Александр Казанцев

ПЫЛАЮЩИЙ ОСТРОВ

Научно-фантастический роман
Рисунки
Е. РАЧЕВА

Легендарный первый роман Александра Казанцева «Пылающий остров» впервые опубликовала «Пионерская правда» (1940 г. — 22 октября — 28 декабря, 1941 г. — 3 февраля — 13 марта), следом он вышел в «Детгизе» в 1941 г. с иллюстрациями Е. Рачева — буквально за несколько дней до начала войны. Позже роман трижды подвергался переработке. Но литературный авторитет Казанцева вырос именно из первой версии романа, совершенно неизвестной в наши дни.

Оглавление
Часть первая. УЛЬТИМАТУМ ВСЕЛЕННОЙ
Глава I. СОЖЖЕННЫЕ СНЕГА
Глава II. ТАИНСТВЕННЫЕ КАЛОШИ
Глава III. СБРОШЕННАЯ МАСКА
Глава IV. ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ
Глава V. КОМИССИЯ АМЕРИКАНСКОГО СЕНАТА
Глава VI. ЧЕК В 1 000 000 ДОЛЛАРОВ
Глава VII. ВОЛШЕБНЫЙ ЗАМОК
Глава VIII. ОНИ ВСТРЕТИЛИСЬ ВНОВЬ
Глава IX. ОБЩЕСТВО УНИЧТОЖЕНИЯ ВОЙНЫ
Часть вторая. ПОДЖИГАТЕЛЬ ПЛАНЕТЫ
Глава I. ПАРАД ИСТРЕБЛЕНИЯ
Глава II. ПАРОЛЁТ
Глава III. МИЛЛИОН ДРУЗЕЙ
Глава IV. ЗАГАДКА СТРАННОГО ПАЦИЕНТА
Глава V. ЗАБЫТОЕ НЕ МОЖЕТ ВСПЛЫТЬ
Глава VI. ЭКСПЕДИЦИЯ ЗА ДЫМОМ
Глава VII. СЮРПРИЗЫ ЮТЛАНДСКОГО ЗАМКА
Глава VIII. СПОРТ ЖЕЛЕЗНЫХ РОБОТОВ
Глава IX. ПЛАН ОГНЕННОЙ МЕТЛЫ
Часть третья. АРЕНИДА
Глава I. ОСТРОВ
Глава II. ГАЗООБРАЗНОЕ ПИВО
Глава III. РЕШЕНИЕ СОВЕТА
Глава IV. ЖЕРТВА ПРОФЕССОРА БЕРНШТЕЙНА
Глава V. РУКА ДОКТОРА ШВАРЦМАНА
Глава VI. ВОЗДУШНЫЙ КОСТЕР
Глава VII. ЧЕЛОВЕК, УЗНАВШИЙ БУДУЩЕЕ
Глава VIII. ОДИН ЗА ВСЕХ ИЛИ ПРОТИВ ВСЕХ
Глава IX. КОНЦЕРН СПАСЕНИЯ
Часть четвертая. ДВА МИРА
Глава I. СТОЛИЦА БУДУЩЕГО
Глава II. СТРАТЕГИЯ БОРЬБЫ
Глава III. ФЛАНЕЛЕВЫЙ МЕШОЧЕК
Глава IV. СВЯЩЕННЫЕ ЗАКОНЫ
Глава V. ЖЕЛЕЗНАЯ ПОСТУПЬ
Глава VI. ЗВОН И ЗАПАХ
Глава VII. ВЛАДЕЛЕЦ ЗАМКА
Глава VIII. ДНИ ВЕТРОВ
Глава IX. ОБОРВАННОЕ ДЫХАНИЕ
Часть пятая. УРАГАННЫЙ ТУМАН
Глава I. ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ОСТАВШИХСЯ В ЖИВЫХ
Глава II. КНИГА ДОКТОРА ШЕРЦА
Глава III. ЗАГАДОЧНАЯ ВОЛНА
Глава IV. СТРАНА ВПОТЬМАХ
Глава V. УДАР ВГЛУБЬ
Глава VI. КИСЛОРОДНЫЕ БОКАЛЫ
Глава VII. ДВА СНАРЯДА
Глава VIII. ПОСМЕРТНЫЙ БОЙ
Глава IX. ЗАЛП

Часть первая
УЛЬТИМАТУМ ВСЕЛЕННОЙ
Глава I
СОЖЖЕННЫЕ СНЕГА
— Хэлло! Осторожно!.. Гэй!..
Испуганный голос прокатился по тихому ущелью и отдался многократным эхом.
