Е. ЗАГОРЯНСКИЙ
А. КАЗАНЦЕВ
СИБИРЯЧКА

ПЬЕСА В ЧЕТЫРЕХ АКТАХ 
ДЕСЯТИ КАРТИНАХ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ИСКУССТВО»
Москва 1950 Ленинград

Редактор Н. Литвиненко 
Оформление художника П. Караченцова
Техничский редактор Е. Шилина
А00679 Искусство- № 3410. Подп.
в печать 15 XII Н49 . Кол печ. л 41/4
Уч.-изд. л 3 87. Тираж 5000. Заказ 1036.
Цена 3 р
17-я тип. Главполиграфиздата . Москва,
ул. 25 Октября, 5.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Новиков Алексей Петрович — биолог, 31 года.
Новикова Анна Васильевна — его мать, учительница, 50 лет.
Лена — его сестра, 17 лет.
Буров Сергей Гаврилович — секретарь обкома партии, профессор, 48 лет.
Бурова Наталья Сергеевна — его дочь, кандидат биологических наук, 27 лет.
Скрыпнев Андрей Романович — профессор, заведующий кафедрой генетики, 65 лет.
Грановский Георгий Львович — доцент, 34 лет.
Грановская Алла Валерьяновна — его жена, 40 лет.
Петросян Сурен — студент университета, 19 лет.
Галкин Федор Денисович — председатель колхоза, 35 лет.
Аскаров Закир Абаевич — агроном, председатель колхоза, 40 лет.
Седых Потап Иванович — колхозник, 75 лет.
Ракитина Катя — звеньевая, 30 лет.
Лавренко Ксения Михайловна — профессор химии, 55 лет.
Егоров Иван Иванович — профессор физики, 50 лет.
Дымов Николаи Петрович — доцент-ботаник, секретарь партбюро, 35 лет.
Филиппов Степан Степанович — профессор, 70 лет.
Скворцов Вася — секретарь Бурова, 25 лет.
Уборщица — 50 лет.
Студенты, носильщики, грузчики, портовые служащие, милиционер; пассажиры, мальчишка.
Действие происходит в сибирском областном городе в 1946 — 1948 годах.

АКТ ПЕРВЫЙ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Теплый августовский день. Закат. Городская набережная большой сибирской реки. Мостки вниз, к дебаркадеру пристани. Над дебаркадером, на мачте, полощется вымпел речного флота. Против каменного парапета набережной — деревья с едва желтеющей листвой. Несколько садовых скамеек. Никого нет.
Вдали слышится протяжный гудок приближающегося парохода, и сейчас же после гудка — вопль за сценой: «Санька-а-а! Бросай все! «Ермак» подходит!»
Стремительно проносится белоголовый мальчик. Появляются носильщики, служащие порта. Выходят грузчики, везут тележку: «Эй, бабушка, поберегись!» Выходят встречающие, занимают скамейки, облокачиваются на парапет, смотрят на реку. Идет милиционер в франтоватом кителе. Слышится второй гудок, поближе.
Голос: «Санька-а-а!.. «Ермак» подходи-ит!..»
На набережной появляются Анна Васильевна Новикова, стройная женщина, и ее дочь Лена, румяная, длиннокосая школьница.

Лена. Ой, далеко еще! Мамочка, ты не волнуйся, далеко еще, ты не волнуйся! Он еще минут двадцать будет подходить, да разворачиваться, тихоход несчастный...
Анна Васильевна. Не суетись, Лена. Сядь.
Лена. Да, сядь... И людей не разберешь, а ведь он наверняка на палубе стоит! Не может не стоять!
Анна Васильевна. Сядь, Лена.
Лена. Не могу, мамочка, я лучше постою. Дура я какая, бинокль не взяла...
Входит яркая, выхоленная и нарядная женщина. Это Алла Валерьяновна Грановская. Грузчики везут тележку, кричат: «Эй, бабушка, поберегись!»
Алла Валерьяновна. Леночка, Анна Васильевна, здравствуйте! Волнуетесь, бедненькие? Сейчас приедет ваш герой! А знаете, мы тоже пришли его встречать! Сейчас придет профессор, и мой Юрочка, и Наталья Сергеевна.
Анна Васильевна. Вся кафедра в полном составе. Спасибо вам.
Алла Валерьяновна. Ах, все так любят вашего сына, так ждут его... Шутка сказать, пять лет не быть дома!
Лена. Пять лет и два месяца... К острову подходит... Еле тащится, как гусеница...
Алла Валерьяновна. Вот что у вас в Сибири изумительно, так это реки! Ширь, мощь!.. Удивительно живописно... Юрочка и Наталья Сергеевна придут вместе. Они неразлучны, как сиамские близнецы!
Анна Васильевна. У них общая тема на кафедре, Алла Валерьяновна.
Алла Валерьяновна. Я знаю, какая-то там пшеница... Я очень, очень рада, Анна Васильевна, что ваш сын вернулся домой... Вернулся живым и здоровым!
Анна Васильевна. У него два ранения...
Алла Валерьяновна. Не думайте о грустном, дорогая, все это — в прошлом. Уже год прошел, как кончилась война. Я бесконечно рада и за вас и за Наташу... Правда, я на ее месте с утра сидела бы на пристани... Когда я была в ее возрасте и встречала своего первого мужа...
Анна Васильевна. Наташа — не жена Алексею, Алла Валерьяновна.
Алла Валерьяновна. Но будет ею! Иначе, зачем же она ждала его столько лет? Это так трогательно!
Анна Васильевна. Довольно обыкновенно, по-моему.
Алла Валерьяновна. А вот и наш дорогой профессор.
Лена. Да ползи же, ползи!..
Подходит Скрыпнев — очень высокий, усатый старик в широкополой шляпе, сапогах и косоворотке под пиджаком.
Скрыпнев. Это ты — мне?
Лена. Нет, Андрей Романович, «Ермаку»...
Скрыпнев. Да, мы с «Ермаком» почти ровесники... Как Ленка у тебя выросла, Анюта... Ну, здравствуй... волнуешься?
Анна Васильевна. А как вы думаете?
Скрыпнев. Ясно, волнуешься. Ничего, минут десять осталось. Ну, Аллочка, как существуете?
Лена. Разворачивается, разворачивается!..
Алла Валерьяновна. Чудно! А я не думала, Андрей Романович, что вы так хорошо знаете всех Новиковых... всю семью. И давно?
Скрыпнев. Я познакомился с Петром, покойным мужем Анны Васильевны, ровно двадцать семь лет назад. Колчак нас познакомил.
Алла Валерьяновна. Как Колчак? Где же вы встречались?
Скрыпнев. В тюрьме. Сидели вместе.
Анна Васильевна. Где же Наташа? Пароход подходит.
Скрыпнев. Гудок, Анюта, в университете хорошо слышен.
Алла Валерьяновна. Андрей Романович, два слова, только два... (Отводит его.) Я все по поводу вашего переезда в Ленинград... Вы согласились?
Скрыпнев. Академики настаивают.
Алла Валерьяновна. Я так рада за вас. И как же ваша здешняя кафедра?
Скрыпнев. Очевидно, кафедру займет Георгий Львович.
Алла Валерьяновна. Ах, он создан для кафедры... Но он так привык к вам, так вырос под вашим руководством...
Скрыпнев. Ну, и что же?
Алла Валерьяновна. Я как подумаю об этом городе... об ужасном сибирском климате... Не оставляйте нас здесь, Андрей Романович!
Скрыпнев. Ну, что ж... Грановский будет мне всюду нужен... не меньше, чем нужен был здесь,
Алла Валерьяновна. Как я вам благодарна, как благодарна!
Анна Васильевна. Ну, вот и Наташа.
Подходят Грановский и Наташа.
Грановский. Добрый день, Анна Васильевна, с праздником вас, с долгожданным праздником! Душевно радуюсь приезду Алексея и поздравляю... поздравляю... А ты уже здесь, Аллочка? (Целует ей руку.)
Алла Валерьяновна (тихо). Все сделано. Он обещал.
Лена. Наташа! Иди ко мне! Близко уже, совсем близко! Ах, дура я какая, бинокль не взяла!..
Наташа. Как много людей! Зачем это?
Грановский. Анна Васильевна, еще раз поздравляю... Мы говорили с ректором, все улажено и согласовано. Алексей возвращается в аспирантуру на кафедру Андрея Романовича.
Анна Васильевна. Спасибо вам, Андрей Романович.
Грановский. Он быстро закончит диссертацию. Тема — старая...
Наташа. Она у него почти готова.
Скрыпнев. Знаем мы алексееву голову!
Грановский. Он получит кандидата... Не пройдет и года, как наш дорогой Алеша опять станет полноценным научным работником!
Анна Васильевна. Спасибо и вам, Георгий Львович.
Суматоха. Слышно шлепанье плиц, голоса.
Лена. Мама, мама, вот он! На палубе! Алешка! Бежим скорее!
Голос: «Отдай чалку!» Анна Васильевна и все остальные идут к мосткам.
Скрыпнев. Стоп, товарищи! Делю встречающих на родных и знакомых. Знакомые, садитесь!
Наташа останавливается, колеблется секунду, потом бежит за Новиковыми. Скрыпнев и Грановский садятся на скамью.
Грановский (обиженно). Я — не знакомый Алексея, а старый друг!
Алла Валерьяновна. А я — совсем с ним не знакома. А вы заметили, как Наташа не знала, знакомая она... или...
Скрыпнев. Пять лет — большой срок, Алла Валерьяновна.
Алла Валерьяновна. Интересно, дал ей отец обкомовскую машину для встречи?
Грановский. Держу пари, что она не решилась попросить Сергея Гавриловича.
Проходят носильщики и пассажиры с чемоданами.
Алла Валерьяновна. Скажите, Андрей Романович, а теперь, когда Бурова выбрали секретарем обкома, неужели он будет продолжать читать лекции в университете?
Скрыпнев. По-моему, он вовсе не собирается бросать свою кафедру.
Грановский. Нечеловеческая нагрузка. Ее невозможно выдержать.
Скрыпнев. Выдерживает. Но, конечно, нужны новые кадры.
Грановский. Вот они — новые кадры! Алексей будет для нашей кафедры ценнейшим приобретением!
Скрыпнев. Для вашей докторской диссертации — тоже.
Грановский. Нет, нет, пусть кончает сначала свою кандидатскую, пусть растет, пусть тоже начинает докторскую...
Алексей подходит вместе с Анной Васильевной и Леной. Наташа — в отдалении.
Алексей. А там и в академики! Вот спасибо, Егор!
Грановский (вскакивая). Алеша! Дорогой мой!
Объятия.
Скрыпнев. Живой, Алеша?
Алексей. Живой, Андрей Романович! Ленка, не реви! Сказано — живой! Братцы мои, да неужели я — дома?
Грановский. Алеша, повернись! Позволь тебя познакомить, моя жена, Алла Валерьяновна.
Неловкая пауза. Алексей поставил чемодан, шагнул и остановился.
Лена (сквозь слезы). Не бойся, подай тете ручку!..
Алла Валерьяновна. Очень рада. Грановская... бывшая певица...
Алексей. Почему — бывшая?
Грановский. Аллочка потеряла голос в ленинградскую блокаду... (Вполголоса.) Не надо говорить об этом.
Алексей. Я понимаю... Я знаю такой случай — голос вернулся...
Алла Валерьяновна. Спасибо вам, но пока я работаю в университетской библиотеке... Буду выдавать вам книжки.
Грановский. Да, кстати, ты Алеша, вероятно, не знаешь, что твой покорный слуга ответственный редактор биологического журнала?
Алексей. Я знаю.
Грановский. Знаешь? Откуда? Алексей. Мне Наташа журналы присылала на полевую почту. Многие номера доходили...
Грановский. Да? Это прекрасно! Это настоящая любовь к науке! Так вот, приглашаю тебя сотрудничать в нашем журнале!
Алла Валерьяновна. Ах, боже мой, хватит вам о деле! Успеете...
Скрыпнев. Кончаем. Скажи только, Алеша, соскучился по работе?
Алексей. С вами? Изголодался, Андрей Романович! День и ночь готов сидеть! 
Скрыпнев (смеется). То-то!
Алла Валерьяновна. Как это чудесно, Анна Васильевна, иметь столько друзей!
ЗАНАВЕС