Три лыжника мчались вниз. Снежные блестки сливались в искрящиеся полосы. Мутной пеленой, скрывающей горные склоны, проносились стены ущелья. Они в тиски зажимали дорогу, кончаясь наверху снежной, словно раскаленной добела кромкой.
Дорогу выбирал мужчина с красивым лицом. Он умело лавировал между камнями. Вслед за ним, повторяя его движения, неслась тоненькая девушка. Шарф ее развевался по ветру, чуть наклоненная вперед фигурка напряглась. Позади, почти сев на корточки, катился человек гигантского роста; его мокрое лицо было багрово.
Лыжи первого затормозили внезапно. Охнув, он перелетел через них и покатился по каменистой земле. Однако тотчас встал. Девушке удалось остановиться. Дальше лежали только пятна рыхлого снега.
— Бросайте лыжи! — закричал мужчина, поднимая с земли шапку.
Видя, что девушка не может справиться с ремнями, он вернулся к ней и стал на одно колено.
Подъехал третий лыжник.
— Ураганом несет... чертово облако... — прохрипел он.
Девушка взглянула вверх.
— Скорее, мистер Вельт! Скорее... — шептала она. Вверху, почти касаясь снежного склона, плыло странное огненное облако.
— Поздно заметили! — прошептал Вельт вставая.
Люди побежали. Они прыгали по камням, проваливались в колючий снег, скользили по замерзшим лужам.
Огненное облако окутало снежный склон. Никто не видел, как осели подтаявшие сугробы, как вспыхнули смолистые ели, как смещался едкий дым со странным светящимся туманом. Снега словно горели: над ними струился серо-фиолетовый дым.
По свежим лыжным следам помчались мутные воды. Будто спасаясь от огня, они прыгали по камням, смывали снег, шипели, набухали, пенились...
— Ганс, надо остановиться! — крикнул Вельт, видя, что девушка теряет силы.
— Нет... бежать... Вода! Облако растопило снега!
Вельт подбежал к девушке. Она с безразличием отчаяния прислонилась к каменной стене. Молодой человек схватил ее на руки.
— Позвольте мне! — закричал гигант, но Вельт не обернулся. Прыгая и спотыкаясь, бежал он вниз. Ганс старался держаться рядом.
Дорога шла между неприступными скалистыми бастионами. Ни одно деревцо, ни один куст не росли на темном граните.
Путь был только один — вперед! Бежать, бежать... Спасение в том, чтобы достигнуть Белой виллы!
Но до Белой виллы было далеко. Лишь в самом конце ущелья над зеленью горного склона поднималась круглая башенка, каким-то чудом перенесенная в эту глушь.
Со дна ущелья к узорным воротам благоустроенного парка вела недавно проложенная крутая дорога. Сейчас по ней с треском и дымом взбирался автомобиль обычной марки Лексингтона, с высоким шасси, позволяющим проходить по плохим американским дорогам.
Несколько раз прозвучал автомобильный рожок. Низенький человек с раскосыми глазами поднялся из-за руля и открыл ворота.
Со стороны дома к воротам спешил румяный старик. Был он сед, прям и сух; шел непомерно широкими шагами, почти не сгибая ног в коленях.
— Хэлло! — закричал он, подойдя к автомобилю, и протянул руку молодому человеку с небольшой бородкой. — Как ваши дела и мои поручения, дорогой мистер Кленов?
Приехавший неуклюже поднялся, уронил несколько пакетов и попытался выбраться из машины. Старик помог ему, придерживая рассыпающиеся свертки.
Сойдя на землю, молодой человек сунул руку старику, хотя они уже поздоровались.
— Профессор, здравствуйте! Ужасная досада! Кругом неудачи. В городе все сошли с ума. Там царит, я осмелюсь так выразиться, массовый психоз. Ни я, ни Кэд ничего не могли достать... Реактивы, профессор... столь необходимые нам реактивы полностью закуплены военными фирмами для европейских заказов. В одном месте с меня запросили десятикратную цену. Возмущенный, я отказался... Потом искал целый день. И представьте себе, не только реактивов, даже сливочного масла не мог достать, честное слово! И сахару тоже, профессор, нигде нет... Не обещают раньше завтрашнего дня... У всех на уме и на языке только война.
— Постойте, Джонни! Как так нет сахару? С чем же мы будем пить кофе?
Молодой человек смущенно погладил бородку.
— Вы поразительно непрактичны! — рассердился профессор. — Мыслимое ли дело — на Американском континенте в 1914 году от рождества Христова не достать масла из-за того, что где-то в Европе началась война!