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната в бревенчатом одноэтажном домике. Стены оклеены обоями. Простая обстановка, этажерка с книгами, пианино.
Посредине — большой стол, за которым, надев очки, работает Анна Васильевна. Перед ней — гербарий, муляж цветка. Лена суетится, собирается куда-то идти.
Лена. Мама, где наша авоська? Ах, вот она. Карточки здесь... Деньги — вот они. Ну, я пошел!..
Анна Васильевна. Беги скорей, пока Алеша не вернулся. Ты куда?
Лена. Сначала — в магазин научных работников, потом — за хлебом, потом — за сахаром. Потом еще твою рабочую надо отоваривать. Ох, тяжела ты, шапка Мономаха... (В дверях сталкивается с Наташей.) А Алексея нет!..
Наташа. Здравствуйте. Где же он?
Анна Васильевна. На реку пошел.
Лена (напевает). Пошел купаться Алексей-сей-сей!.. Оставил дома Наталею... (Убегает.)
Наташа. Как же мне быть? Я, пожалуй, позднее зайду...
Анна Васильевна. Зачем же? Очень хорошо, Наташа, что вы зашли. Алексей без ключа. А мне непременно уйти надо. За сахаром... Вот вы и подомовничаете... Он сейчас придет, скоро.
Наташа. А, может быть, он не скоро? Мне в университет еще надо.
Анна Васильевна. Скоро, скоро.
Наташа. Ну, тогда — хорошо. Это вы что, к школьным занятиям готовитесь?
Анна Васильевна. Да, послезавтра первый урок. Пособия все истрепались, новые бы надо. Так я пошла... Я приду через часок... (Уходит.)
Наташа ходит по комнате, разглядывает книги, наконец, садится к пианино. Сначала перебирает аккорды, затем играет отрывок из Первого фортепианного концерта Чайковского. Играет она профессионально. Стук в дверь заставляет ее оборвать игру. Она встает, идет на середину комнаты.
Наташа. Ну, входи.
Пауза. Стук повторяется.
Входи же!
Входит Сурен — невысокий, узкоплечий, очень сконфуженный юноша.
Кто вы? Что вам здесь нужно?
Сурен. Простите, пожалуйста... Неужели ошибся?..
Наташа. Постойте... Кажется, я вас знаю... 
Сурен. Совершенно правильно. И я вас знаю. Сурен Петросян, со второго курса. Здравствуйте.
Наташа. На практических занятиях вы не знали разницы между генами и хромосомами.
Сурен. Извините. Мне вы пятерку поставили... вот, пожалуйста. (Лезет в карман.)
Наташа. Не надо, не надо! Возможно, я ошиблась... Что вам угодно, товарищ Петросян? 
Сурен. Понимаете, я возвращался после каникул... На пароходе мы с офицером одним, демобилизованным, всю дорогу в шахматы играли... и, понимаете, на пристани — она!
Наташа. Ничего не понимаю.
Сурен. Стоит на пристани! Я так обрадовался... такой прекрасный товарищеский поступок! Пока шахматы прятал, чемодан раскрылся и книги — на палубу... Пока собирал — она исчезла! Я немного подождал на пристани, вижу— нет...
Наташа. Но кто же вам нужен?
Сурен. Мне нужна Елена Петровна.
Наташа. Елена Петровна?.. Господи, да вам Леночку нужно?
Сурен. Совершенно правильно, Леночку!
Наташа (смеется). Ну, кажется, я все поняла! Мне очень жалко вас огорчить, но произошло недоразумение.
Сурен. Почему недоразумение?
Наташа. Она не вас встречала.
Сурен. Почему не меня?
Входит Алексей.
Алексей. А, партнер пришел! Отыгрываться?
Сурен. И вы здесь? Почему вы здесь?
Алексей. Хорошее дело! А где же мне быть? Здесь — мой дом.
Сурен. Совершенно ясно. Вы — брат. Это она вас встречала.
Алексей. Лена? Конечно, меня.
Сурен. С шахматами всегда так, играешь, играешь — фамилии не спрашиваешь... Но это хорошо, что она вас встречала. Я, если позволите, ее здесь немного подожду. (Усаживается.)
Пауза.
Наташа. А знаете что, Сурен? Я могу вам сказать, где сейчас Леночка.
Сурен. Где?
Наташа. В магазине. Очень скучает.
Сурен. В каком магазине?
Наташа. «Научные работники».
Сурен. До свидания. (Исчезает.)
Алексей. Занятный паренек... Ну, Наташа...
Сурен (показываясь в дверях). Позвольте придти к вам, поиграть в шахматы?
Алексей (машет рукой). Заходи, заходи.
Сурен уходит. Пауза.
Здравствуй, Наташа. Почему ты убежала вчера?
Наташа. Здравствуй... Алеша... Как ты долго... Я играла для тебя... Твой любимый концерт Чайковского...
Алексей (обнимает ее). Вот так... это уже было... сто раз было... сто раз...
Наташа. Когда?
Алексей. На марше... у костра... на переправе... в окопе... Проснешься — тебя нет... Вода, сыро...
Наташа. Я знаю.
Алексей. Знаешь? Тогда все хорошо... Наташа!
Наташа. Подожди, Алеша... Отпусти меня!.. На минуту. Я хотела тебе сказать...
Алексей. Что ты хотела мне сказать? Что- нибудь... что-нибудь изменилось?
Наташа. Нет... ничего, ничего не изменилось и не могло измениться... Ты изменился, Алеша...
Алексей. Я? Я все такой же!
Наташа. Нет, совсем другой...
Алексей. Такой же самый, даю тебе слово. Я докажу!
Наташа. Нет, не докажешь... Ты ушел мальчиком... нежным, добрым... И все эти годы я видела тебя таким... Письма? Письма это мало... И вот ты пришел...
Алексей. Даю тебе слово, Наташа!
Наташа. Подожди, не клянись. Ты не понимаешь меня... Ты не стал хуже, нет! Может быть, ты стал даже лучше... Но ты — новый.
Алексей. Как новый?
Наташа. Другой. Алешка, милый, не торопи меня!.. Дай мне привыкнуть к тебе... Я привыкну, и тогда все будет хорошо, совсем хорошо...
Алексей. Ах, вот что! Ты меня перепугала. Чудак ты, разве я тебя тороплю? Я готов ждать сколько хочешь, полгода, год...
Наташа. Нет, не так долго.
Алексей. Много раз я с тобой встречался... мысленно. А такого варианта не предвидел...
Наташа. Ты... не сердишься на меня?
Алексей. Я не рассердился. Я испугался, Наташа, пойми... Я хочу, чтобы всегда все было так, как ты хочешь.
Наташа. Я запомню это, хорошо?
Алексей. Запомни. Ты очень скоро увидишь, что я все такой же, что я ничуть не изменился, что...
Наташа. Ш-ш-ш!.. Хватит! Иди сюда, Алеша... сядем... помечтаем капельку...
Садятся на диван. Пауза.
Мы будем жить здесь. Я столько раз приходила сюда без тебя... Мебель в твоей комнате мы немного переставим. Стол перейдет к окну... Ты будешь за ним писать свою диссертацию.
Алексей. Диссертацию?
Наташа. Конечно, я помогу тебе...
Алексей. Ты — мне? Хорошо.
Наташа. Не ершись, Алеша, не надо. Раньше ты всегда был для меня старшим. Это ты заставил меня перейти на биологический факультет. Я не забыла ничего, Алеша.
Алексей. И на том спасибо.
Наташа. Сейчас мы поменялись ролями. На какое-то время. Тут нет ничего для тебя обидного. Тебя не было пять лет... ты... оторвался...
Алексей. Да, я отстал от знаменитых мух-дрозофил.
Наташа. Помнишь, как мы были увлечены ими, когда Андрей Романович облучил их рентгеном по Меллеру?
Алексей. Конечно, помню. Шуму было много. Мушиное потомство оказалось измененным.
Наташа. Да, да. Появились мухи бескрылые, белоглазые, слоновоглазые...
Алексей. ...оленерогие, толстобрюхие и так далее и тому подобное...
Наташа. Для диссертации я взяла бескрылых мух, а ты — белоглазых.
Алексей. Как же, как же... была всеобщая мухомания!
Наташа. Я набрала массу материала для твоей диссертации. Это мой подарок тебе!
Алексей. Спасибо, Наташа. Я... я хотел тебе рассказать одну историю. Не про мух...
Наташа. Историю? Рассказывай.
Алексей. Был у меня один сапер в батальоне. Мальчик совсем... из-под Ростова. Немцы не дали ему школу кончить. Когда учился в шестом классе, нашел он в поле удивительный стебель пшеницы, с ветвистым колосом. Ветвистую! Мальчик принес стебелек в школу, показал ребятам, агроному. Посеяли зерна, стали выводить новый, сверхурожайный сорт.
Наташа. Не получилось?
Алексей. Не успели. Немцы пришли... В 1943 году, на переправе одной, восемь раз мост у меня расшибали... Там и подбили Павлушку... Перед смертью передал он мне запаянную банку с зерном и адрес.
Наташа. И ты послал?
Алексей. Конечно, послал. Недавно получил от его товарищей письмо. Ветвистую выводят, воспитывают, к климату приучают... Хотят назвать «Сорт Павла». Вот и все...
Наташа. Как жалко Павла...
Алексей. Когда бывает трудно... многое понимаешь... На войне я вспоминал о наших мyхах... Мне становилось смешно... и стыдно. Наука должна заниматься тем, что нужно людям. Пшеница — это прекрасно!
Наташа. Мы тоже сейчас работаем над пшеницей. Андрей Романович и Георгий Львович взялись вывести сибирскую сверхурожайную. Для Сибири это очень важно!..
Алексей. Еще бы! Знаю. Это многие пробовали. А вы что делаете?
Наташа. Облучаем зерна рентгеном.
Алексей. Как мух?
Наташа. Тут нет ничего смешного. На мухах мы изучили изменчивость, передающуюся по наследству. Облучением мы вызовем и в пшенице массу изменений, получим много новых сортов, в том числе и нашу сибирскую сверхурожайную.
Алексей. Значит, наугад действуете?
Наташа. Мы пользуемся теорией вероятности. Математика, Алеша... Через сколько-то тысяч опытов...
Алексей. А через сколько тысяч лет?
Наташа. Я не понимаю, о чем мы спорим?
Алексей. Вы, Наташа, в жмурки играете. Павлушкины школьники знают, чего добиваются. Они воспитывают ветвистую пшеницу, тренируют, превращают в устойчивый сорт. Вон видишь, банки у меня на столе?
Наташа. Где?
Алексей. Рядом с твоей фотографией. Левая.
Наташа. Это они тебе прислали?
Алексей. Они.
Наташа (у стола). А во второй банке что за зерна?
Алексей. А это я из Кахетии выписал. Там тоже ветвистую нашли.
Наташа. Тургидум?
Алексей. Да, тургидум.
Наташа. Ну, это не для нас, не для Сибири.
Алексей. А если приучить... Натренировать?
Наташа. Кого? Этих нежных южан?
Алексей. Ну да. Надо приучить их к нашему климату, выработать новые свойства...
Наташа. Какие новые свойства? Теперь я тебя действительно не узнаю, Алексей. Школьные эксперименты—против основ биологии! Ты отлично знаешь, что натренированные свойства не передадутся по наследству. Гены — вещество наследственности. Оно неизменно, на него нельзя повлиять через тело! Вспомни о фокстерьерах. Им двести лет рубят хвосты. А ты видел хоть одного бесхвостого от рождения щенка?
Алексей. Не рубить надо хвосты, а вырабатывать у организмов свойства, без которых они не могут жить.
Наташа. Ты с ума сошел! Кустарные опыты — против мировой науки! Это все журнал «Яровизация»! Зачем только я его тебе посылала?! С кем ты идешь против ученых? С простыми агрономами? Со школьниками?
Алексей. Ты сама еще школьница, Наташа. Защитила диссертацию, словно перешла в другой класс. Профессорам веришь слепо.
Наташа. Ты можешь обижать меня... ты это сделал... Но ты не смеешь порочить нашу науку! Ты — черствый, неблагодарный человек! Андрей Романович никогда бы не подумал... Тебя любят, о тебе заботятся, а ты...
Алексей. Ценю, счастлив... Но то, что вы делаете,— ерунда.
Наташа. Как тебе не стыдно! Это не ерунда — это наука!
Алексей. Это не наука! Это — рулетка!
Наташа. Ты не имеешь права так говорить! Эго грубо! Это низко! Замолчи!
Алексей. Не замолчу!
Входят Анна Васильевна, Лена, Сурен и застывают а изумлении. Продолжительная пауза.
ЗАНАВЕС

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Университет. Лаборатория кафедры биологии университета. Белые стены с застекленными шкафами. Стол с горелками и реактивами. Микроскоп. Аналитические весы. Обитая свинцом дверь с эмблемой опасности и грозной надписью: «Не входить! Рентген!» На столах — сушильные печи, термостаты и длинные ряды пронумерованных мешочков. Грановский в халате сидит за микроскопом. В дверь просовывается голова Сурена.
Сурен. Разрешите?
Грановский. Входите, юноша.
Сурен входит.
Сурен. Вы меня извините, Георгий Львович... Я давно хотел с вами поговорить.
Грановский. Пожалуйста.
Сурен. Я уже на втором курсе. Я с ранней молодости предназначал себя для ученой деятельности...
Грановский. У нас в лаборатории нет штатной единицы, юноша.
Сурен. Мне ничего не надо. Очень прошу разрешить помогать вам. Мне непременно хочется заняться научной работой...
Грановский. Такая любовь к науке очень трогательна. А что вы можете делать?
Сурен. Все, что требуется. Все, что вы скажете.
Грановский. Труд ученого — тяжелый труд, юноша. Очень тяжелый... Вы знаете сущность нашей работы?
Сурен. Не очень хорошо.
Грановский. Это правительственное задание и вместе с тем — моя докторская диссертация. Сверхурожайная пшеница для Сибири.
Сурен. Понимаю.
Грановский (беря со стола мешочек). Вот в этом мешочке лежат зерна обыкновенной озимой пшеницы, произрастающей в черноземной полосе. За этой обитой свинцом дверью в различных режимах мы облучаем рентгеном тысячи таких мешочков. Этим вызываются чудесные превращения, новые комбинации наследственного вещества. Облученные зерна обретают новые, неожиданные свойства. Быть может, вот в этом мешочке (берет новый мешочек) содержится пшеница, которая будет расти на вечной мерзлоте, а быть может — в песках пустыни! А быть может — ветвистая, сверхурожайная!
Сурен. Та же самая?!
Грановский. В числе наших двух тысяч восьмисот образцов может оказаться и та и другая! И третья...
Сурен. Почему вы говорите «может»? Разве вы не уверены?
Грановский. Я уверен, юноша. Я только не могу сказать, в каком из этих мешочков находится искомое... Но теория вероятности — за нас! Мы засеем две тысячи восемьсот делянок образцами, обладающими различными, пока еще неведомыми свойствами. Семена взойдут — и наша задача найти среди них искомые. Слышали вы об этом?
Сурен. Слышал. Это очень интересно. Пожалуйста, располагайте мной.
Грановский. Хорошо. (Садится к столу, пишет.) Вот вам записка. Получите в подвале семена для завтрашнего облучения и принесите сюда.
Сурен. Бегом принесу.
Грановский. Бегом не обязательно.
Сурен убегает. Грановский возвращается к микроскопу.
Входит Наташа в дождевике.
Наташа. Георгий Львович, готовы две тысячи сто делянок, осталось семьсот. Задерживают геодезисты. Не хватает колышков с надписями. В остальном все хорошо.
Грановский. Благодарю вас, Наталья Сергеевна, я приму меры. Нам необходимо поторопиться. Предстоящий отъезд Андрея Романовича накладывает на меня обязательства ускорить темп работ. Я хочу защитить диссертацию в январе, при нем.
Наташа. Как? До весны? До всходов?
Грановский. Всходы не обязательны. Две тысячи восемьсот облучений, две тысячи восемьсот микроисследований — это более чем достаточно для докторской диссертации.
Наташа. Я, право, не знаю... Может быть, все-таки лучше дождаться результатов?
Грановский. А если будет неудача? Если теория вероятности окажется к нам неблагосклонной? Я же не буду откладывать защиту на годы, не правда ли?.. Наши опыты сами по себе.— огромный вклад в науку.
Наташа. Как же мы успеем оформить к январю все материалы?
Грановский. Нам с вами придется поднажать. Кроме того, я рассчитываю на помощь Алексея. Кстати, сегодня я завербовал одного добровольца. Знаете, Петросян со второго курса.
Наташа. Знаю. Способный мальчик.
Грановский. Юный энтузиаст. А когда придет Алексей? У меня есть для него срочное задание.
Наташа. Наверное, скоро. Поговорите с ним сами, Георгий Львович. Вот он идет.
Входит Алексей.
Грановский. Здравствуй, дорогой Алеша! Рад тебя видеть, старина! Приготовил для тебя сюрприз, подожди одну минуточку... (Уходит.)
Алексей. Ты что, ничего ему не сказала ?
Наташа. Я... не решилась, Алеша...
Алексей. Почему?
Наташа. Алеша, я еще хочу верить... я еще надеюсь... Ведь ты образумишься, Алеша?
Алексей. Ах, вот что!..
Наташа. Ты не понимаешь... ты даже не задумываешься... А я думаю и за тебя и за себя... Ведь тебя ждут... на тебя надеются!
Алексей. Знаю.
Наташа. Пойми! Пока еще не поздно. Сейчас все они — твои друзья. Не ломай этой дружбы...
Алексей. Дружба, Наташа, дело личное.
Наташа. Раньше... раньше я тебя понимала... (Пауза.) Алешка, милый, скажи мне, что ты хочешь делать?
Алексей. Ничего особенного. Буду вести себя очень тихо. Попрошу изменить мне тему диссертации.
Наташа. Изменить? Они не пойдут на это.
Алексей. Настаивать — мое право.
Наташа. Да, это твое право. Но пойми, что ты рискуешь не только своей ученой карьерой, но и нашим будущим... (Надевает тяжелый свинцовый фартук.)
Алексей. Почему?
Наташа. Когда-то я терзалась, что выбрать: музыку или биологию. Я выбрала биологию, Теперь ты заставляешь меня выбирать между тобой и биологией...
Алексей. Но ведь это разные вещи!
Наташа. В девятнадцатом веке это были разные вещи... Сейчас — нет...
Алексей. Подожди, Наташа...
Входит Грановский, Наташа исчезает за дверью с надписью: «Рентген».
Грановский (с журналом). Вот, Алеша, смотри... Седьмой номер нашего журнала. Он не вышел еще... сигнальный экземпляр... Удалось вставить в хронику. (Читает.) «Вернулся из армии и приступил к работе бывший аспирант кафедры биологии А. П. Новиков». Оперативно?
Алексей. Оперативно... (Листает журнал.) Знаешь, Егор, я в Вене почитывал иностранные биологические журнальчики...
Грановский (самодовольно). Что? У нас не хуже? Милый мой, наш сибирский журнал в курсе всех достижений мировой науки!
Алексей. Вижу, вижу! Сходство есть. О генах все пишете.
Грановский. А почему же нам не писать о наследственности? Ты не согласен?
Алексей. Я не согласен с тем, что наследственность нельзя изменить. Уверен, что можно Условиями жизни.
Грановский. Ты это серьезно?
Алексей. Вполне.
Грановский. Любопытно. И этот апломб! Позволю себе сказать — апломб невежды! Ты отстал от науки, Алексей Петрович.
Алексей. Не спорю.
Грановский. Ты отстал, а отсталых бьют!
Алексей. Знаю. Но, по-моему, то, как вы ищете новые формы, это... не совсем наука.
Грановский. Не наука? А что же это, по- твоему?
Алексей. Как тебе сказать... Кладоискательство, да еще с завязанными глазами. Лотерея!
Грановский. Лотерея? А лотерея может быть построена на чистой математике? «Всякая наука начинается только там, где начинается математика!» Ты знаешь, кто это сказал?
Алексей. Это сказал Кант.
Грановский. Разве? Неужели — Кант? Впрочем, это неважно. Важно то, что с твоими взглядами нельзя работать над диссертацией по генетике!
Алексей. А я и не собираюсь. Я пришел просить Андрея Романовича переменить мне тему.
Грановский. Иначе говоря — плевать тебе на наши заботы? Спасибо. А какую же тему ты предпочитаешь, если не секрет?
Алексей. Нет, не секрет. Ветвистую пшеницу для Сибири.
Грановский. Как? (Вскакивает.) Но урожайные пшеницы это же моя тема! Брать тему моей докторской для своей кандидатской — это... это просто нескромно! Это бестактно! Это, наконец, не по-товарищески! Это же моя тема, — моя!
Алексей. Успокойся. Я пойду по другому пути.
Грановский. Чем ты будешь обрабатывать зерна: ядами? Колхицином, формалином, ультразвуком?
Алексей. Ничем, Егор, не буду я их уродовать. У меня есть зерна ветвистых пшениц. Буду приучать их к сибирскому климату.
Грановский. Бред! Южные яровые культуры превратить в северные?.. Да еще ветвистые? Чепуха! Фантастика!
Алексей. Я буду создавать суровые условия. Пшеница постепенно привыкнет. Я буду скрещивать ее с местными сортами. За 10—15 поколений пшеница обретет новые свойства.
Грановский. Нелепо! Вдвойне нелепо! Во -первых, приобретенные свойства не передадутся по наследству, гены наследственности существуют независимо от тела. Если бы ты на войне потерял ногу, твои дети не родились бы одноногими...
Алексей. Я уже слышал о фокстерьерах. Отрезанные ноги и хвосты — это насилие над природой.
Грановский. А мы не против насилия. Мы сами стремимся к изменениям, к мутациям, но мы делаем это в точном соответствии с мировой наукой! Мы влияем на само вещество наследственности, а не на тело...
Алексей. Какое там вещество наследственности!
Грановский. На хромосомы!..
Алексей. Опять хромосомы... опять мухи?
Грановский. Да, мухи. А во-вторых, нельзя же кандидатскую диссертацию делать пятнадцать лет! Это смешно!
Алексей. Время, Егор, понятие растяжимое...
Грановский. И потом, все это давно известно! Этому сто сорок лет! Это вульгарная теория приспособляемости Ламарка, отвергнутая современной наукой! Ты — ламаркист! Ты ревизуешь дарвинизм! Ты сошел с ума!
Алексей. Дарвинова теория эволюции, Егор, сама подвержена эволюции.
Грановский. Это... это безобразие! Это— чорт знает что такое!
Входит Скрыпнев.
Скрыпнев. Что за странные вопли? Что с вами, Георгий Львович?
Грановский. Это невозможно! Это неслыханно!.. (Пауза.) Андрей Романович, я должен огорчить вас. Мы потеряли сотрудника, на которого рассчитывали... и приобрели противника. Алексей Петрович отвергает нашу тему диссертации, отвергает наши методы, отвергает нашу науку. Он хочет тренировать для Сибири кахетинскую ветвистую пшеницу... Тренировать!.. Верит в Ламарка! Он хочет практически опровергнуть дарвинизм!
Скрыпнев. Алексей, не дури. Это правда?
Алексей. Правда, Андрей Романович.
Скрыпнев. Ты в здравом уме и твердой памяти?
Алексей. Да.
Скрыпнев. А ты знаешь, что занял позицию моих заклятых врагов?
Алексей. Я не думал об этом.
Скрыпнев. Я потратил много лет, чтобы разбить их, но враждебный лагерь существует. Теперь ты переходишь в этот лагерь. Теперь ты становишься на моем пути?
Алексей. Я бы не хотел этого.
Скрыпнев. Но это так. Враг дарвинизма — мой личный враг. Может быть, тебе и материализм не нравится?
Грановский. Материализм зиждется на дарвинизме!
Алексей. Не подвешивайте мне ярлыков, Андрей Романович. Я хочу работать. Хочу создать сверхурожайную пшеницу. Дело в методе.
Скрыпнев. Хорошо. А если я, твой профессор, которому ты кое-чем обязан, скажу тебе: «Алексей, брось эту ерунду, займись делом»... ты все-таки будешь настаивать?
Пауза.
Алексей. Буду, Андрей Романович.
Скрыпнев. Хорошо. Отныне, товарищ Новиков, у нас с вами только официальные отношения...
Грановский. Андрей Романович, нам необходимо проверить режим облучения... Цикл кончается через две минуты... вот фартук... прошу вас...
Грановский и Скрыпнев уходят в рентгеновскую.
Входит Сурен с огромным мешком на плечах.
Сурен. Уфф!.. Тяжеловат труд ученого!.. (Сбрасывает мешок на пол.)
Из рентгеновской выходит Наташа, снимает фартук, секунду стоит в нерешительности, затем уходит.
Так это вы — против дарвинизма? Я в дверях стоял, зайти даже боялся... Очень интересно посмотреть живого антидарвиниста... (Пауза.) Простите... Я на втором курсе только... Дарвинизм, происхождение видов, эволюция от простейших к сложнейшим... выживание приспособленных... человек произошел от обезьяны... Это я все знаю... А вот «ламаркизм», это что такое?
Алексей. Есть у тебя, Сурен, знакомый жираф?
Сурен. Простите, я не расслышал... 
Алексей. Знакомый жираф есть у тебя? 
Сурен. Жираф? Не... нету... извините... 
Алексей. А на картинке ты видел это симпатичное животное?
Сурен. На картинке видел. У Майн-Рида читал.
Алексей. Какой он из себя?
Сурен. Кто? Майн-Рид?
Алексей. Нет, жираф!
Сурен. Такой... Ноги передние длинные... Шея длинная. Все наверх... вроде колокольни...готическое животное.
Алексей. Так. А деревья в Африке высокие?
Сурен. Высокие.
Алексей. Теперь понимаешь, почему жираф весь кверху вытянулся? Ему иначе до листьев не достать. Либо вымирай, либо дотягивайся.
Сурен. Очень интересно.
Алексей. Крот слепой?
Сурен. Слепой.
Алексей. А на чорта ему глаза, если он под землей живет? Пока на земле жил — были у него глаза... И теперь глаза есть, а зрения нет... атрофировалось.
Сурен. Замечательно.
Алексей. Вот это и говорил Ламарк. Он был во многом прав. Организмы изменяются от условий жизни, и изменения эти передаются по наследству. Дарвин признавал это и называл Ламарка знаменитым ученым. Но главное Дарвин видел в отбор е... А эти «дарвинисты» за Дарвина договаривают! Чего он сам и не говорил! Что все дело только в отборе! Ламарка предали анафеме неизвестно почему... Ничего, кроме отбора! Родился-де случайно жираф с длинной шеей, дал потомство, а все жирафы с короткими шеями передохли... И все!.. Никакой приспосабливаемости... Случай в божество возводят... «материалисты»!..
Входит Алла Валерьяновна с кипой книг.
Сурен. Очень интересно. Вы разрешите, я к вам домой зайду... очень нужно поговорить.
Алексей. Заходи.
Сурен уходит.
Алла Валерьяновна. Здравствуйте, Алексей Петрович. Где Юрочка?
Алексей. Там.
Алла Валерьяновна (зовет). Юрочка! Юрочка!
Алексей. Да вы зайдите туда. Вот фартук свинцовый.
Алла Валерьяновна. Туда? Ни за что на свете! Я даже к двери боюсь подойти. Юрочка! Не слышит... Ну, как дела у вас, Алексей Петрович? Наверно, счастливы?
Алексей. Как вам сказать...
Алла Валерьяновна. Что-нибудь произошло между вами и Наташей? Я по лицу вижу, что так! Из-за чего же?
Алексей. Из-за наследственности.
Алла Валерьяновна. Ах, боже мой! Вы любите шутить.
Алексей. Без шуток. Я и с Егором поругался.
Алла Валерьяновна. Научный спор? Но это не должно отражаться на личных отношениях! Наука есть наука, а жизнь есть жизнь! Зачем же ссориться? Нет, я должна в это вмешаться... (Идет к двери рентгеновской.)
Навстречу ей выходят Скрыпнев и Грановский, снимают фартуки.
Ах, профессор, вы здесь... Я выполняла ваш заказ... вот книги.
Скрыпнев, не отвечая, уходит.
Юрочка, не надо ссориться... Вы не должны обижать Алексея Петровича!
Грановский. Подожди, Аллочка... Так вот, Алексей Петрович, мне удалось несколько смягчить справедливый гнев Андрея Романовича.
Алла Валерьяновна. Юрочка, не говори таких страшных слов, не надо!
Грановский. Не мешай, Аллочка... Мы решили, Алексей Петрович, что в советском вузе каждый имеет право искать своих путей. Лучший способ убедить тебя в ошибке — дать тебе придти к неизбежному провалу... И кафедра готова предоставить тебе возможность осуществить твою... ветвистую фантазию. Мы утвердим тебе новую тему... всячески поможем...
Алексей. Вот это — деловой разговор. Мне больше ничего и не нужно.
Грановский. Тебе будет предоставлена возможность работать.
Алексей. Методика опытов у меня уже разработана. Ее можно было бы напечатать в журнале.
Грановский. Хорошо. Мы это рассмотрим.
Алла Валерьяновна. Вот видите, Алексей Петрович, все устраивается. Я так счастлива...
Алексей. Для работы мне понадобится оборудованная теплица.
Грановский. С этим обратись к ректору. Он должен тебе помочь.
Алексей. Спасибо. Статью о своей методике я подготовлю к печати. До свидания. (Уходит.)
Алла Валерьяновна. Что случилось, Юрочка?
Грановский. Наука беспощадна, Аллочка. Она, как Минотавр, требует жертв. Сегодня я потерял друга! Алексей оказался нашим идейным противником. С ним придется бороться.
Алла Валерьяновна. Это ужасно! Я совершенно не понимаю нелепой мужской манеры переносить служебные отношения на личные дела! Вы — фанатики!
Грановский. Нет, мы просто принципиальные ученые.
Алла Валерьяновна. Он может помешать тебе?
Грановский. Он взял мою тему для своей диссертации.
Алла Валерьяновна. Твою? Какая наглость! Какая самоуверенность! Это же просто подло! Он мне сразу не понравился, этот сухой и невоспитанный человек... Весь — в мать... Юрий, тут не должно быть никакой мягкости! Что вы решили?
Грановский. Сам по себе он не опасен. Аллочка, сюда идут. Оставь нас одних.
Алла Валерьяновна. А книги для профессора?
Грановский. Положи их на стол.
Алла Валерьяновна. О, нет! Я хочу передать их профессору лично!
Входят Наташа и Скрыпнев, Алла Валерьяновна уходит.
Скрыпнев (продолжая начатый разговор). Правде надо смотреть в глаза... даже горькой правде. Ты знаешь, вместе с его отцом мы воевали в гражданскую войну. Тогда мы защищали революцию. Теперь мы должны защищать науку. И ты — моя ученица, Наташа...
Наташа. Не поймите меня превратно, Андрей Романович. Я знаю, что он не прав. Я ему первая об этом сказала... Но мне трудно видеть в нем врага... мне хочется все как-то исправить... Я не знаю, как поступить.
Скрыпнев. Исправить тут уже ничего нельзя. Этот новоявленный ревизор от биологии проповедует ересь. Он поднимает руку на дело моей жизни. Его взгляды не научны, они порочны по существу. Здесь нет середины.
Наташа. Но как же мне быть?
Грановский. Извечный конфликт, Наталья Сергеевна. Классика. От римлян. Коллизия любви и долга. Бессмертная проблема.
Наташа. Нет, нет... я знаю, что для советского человека это не проблема. Я не колеблюсь, Андрей Романович... Я просто между двух огней... Но я с вами, с вами, Андрей Романович.
Скрыпнев. Не сомневался в этом, Наташа.
Грановский. Вместе с нами вы будете бороться за чистоту науки!
Наташа. Я сделаю... я постараюсь сделать все, что могу. (Быстро уходит.)
Пауза.
Скрыпнев. Будем думать, что с этой стороны все благополучно.
Грановский. Безусловно. Надо же знать Наталью Сергеевну. Не понимаю, Андрей Романович, почему вы придаете этому значение? Разве это первый случай? Вспомните селекционера Козловского, вспомните агронома Петрова, да и у Аскарова пропала охота заниматься антинаучными экспериментами... Теперь новый эпизод, рядовой случай... Южная ветвистая — в Сибири!
Скрыпнев. Судьба Алексея для меня не безразлична.
Грановский. Конечно! Для меня тоже!.. Я знаю его с детства... Но надо, чтобы принципиальный ученый победил в нас. (Пауза.) Андрей Романович! Уверяю вас... Он всегда был мягкий, добродушный, нерешительный парень... Он покричит, поволнуется, а потом — остынет и придет к нам с повинной...
Скрыпнев. Хорошо, если так... А если нет?
Грановский молча разводят руками.
ЗАНАВЕС

АКТ ВТОРОЙ
КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ
Профессорская комната в университете. Кожаная удобная мебель. Книжные шкафы. В них золоченые корешки энциклопедий и справочников. На стенах — портрет товарища Сталина, портреты Ломоносова, Менделеева. Две двери, одна — в коридор, другая — в аудиторию. Тишина. За Длинным столом сидит Сергей Гаврилович Буров, что-то пишет, часто заглядывает в книги. Входит Наташа.
Наташа. Папа, ты еще долго пробудешь в университете?
Буров. Нет, недолго. Лекций у меня сегодня нет, одни экзамены. Сейчас пойду проверю одного молодого человека и в обком уеду.
Наташа (нерешительно). Я хотела спросить тебя...
Буров. Говори, в чем дело?..
Наташа. Ничего особенного, можно и после... Кого ты сегодня экзаменуешь?
Буров. Власова. Знаешь?
Наташа. С четвертого курса? Знаю. На чем же он весной срезался? Не помнишь?
Буров. Конечно, помню. На Гегеле. Не смог отделить гегелевскую диалектику от гегелевского идеализма.
Наташа. А я не знаю... смогла бы я ответить правильно.
Буров. Пришлось бы и тебе летом позаниматься, а осенью придти.
Наташа. Я целый день пытаюсь тебя поймать. Домой придешь под утро?
Буров. Как всегда. Ну, не тяни. Вижу, не об экзаменах пришла меня спрашивать. О чем?
Наташа. Об Алеше Новикове.
Буров. Постой!.. Я был у ректора перед его отъездом, когда Скрыпнев и этот... Грановский приходили хлопотать о Новикове. Ректор пошел им навстречу.
Наташа. В том-то и дело...
Буров. Говори быстро, скоро звонок.
Наташа. Алексей вернулся на кафедру. И сразу же перессорился со всеми.
Буров. Личные разногласия?
Наташа. Нет. Алексей стоит на порочной, антинаучной позиции. Он критикует Дарвина. Его объявили идейным противником... чуть ли не врагом...
Буров. Кто объявил?
Наташа. Профессор Скрыпнев.
Буров. Узнаю Андрея Романовича. Рука тяжелая.
Наташа. Андрей Романович — ученый с мировым именем. И он совершенно прав.
Буров. Расскажи поподробнее. Обвинение серьезное.
Наташа. Но, папа... хромосомная теория наследственности — это очень сложно... Я охотно расскажу тебе... Видишь ли, получение полиплоидов...
Буров. Ладно, жрец науки, обойдемся. Что же ты от меня хочешь?
Наташа. Я долго думала, могу ли я к тебе с этим обратиться...
Буров. Разве ты перестала со мной дружить, Наташа?
Наташа. Нет... но я к тебе сейчас, как к секретарю обкома. Алексей — член партии. Поговори с ним, воздействуй на него, покажи ему его идейную ошибку... Меня он не слушает, а я Должна его спасти. Ведь ты сможешь объяснить ему, что он делает не только биологическую, но и партийную ошибку?
Пронзительная трель звонка.
Буров (встает). Хорошо, я его вызову. Я, пожалуй, сегодня домой приду.
Наташа. Придешь? Вот хорошо!
Буров. Тогда и поговорим. (Складывает книги.)
Наташа уходит. Из коридора выходят Егоров, невысокий человек, и Дымов, огромный мужчина. Из аудитории выходит Ксения Михайловна Лавренко.
Лавренко. До чего же я люблю первую лекцию!..
Буров. Ну, Ксения Михайловна, как наш новый первый курс?
Лавренко. Отличный, Сергей Гаврилович! Чудесные ребята!
Буров. Ага, ребята!
Лавренко. Дивчат — меньше половины. Много студентов взрослых, усатых.
Буров. Демобилизовались...
Дымов. А вспомните прием сорок четвертого года. Одни девушки!
Лавренко. Да, опять мужчины будут нас, бедных, затирать, не давать нам ходу...
Егоров. Ксения Михайловна, за вас я спокоен.
Лавренко. Насмешники!
Егоров. Сергей Гаврилович, где отдыхали?
Буров. Не пришлось... Теперь — до будущего лета.
Дымов. А я здорово побродяжил! В полное удовольствие. До тундры добрался, до Усть-Таймыра. Гербарий собрал богатейший! Это ерунда, что тундра бедна! Флора — великолепная! А вы, Иван Иванович?
Егоров. Как всегда, Николай Петрович, был в высокогорной экспедиции. Алтай... Охотились за космическими лучами... Вполне доволен.
Буров. Счастливые, черти... (Отходит к столу, садится.)
Лавренко. Удивительный вы народ,— мужчины. Отпуск, отдыхать надо, а их несет куда-то! Одного в тундру, другого на гору, в облака! А я — как села у себя в Дарнице под Киевом, так весь отпуск и просидела! Хорошо!
Дымов. В садике с вишнями...
Егоров. За самоваром...
Дымов. А на самоваре — колба.
Смех.
Лавренко. Да, и самовар, и колба, и нечего тут смеяться! Химии без колбы не бывает! И самовар — дело хорошее, я вот и сейчас чай пить буду.
Уборщица вносит поднос со стаканами чаю.
(Берет два стакана, вынимает из сумочки сахар.) Иван Иванович, а вы?
Егоров. Спасибо, не хочется.
Лавренко. Николай Петрович?
Дымов. Ну его. Неубедительный напиток. Известно: «Чай не водка, много не выпьешь» (Берет стакан.)
Входит Алексей.
Алексей (подходит к Бурову). Здравствуйте, Сергей Гаврилович. Узнаете?
Буров. Конечно, узнаю. Алеша Новиков . Здравствуй. Отвоевался?
Алексей. Отвоевался, Сергей Гаврилович. Опять на кафедре.
Буров. Так, так...
Алексей. Я, Сергей Гаврилович, хотел с вами поговорить.
Буров. Поговорить? О чем?
Алексей. Да мне тут кое-что нужно для работы... Хотел просить разрешения занять университетскую теплицу.
Буров. Теплицу? А я тут при чем? Почему ты с этим обращаешься ко мне?
Алексей. Я узнал, что ректор уехал в Москву, и думал, что вы, как всегда, его замещаете.
Буров. Нет, брат, теперь я ректора не замещаю. Обком не дает. Ректора замещает профессор Скрыпнев.
Алексей. Ах, Скрыпнев... Тогда — извините, Сергей Гаврилович.
Звонок. Профессора уходят.
Буров (встает). Подожди. Поговорить нам с тобой следует. Ты приходи ко мне завтра в одиннадцать пятнадцать.
Алексей. Сюда?
Буров. Нет, в обком.
Алексей. В обком? Слушаю. В одиннадцать пятнадцать буду.
Буров уходит. Алексей идет за ним, но в дверях сталкивается с нагруженной книгами Аллой Валерьяновной.
Алла Валерьяновна. Фу, устала... Гири, а не книги. Алексей Петрович, помогите.
Алексей (берет книги). «Курс биологии», «Формальная генетика», «Вестник биологии» за 1945 год, «О факторах эволюции». Откуда у вас эта биологическая премудрость?
Алла Валерьяновна. Андрей Романович просил меня подобрать ему эти книги.
Алексей. Да у него все это дома есть! Алла Валерьяновна. Не знаю, Алексей Петрович. Для меня просьба равносильна приказанию. Я — дисциплинированный работник. Я все делаю и ни с кем не ссорюсь...
Алексей. Счастливый характер.
Алла Валерьяновна. Подождите, не убегайте... Все у вас хорошо... все благополучно?
Алексей. Благодарю вас. (Уходит.)
Входит Скрыпнев.
Алла Валерьяновна. Андрей Романович, наконец-то я нашла вас. Я принесла книги, которые вы заказывали. Целый день ношу их за вами.
Скрыпнев. И совершенно напрасно... Положите их на стол.
Алла Валерьяновна. Новиков говорил! с Буровым. Буров вызвал его к себе.
Скрыпнев. Вот как? Идите к себе, Алла! Валерьяновна, не мешайте работать.
Алла Валерьяновна уходит, но возвращается.
Алла Валерьяновна. Он здесь в коридоре. Видимо, ждет вас.
Скрыпнев. Алла Валерьяновна, я еще раз покорнейше прошу мне не мешать.
Алла Валерьяновна, оскорбленная, удаляется. Сразу же входит Алексей.
Алексей. Андрей Романович, разрешите к вам обратиться?
Скрыпнев. Пожалуйста.
Алексей. Я обращаюсь к вам, как к ректору.
Скрыпнев. Слушаю.
Алексей. Для начала работ по утвержденной вами теме нужна теплица. Я хотел бы использовать нашу, университетскую.
Скрыпнев. Так.
Алексей. Помощников, лаборантов мне не нужно — меня поддерживают студенты, они будут помогать.
Скрыпнев. Ах, вот как?! Создан могучий творческий коллектив. Интересно!
Алексей. Теплицу надо будет оборудовать. Потребуется немного денег. Несколько тысяч. Смета готова.
Скрыпнев. Все?
Алексей. Пока все.
Скрыпнев. Значит, бедные студенты будут на вас работать пятнадцать лет?
Алексей. Пятнадцать вегетативных периодов.
Скрыпнев. Это одно и то же. И государство пятнадцать лет будет тратить на вас деньги? Не дороговато ли для одной кандидатской Диссертации?
Алексей. Дело не в диссертации. Дело в сверхурожайной пшенице для Сибири!
Скрыпнев. Это сделает Грановский. Я рассматриваю вашу тему только, как вашу... оригинальную диссертацию, в которой широкий фронт параллельных экспериментов подменен опытом кустарным, обреченным на неудачу. Результат вашей работы мне ясен. Предоставлять для этого теплицу, оборудование, наконец, рабочее время студентов... Не могу! Не имею права!
Алексей. Но вы же мне обещали!
Скрыпнев. Как руководитель кафедры я  мог обещать. Я даже был в этом заинтересован, но как ректор... не могу... Не имею права. (Уходит.)
Алексей. Как же так?
Входит Грановский.
Егор. Скрыпнев отказал мне во всем.
Грановский. Да? Очень печально. Если хочешь, я могу с ним поговорить.
Алексей. Конечно, хочу. Я решил бороться. Ты просил материал для журнала. Вот статья о моей методике. Ее появление в печати может мне помочь.
Грановский. Видишь ли, Алеша, события складываются не в нашу пользу. Тебе трудно помочь. Силы не равны. И если я, как редактор журнала, собирался печатать твой труд, то сейчас... Нет, я не имею на это права.
Алексей. И ты тоже?
Грановский. Ты не можешь быть в претензии. Я поместил о тебе заметку... Я всегда рад тебе помочь, но...
Алексей. Да что это? Куда я попал, Егор? Я дурак, а дураков, действительно, нечего печатать. (Идет к двери.)
Грановский. Не сердись, Алеша... Пошли статью в Москву, в центральный журнал.
Алексей. Конечно, пошлю.
Грановский. Вот и отлично.
Алексей и Грановский уходят. Вскоре входят Скрыпнев и Буров.
Скрыпнев. Я выполнил вашу просьбу, Сергей Гаврилович.
Буров. Спасибо.
Скрыпнев. Вот. Это «Курс биологии»... это «Факторы эволюции», биологические журналы... и еще кое-что. Словом, все последнее о теории наследственности.
Буров. Вот и хорошо.
Скрыпнев. Но зачем все это вам, философу?
Буров. Хочется, Андрей Романович, иметь понятие. Говорил я с нашей профессурой — с Иваном Ивановичем, с Ксенией Михайловной. Большие специалисты, а в биологии, как в лесу.
Скрыпнев (смеется). Обычное явление. 
Буров. Ну я и устыдился... Спасибо, Андрей Романович. (Уходит с книгами.)
Пауза.
Скрыпнев. Ну, что ж... пусть поплавает...
ЗАНАВЕС