— Я и сам об этом думал всю дорогу, мистер Холмстед, и решил, что война — это несчастье. Ее нужно прекратить.
— Прекратить! — передразнил профессор. — Хватит с меня одного сумасшедшего ассистента, который мечтает с помощью своих открытий зажечь в Ирландии революцию! Не вы ли прекратите войну?
Профессор и его ассистент шли по направлению к флигелю. Кленов размахивал руками. Немного подумав, он серьезно сказал:
— Да, это сделаю я, профессор.
Старик остановился и вопросительно посмотрел на молодого человека.
— Не болтайте, Джонни! Какое вам дело до войны? Я понимаю, конечно, сахар! Это действительно проблема. Но высшие идеалы! Плюньте! Наука есть наука, она призвана служить только коммерции. — Профессор высоко поднял плечи. — Научные открытия должны делаться ради них самих. Когда открытие сделано, вот тогда можно его продавать.
— Продавать кому угодно? Без различия, для каких целей оно может быть использовано?
— Вообразите себя, Джонни, на одну минуту продавцом иголок. Какое вам дело до того, собирается ли покупатель проглотить ваши иголки или зашить дыру в жилете? Вы продаете свои иголки и делаете свой бизнес. Так делайте, пожалуйста, свои иголки, мистер Кленов, с помощью предоставленных мною машин, а продавать их буду я, не задумываясь, кого они уколют. Пусть ирландец тешится своими идеями. Это заставляет его лучше работать. Но вы здравомыслящий человек, блестяще завершивший работу. Верьте мне, я сумею ее реализовать, и у нас будет американский комфорт, несмотря на европейскую войну.
Кленов с сомнением покачал головой.
— Я не думал обо всем этом раньше. Но теперь я твердо решил продиктовать Европе свою волю. Порукой тому сила моего открытия.
— Джонни! В европейские дела я вмешиваться не посоветую даже президенту, а не то что вам. Я готов месяц просидеть без сахара, лишь бы не разговаривать с вами об этом еще раз. Все, сэр!
Старик повернулся и зашагал к флигелю, над которым возвышалась небольшая круглая башенка.
Обычно Кленов никогда не поднимался туда, зная, что профессор не любит, когда мешают его наблюдениям. Наблюдал он отдаленный склон, где, по слухам, находилась его вторая секретная лаборатория. Стоя посреди дорожки, Кленов сосредоточенно рассматривал свои ботинки. Вдруг он услышал крик. Из окна башенки высовывался встревоженный профессор.
— Эй, Джонни! Живо! Узнайте у Кэда, не вернулись ли Мод и Вельт!
Кленов послушно отправился разыскивать Кэда. Через минуту он поднялся по крутой лестнице в башенку и, открыв дверь, увидел согнувшуюся пополам тощую фигуру профессора, смотревшего в маленький телескоп.
— Нет, мисс Мод не возвращалась, Вельт и Ганс также.
Профессор повернулся, посмотрел мимо Кленова и бросился вниз.
— Проклятый ирландец! — крикнул он.
Растерявшийся Кленов неуверенно вошел в башенку и заглянул в телескоп, направленный на ближайший горный склон.
— Что это? Откуда здесь горный поток? — пробормотал он.
Выпрямившись, он увидел в окно, что старик Холмстед бежит, а его догоняет Кэд.
— Спасите, спасите их, Кэд!.. Вода... Моя девочка... — донеслось до Кленова.
Кэд почему-то побежал обратно к вилле.
— Куда же вы, Кэд? Надо помочь! — кричал ему вслед старик.
Перепуганный и запыхавшийся Кленов догнал профессора. Он уже видел трех бегущих людей и слышал рев воды. Из-за камней выскакивали грязные пенящиеся буруны. Поток, вздымая облака брызг, затоплял ущелье.
Вельт бежал по колено в воде. Ганс, несший теперь Мод, поскользнулся. Вельт бросился вперед, но в спину ему ударила пена. На секунду мелькнуло тело Мод. Буро-пенная вода смыла людей и понесла их по придорожным камням.
Рядом с профессором и Кленовым появился Кэд. Быстрыми движениями он привязал к дереву веревку. В следующее мгновение он ринулся вниз по крутому обрыву. Оборвавшиеся камешки не поспевали за ним.
Вдали на поверхности воды показались Ганс и Вельт. Головы их, то исчезавшие, то снова появлявшиеся, казались маленькими точками. Кленов прислонился к дереву и закрыл глаза...
Он очнулся оттого, что Холмстед тормошил его.
— Тащите же! Тащите! — кричал старик.