КАРТИНА ПЯТАЯ

Кабинет секретаря обкома. Огромная комната. Сбоку длинный стол для заседаний. На нем — модель комбайна. Рядом — образцы снарядов, мясорубка и снопики пшеницы. Тут же образчики продукции заводов. Стенные шкафы. Сочинения Ленина, Сталина. На стенах — портреты вождей, географическая карта, план реконструкции города. Перед письменным столом — два мягких кресла. На маленьком столике — штук пять телефонов. Выделяется яркий цветной аппарат «вертушка» — ВЧ. На полу — ковер. За письменным столом, заваленным книгами, сидит Буров. Перед ним — мрачный Алексей.
Буров. Подведем итоги нашего разговора. Итог первый. С авторитетами ты не согласен. 
Алексей. Не во всем.
Буров. Еще бы тебе во всем! Но вот смотри! Во всех этих пухлых трудах доказывается, что ты, мягко выражаясь, фантазер. Подробно доказывается. Целую ночь я з них разбирался. Голова болит.
Алексей. Ясно, заболит.
Буров. Итог второй. Чего же ты хочешь? Подожди-ка. (Звонит.)
Вася (в дверях). Звонили, Сергей Гаврилович?
Буров. Галкин и Аскаров не уехали еще?
Вася. Нет, Сергей Гаврилович. Я их задержал, как вы приказали.
Буров. Хорошо. Давай их сюда.
Вася скрылся.
С коллективом ты не поладил, восстание устраняешь. Что же тебе надо?
Алексей. Теплицу. Сухой лед. Денег.
Вася (в дверях). На проводе Москва. Министр.
Буров (Алексею). На, почитай газеты. Вчерашняя московская, с самолета... (В телефон.) Я — Буров. Приветствую, Иван Захарович. Нет, Васильева не бери пока. Я знаю, что война кончилась. Пишущие машинки труднее делать, чем снаряды. Завод твой, имеешь право меня не слушать. Но я не советую. Пусть людей подучит. Ну, и правильно, вот и хорошо. На будущий год пусть едет. А за оборудование — спасибо. Ничего, в сорок первом году целый завод разместили, разместим и сейчас... Договорились. Будь здоров! У меня — все.
Входят Галкин и Аскаров. Галкин среднего роста, коренасты, в офицерском кителе с двумя рядами орденских колодок. Он коротко подстрижен, с усами. Аскаров невысокий, с лицом монгольского типа. Говорит по-русски хорошо, с едва заметным акцентом.
Галкин. Прибыли по вашему приказанию.
Аскаров. Зачем звали, Сергей Гаврилович?
Буров. Садитесь, товарищи председатели колхозов. Не обсудил я с вами одного вопроса
Аскаров. О чем, Сергей Гаврилович?
Буров. О севе.
Аскаров (переглянувшись с Галкиным, деликатно). В Сибири, товарищ секретарь обкома, только весной сеют. Осенью не сеют... Конечно и о весне надо думать...
Галкин. Пшеницы такой нет, чтобы выдери жала в земле наши морозы.
Буров. А если бы была такая?
Аскаров. Конечно, большое бы дело было!
Галкин. Трактора осенью не простаивали бы: — раз. Увеличение посевных площадей — два... Да что говорить!
Аскаров. Мечтание. Сорта такого нет. То ли дело на юге! Там даже ветвистая пшеница растет.
Алексей кладет газету, встает.
Буров. Так. Познакомьтесь. Галкин, Федор Денисович.
Галкин (вставая). Председатель колхоза «Красный воин». Очень приятно.
Буров. Аскаров, Закир Абаевич, агроном.
Аскаров. Тоже председатель.
Буров. Новиков, Алексей Петрович. Молодой ученый. Хочет вывести для Сибири ветвистую пшеницу. Ветвистую. Сверхурожайную.
Пауза.
Галкин. Ветвистую? А как это, к примеру? Большое бы дело... Знаете, что, дорогой товарищ? Поедемте ко мне в «Красный воин»... Интересное дело... Поговорим с колхозниками, посмотрим, что к чему... Полуторка у крыльца — поехали!
Аскаров. Почему к тебе? Секретарь обкома обоих знакомил. Обоим велел поговорить. Не надо так, Галкин, поступать... Опять объехать хочешь? Дело нелегкое, подумать надо.
Галкин. А ты быстрей думай
Входит Вася и что-то тихо говорит Бурову.
Буров. Вот что, друзья. Вы пройдите в зал заседаний. Вот в эту дверь... Потолкуйте там, а потом зайдите.
Алексей, Галкин и Аскаров уходят. Телефонный звонок.
(Берет трубку.) Я — Буров. Да, товарищ архитектор. Смотрел ваши проекты. Нет, не нравится. Дом-то ничего, но вот, когда вы, архитекторы, поймете, что нужен не только красивый дом, а красивая улица, красивый город? Цельности нет, ансамбля!
Входит Наташа.
Набережная? Нет, набережная, извините меня, ни к чорту... Вы проектируете русский город, сибирский. Не Венеция! Ах, стиля такого нет? А вы создайте... А вот на пленуме обкома поговорим. У меня — все. (Кладет трубку.)
Наташа. Был Алексей?
Буров. Был.
Наташа. Я так себя ругала за то, что к тебе с этим обратилась. Я не должна была этого делать. Надо было найти какой-то другой, более мягкий путь... Алеша, конечно, в отчаянии? 
Буров. Нет, не очень.
Наташа. Но, с другой стороны, я не могла поступить иначе. Член партии критикует Дарвина...
Буров. А я знаю одного коммуниста, открыто критиковавшего Дарвина.
Наташа. Кто же это? Как его имя?
Буров. Фридрих Энгельс.
Наташа. Ах, папа, ты все шутишь... Энгельс поддерживал Дарвина.
Буров. Верно. Поддерживал. Защищал от наскоков Дюринга. И критиковал.
Наташа. За что?
Буров. За перенесение на природу скверной теории Мальтуса. Хитрый был поп. Высчитал, что люди размножаются слишком быстро и земля не сможет их пропитать. Уверял, что эпидемии — благодетельны, а войны — неизбежны. Очень удобно для организаторов новых войн.
Наташа. Ты имеешь в виду борьбу за существование?
Буров. И эта формулировка не очень нравилась Энгельсу.
Наташа (язвительно). Вижу, что бессонная ночь не пропала даром...
Буров. Дорогая моя, «Анти-Дюринг» я знал наизусть двадцать пять лет назад. Я давно убежденный дарвинист. Но и эта ночь не пропала даром, ты права. Я сделал противопоставления. Удивительна ярость, с которой авторы этих пухлых трудов искореняют инакомыслящих...
Наташа. Они правы! Они защищают чистоту науки...
Буров. И очень рьяно. Слово «ламаркист» они сделали ругательным. Почему? Дарвинизм надо принимать творчески.
Наташа (нетерпеливо). Папа, ты хорошо знаешь Энгельса, но биологии ты не знаешь!
Буров. Возможно. Но я знаю, что на Украине в этом году засуха.
Наташа. При чем здесь Украина и засуха?
Буров. Узко мыслишь, Наташа. Подумай, что значит теперь сибирский хлеб.
Входят Алексей, Галки н и Аскаров.
Галкин. Разрешите доложить. Дело подходящее.
Буров. Договорились?
Аскаров. Договорились, Сергей Гаврилович. Теплицы у нас в колхозе есть. Правда, ремонтировать нужно...
Галкин. А деньги тут нужны ерундовые. Для нашего колхоза это — тьфу... Можем рисковать.
Аскаров. Вот насчет сухого льда придется вас просить. Чтобы давали с холодильного комбината.
Галкин. Транспорт обеспечим.
Буров. Поговорите с директором комбината. Дадут.
Галкин. Стало быть, открываем свое научное учреждение.
Аскаров. Обыкновенную селекционную станцию. Хорошо бы, Сергей Гаврилович, иметь решение обкома.
Буров. Еще чего! Это — дело колхозное. Ваша инициатива, вы и делайте. Я тут ни при чем.
Галкин. Значит, поехали. Сначала, Алексей Петрович, к тебе, за вещами. Разрешите быть свободными?
Аскаров. Спасибо, Сергей Гаврилович, за заботу.
Буров. До свидания, товарищи.
Алексей, Галкин и Аскаров идут к выходу. В дверях Наташа перехватывает Алексея.
Наташа (зло). Все-таки добился своего? 
Алексей. Добьюсь. (Уходит следом за Аскаровым и Галкиным.)
Наташа. Как мне быть? Ты поставил меня в Ужасное положение. Скрыпнев и Грановский неизбежно узнают об этом...
Буров. Ясно, узнают.
Наташа. И я буду виновата!
Буров. Да уж не я же!
Наташа. Нет, ты! Именно ты! Ты не суме! удержать Алексея, не образумил его! Больше того, ты портишь мои отношения с моими руководителями! Ты все испортил мне, и... и, кроме того, ты не прав по существу... Ты поддержал антинаучную линию! Ты совершил антипартийный поступок.
Буров (встает). Думай о том, что ты говоришь, Наташа!
Наташа. Да, да! Ты, партийный руководитель, совершил антипартийный поступок.
Буров. Так... Ну, что ж... Сам виноват... Мало занимался тобой... (Пауза. Сухо.) Ставить! вопрос о моем антипартийном поступке следует на пленуме обкома. А сейчас — выйди отсюда!
Наташа (растерянно). Что? Что ты сказал?
Буров. Я сказал — выйди отсюда!..
Наташа уходит. Пауза.
Накричал... Эх ты, философ!..
ЗАНАВЕС