Кленов с трудом понял, что от него требовалось. Вдвоем, напрягая все силы, принялись они тянуть веревку.
К концу веревки Кэд привязал обыкновенную рыболовную сеть, которой он перегородил узкое, бурлившее теперь пеной ущелье. Поток мчал свои жертвы прямо на эту преграду, и скоро в натянутой, готовой порваться сети бились, словно гигантские рыбы, трое людей.
С большим трудом удалось вытащить их на скалы. Кэд, державшийся за другой конец сети, выбрался из воды последним. По мокрому лицу его расплывалась кровь.
Поток набухал, затопляя скалы. Медлить было нельзя. Кленов и Холмстед неумело понесли Мод. Вельт и Ганс плелись сзади.
Когда они остановились в безопасности, профессор многозначительно взглянул на Вельта.
Тот понимающе кивнул головой.
— Кажется, я разбил стекло на часах, — сокрушенно сказал Ганс.
Вновь рожденный поток бился внизу, как непрекращающаяся волна прибоя.
Глава II
ТАИНСТВЕННЫЕ КАЛОШИ
В глуши Аппалачских гор затерялась крутая, едва проходимая дорога. Пара лошадей с трудом тащила несколько необычный груз. На прочной телеге, типа переселенческих фургонов, лежало нечто вроде огромной металлической бочки. Рядом шел пожилой человек с седыми бакенбардами. Он нещадно колотил лошадей и ругался.
Чуть выше, за поворотом дороги, отдыхали двое. Один из них починял развалившуюся обувь. Другой, длинный и рыжий, лежа на траве, смотрел в небо.
— Нет, мистер Серджев, меня все-таки интересуют эти газетные сообщения.
— Опять вы об этих репортерских измышлениях! Газетам мало материала о европейской войне. Вместо того чтобы открыть истинную сущность этой кровавой бойни, они для развлечения и возбуждения читателей выдумывают басни о страшных огненных облаках.
— Однако ведь Билль клялся, что сам видел такое облако, когда шел по старой просеке.
— Бросьте! Билль всегда пьян.
— Нет! Что же это может быть: выброшенный из вулкана пепел или шаровая молния? — упрямо спрашивал лежащий.
— Почем я знаю! Вы славный парень, Джимс, но у вас есть два существенных недостатка. Вы ничего не умеете делать и чересчур много расспрашиваете. Вы не похожи на американца.
— Да, я англичанин, мистер Серджев. Оба мы с вами здесь иностранцы. Но неужели вы ничего не слышали об облаке? Ведь вы давно околачиваетесь в этих местах.
— Да, но скоро уйду. Началась война. Надо бороться.
— На чьей стороне? — живо спросил Джимс, незаметно взглянув на своего товарища.
— Против обеих сторон, — сказал Серджев, надевая башмак.
— Мистер Серджев, — сказал Джимс, закинув руки за голову, — вот вы, вероятно, революционер... Мне, конечно, нет до этого никакого дела, — Джимс сплюнул. — Но скажите, вы не встречались в этих местах с неким «ирландцем»? Он тоже мечтает о революции... об освобождении Ирландии.
Серджев подозрительно посмотрел на своего товарища.
— Я пойду, — сказал он поднимаясь. — Есть хочется.
— Куда? — зевнул Джимс. — Да, недурно бы закусить.
— В Пенсильванию. На уголь. В рабочие районы.
— Нет, я остаюсь. Я хочу еще побыть в этих местах.
Серджев встал. Он был молод и коренаст.
Из-за поворота показалась телега с цистерной. Возница остановил лошадей, сунул в колеса палку, чтобы повозка не скатилась вниз, и сказал сиплым голосом:
— Пусть кошка научится плавать, если я когда-нибудь еще предприму сухопутный рейс! Даже в бурю против ветра я берусь двигаться быстрее.
Посмотрев на рыжего, он добавил:
— Пусть проглочу я морского ежа, если вы не англичанин!
Джимс повернулся, чтобы лучше разглядеть говорившего. Увидев странную повозку, он тотчас же сел.
— Хэлло, сэр! Как вы поживаете? Не хотите ли поболтать? Куда вы везете эту игрушку?
— Этот бочонок? К черту в лапы, сэр! Вот что, парни, я моряк, но плаваю нынче по суше и хочу нанять вас обоих на работу. Мои лошади очень устали, а ехать далеко... Если же я опоздаю, то сумасшедший ирландец переломает мне все шпангоуты.
Слово «ирландец» подбросило Джимса в воздух.
— Конечно, конечно! Мы поможем вам. Мы рабочие с лесозаготовок, ищем работу. И если вы хорошо заплатите...
— Заплачу, если вы согласитесь проглотить язык. Понятно?
— Конечно, сэр! — воскликнул Джимс, словно собственный язык был его любимым лакомством.
— Чего вы радуетесь? Напали на след, что ли? — сердито спросил Серджев.
— Бросьте ваши подозрения! Я просто рад, что мы нашли работу. Ведь, небось, жрать-то и вы хотите? — скороговоркой буркнул Джимс.
Серджев сплюнул.
— Итак, вы — наш босс! — поклонился Джимс вознице с бакенбардами. — Не угостите ли чем-нибудь новых пристяжных?
— Угощу, но не раньше, чем пришвартуемся у берега горного озера. Придется, парни, вам до вечера потопать.
— Это нам не привыкать! Эй, Серджев, беритесь за то колесо, вы, босс, за другое, а я буду тянуть лошадей.
— А не лучше ли вам тянуть бочонок, а не лошадей? — сердито заметил «босс». — Беритесь-ка оба за колеса, получите по полтора доллара.
Джимс с необычайным рвением ухватился за колесо. Серджев после минутного колебания взялся за другое. Моряк взмахнул бичом, выругался, лошади рванули, и телега со скрипом тронулась.
Медленно ползли мимо скалы и деревья. Жара, казалось, усилилась вдвое. Ноги скользили по гладким камням. Колеса подпрыгивали на ухабах и выбоинах дороги.
Возница не переставал ругаться. Лошади взмылились. Джимс хрипло дышал. Серджев изумленно поглядывал на своего случайного товарища. Никогда он не видел, чтобы тот так старался.
Медленно тянулись бесконечные часы утомительного подъема. Люди едва волочили ноги. Моряк не давал передохнуть.
Наконец между стволами сосен что-то блеснуло.
— Вода! — заорал Джимс, словно он находился в пустыне.
— Пришвартоваться! — скомандовал моряк. — Здесь переночуем.
Обессиленный Джимс упал на траву. Пот струился по его красному лицу.
— Жарко! — вздохнул босс, принимаясь распрягать лошадей.
Серджев затормаживал телегу, подкладывая камни под колеса и всовывая палки между спицами.
Сквозь поредевшие сосны теперь было видно озеро. Деревья спускались к нему амфитеатром. Местами они высоко поднимались на почти отвесных скалах. Озеро было странно разделено на две половины. Одна его часть, покрытая тенью, казалась темным бархатом, в то время как другая — ярким шелком.
Серджев с интересом рассматривал этот уголок, не нанесенный, быть может, ни на одну географическую карту.
Джимс между тем атаковал моряка, взявшегося разжигать костер.
— Итак, босс, уговор дороже денег. Выкладывайте, что в вашем бочонке?
— Эге! Не иначе, как вы думаете, что он полон рома!
Джимс сделал неопределенное движение, выражавшее и любопытство и безразличие.
— Так слушайте, соотечественник! Пусть обрасту я водорослями, если в этом бочонке не самый отвратительный в мире газ, за которым мне пришлось сделать не одну тысячу миль по Тихому океану... — Моряк раздул огонь. — Кстати, джентльмены, вы никогда не слышали об острове Аренида?
— Нет, сэр!
— Так запомните это на всю жизнь! Аренида! И пусть три года я не буду пить рому, если проболтаюсь о тех страхах, которых натерпелся.
— Но что это за остров Аренида, сэр? — спросил преисполненный уважения Джимс.
— Его нет ни на одной карте. Говорят, в прошлом году на него наткнулся один пьяный капитан, который клялся последней каплей джина, что прежде на этом месте никакого острова не было!
— Что же это за остров? Какая на нем растительность?
— Какая там растительность! Там нет ничего! Разве это остров? Это просто кончик трубы, через которую черти проветривают свое помещение!
Серджев, нехотя прислушивавшийся к словам старого моряка, внезапно насторожился. Движение его не ускользнуло от глаз Джимса. Вскочив на ноги, он стал смотреть в том же направлении, что и его товарищ.
— Что такое? — закричал Джимс. — Что это за странная фигура? Здесь такая жара, что не знаешь, куда деться, а к нам идет человек в непромокаемом плаще, да еще с зонтиком!
— Но самое интересное, Джимс, у него на ногах, — сказал Серджев.
— На ногах? Правда! Никогда в жизни не видел такой обуви.
— Этот род обуви, дорогой Джимс, носят только в одной стране.
— Эй, что там за человек, одетый словно на вахту в штормовую погоду?