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Внутренность большой теплицы. Снаружи стекла прикрыты деревянными щитами. Тускло горит электричество. Под крышей протянуты длинные веревки. Обледенелая «буржуйка» без трубы.
На стеллажах, в несколько рядов, стоят длинные железные ящики на деревянных лотках, накрытые рамами. На лотках дымятся белые куски сухого льда. Сбоку — стол на нем — термометр, гигрометр, барометр, часы, полевой телефон, вечная ручка, журнал наблюдений.
Сурен в шапке, полушубке и валенках приплясывает перед термометром.
Сурен (напевает), «...в бананово-лимонном Сингапуре-пуре...» Температура воздуха ниже нуля... Запишем. (Подходит к столу, берет ручку.) Так и есть, чернила замерзли. На животе надо хранить... (Идет к стеллажам.) Так и зафиксируем... (Достает карандаш.) Нормально. «Магнолия в серебряной лазу-у-ри...»
Вбегает Лена в белом платьице без рукавов, с охапкой полевых цветов и чемоданчиком.
Лена. Ох, погреб! Ой, холодище! И не вижу ничего...
Сурен. Дверь, дверь закрывайте! Холод упустите!.. Ах, Леночка, это вы! (Засуетился.) Скорее надевайте тулуп! Вот так, а то простудитесь... А вот — пимы... Большие, можно прямо на туфли... Шапку сейчас поищу... Пока мою возьмите.
Лена. Не надо шапки...
Сурен. Как не надо? А простудитесь? Никогда себе этого не прощу. Цветы надо на улицу вынести, а то замерзнут... Только дверь хорошо закрывайте, очень прошу.
Лена. Где Алексей? Он две недели дома не был. Я ему шанежек принесла... Мама беспокоится... Он здоров?
Сурен. Вполне здоров. Заработался немного. А сейчас в хату-лабораторию пошел. Семена смотреть. У нас там микроскоп.
Лена. А здесь у вас что?
Сурен. Здесь? Здесь у нас зима.
Лена. Какая зима? На улице солнце, теплынь !
Сурен. Улица нас не касается. У нас-" зима.
Лена. У вас — зима. Это все Алексей придумал?
Сурен. Гениально придумал. Искусственный климат. Машина времени.
Лена. Как машина времени?
Сурен. Очень просто. Мы время на другую скорость перевели. У нас за один год будет шесть раз зима, шесть раз лето. Шесть поколений пшеницы надо за год вывести, приходится торопиться.
Лена. Бедные... Темно, холодно... брр... А тут у вас что?
Сурен. Тут? В ящиках? Кахетинские семена. Вы, Леночка, не наклоняйтесь, не надо. Углекислота — она тяжелая, она внизу... Знаете, как в «Собачьей пещере» в Неаполе. Человеку ничего, он выше, а собаке — плохо... Мы избегаем наклоняться:.. Очень прошу.
Лена. Знаете что, Сурен? Пойдемте из вашего собачьего погреба на улицу, на солнышко!
Сурен. С удовольствием. Одну минуточку. (Крутит ручку полевого телефона.) Правление? Потап Иванович там? Скажите, чтобы срочно сюда шел, в теплицу.
Лена. Теплица! Это не теплица, а холодница! Погребица! Леденица!
Сурен. А это — как когда. Пока идет зимний период — конечно, холодновато... Затем весну сделаем — другой период. Потом лето сделаем, сибирское лето, период всходов, урожай соберем! Видите, сколько ящиков. Урожай соберем, опять посеем, опять зиму сделаем, еще холоднее, они и привыкнут, натренируются...
Лена. Кто — они?
Сурен. Семена, конечно. Ростовские, кахетинские.
Лена. Кахетинские? Кахетинское вино бывает, а не семена!
Сурен. Семена тоже бывают. Из них удивительная пшеница вырастет. На каждом стебле сложный колос, на нем колоски, как ветви! Урожай в семь-восемь раз больше будет!.. Вместо тридцати зерен — двести!.. И больше!..
Лена. И вот тут, в ящике, она вырастает?
Сурен. Обязательно. Вырастает... Пшеничные пальмы! Конечно, маленькие...
Лена. В таком холоде — пальмы?
Сурен. Наши семена холода не боятся. Жирафа знаете?
Лена. Кого?!
Входит Потап Иванович. Это кряжистый, бородатый старик, в пимах и шапке.
Потап Иванович (снимает с гвоздя полушубок, одевается). Вот он я. Пошто звал? Чё делать будем?
Сурен. Побудьте здесь, Потап Иванович, мне очень надо немножко отлучиться. Леночка, пойдемте на улицу, погреемся, я вам все про жирафа расскажу... Снимайте тулуп... Теперь скорее.
Сурен и Лена уходят. Потап Иванович надевает очки, деловито обходит термометры, идет к столу, записывает! В дверях появляется Катя — крупная, красивая женщина сердитая и разгоряченная.
Катя. А кто мой тулуп одевал? Я его сюда не вешала. (Одевается.)
Потап Иванович (пишет). Барышня приходила.
Катя. Раз барышня — должна свой тулуп иметь. Я там лед привезла. Чем бюрократией заниматься — помогли бы лучше перетаскивать.
Потап Иванович. Бюрократией? Вот и выходишь ты — дура. Не видишь, я научную работу произвожу...
Катя. Без вас ее произведут. (Тащит ящик.)
Потап Иванович. Дверь-то не расхлобыстывай. Температуру у меня упустишь...
Катя (яростно ворочая ящик). Я в грузчики не нанималась. Я в поле первый человек была, ведущая звеньевая... И трудодни и почет... В Москву за орденом ездила... А тут вот со льдом этим, якорь его в душу.
Потап Иванович. Лед! Это, мил-моя, не лед! Это углекислота! Температура лютая! Наука! Вот чё.
Катя. Наука! В Москве у каждой мороженщицы наука эта в ящике...
Потап Иванович. То — в Москве.
Катя. Думаете, очень интересно мне на науку эту смотреть?
Потап Иванович. Сказано — баба. Бабий в тебе и ум.
Катя. Баба! Баб нынче нету: всю войну без вас управлялись. Кого председателем-то выбрали? Настасью, небось, а не Потапа Ивановича, товарища Седых.
Потап Иванович. А я б и сам не пошел. Я крику не люблю.
Катя. А раз помогать не хотите — пора, значит, вам, Потап Иванович, на покой.
Потап Иванович. На покой? Я его, покой-то этот, смолоду ненавижу. Мне — где народ, где работа, где интересные дела происходят. Вот и здесь: думаешь, я за трудодни работаю? У меня в районе — шесть сыновей, восемь снох, две дочери! От всех уважение. Трудодни мне без надобности.
Катя. Сознательности-то!.. С такой бескорыстной психологией прямо грешно вам, Потап Иванович, в беспартийных ходить.
Потап Иванович. Вот и опять выходишь ты — малокультурная женщина. Да разве в партию с пустыми руками ходят? Вроде—на шерамыжку! Эх, ты, голова — два уха... Вот закончим мы с Алексеем Петровичем наш научный труд, вырастим необыкновенную пшеницу — сибирский тур-ги-дум — тогда другое дело... Вот чё!
Входят Алексей, Лена и Сурен. 
Алексей. Дверь открой. Шире, настежь
Лена, Сурен, идите, щиты снимите! Потап Иванович...
Лена и Сурен уходят.
Потап Иванович. Докладываю. Зима, стало быть, протекает нормально.
Щиты снимаются. Солнечный свет заливает теплицу.
За стеклом — яркий осенний пейзаж.
Алексей. А вот мы ее сейчас прикончим. Температуру повысить до плюс трех. Резко увеличить влажность. Потап Иванович, ставьте трубу, топите печку! Сухой лед убрать! Катя, намочите простыни, развешивайте. Лейки готовы? Поливать скоро придется... Яровизация закончена. Сеять будем.
Кипит работа. Щиты исчезают один за другим, и в теплице становится все светлее и светлее. Потап Иванович затопил печку.
Катя (работает быстро, споро). Я, товарищ й Новиков, в прачки не нанималась. Мне товарищ Аскаров, председатель наш, сказал: «Будешь, Ракитина, помогать в научной работе»... А тут — ящики да простыни... Я — полевод-бригадир, и Мне это дело неподходящее. Отпустите, убедительно вас прошу.
Алексей. Неужели, Катя, вам у нас неинтересно?
Катя. А какой тут для меня может быть интерес? Лед возить да с Потапом Ивановичем собачиться? Освободите.
Алексей. Хорошо, я поговорю с Аскаровым.
Входят Сурен и Лена.
Сурен, проверь температуру внизу, по углам. Повышается?
Сурен (с термометром). Медленно, Алексей Петрович. Земля промерзла, стены промерзли, форсировать надо...
Алексей. Хорошо. Зажгите керогазы. Хватит двух. Потап Иванович, займитесь...
Потап Иванович (Сурену). По-нашему — это есть керосинка... А по-научному как?
Сурен. Переносный обогревательный агрегат.
Потап Иванович. Вот как! Значит, агрегат... Запишем...
Алексей. Сурен, семена из контрольного ящика возьми под микроскоп.
Сурен. Идемте, Леночка! Весна началась, надо семена смотреть, как они живут... (Уходит с Леной.)
Входят Галкин и Аскаров.
Галкин. Авралите? А свет кто будет гасить? Галкин? Гаси электричество. На улице — прямо лето, а они керогазы зажаривают! Это сколько же вы мне, Алексей Петрович, керосину сожжете?
Алексей. Сколько понадобится, столько и сожжем.
Аскаров. Подожди, Галкин! Как, Алексей Петрович, работа протекает? Кажись, кончаете яровизацию?
Алексей. Ничего, Закир Абаевич. Закончилась температурная стадия. Вчера взяли пробу из контрольного ящика. Сегодня смотреть будем.
Галкин. А результаты, результаты когда?
Потап Иванович. Это тебе, Федор Денисович, не лошадь запрягать! Но, поехали!.. Тут — наука!
Аскаров. Ты, Галкин, пойми: сперва растение проходит стадию развития при низкой температуре. Называется — яровизация. Потом семена дадут всходы — начнется световая стадия развития. Тогда можно будет о результатах гофрить...
Алексей. Кое-что мы раньше узнаем. Мы в микроскоп увидим, как они, южные, себя чувствуют,.
Катя. Крутовато замораживали, Алексей Петрович... Помягче бы надо.
Алексей. А вот микроскоп покажет. Времени мало, Катя... Так поговорить с председателем?
Катя. Да нет... не надо... (Отходит.)
Аскаров. А что, Алексей Петрович?
Алексей. Нет, ничего.
Аскаров. Вы, Алексей Петрович, не обращайте на нас внимания, мы вам доверяем, работайте, как считаете нужным. Если еще что потребуется — говорите.
Галкин. Что надо — отказа не будет.
Алексей. Спасибо. Потап Иванович, давай керогазы передвинем, равномернее земля прогреется. (Вместе с Потопом Ивановичем передвигает керогазы, затем уходит.)
Аскаров (вполголоса). Неверно, Галкин, поступаешь. Человек мировую проблему решает, а ты его торопишь, под руку подталкиваешь...
Галкин. Да я — что? Я — ничего. Говорю — отказа не будет.
Аскаров. И вообще — некрасиво поступаешь. Я выделил лучшую свою звеньевую, а ты? Дедушку ветхого?
Галкин. Ничего. Он резвый дед, в тетрадку все записывает, колхозу докладывать будет. А полуторку кто за льдом гоняет? Десять да десять — каждый день двадцать километров!
Галкин и Аскаров уходят. Остается одна Катя. Она подходит к столу и долго, качая головой, смотрит на журнал наблюдений. Входит Наташа.
Наташа. Есть тут кто?
Катя. Есть. А вы чьи будете?
Наташа. Я?.. Я из университета.
Катя. Милая моя, да вы присаживайтесь, что стоите-то? Устали, небось?
Наташа. Устала. Я пешком из города пришла. Холодно как у вас...
Катя. А я вам сейчас тулупчик... Вот так... Вот и хорошо. Вам, значит, Алексея Петровича? 
Наташа. Да.
Катя. Придет, сейчас придет. Он тут, он всегда тут, и днем и ночью. Хороший человек, образованный. Уважают его у нас.
Наташа. Это хорошо.
Катя. Да, уважают. Ведь это все — теплицу и прочее,— это все он сделал. До него тут одни стены были, без крыши. А он приехал, на собрании выступил, народ поднял... Сам вместе со все- Ми бревна таскал... И вот — пожалуйста... Научная станция!
Наташа. Где же он?
Катя. Может, в хату-лабораторию пошел или еще куда. Да вы не беспокойтесь, сейчас придет, деваться ему некуда... (Пауза.) А вы, извините, не невеста ему будете?
Наташа. Нет, что вы... Просто так... знакомая...
Катя. Так, так... Смотрю я на вас — молоденькая вы, красивая... А мой, как ушел в армию в сорок первом году, так до сих пор и нету... А я все жду и жду... Может, объявится... (Всхлипнула.) А ваш-то суженый... вернулся?
Наташа. Да... вернулся.
Катя. Вот ведь, кому какое счастье...
Наташа. Я, пожалуй, пойду... (Идет к выходу.)
Катя. Вот по этой дорожке, да, смотрите, не разойдитесь.
Наташа. Поздно уже... (Уходит.)
Катя садится к столу, пригорюнилась. Пауза. Входит Алексей.
Катя. Так и есть, разминулись!
Алексей. С кем?
Катя. Красивенькая такая к вам приходила… из университета.
Алексей. Где она?
Катя. Да вот только-только вышла. Я думала, вас встречать пошла...
Алексей стремительно выбегает. Входит Потап Иванович.
Потап Иванович. Слышь, что ль, Катерина, это что же к нам за дамочка заявилась?
Катя. К Алексею Петровичу.
Потап Иванович. А пошто не дождалась, уехала?
Катя. Как уехала?
Потап Иванович. Обыкновенно как. Клавка Ходнева ехала на полуторке. Посадила, она и уехала.
Катя. Да что ты, дед, путаешь? Никак этого не может быть! Она из города пешком пришла!
Потап Иванович. Пойдем, покажу... Эвон, пылят!.. (Уводит ее.)
Через минуту входит мрачный, запыхавшийся Алексей и садится к столу. Длинная пауза. Входит Сурен.
Сурен. Алексей Петрович, не хочется, конечно, вас огорчать. Но пока — неудачно. Контрольные всходы, вроде замерзли. Мертвые.
Алексей. Все?
Сурен. Не все. Некоторые выжили, а многие — погибли... Очень нежные, Алексей Петрович.
Алексей. Странно... очень странно... значит, погибли...
Пауза
Сурен. Что будем делать?
Алексей. Что делать? (Пауза.) В Белоруссии года три назад, когда сдвинули мы немца, строил я мост через речонку одну, не помню, как ее... Прилетели юнкерсы, расшибли... Я — опять. Опять разбили. В третий раз — в третий расшибли... Генерал кричит в телефон: «Чтоб был мост!" Ну, что ж... Шестой добивают, — я для седьмого материал подвожу... По девятому перешла дивизия... Перешла! (Пауза.) Такие, Сурен, наши саперные дела...
ЗАНАВЕС

АКТ ТРЕТИЙ
КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Прошло полгода. Та же теплица, что и в шестой картине. За стеклом — зимний пейзаж, но в теплице «лето». Все легко одеты, всем жарко, и все же топится печка, горят керогазы.
Сурен возится с измерительными приборами. Катя из большой лейки поливает вазоны. Потап Иванович втаскивает огромную вязанку дров, подкладывает дрова в печку.
Катя (с гордостью рассматривает стебель). Выходили ведь... вот она, миленькая... В этом колосе, поди, больше всего зерен.
Потап Иванович. А ты сосчитай.
Катя (считает). Сроду таких не видала... сорок шесть...
Сурен. У обычной пшеницы не больше тридцати.
Потап Иванович. Стало быть, в полтора раза больше. И то ладно. Спасибо скажут.
Сурен. Конечно, это больше, чем у скороспелки. А вот у кахетинской...
Катя. Так ведь то южная... А это наша, сибирская...
Потап Иванович. Называется гибрид. Вот чё.
Катя. Гибрид... как детеныш... и на отца и на мать похож.
Входит Алексей, осунувшийся, отпустивший бородку. Он нетороплив, задумчив. Катя пододвигает к нему вазон.
Катя. Вы только сосчитайте, Алексей Петрович. Сорок шесть!
Алексей берет вазон и рассматривает стебелек с необычным колосом. Вдруг он бросает вазон об пол и отворачивается. Катя охает. Сурен и Потап Иванович подходят.
Алексей. Сорок шесть!.. Позор! Смотреть противно!..
Катя. Так ведь в полтора раза...
Алексей. Разве мы этого добивались? В южных сортах у ветвистой в каждом колосе... 
Сурен. Двести зерен.
Алексей. В семь раз больше, а не в полтора.
Потап Иванович. Вот видишь!
Катя. Так ведь то южная... а это наш гибрид... выходили...
Алексей. Грош цена этому гибриду. Разве мы об этом мечтали? Этого добивались?
Катя (подбирает стебель из разбитого вазона). Домой снесу. Вот удивятся-то...
Алексей. Не носите. Стыдно показывать. Катя, уберите лейку. Не надо больше поливать. Потап Иванович, перестаньте топить. (Отходит и садится к столу.)
Потап Иванович уносит вязанку дров, возвращается и садится. Сурен выходит. Катя стоит перед Алексеем, хочет что-то сказать, но не решается. Входит Анна Васильевна в шубе, в валенках.
Анна Васильевна. Здравствуйте, товарищи. Алеша, здравствуй.
Алексей. Здравствуй, мама.
Анна Васильевна (садясь). Ну, наконец-то, Алеша... Значит, поздравить можно?.. Мне Сурен говорил...
Алексей. Не с чем поздравлять.
Анна Васильевна. Разве ты не добился Успеха?
Алексей. Не успех, а провал.
Анна Васильевна. Провал? Расскажи.
Алексей. Нечего рассказывать. (Пододвигает стебель, который Катя хотела унести.) Вот оно... «достижение»... Разве это колос ветвистой? В том двести зерен... на руке тяжесть чувствуешь... а здесь?
Анна Васильевна. Если в полтора раза больше — это немало, Алеша.
Алексей. А, брось пожалуйста! Что я колхозникам скажу? Мечта, дескать, одно, а вот практический предел... не выходит больше... извините...
Анна Васильевна. Ты считаешь, что можно было добиться большего?
Алексей. Можно! Должно!
Анна Васильевна. Может быть, ты допустил сшибку, Алеша?
Алексей. Не знаю. По-моему — нет. Я делал все, чтобы приучить ветвистую к нашему короткому лету, скрещивал с местными сортами, тренировал... Нет, я сделал все... Я шел по пути Тимирязева, я шел по пути лучших ученых, работающих не в кабинетах, а на земле. Путь был верен, мать.
Анна Васильевна. Как жарко тут у вас... Пойдем со мной, Алешенька. Поговорим. Подумаем.
Алексей молча одевается и уходит с Анной Васильевной.
Катя. Не пойму Алексея Петровича... человек-то какой!..
Потап Иванович. Наука!.. Понимать надо!..
Катя. Мать и та сразу не поняла... отчего.
Попап Иванович. Мать — она мать и есть. Разберется. Худого не посоветует. Сказано — мать! Тебе разумом не дойти, а она сердцем... вот чё!..
Катя. А вы-то уж очень во всем разбираетесь Потап Иванович... и умом и сердцем!..
Потап Иванович. А вот и разбираюсь! Не вышло, стало быть, того, что требовалось...
Входят Галкин и Аскаров.
А все, товарищ Галкин, из-за тебя! Жалел нам керосину, прижимал — может, мы и того... недогрели малость... Пропади он, этот керосин! Я бы его за свой счет поставил.
Аскаров. Нет, дедушка, тут не в керосине дело.
Потап Иванович. Вот то-то!.. (Уходит.) 
Следом за ним уходит и Катя.
Галкин. А в чем же, по-твоему, тут дело? 
Аскаров. Не знаю, может быть, слишком многого хотим. Полуторный урожай, это уже много. Все расходы окупаются...
Галкин. Расходы, расходы!.. Что ты меня попрекаешь! Денег не жалко, кабы ветвистая настоящая выросла... с семерным колосом! А вот почему не вырастает?