Странный человек приближался, его непромокаемый плащ с капюшоном развевался на неуклюжей высокой фигуре. Привлекшая внимание Серджева обувь поблескивала на солнце.
— Ведь на нем калоши! Настоящие русские калоши! — шепнул Серджев.
— Русский? — воскликнул Джимс.
Человек в калошах подошел к путникам вплотную и вежливо снял шляпу.
Вместе с зонтиком подмышкой у него был зажат какой-то небольшой предмет.
— Добрый вечер, джентльмены! Если я не ошибаюсь, вы приняли решение здесь надолго остановиться?
— Сдается мне, сэр, что скорее высохнет Тихий океан, чем мне удастся сдвинуть с места вот этого парня, — сказал моряк, ткнув пальцем в Джимса.
Странный человек задумался.
— Это совершенно неожиданная встреча, джентльмены. Я сделал много миль по трудной дороге, чтобы достичь этого глухого места... и вдруг застаю здесь вас...
— Вы не очень довольны этим? — спросил Джимс.
— Видите ли, джентльмены... Я не знаю, как лучше вам сказать... Я прошел много миль... Я осмелюсь обратиться к вам с просьбой...
— Пожалуйста, сэр.
— Не откажите в любезности покинуть это место и удалиться отсюда миль на пять...
— Что?! — взревел Джимс.
Незнакомец очень смутился и неловко растопырил локти.
— Я очень прошу вас, джентльмены. Вам, право, лучше всего удалиться отсюда.
— Но ведь мы уже распрягли лошадей, разожгли костер и мечтали о сосисках! — поднялся удивленный моряк. — Мы свернули все паруса, сэр... Кроме того...
— Уж не откупили ли вы эти места? — недружелюбно вставил Джимс.
— Джентльмены, не просите меня объяснять вам свою несколько странную просьбу. Для вас это только лишний час пути, для меня это потеря целых двух дней. А ведь время не терпит.
— Вы что, парень, свидание, что ли, здесь назначили красотке? — захихикал Джимс.
— Я не шучу, сэр. Мне необходимо это озеро и его окрестности. Я забочусь только о вас, о вашей безопасности, вернее — о ваших удобствах. Я готов помочь вам тащить телегу. Только, пожалуйста, немедленно уезжайте отсюда.
Джимс, Серджев и моряк удивленно переглянулись.
— Послушайте, — сказал Серджев, — но ведь должны же быть у вас какие-то соображения! Ведь мы здорово устали. Подъем сюда чертовски крут.
— Джентльмены, это очень сложно. Это будет звучать очень странно, даже неожиданно...
— Да, да, — вмешался Джимс, — мы желаем знать причины.
— Джентльмены! Я прошу... Не вынуждайте меня... Я не уверен, что вы поймете меня.
— О-о! Он принимает нас за идиотов! Благодарим вас, сэр!
— Нет, нет! Я, право, далек от этой мысли. Я не хотел вас обидеть. Но это действительно будет звучать странно. Я даже готов... если вы согласитесь, выслушав меня, удалиться.
Джимс уселся поудобнее.
— Рассказывайте. Я обещаю вам. Мы уедем, если ваш рассказ покажется нам интересным.
Моряк смерил Джимса взглядом и сплюнул.
Человек в плаще погладил небольшую бородку:
— Что же, я готов! Заранее прошу простить меня за несколько необычные мысли. Но прошу помнить — вы вынудили меня к этому!
Незнакомец простодушно улыбнулся.
— Джентльмены, с моей точки зрения, люди не должны воевать. А если они начали, то в это дело надо вмешаться.
Серджев насторожился. Джимс толкнул его в бок.
— Это должна сделать наука. Мы, ученые, сильны. Мир должен повиноваться нам. Вот в этих руках имеется средство, которое позволит мне пригрозить миру, продиктовать ему свою волю!
— Пока что он не мог даже нас отсюда выжить! — шепнул Джимс.
— Вижу я, слабы вы в законах человеческой борьбы. Никогда один человек не сможет повернуть мир! — сказал Серджев.
— Да, я не изучал законов общественной жизни. До сих пор я ощущал в себе только смутные идеи. Однако вот этой штукой, этим сгустком энергии я хочу остановить войну, пригрозив всем дуракам, которые дерутся! И мне надо на этом озере испробовать мой аппарат, джентльмены... Вы видите, я откровенен с вами.
— Вы что же, желаете поставить в угол провинившихся королей и императоров? — засмеялся моряк.