Аскаров. Не знаю. Думать надо.
Галкин. А я уже подумал.
Аскаров. Подумал? А что надумал?
Галкин. Надумал, что надо человеку помогать... Алексей Петрович здесь один, от нас с тобой толку мало, хоть ты и агроном. А я вовсе! механик.
Аскаров. Хорошо надумал. А сделал что?
Галкин. У Галкина слово с делом не расходится. С утра смотался Галкин в город, заехал куда надо, а оттуда — в университет.
Аскаров. В университет?
Галкин. Да, в университет. И привез Алексею Петровичу для научной поддержки товарища профессора!
Аскаров. Какого профессора? Неужели Скрыпнева?
Галкин. Настоящего профессора. Да вот он идет. Товарищ профессор, познакомьтесь!
Входит Грановский в шубе, с портфелем.
Грановский. Во-первых, с агрономом Acкаровым мы встречались до его ухода из райзо... Здравствуйте, очень рад вас видеть.
Аскаров (мрачно). Да. Встречались
Грановский. Во-вторых, я не профессор. Я доктор биологических наук, я могу быть профессором, но я не профессор... (Ходит, разглядывая теплицу.) Я бы сказал, что техника исследования у вас... не на высоте современной науки.
Галкин. Нет, отчего же? Мы сухой лед привозили.
Грановский (смеется.) Сухой лед! Фантастика! Уэльс!
Входит Алексей.
Алексей. Кто это приехал?
Галкин. Для научной поддержки привез вам... доктора биологических наук!
Алексей. Так это... вы?
Пауза.
Аскаров (заторопился). Алексей Петрович, мы пойдем, мы не будем вам мешать. (Тихо) Но вы помните, что мы вам верим! Э-эх, Галкин!.. (Уходит, уводя Галкина.)
Грановский. Здравствуйте, Алексей Петрович... Очень рад вас видеть. Сожалею о ваших неудачах... Неужели вы прекратите работы?  Скорблю...
Алексей. Спасибо. Учтите: слухи о моей смерти несколько преувеличены. Не радуйтесь.
Грановский. Зачем так резко? Я лишь рад был случаю повидаться с вами.
Алексей. С какой целью?
Грановский. Я хотел исполнить свое обещание: журнал готов напечатать вашу методику... с результатами...
Алексей. С какими именно результатами? Вас интересует пшеница повышенной урожайности?
Грановский. Ах, нет... нас интересуют научные результаты... понимаете, научные. Невозможность произрастания в Сибири южных культур...
Алексей. Ах, вот что!..
Грановский. Я буду с вами откровенным. В биологической науке идет война... Многие селекционеры, простые агрономы и даже некоторые академики, подобно вам, откололись от мировой науки. Мы не требуем от вас покаянных писем, не требуем, чтобы вы шли в Каноссу... нам достаточно вашего объективного сообщения о ваших опытах... и об их результатах... вашего сообщения, вашей подписи...
Алексей. Вы ее не получите.
Грановский. Не будьте ребенком, Алексей Петрович... (Пауза.) Слушай, Алексей... Даже отрицательных результатов твоих опытов совершенно достаточно для получения кандидатской степени. Я тебе ее гарантирую! Ну, по рукам?
Алексей (тихо). Знаешь что, Егор? Уходи отсюда, пока я тебе морду не набил.
Пауза. В дверях показывается Галкин.
Галкин. Hу, поговорили?
Алексей. Поговорили.
Грановский. Машину!.. (Стремительно идет к выходу.)
Входят Катя и Потап Иванович с носилками. Молча нагружают носилки разбитыми вагонами и выносят из теплицы. Алексей наблюдает за ними. В дверях им уступает дорогу Буров в шапке и кожаном пальто.
Буров. Что это вы, помещение освобождаете? Привет, Алексей. Нет ли у тебя щетки почиститься? Опять баллон пришлось менять, перепачкался, как свинья.
Алексей. Здравствуйте, Сергей Гаврилович. Ничего у меня пока нет. И щетки нет.
Бyров. Так. А вода у тебя есть? Хоть бы руки дал вымыть.
Алексей. Вода найдется... Давайте полью. (Поливает из лейки над вазонами.)
Буров. Ничего мы тут не попортим?
Алексей. Нечего портить, Сергей Гаврилович, Вот, простыней вытрите.
Буров. Бороду бы сбрил. В деды готовишься? Приезжал ко мне сегодня Галкин. Панику поднял. Нету сверхурожайной...
Алексей. Да, я не добился успеха, это верно.
Буров. Значит, повышенную урожайность ты и за успех не считаешь?
Алексей. Нет, не считаю.
Буров. А вот Аскаров считает. Хороший он мужик.
Алексей. Хороший.
Буров. И еще тут кое с кем я говорил. Верят они тебе, Алексей. Ждут от тебя многого.
Алексей. Я знаю, Сергей Гаврилович.
Буров. Постановление февральского пленума ЦК партии читал? Записано о сибирских пшеницах... Это — нам с тобой записали.
Алексей. Да, мне.
Буров. Выходит, упрямее тебя оказалась пшеница южная, сверхурожайная? Значит, ты был неправ?
Алексей. Сергей Гаврилович, у меня не получилось, но я был прав.
Буров. Прав — и не получилось... Противоречиво... Прав бывает только тот, кто материалистически мыслит.
Алексей (вскакивает.) Уж это не Скрыпнев ли? Материалисты! Клянутся дарвинизмом, а поклоняются генам! «Таинственное, неизменное вещество наследственности»! «Тело — временная оболочка бессмертного гена». «Неизменен ген — неизменна наследственность»!.. Это же идеализм, подлейший идеализм!
Буров. Не кипятись. В этом ты, вероятно, прав, но сделал ты что-то не так. Сверхурожайная в Сибири должна расти.
Алексей. А как? Как я должен это сделать?
Буров. Не знаю. Я — не биолог. Давай, подумаем вместе... (Садится.) Ты воскресил теорию Ламарка.
Алексей. Не я один!
Буров. Знаю. Отдельные положения Ламарка принимаются нашей наукой. Ты перенес теорию Ламарка на растения. Очень интересно. Природа меняет организм на протяжении тысяч поколений. Ты хотел сделать это за десяток поколений. Чем же ты рассчитывал оправдать эту быстроту? Пошел по пути скрещивания, гибридизации, пользовался примером последователей Тимирязева... Все правильно. Почему же твоя ветвистая так хила?
Алексей. Лето короткое, времени мало для развития...
Буров. Так. Подумаем. Энгельс говорил, что борьба за существование проявляется не только в пожирании друг друга, но и в форме борьбы за пространство и свет. Выживали и давали потомство те виды, которые или удовлетворялись малым, или захватывали себе больше пространства, больше света. Деревья-то кверху тянутся...
Алексей. Да, это, конечно, так.
Буров. Может быть, и можно приучить ветвистую пшеницу к короткому лету... только придется на это потратить слишком много поколений, а времени у нас с тобой нет.
Алексей. Нет времени.
Буров. Вот и выходит, что в наших условиях выжила бы та ветвистая пшеница, которая сумела бы побольше захватить всего, что нужно ей для жизни.
Алексей. Сергей Гаврилович... я... сейчас... Дайте подумать... Захватить? Как она может захватить больше солнца?
Буров. Ты взял старинную идею Ламарка. Но идея — не банка консервов, которая может лежать, сколько угодно. Даже если идея верна, ей сто сорок лет. За это время она обязана была развиться, видоизмениться, потребовать новых форм. Это — диалектика, Алексей, тут ничего не поделаешь. Ищи!
Пауза.
Алексей. Больше солнца! Больше времени для роста! Как это можно сделать? (Бегает по теплице.) Я брал существующее... Я тренировал старые свойства... Я тренировал старые свойства. Погодите, Сергей Гаврилович, не уходите! Я хотел, чтобы ветвистая пшеница научилась довольствоваться малым...
Буров. А она жадная...
Алексей. Я скрестил ее со скороспелыми, влил новую кровь... она стала вызревать, но плохо... она мстила мне...
Буров. Приспосабливаясь к условиям, менялась сама. Это логично.
Алексей. Подождите, Сергей Гаврилович... я сейчас... а если...
В дверях появляется Сурен.
Уходи! Не дадут подумать!.. Оставьте меня одного!
Сурен исчезает.
О чем я думал? Да. А если улучшить сами условия?
Буров. Она отблагодарит...
Алексей. Выходит, я делал только полдела... полдела... (Бежит к столу, достает книги, быстро пишет.)
Буров тихо уходит. Алексей пишет, зачеркивает, снова пишет. Входит Анна Васильевна, садится на место Бурова. Пауза
Алексей. Да, да... не только влиять условиями, заставлять приспосабливаться к ним, но и менять условия... прибавить надо солнца, прибавить надо времени... Вы, правы, Сергей Гаврилович... Ах, это ты, мать? Ну, все равно... Двойную задачу надо поставить, мать... На вершину надо лезть, а я у подножья ползал... Где Сурен? Где Потап Иванович? Оставили меня одного... Где они? (Бешено крутит ручку телефона.)
Анна Васильевна. Что с тобой, Алеша? Тебя точно подменили!
Алексей. Правильно, мать! Подменили! Сурен! Катя!
Анна Васильевна. Не горюй, Алеша. Ведь все-таки кое-что вы получили. Не пропал год.
Алексей. Не пропал! Не пропал, мать, год! Но не потому, что получили пшеницу чуть получше! Все было неверно для тех задач, которые я ставил! Все! Теперь я это знаю, а за это не жаль и десяти лет работы! Надо заставить ветвистую пережить зиму в нашей сибирской земле! Пусть, как сойдут снега, сразу получит сполна все весенние лучи!..
Анна Васильевна. Бог с тобой, Алеша!.. Ты здоров? Как это в земле перезимовать?.. Да у нас в Сибири и простая-то пшеница мерзнет, а не то что такая южная да нежная..
Алексей. А почему, мать, мерзнет? Я тебе расскажу. Зерно выжило бы при любых морозах, но осенью оно прорастает, корешки пустит... а зимой, мать, не мороз растеньице убьет, а земля!
Анна Васильевна. Земля? Что ты!
Алексей. Ударит мороз — и трескается земля. Пойми, мать: эти трещины, эти челюсти с ледяными зубами... это они губят жизнь! Грызут растеньице, рвут на части... Давит, душит его наша сибирская земля.
Анна Васильевна. Как же сладить с землей, Алеша?
Алексей. Можно сладить! Каркас в земле надо иметь. Арматуру, как в железобетоне... И есть такой каркас! Живой! Он и сбережет зимой южанку. Жнивье старое! Корешки в земле остались, переплелись! Вот тебе и сетка... В нее и посеем ветвистую, сверхурожайную...
Анна Васильевна. Как? Без пахоты?
Алексей. Без пахоты! Такую землю мороз не раздерет. В ней семена не погибнут!
Анна Васильевна. Это ты придумал, Алеша?
Алексей. Нет, мать, не я. Это придумал большой ученый, первый агроном нашей страны... Это он дает Сибири озимую пшеницу! Озимая всегда урожайнее яровой! А я только его ученик... я применю его гениальную идею к ветвистой, сделаю ее озимой... И наша южанка получит больше солнечных дней... Она отплатит, мать... зерном вернет!..
Входят Сурен, Катя и Потап Иванович с носилками.
Потап Иванович! Выбросьте всю эту бледную немочь!
Потап Иванович. Это... какую же... немочь?
Алексей. Пшеницу эту. Всё! Все вазоны! А семена оставим для сравнения... Сурен, обеспечь новые образцы пшениц! Все, какие сможешь, побольше! Сибирские! Мы будем их выращивать и скрещивать, но сеять будем осенью! Будем сеять по старому жнивью! Засевайте грядки простой пшеницей! Нам корешки нужны! Будем готовить поле для нашей «Сибирячки»! Начинаем по-новому! Все будет хорошо, мать, все будет хорошо!.. Теперь я знаю, что делать. Будет пшеница — «Сибирячка»! Будет!
ЗАНАВЕС

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Сибирский простор. Знойный летний день. Звенят жаворонки над морем зреющих хлебов. На переднем плане небольшое поле, отгороженное столбами.
Вбегает Катя.
Катя. Председатель! Эй! Председатель! Товарищ Галкин! Это что же получается? Это что же за порядок?
Входит Галкин.
Галкин. Ну, чего орешь? В такую-то жару...
Катя. А как же не орать? Ну, в теплице я сидела, молчала. Он — человек ученый, ему и книги в руки. Да ведь поливать «Сибирячку» нашу надо или нет? Сухмень-то какая! Ведь на старом жнивье осенью посеяли, особый уход должен быть! Удобряли, подкармливали, а поливать не дает!
Галкин (нагибаясь). А ничего идет, подходяще...
Катя. Подходяще!.. Да разве она у меня так бы пошла, кабы ее полить? Не позволяет.
Галкин. А не позволяет — значит, не надо, Дисциплины не знаешь? Твое дело маленькое.
Катя. Как это — маленькое? А урожаи с кого будут спрашивать? Я здесь бригадир или кто? Чем я хуже людей? Вон у Настасьи — тридцать один центнер с гектара — снимут безо всякого...
Входит Аскаров.
Товарищ Аскаров! Заступитесь хоть вы, а то до чего обидно...
Аскаров. Чего шумишь, Катя?
Катя. Да мне обидно или нет? Ведь кабы ее поливать да обхаживать... Да нет, нельзя... И все — Алексей Петрович!
Аскаров. Ты, Катя, пойми: это поле — опытное. Тут сорт важно вывести, а большие урожаи потом снимать будем.
Катя. Нет, тут вы меня не учите! С хорошего урожая и семена самые урожайные бывают!
Галкин. Воспитывать нужно ее, понятно? К сухим сибирским условиям приучать!
Катя. Слыхала я это все. Да ведь всегда больше — лучше!
Аскаров. Если хочешь, я могу тебя на обыкновенное поле перевести.
Катя. Нет уж! Эта пшеница моими слезами полита...
Галкин. Все-таки, значит, поливала...
Катя. Тьфу! (Уходит.)
Аскаров. Неправильно, Галкин, поступаешь. Опять по-своему хочешь сделать?
Галкин. Ты это о чем?
Аскаров. Об осеннем севе. Хочешь на своей земле «Сибирячку» сеять? Некрасиво.
Галкин. Слышал ты звон... Я для чего землю предлагал? Не знаешь? Я опытный зерновой цех предлагал сделать. Общий. Пусть будет твоя земля, какая разница? Я, когда в Москву ездил, видел в Горках Ленинских...
Аскаров. Ну, что ты видел?
Галкин. Пшеницу. Тоже ветвистую. Там ее 12 га посеяно. Вот ты и подумай. Как пойдет ветвистая по всем колхозам, по всему Союзу!.. Это что будет?
Аскаров. Море хлеба будет. Океан.
Галкин. Там еще много чего задумано. И вот объявят тогда — бесплатный хлеб!
Аскаров. Бесплатный хлеб?
Галкин. Для всех граждан Советского Союза. Понимаешь? За границей люди с голоду дохнут, а у нас — бесплатный хлеб. Пусть тогда подумают, что к чему.
Аскаров. Это уже, Галкин, будет коммунизм.
Галкин. Ясно, коммунизм. А ты — твое, мое!
Аскаров. Правильно, Галкин. Общий зерновой цех будем делать для нашей Сибирячки». Пойдем, с Алексеем Петровичем поговорим о пшенице будущего.
Галкин и Аскаров уходят. С разных сторон появляются Сурен и Лена. Лена очень выросла, она на каблуках, с прической.
Сурен. Леночка!.. Как хорошо, что вы приехали!
Лена. Здравствуйте, Сурен. Как Алеша? Как его здоровье?
Сурен. Очень хорошо, отлично. Почему так долго не приезжали?
Лена. Некогда было. А пшеница ваша как?
Сурен. Очень хорошо, отлично... Письмо мое получили?
Лена. Ну, получила...
Сурен. А почему не ответили?
Лена. Не ответила и не ответила... Может быть, еще отвечу...
Пауза.
Сурен. Леночка, в воскресенье студенческая экскурсия будет... на пароходе... Поедемте с нами, хорошо?..
Лена. Не знаю... Я сейчас очень занята.
Сурен. Поедемте, очень прошу! Пожалуйста!..
Лена. А как ваша «собачья пещера»?
Сурен. Очень хорошо, отлично... Теперь я там живу... Так поедемте?..
Входят Галкин, Аскаров и Алексей. Он без бороды, с палкой, прихрамывает.
Лена. Алеша! Что с тобой? Товарищи председатели, это что же за безобразие! Он больной совсем у вас, еле ноги таскает!
Алексей. Перестань, Ленка.
Лена. Не перестану. Нога болит, худой, как Кащей, скулы вылезли... У вас лошади лучше выглядят... Сурен! Что вы мне тут рассказываете?!
Сурен. Извините, Леночка, я... я просто не обратил внимания... (Исчезает.)
Галкин. А верно... Немного сработался, Алексей Петрович...
Аскаров. А сколько раз говорил: поезжайте отдыхать, любую путевку обеспечим.
Галкин. А что? Пшеницу вывели. Урожай собрать да на зиму посеять — это мы бы и без вас. Поезжайте, Алексей Петрович!
Алексей. Нет, не могу. Пшеница есть, но это — полдела только. Не поеду. Главное дело — впереди.
Аскаров (Лене). Попробуйте его уговорить. (Уходит вместе с Галкиным.)
Лена. Нельзя так, Алешка. Так тебя скоро на кладбище свезут. Ни о ком не думаешь, ни о себе, ни о других... И о нас с мамой не думаешь...
Алексей. Не пили, Ленка... И так голова болит.
Лена. Я знаю, Алеша... Я все вижу...
Алексей. Что ты видишь? Что я хромаю, что у меня скулы вылезли?
Лена. Не только это. Я и ее часто в университете вижу... Смотри, Алексей, пожалеешь...
Алексей. Я уж раз бежал за машиной... Гнался, как за счастьем, думал — сердце разорвется... Не догнал...
Лена. А она в кабине ревела...
Алексей. И до сих пор я за этой машиной по ночам гоняюсь... И догоню. Вот увидишь— догоню! Сделаю пшеницу — и догоню.
Лена. Пора тебе, Алексей, вернуться с фронта.
Алексей. Пора. Но война-то, Ленка, только начинается.
Лена. Какая война?
Алексей. Смертельная. Трудно будет.
Лена. Больному тебе защищать диссертацию нельзя.
Алексей. Нога? Диссертация — это не футбол.
Входят Аскаров и Анна Васильевна.
Аскаров. Вот, пожалуйста, Анна Васильевна. Вот сын, вот пшеница. Полюбуйтесь.
Анна Васильевна. Любоваться нечем, Закир Абаевич.
Аскаров. Конечно, Анна Васильевна, есть недосмотр с нашей стороны. Но Алексей Петрович такой человек... Сами знаете.
Алексей. Ну, мама, в университете была?
Анна Васильевна. Здравствуй, Алеша. Была. Защита твоя назначена на тридцатое июня. Думаю, что надо ее отложить.
Алексей. Нет, мама, нельзя.
Анна Васильевна. Подумай, Буров — в Москве, вернуться не успеет. Ты болен. По-моему, лучше отложить. Дело слишком серьезное.
Алексей. Именно потому, что дело серьезное, откладывать нельзя. Разве дело в диссертации, мама? Это не диссертация, это — бой. Это эпизод из огромного сражения. В нем встретились не армии, а мировоззрения. Отступать нельзя
Аскаров. Нельзя, нельзя.
Алексей. Да и зачем? Вот мое оружие. Смотри! Зреет пшеница «Сибирячка». Пережила в земле лютую сибирскую зиму и вызревает. А разве у скрыпневых и грановских взошло хоть одно «рентгенизированное» зерно? Не взошло, не выжило. Вот почему я приму бой и выиграю его.
Лена. Мама, он прав!
ЗАНАВЕС

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Профессорская. Из-за закрытой двери аудитории доносится шум, слышатся отдельные неразборчивые слова. Около двери сидит на табурете уборщица. На стене репродуктор, от него — провод к штепселю.
За столом сосредоточенно работает профессор-математик Степан Степанович Филиппов, высохший старичок в черной шапочке на сияющей лысине. Грановский нервно шагает по комнате.
Филиппов. Георгий Львович, не изображайте маятник. Мешаете работать.
Грановский. А почему вы здесь, Степан Степанович? Вы же член Ученого совета. Ваше место — там.
Филиппов. Никогда не мог понять, почему на защите диссертации мнение математика о биологии кому-то интересно. Почему? Не понимаю. Отказываюсь понимать.
Грановский. Но я надеюсь,' что в голосовании вы будете принимать участие?
Филиппов. Не собираюсь. Мне некогда. У Доверяю вам свой голос. Опустите мой бюллетень сами.
Грановский. Не полагается, Степан Степанович... А какой? Белый или черный шар?
Филиппов. Какой хотите. Хоть серо-буро- малиновый.
Входит запыхавшаяся Лавренко.
Лавренко. Извините, я, конечно, опять опоздала... Георгий Львович, а, может, лучше не показываться? Неловко перед Андреем Романовичем...
Грановский. Что вы, что вы, Ксения Михайловна! Ваш голос необходим. Прошу.
Лавренко проходит в аудиторию. Слышится голос Алексея: «...Иван Владимирович Мичурин учил...» Дверь закрывается, Грановский снова ходит по комнате. Входит Егоров.
Егоров. Я слушал у себя в физическом кабинете. Он неплохо говорит, ваш Новиков.
Грановский. Демагог. Ищет популярности.
Егоров. А что это за посев без пахоты, по старому жнивью?
Грановский. Очередная выдумка Лысенко. Знаменитые посевы по стерне! Засорение севооборота!
Егоров. Видимо, дело близится к концу. Скоро голосовать. Почему у вас не включен репродуктор?
Грановский. Степан Степанович возражает. А я, как официальный оппонент, знаю эту... диссертацию чуть ли не наизусть. Послушайте, Иван Иванович... (Что-то тихо говорит Егорову.)
Егоров. Если это так, вы могли отклонить диссертацию до защиты.
Грановский. О нет, Иван Иванович, это было бы непедагогично! Из этой защиты мы должны сделать наглядное пособие! Нужно не отклонить, а разгромить!
Егоров. Не знаю. Путаница у вас в биологии... (Проходит с Грановским в аудиторию.)
Слышится голос Алексея: «...Нам мало теории вероятности!». Дверь закрывается.
Филиппов. Теория вероятности? При чем тут теория вероятности?
Уборщица. Не знаю, Степан Степанович... чего не знаю, того не знаю...
За дверью грохот аплодисментов. Выходит разгоряченный Алексей. Толпой врываются Галкин, Аскаров, Лена, Сурен, Катя, Потап Иванович. Дымов и несколько студентов. Катя одета по-городскому, в руках у нее сверток, обернутый полотенцем. Потап Иванович в пиджаке, галстуке, но в пимах.
Галкин. Вот это — да! Это по-нашему!
Лена. Алешка! Горжусь! Поздравляю!
Дымов. Молодец, Алексей Петрович! Смело. Умно! Молодец!
Аскаров. За такую работу не кандидата доктора надо давать!
Студентка. Товарищ Новиков! От имени третьего курса поздравляю!..
Алексей. Подождите... Дайте водички выпить... Горло пересохло... (Жадно пьет воду.)
Катя. Алексей Петрович! Не пропали наши труды!
Потап Иванович. Наука — она свое возьмет! Сказано — наука...
Входит Алла Валерьяновна.
Алла Валерьяновна. Алексей Петрович, поздравляю! Оказывается, вы оратор! У вас прекрасно поставлен голос!
Лена. Суренчик, поздравляю!
Сурен. Абсолютно нормально. А на пароходе поедем?
Филиппов. Уважаемые товарищи, нельзя ли потише? Покорнейше вас прошу...
Лена (тихо). Поедем!
Уборщица включает радио.
Голос Скрыпнева (из репродуктора). Товарищи! Я не объявлял перерыва. Заседание Ученого совета продолжается. Прошу занять места.
Дымов. Идемте, Алексей Петрович. (Уходит.)
Галкин. Идемте, товарищи! Продолжается!
Аскаров. Профессор Скрыпнев зовет.
Катя. Эго седой? Который председатель? Потап Иванович. Ясно, председатель. (Идет к двери, остальные — за ним.)
Уборщица (преграждая дорогу Потапу Ивановичу). Обождите. Вы — член Ученого совета?
Потап Иванович. Совета?.. Это смотря с кем советоваться...
Уборщица. Тогда — через коридор, в главные двери... Это профессорская дверь.
Все поспешно уходят в коридор.
Ходют тут всякие...
Филиппов. Вообще в профессорской не место посторонним...
Уборщица. Да ведь чуть не растоптали меня, как все равно табун... Теперь, слава богу, тихо...
Из коридора возвращается Алла Валерьяновна.
Алла Валерьяновна. Полный аншлаг! Коридор набит битком, к дверям и подойти нельзя! Марья Семеновна, душенька!.. (Проходит через профессорскую дверь.)
Из коридора входят Галкин, Аскаров, Потап Иванович и Катя.
Галкин. Нет, там не пройдешь.
Аскаров. Рукав, кажется, оторвали... Потап Иванович. А молодежь наша — пролезла...
Катя. Где пролезла? На подоконнике стоят! Галкин. Придется здесь посидеть. 
Аскаров. Вы уж извините...
Потап Иванович. Ничё...
Садятся.
Голос Скрыпнева (из репродуктора). Слово предоставляется официальному оппоненту, доктору биологических наук, профессору Георгию Львовичу Грановскому.
Пауза.
Голос Грановского (из репродуктора). Товарищи! Диссертант сам вывел нас из узких рамок обычного обсуждения диссертации на широкий полемический простор. Мы поднимаем брошенную нам перчатку. Я и мой учитель, председательствующий здесь профессор Скрыпнев, стоим на позициях мировой науки. Мы верим в железные законы наследственности, установленные бессмертным Грегором Менделем и разработанные великими учеными многих стран. Позицию аспиранта Новикова, беспомощно изложенную с этой кафедры, мы рассматриваем как перепев теорий глубоко мною уважаемого академика Лысенко. Уважая Трофима Денисовича Лысенко как талантливого агронома, мы считаем священным долгом ученого ниспровергнуть его ошибочные взгляды. Что такое его хваленые посевы по стерне? Нарушение всех агротехнических правил! Нарушение севооборота!..
Филиппов молча подходит, выключает репродуктор и усаживается на свое место. Пауза.
Галкин. Что-то он, Аскаров, не то говорит, а?
Потап Иванович. Перчатки какие-то... руки, что ль, испачкать боится?
Катя. Что-то я не поняла. Неужто им Лысенко нехорош?
Аскаров. Он им поперек горла стал, a то бы съели его давно...
Галкин. Лысенко? Аскаров, не может этого быть.
Вбегает Лена,
Лена. Что же вы не слушаете? Скорее включайте! Давайте я... (Включает репродуктор.)
Голос Грановского. ...диссертант ссылался здесь на популярного садовода-практика Ивана Владимировича Мичурина, эмпирика, далеко стоявшего от науки. Но если эмпирик Мичурин числил в своем активе кое-какие практические достижения, то чем может похвастаться наш диссертант?
Филиппов опять подходит и выключает.
Лена. Мичурин — далек от науки? Это же неправда!
Потап Иванович. Выпивши он. Вот чё.
Пауза. Из аудитория выходит Наташа.
Наташа. Что он говорит? Зачем он так говорит? (Лене.) Как нехорошо... Некрасиво!.. (Мечется по комнате.) Что же дальше? (Включает репродуктор.)
Голос Грановского. ...обещал вывести сибирскую ветвистую пшеницу! Мне довелось побывать в «лаборатории» алхимика от биологии. Я присутствовал при выносе тела скончавшейся идеи. Ее взносили в горшках с землей. Мертва была идея — мертва была и пшеница. И сегодня мы вправе спросить диссертанта: товарищ Новиков, где же сибирская ветвистая пшеница? Вы хотите убедить нас в том, что она воскресла? Но мы, материалисты, не верим в воскресение мертвых! Сибирской ветвистой пшеницы нет!
Снова Филиппов выключает репродуктор.
Катя (вскочила, кричит в рупор). Как — нет? Как — нет, бесстыжие твои глаза?! А это что? (Разворачивает полотенце, подает Наташе снопик пшеницы.) Это что, веник? Вы здешняя! Идите скорее, покажите ему! Своими руками я ее вырастила! Каждый колос семерых стоит! Идите, милая, на стол им положьте! Идите скорее!..
Лена. Иди, Наташа!..
Наташа. Я... я не знаю... Хорошо... я пойду... (Уходит.)
Филиппов откладывает книги и слушает Катю.
Катя (Филиппову). Это что же делается, дорогой товарищ? Образованный человек... Профессор!..
Филиппов включает репродуктор. Садится рядом со всеми.
Голос Грановского. ...я привел вам, товарищи, уничтожающую цитату из великого Дарвина. Мы обвиняем сегодня в этих университетских стенах не только вчерашнею студента Новикова, позорно провалившегося со своими опытами по Ламарку, мы обвиняем также и тех, кто создал систему взглядов, противопоставляемую мировой науке. Мы обвиняем антидарвиниста Новикова, отвергая его «диссертацию», и мы обвиняем его вдохновителя, антидарвиниста Лысенко, отвергая его учение! Я кончил, товарищи!..
Страшный шум в зале. Крики: «Долой!»
Лена. Долой! Долой!
Все вскочили, шумят, кричат.
Голос Скрыпнева. Требую тишины, в противном случае я попрошу всех удалиться!
Шум спадает.
Поскольку второй оппонент присоединяется к мнению профессора Грановского, переходим к процедуре голосования. Товарищи члены Ученого совета, готовьте бюллетени, урна будет к вам поднесена.
Шум.
Филиппов. Нет уж, извините! Сам буду голосовать!.. (Поспешно уходит.)
Галкин. Это... это что же за выступление? Аскаров, что ж ты молчишь? Значит, делу нашему капут?
Катя. А седой-то что? Седой-то чего молчит? I Старик ведь!..
Аскаров. Старик-то все и подстроил.
Потап Иванович. Выходит дело, одна шайка...
Галкин. Брось, дед, глупости говорить! В советском университете — шайка! Городишь чорт-те что...
Аскаров. Он прав, Галкин. У них все рассчитано. Трудно нам будет.
Катя. Алексей Петрович, небось, расстроился...
Быстро входит Алексей, за ним Анна Васильевна.
Лена (бросаясь к Алексею). Ведь он же был твоим другом! Как он мог?..
Алексей (отмахивается). А, ерунда! Он дал мне в руки сильнейшее оружие! Я стал вдвое сильнее! Теперь я разгромлю их!
Анна Васильевна. Не волнуйся, Алеша...
Алексей. Они отрицают факты! Пшеница есть! Я разгромлю их урожаем! Им не победить мичуринской науки! Сотни колхозов уже сеют по стерне. Ах, чорт, как болит голова... Я лучше сяду...
Анна Васильевна. Мы все верим в тебя, Алеша... Сядь. Положи голову... Вот так...
Алексей. Ничего, товарищи председатели... Не падайте духом. Осенью посеем, снимем новый урожай ветвистой, тогда мы им... Зерном ответим! Зерном! 
Галкин. А будет Алексей Петрович, это зерно?
Алексей. Засомневался? Наслушался?
Аскаров. Неверно, Галкин... Молчи!
Входит Алла Валерьяновна.
Алла Валерьяновна. Алексей Петрович! Поверьте, Юрочка вас очень любит, но в науке он беспощаден! Боже мой, как жестоко устроена жизнь!
Алексей. Отойдите, Алла Валерьяновна... Очень рябит в глазах.
Анна Васильевна. Ваш муж, Алла Валерьяновна,— подлый человек.
Алла Валерьяновна поспешно уходит. В репродукторе шум усиливается.
Лена (у репродуктора). Кончают голосовать!.. Подсчитывают!
Томительная пауза.
Катя. Скорее бы сосчитали! 
Потап Иванович. Тише, ты!..
Пауза.
Голос Скрыпнева. Объявляю решение Ученого совета. Диссертацию аспиранта Новикова как не собравшую в свою пользу обязательных двух третей голосов, отклонить. Этим решением Ученый совет квалифицирует работу Новикова как антинаучную. Заседание объявляю закрытым.
Страшный шум в зале. Крики, свист. Трансляция обрывается.
Лена. Алеша, ты слышал? Ты слышал? 
Алексей. Какое это имеет значение? Вся борьба впереди...
Аскаров. Вот так и со мной поступили... Тоже — Грановский.
Потап Иванович. В Москву надо писать, Лысенко самому. Вот чё.
Алексей. Напишем. Поедем. Все впереди еще... (Встает.) Пойдем домой, мама... 
Галкин, Аскаров, Алексей, Анна Васильевна и Лена уходят. Входит Наташа со снопиком в руках.
Катя. Не отдала? Так в руках и проносила? Для этого тебе его давали? Побоялась? Не выхлестала им бесстыжие глаза? Правды побоялась? И не стыдно тебе? Эх, ты... барышня!..
Катя и Потап Иванович уходят. Наташа стоит посредине комнаты. Входят Дымов и Егоров.
Егоров. Николай Петрович, это уж чересчур! Пора в этом разобраться! Это возмутительно! Я иду писать особое мнение!
Входит Грановский. Егоров резко отворачивается и уходит. Вбегает Сурен.
Сурен. Я не буду учиться в этом университете! Я уйду! Даже с заочного уйду!.. Я... я специальность переменю... (Убегает.)
Дымов. Наташа, сегодня вечером я собираю партбюро. Прошу тебя быть.
Наташа (безжизненно). Хорошо. Я буду.
Грановский. Очень хорошо. Наталья Сергеевна...
Наташа уходит.
Это очень хорошо, Николай Петрович, что вы собираете партбюро. Мне кажется, что пришла пора поставить вопрос о пребывании Новикова в партии...
Дымов (задумчиво). О пребывании в партии?.. (Пауза.) Поставим. Я прошу вас, товарищ Грановский, присутствовать на заседании бюро.
Грановский. С удовольствием. Как кандидат партии, весьма польщен.
Дымов уходит. Входит Скрыпнев.
Скрыпнев. Вы были очень красноречивы : сегодня, Георгий Львович.
Грановский. Мне не оставалось ничего другого, Андрей Романович. Ведь ни озимой, ни сверхурожайной пшеницы у нас с вами нет.
ЗАНАВЕС