— Да-да, сэр... Я хочу наказать их, как непослушных детей. И они будут вынуждены меня послушаться. Тогда наступят совсем другие времена. Мы ликвидируем войско. Превратим вооруженные силы всех государств в технические армии, солдаты которых будут работать в общественных предприятиях на благо страны. Все изучат технику, чтобы стать потом борцами за счастье всего человечества!
— Послушайте, батенька мой! — резко оборвал Серджев, переходя на русский язык. — Скажите, из какого сумасшедшего дома вы сбежали? Мы отведем вас туда обратно.
Человек в калошах нахмурился.
— Милостивый государь, — заговорил он тоже по-русски, — я позволю себе заметить, что никто не давал вам права меня оскорблять. Вы сами вынудили меня к изложению моих мыслей. Мне необходимо место для опыта. А вы... вы... милостивый государь...
— Да понимаете ли вы, товарищ... вы же бредите! Верно, что против войны надо бороться, так как она нужна только капиталистам. Но бороться надо силой организованного класса, а не одному ученому. Поймите это!
— К сожалению, у меня нет времени для политических дискуссий, к которым я не подготовлен. — Незнакомец нахмурился. — Джентльмены! Я тщетно пытался уговорить вас покинуть район опыта. Я вынужден принести вам свои извинения, но... я не могу больше считаться со случайными помехами. Я сожалею, джентльмены	
Человек в калошах открыл зонтик и пошел к озеру.
Моряк наклонился к Серджеву и Джимсу.
— Ребята, я, кажется, узнаю его. Это один из помощников моего босса, профессора. Надо думать, он рехнулся.
Все трое неподвижно смотрели, как спускался к воде человек в плаще. Он остановился на обрывистой скале. Его черный силуэт выделялся на фоне далекой светящейся зелени.
— Надо будет заварить горячих собачек, парни! Я захватил с собой целый пакет. Хорошие сосиски! Сколько времени-то? — И моряк вынул часы. — Тысяча три морских черта! Часы мои остановились.
Джимс посмотрел на свои часы. Они тоже стояли.
Огорченный моряк открыл заднюю крышку часов, где у него был вделан маленький компас.
— Вот чудак, — продолжал он, — хочет прекратить войну! Пожалуй, легче сделать себе спасательный пояс из якоря. Эй! Что за наваждение? Компас мой напился рому! Вместо севера он показывает на ту скалу, где стоит этот чудак!
Все посмотрели на раздраженного человека под зонтиком. Тот взмахнул рукой, и в воздухе что-то блеснуло. Предмет полетел неожиданно далеко и упал в воду.
Человек неуклюже спрыгнул со скалы и со всех ног пустился бежать. Вскоре он скрылся за деревьями.
— Конечно, сумасшедший, — заявил Серджев, пожав плечами.
— Эй, ребята! Компас мой теперь показывает на середину озера. Чудеса! Свистать всех наверх! Начинается шторм!
Действительно, с озером происходило нечто необыкновенное.
— Серджев, ущипните меня, пожалуйста, или расскажите, что видите сами, — прошептал перепуганный Джимс.
С середины озера, с того места, где упал предмет, с шипением поднимался столб пара. Через несколько секунд там образовалась воронка. Из нее пар стал вырываться со свистом. Минуту назад лениво-спокойное озеро забурлило. Воронка с каждым мгновением расширялась, превращаясь в огромный кратер.
— Кажется, стало видно дно, — буркнул Серджев.
Отхлынувшая от берегов вода бросилась затоплять образовавшуюся брешь. Но, попадая в кратер, новые массы воды, словно соприкасаясь с раскаленным, неохлаждающимся телом, превращались в пар. Выброшенное кратером туманное облако окутало окружающий лес, клубясь в верхушках деревьев.
Меньше чем в пять минут все горное озеро было осушено и превращено в туман.
— Серджев... мистер Серджев! Где же вы? Я ничего не вижу.
Голос пропал, как в вате.
Лошади тревожно ржали. Моряк беспрестанно ругался. Густой теплый туман застыл в воздухе.
Трудно сказать, что именно произошло в следующие минуты: подул ли с гор холодный ветер или произошло еще какое-либо явление. Во всяком случае необычайное облако пролилось дождем.
Что это был за дождь, отлично почувствовали наши путники.
На несколько минут вода буквально повисла в воздухе. Она ринулась вниз с грохотом горного обвала. Она била, давила, хлестала...
— Держись за деревья, ребята! — заорал моряк.
Дымящиеся струи мчались в котловину озера. Вода достигла пояса. Люди судорожно хватались за деревья.
— Это же кипяток, мистер Серджев!.. Спасите! У меня в Стаунгтоне маленькая сестренка... Спасите, мистер Серджев!