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ
КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Кабинет Бурова в обкоме. Сцена пуста. Настойчивые телефонные звонки. Входит Вася. Берет трубку.
Вася. Нет, еще не прибыл. Сегодня прилетает. Я вам советую завтра позвонить. А сегодня вряд ли... Всего хорошего, товарищ директор. (Набирает номер.) Аэродром? Диспетчер? Ну, как там московский самолет? Ага, принимаете? Ах, садится уже? Спасибо. Передайте Бурову, что машина его ждет.
Входит Наташа.
Наташа. Вы с аэропортом говорили? Машину послали?
Вася. Давно послали. Садится самолет, Наталья Сергеевна. Сейчас приедет Сергей Гаврилович.
Наташа. Вы очень рады, Вася? Конечно, конечно, я знаю. Вы были его адъютантом на войне. И вот здесь уже сколько?..
Вася. Три года. Никак не соберусь в родные края. Не могу. Привык.
Наташа (садится). Я знаю, вы очень любите отца. И знаете его хорошо... Как по-вашему, Вася... он жестокий человек?
Вася. Сергей Гаврилович?.. Что вы, Наталья Сергеевна! Что это вы говорите?..
Наташа. Не обращайте внимания, Вася, я часто задаю глупые вопросы... Я просто думаю о нем... и о нас...
Вася. О ком?
Наташа. Об университетских биологах.
Вася. О биологах сейчас вся страна думает. Интересно.
Наташа. Это верно, Вася... Очень интересно... Когда я прочитала доклад Лысенко, я места себе найти не могла... А потом — дискуссия в Академии сельскохозяйственных наук... и его заключительное слово... А потом — наша биологическая дискуссия в университете.
Вася. Сергей Гаврилович из Москвы по телефону следил за ней... Каждый день.
Наташа. Он все знает... Теперь мы ждем его... Он привезет решение министерства по нашему вопросу... Решается наше будущее...
Вася. Вы тревожитесь, Наталья Сергеевна?
Наташа. Я многое поняла, Вася... Вот вы знаете отца... Он справедливый и принципиальный... А я все-таки боюсь...
Вася. Университетские профессора к Сергею Гавриловичу еще вчера записались.
Наташа. Вася, голубчик! Мне необходимо поговорить с отцом. Сделайте так, чтобы я была у него... раньше всех и чтобы нам не мешали — я недолго...
Вася. Хорошо, Наталья Сергеевна, я постараюсь.
Наташа. Я пойду домой. Как только он войдет, крикните мне... Не звоните, крикните в окошко, я услышу. (Уходит.)
Телефонный звонок.
Вася (берет трубку). Слушает Скворцов. Прилетели? Выехал Буров? Спасибо, товарищ диспетчер...
Входит Грановский.
Грановский. Здравствуйте, товарищ Скворцов! Очень рад вас видеть. Сергей Гаврилович еще не приехал?
Вася. Нет, еще не приехал.
Грановский. Как жаль, ах, как жаль!.. Вы не забыли, что я записался к нему на прием?
Вася. Нет, не забыл.
Грановский. Разрешите воспользоваться телефоном? Мне весьма нужно позвонить редактору нашей газеты.
Вася. Пожалуйста.
Грановский (в телефон). Авдеева. Профессор Грановский. Товарищ редактор? Здравствуйте, Георгий Львович с вами говорит. Вы сохраняете место для моего письма? Я говорю от товарища Бурова. Мы ждем его с минуты на минуту... Но вы же понимаете, что без санкции товарища Бурова... Хорошо, буду вам звонить.
Входит Скрыпнев.
Скрыпнев. Добрый день. (Грановскому.) А, вы уже здесь?
Грановский (вскакивая). Добрый день, Андрей Романович. Очень рад вас видеть! Вот, жду товарища Бурова. Убежден, что он привезет из Москвы отпор этим местным робеспьерам, готовым тащить нас с вами на гильотину.
Скрыпнев. Странно, что эта уверенность не чувствовалась в ваших... гибких выступлениях на университетской дискуссии.
Грановский. Видите ли, Андрей Романович... моя партийная принадлежность обязывала меня...
Скрыпнев. Вас исключили из кандидатов сразу же после знаменитой новиковской диссертации.
Грановский. Я не придаю этому значения. Буров, несомненно, восстановит меня. Я готов на все.
Скрыпнев. В этом не сомневаюсь.
Входят Дымов и Егоров.
Дымов. В приемной никого нет. Здравствуйте, товарищи.
Грановский раскланивается. Скрыпнев отворачивается.
Вася. Товарищ Буров еще не приехал. (Смотрит в окно.)
Дымов. Мы подождем.
Скрыпнев (обернувшись). Что? Не терпится? Знаю, какую кляузу вы направили в министерство. Результатов ждете?
Дымов. Письмо, министру сформулировано, как итог университетской дискуссии, Андрей Романович.
Скрыпнев. Итог дискуссии?! Это не дискуссия, а чорт знает что! Подражать Москве захотели? Решили взять реванш за диссертацию Новикова?
Егоров. Я не понимаю вашего раздражения, Андрей Романович. Местная дискуссия проведена в развитие московской. А вы что, не согласны?
Скрыпнев. А вам-то какое дело? Вы не биолог, вы — физик! Вас-то почему это должно касаться? Это наши внутренние биологические дела. Есть гены, нет генов... Можно создавать виды или только искать их... Занимайтесь своими электронами.
Грановский. Андрей Романович, умоляю... Будем корректными.
Егоров. Ошибаетесь, Андрей Романович. Нам, физикам, надо очень призадуматься: нет ли и в наших научных спорах... каких-нибудь генов?..
Скрыпнев. Не понимаю и никогда не пойму, что общего между биологией и... идеологией! Bас я (резко поворачиваясь), товарищи, очень прошу... Зал заседаний сейчас свободен... Там можно поговорить... Или — кто хочет — в читальню... Там хорошо, тихо...
Грановский. Что касается меня, то я предпочитаю тишину. (Уходит.)
Дымов (Васе). Вы доложите Сергею Гавриловичу?
Вася. Доложу.
Скрыпнев, Дымов и Егоров выходят в дверь зала заседания. Вася смотрит на противоположную дверь. Входит Буров в дорожном плаще, с толстым портфелем, похожим на чемодан.
(Бросается к Бурову.) Сергей Гаврилович! Приехали!
Буров. Здравствуй, Вася... Вот что... Мне бы надо вызвать... Кто тут у меня на срочный прием?
Вася. Профессора из университета: Скрыпнев, Дымов, Егоров и...
Буров. Вот и хорошо. Их-то мне и надо. Вызови еще мне Новикова.
Вася. Сейчас вызову. Сергей Гаврилович, Наталье Сергеевне очень нужно с вами поговорить.
Буров. Ее тоже. Зови. С ней первой поговорю. (Раздевается.)
Вася уходит, за сценой его голос: «Наталья Сергеевна!» и голос Наташи: «Иду!» Буров садится к столу, роется в портфеле. Входит Наташа.
Наташа. Здравствуй, папа... В самолете было холодно?
Буров. Нет, тепло. (Пауза.) Ну, что у тебя нового?
Наташа. Нового много. Хорошего... у меня ничего.
Буров. Садись, рассказывай.
Наташа. Тебя так долго не было... Еще на защите Алексея...
Буров. О Новикове все знаю. Передавали по телефону.
Наташа. На защите я задумалась о многом... После было заседание партбюро. Грановского исключили из кандидатов. И я голосовала за исключение.
Буров. Вот как?
Наташа. Их методы отвратительны! Я поняла это. Увидела своими глазами...
Буров. Методы?
Наташа. Нет, не только методы... Но я еще не все понимала... Я просто подумала... и испугалась... Неужели и я... с ними? Там, на защите, одна женщина, хорошая, умная, обругала меня, обозвала барышней... Я сидела на партбюро и думала — она права... Я — барышня, из меня ничего не вышло...
Буров. Этот камень — в меня...
Наташа. Подумай: я хотела стать пианисткой — не стала. Я воображала, что стала ученым, но, оказывается, нет... Даже и личное... Никем я не сумела стать...
Буров. Это моя вина, Наташа.
Наташа. Нет, нет, не твоя! Я сама...
Буров. Не спорь. Это, как с глазами. Вдаль видишь хорошо, вблизи — хуже. Я слишком рано счел тебя взрослой, созревшей, способной самостоятельно мыслить... Слишком рано... Я перестал за тобой следить, а ты...
Наташа. А я заблудилась.
Буров. А ты заблудилась... Знаешь что, Наташа? Хочешь, бросай биологию, вернись к музыке? Способности у тебя есть...
Продолжительная пауза.
Наташа. Нет, папа, из биологии я не уйду...
Буров. Тебе будет трудно... Очень трудно. Придется пересмотреть все!..
Наташа. Это я поняла после дискуссии в Москве... С этим я пришла на наше университетское обсуждение. Я сгорала от стыда... Все, все, что мы делали, было неверно! Подумай, сколько времени мы потеряли, скольким людям мы закрыли дорогу, сорвали работу, испортили жизнь!
Буров. И за это придется отвечать. Может быть, тебе все-таки лучше уйти из биологии. Наташа?
Наташа. Ни в коем случае. Я пройду через это. Теперь надо все исправлять. Я так и сказала на университетском обсуждении.
Буров. Сказала? Ну, вот, вот так... Ты все-таки моя дочь, Наташка! (Обнимает ее.)
Наташа (всхлипывая). Я... я знала, что ты мне поможешь... Я... я виновата... я не прошу скидки... Но ты... ты мне помог... и будешь помогать, да?
Буров. Как хорошо, что я нашел тебя. Или ты себя нашла... А теперь — иди... У меня куча дел... В университете обсуждение вы провели правильно. Молодцы! Иди, девочка... Все будет хорошо.
Наташа (уходит и возвращается). Папа... а какой умница, оказывается, Алешка!
Буров. Для тебя это новость?
Наташа. Он у тебя будет сегодня?
Буров. Через час.
Наташа (смотрит на часы). Надо открыть у тебя окно. Какой чудный день! (Открывает окно и уходит.)
Вася (в дверях). Профессор Скрыпнев.
Буров. Проси.
Входит Скрыпнев.
Скрыпнев. Только что из Москвы? На дискуссии были?
Буров. Был.
Скрыпнев. Конечно, и в министерстве были. Знаю, что там не могли не реагировать на местные выводы... Так вот. Объявляю вам, что у меня есть могучий аргумент, министерству пока не известный.
Буров. Какой аргумент?
Скрыпнев. Он ошеломит вас. Но я позволю себе приберечь его к концу нашего разговора. Итак: что произошло в биологии? Группа молодых людей, по большей части деревенских практиков, возглавляемых способным агрономом Лысенко, пытается ниспровергнуть основы, заложенные корифеями науки. Я допускаю, что можно одобрить смелые стремления Трофима Денисовича, но это не может относиться к частному вопросу преподавания: есть ли ген или его нет! А ведь именно так попытались повернуть дело в нашей далекой провинции! Она тоже, видите л», не хочет отстать от центра!.. Да если генов нет, так нас надо выгнать с наших кафедр!
Буров. Вы совершенно правы, Андрей Романович.
Скрыпнев. А если я прав, то объясните мне: как могут в Москве и здесь всерьез отрицать существование гена? Вот вы — философ. Вы знаете, что ген — материальная частица, носительница наследственных свойств...
Буров. Вот, вот... она бессмертна, неизменна и непознаваема. Нет, эта биологическая... религия для нас не годится.
Скрыпнев. Религия?
Буров. Именно религия. Вы веруете в неизменность природы. Я знаю вашу знаменитую формулу: «Чтобы создать новый сорт, нужно его иметь». Это верно?
Скрыпнев. Больше того, что есть в природе, получить нельзя.
Буров. А нам нужно. И мы создаем это. Один Мичурин создал сотни новых сортов. Мы создадим их тысячи, мы выведем новые плодовые, новые зерновые, новые породы скота. Уже сейчас сделано немало'. А вы отворачивались и говорили, что этого нет. Вспомните новиковскую пшеницу.
Скрыпнев. Это не я. Это — Грановскии.
Буров. Не надо играть в жмурки. Новиков пошел по пути Лысенко и создал сибирскую озимую ветвистую, а вы — нет.
Скрыпнев. Я никогда не стану ламаркистом, я никогда не изменю Дарвину!
Буров. Жизнь показывает, что Лысенко и его последователи — Новиков и другие — подлинные дарвинисты. Творческие! А вы — их противники. В этом смысл доклада товарища Лысенко, одобренного ЦК нашей партии.
Пауза.
Скрыпнев. Я не вижу, почему в биологической науке не могут мирно сосуществовать два направления, две точки зрения. В споре рождается истина.
Буров. Сосуществовать? Примерно так, как сосуществовали Скрыпнев и Грановский с Новиковым и другими?
Скрыпнев. Вы же не собираетесь подавлять научные течения?
Буров. Всякое течение хорошо тогда, когда движет вперед. Ваше течение, профессор Скрыпнев, относит назад. На пути к коммунизму мы должны строить и творить. Все, что мешает нам в этом, — реакционно и должно быть сметено.
Скрыпнев. В том числе профессор Скрыпнев?.. Сергей Гаврилович, вы хорошо знаете, что я старый революционер... Я сидел в колчаковской тюрьме.
Буров. Знаю, знаю.
Скрыпнев. Я — профессор. Я тридцать лет профессор. Я выпустил тысячи специалистов. Мои труды переведены на десятки языков! Я учил...
Буров. Вы неправильно учили. Из биологии — науки о жизни — вы мертвечину сделали!
Скрыпнев. Кембридж и Колумбийский университеты держатся другого мнения. Я — почетный член двух университетов. Я — доктор Сорбонны honoris causa! Я—член Британского королевского общества!
Буров. Все это я знаю. Знает и ваш министр. Давайте кончать. Вам предстоит сдать кафедру. По просьбе коллектива университета вы отстранены от нее.
Скрыпнев. Приказом министра?
Буров. Да.
Скрыпнев. Ха! Министра? Этот приказ придется срочно отменить. Я обещал вам могучий аргумент. Вот он!
Буров. А что это за бумажка?
Скрыпнев. Телеграмма солидарности от американских ученых. Мне! Она подписана Меллером, самим Меллером!
Буров. Это хорошо, что вы об этом сказали.
Скрыпнев. Ага! Я говорил! Я знал!
Буров. Теперь я вижу, что мы поступили правильно. (Встает.) У меня — всё.
Скрыпнев. Нет, еще не всё!.. Я поеду в Москву! Пойду в Академию наук!
Буров. Вас лучше поймут в Британском королевском обществе.
Скрыпнев поспешно уходит. В дверях появляется Вася.
Вася. Сергей Гаврилович, товарищи Дымов и Егоров.
Входят Дымов и Егоров.
Буров. Заходи, Дымов. Здравствуйте, Иван Иванович. Ну, как, опять за космическими лучами гонялись? Дымов, прочти приказ министра. (Дает ему приказ.)
Егоров. Нынче с Алтайских гор раньше вернулся. Хотелось присутствовать на дискуссии в университете.
Буров. Вот как? Биологией заинтересовались?
Егоров. Нет. Я о физике думаю.
Буров. Правильно. И о физике надо думать, и о геологии, и о медицине, и о многих других науках. Надо освободить их от чуждых марксизму теорий. Дела, Иван Иванович, непочатый край!
Егоров. Я потому и пришел.
Дымов (кончил читать). Скрыпнева все-таки отстранили от кафедры... Сергей Гаврилович, ведь он мировой ученый!
Буров. Если он настоящий ученый, он придет к нам, найдет настоящую науку, поймет то, о чем говорил сейчас Иван Иванович.
Дымов. Как же я приму кафедру? Я — ботаник, а не генетик. Трудно будет...
Буров. А ты хочешь, чтобы легко было? Не люблю я, Дымов, этих жалких слов.
Дымов. Да еще партбюро...
Буров. Партбюро пускай тебя не беспокоит. Не годишься ты на это дело.
Дымов. Конечно, я виноват, Сергей Гаврилович. Но ведь Грановского мы тогда же, после защиты диссертации, из кандидатов исключили...
Буров. А раньше где ты был? До какого' безобразия допустил!
Дымов. Обсуждение биологической дискуссии в университете мы провели...
Буров. Это уж не твоя заслуга. А вот руководителем кафедры, я думаю, ты сможешь быть.
Входит Вася.
Вася. Сергей Гаврилович, чай подан. С дороги необходимо.
Буров. Составьте компанию, товарищи, идемте. Так как вы говорите, Иван Иванович, физикам надо отделаться от генов?
Все уходят. Через минуту влетает Грановскии, следом за ним — Алла Валерьяновна.
Грановский. Что же вы, товарищ Скворцов, так меня подводите? Я сижу в читальне и через жену узнаю, что товарищ Буров приехал. Мне необходимо срочно говорить с товарищем Буровым по весьма важному вопросу.
Вася. По какому?
Грановский. По партийному. Кроме того, меня незаконно сняли с поста редактора журнала. А сейчас я узнаю от жены, что я и Скрыпнев — я и Скрыпнев! — отстранены от преподавания в университете! Что общего между мной и закоренелым, непримиримым морганистом? Ведь это я открыл Новикова! Он мой старый друг. Я настоял на утверждении ему новой темы диссертации! Правда, я полемизировал на защите, но это был мой долг, как официального оппонента! Что же вы молчите, товарищ Скворцов?
Вася. Слушаю вас.
Грановский. Кроме того, я ушел из этой реакционной клоаки! Сессия Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина открыла мне глаза! До приезда Бурова я не мог высказать своих новых взглядов на университетском обсуждении, но в редакции уже лежит мое торжественное отречение от ошибочных научных концепций. Редактор ждет моего звонка, чтобы пустить в набор! И мне необходимо согласовать это с товарищем Буровым. Где он? Доложите, что я его жду!
Вася. Я доложу. (Уходит.)
Грановский. Ну, положение!..
Алла Валерьяновна. С моим первым мужем таких историй не случалось.
Входит Вася.
Вася. Товарищ Буров сказал, что ему с вами не о чем разговаривать.
Грановский. Как? Он меня не принимает? Этого не может быть! Я этого так не оставлю!..
Алла Валерьяновна. Идемте домой, Георгий Львович. Я вижу, что вы тоже... потеряли голос...
Грановский. А у вас его никогда и не было!..
Грановский и Алла Валерьяновна уходят, сталкиваясь в дверях с Алексеем.
Алексей. Здесь Сергей Гаврилович?
Входит Буров.
Буров. Здесь, здесь! Здравствуй, Алексей. Садись.
Вася уходит.
На обсуждении биологической дискуссии в университете выступал?
Алексей. Выступал. То же самое, что на защите, повторил.
Буров. Говорят, хорошо прозвучало. Молодец. Здоровье как?
Алексей. Ничего, наладили.
Буров. Как ноги?
Алексей. Да вот... палку дома забыл...
Буров. Забыл? Значит, в порядке. Работать можешь?
Алексей. Могу.
Буров. За «Сибирячку» тебе — спасибо. После осеннего сева правительству доложим.
Алексей. У меня, Сергей Гаврилович, еще кое-какие мыслишки есть.
Буров. Например?
Алексей. Хочу я после нашей «Сибирячки» многолетней пшеницей заняться... Раз посеять, а урожай — каждый год.
Пауза.
Буров. Ишь ты... А ведь чуть-чуть я тебя Дымову не отдал. Доцентом на кафедру... А потом, нет, думаю,— не университетский ты человек.
Алексей. Правильно, Сергей Гаврилович, сапер я.
Буров. А раз сапер — ступай на землю. Будешь большую селекционную станцию создавать. Во славу мичуринской науки. Смету готовь, да размахивайся шире, не стесняйся. Обком поддержит.
Алексей. Вот за это спасибо, Сергей Гаврилович. Давно я об этом мечтал. Не подведу.
Буров. Знаю. Лысенко напиши, я говорил с ним на сессии. Обещал нам помочь.
Алексей. Непременно. Мне бы, Сергей Гаврилович, Аскарова к себе взять, очень просит... Он — агроном... Сработались мы.
Буров. Аскарова? Ну, что ж, бери. Там люди есть. Председателя найдем или председательницу.
Алексей. И студента одного, который со мной работал над «Сибирячкой»...
Буров. Бери, бери!
Алексей. Прямо, как в сказке... Я уж не знаю, Сергей Гаврилович... тут, наверное, благодарить надо?..
Буров. Рапорт о «Сибирячке» будешь подписывать — этим и поблагодаришь.
Алексей. Напишу! Жизнь положу, чтобы рапорт ему написать!
Буров (встает). Покоя нам с тобой не будет. Да и не нужен нам покой! Для нас нет старости. Нет одиночества. Да, пожалуй, и смерти тоже нет... (Подходит к окну.) Смотри в Завтра, Алеша... Оно здесь... близко... Мы дышим воздухом коммунизма. И в этом — настоящее счастье.
Пауза. За окном торжественно звучит Первый фортепианный концерт Чайковского. Слушают.
Алексей. Концерт Чайковского! Буров (кладет ему руку на плечо). Да. Это тебя. Иди.
Алексей убегает. Буров отходит к столу. Рояль гремит. Буров прислушивается. И вдруг музыка обрывается. Буров улыбнулся, кивнул и опустился в кресло.
Вася (в дверях). Сергей Гаврилович, на проводе — Москва...
ЗАНАВЕС