— Клянусь дном океана, мне залило мою трубку! Эй! Лево на борт! Прячьте голову в карман!
Но каждый мог кричать только сам для себя. Низвергавшийся с неба водопад заглушал все.
Ливень кончился через несколько минут. Вода озера по крутым берегам стекла обратно, оставив в лесу поломанные ветви, торчащие стволы, перевернутую повозку с напоминающей гаубицу цистерной.
Жалкие, мокрые люди беспомощно глядели друг на друга.
— Если это сумасшедший, то опасный сумасшедший! — сказал Серджев.
— Джентльмены! Не хочет ли кто горячих собак? У меня в телеге был целый пакет сосисок. Они наверняка сварились.
— Идите к дьяволу! — сказал мрачно Джимс. — Больше мы вам не работники.
— Пойдем, — позвал Серджев, — телега уже больше не поедет. Из ближайшего пункта мы пришлем вам помощь, старик.
Джимс выжимал воду из своего костюма. Ноги его по щиколотку были в грязи.
— Да, теперь я понимаю, зачем нужны были калоши! — вздохнул Серджев.
Простившись с моряком, Серджев и Джимс поплелись по дороге, еле вытаскивая из грязи ноги. Вид у них был жалкий. Мокрые и худые, они походили на ощипанных птиц, вздумавших прогуляться по болоту.
Пройдя несколько шагов, Джимс вспомнил про ирландца, передумал и вернулся к старику с цистерной.
Серджев пошел один, насвистывая. Хорошенько обдумав все случившееся, он решил молчать. Все-таки политическому эмигранту лучше быть подальше от полиции.
Глава III
СБРОШЕННАЯ МАСКА
Страшное огненное облако, близкая гибель и, наконец, почти чудесное спасение оставили глубокий след на дочери профессора Холмстеда. Она стала задумчивее, не прыгала больше по дорожкам парка на одной ноге и не надоедала Вельту требованиями отправиться на лыжную прогулку в горы. Как-то сразу из почти девочки она превратилась в девушку. Она даже почувствовала себя обязанной заниматься со своим спасителем Кэдом. Правда, занятия она любила обставлять самым необыкновенным образом. Кэд должен был забираться с ней вместе или на ветви старого дуба, или на крышу виллы. Сегодня, например, местом своих занятий они избрали только что организованную лабораторию низких температур, где с компрессоров для сжатия водорода не убрали еще промасленную бумагу.
Мод разложила перед собой тетради Кэда на лабораторном столе, смешно выпятила грудь и важно сказала:
— Кэд, я недовольна вами: вы опять ничего не выучили.
— О леди! Кэд много-много работы... Босс посылал его в Нью-Йорк.
— Ах, так? Отец хочет мешать нашим занятиям? Я ему задам! Я его заставлю самого с вами заниматься, и вы сделаетесь тоже ученым, Кэд!
Лицо Кэда растянулось в улыбке.
— Мистер Холмстед делал уже так, что Кэд перестал быть дикарь — он стал человек...
Мод вздохнула и, подперев подбородок ладонями, задумалась. Кэд почтительно ждал, когда его учительница вспомнит о нем.
— А у вас в Корее бывает снег? — внезапно спросила Мод.
— Кэд родился не Корея: Карафуто... Сахалин... Там снег бывает не совсем часто.
— А японцев вы любите?
Кэд помрачнел:
— Кэд ненавидит японца.
Мод спохватилась:
— Что же вы не отвечаете мне урок?
— Простите, мисс Мод! — послышался гулкий бас.
— Ах, это вы, Ганс! — радостно закричала Мод.
— Едва нашел вас, мисс Мод. Вы, верно, забыли, что мистер Вельт ждет вас у пруда?
Мод расхохоталась и всплеснула руками:
— Ай-ай-ай, совсем забыла! — Потом вдруг покраснела и стала собирать тетради. — Кэд, вы меня простите...
Девушка поспешно выбежала из лаборатории, понеслась было бегом по дорожке, но вдруг остановилась и, важно передвигая ноги, медленно отправилась к пруду.
Еще бы! Ведь ей первый раз в жизни назначили свидание. Конечно, это ужасно неловко, что за ней надо было присылать шофера Ганса. Но это ничего! Мод закинула назад голову, встряхнула волосами и еще больше замедлила шаг.
Из-за чугунной решетки за ней наблюдал человек в котелке. Сейчас он сильно отличался от жалкого, вымокшего и грязного рабочего с лесозаготовок — Джимса, принявшего недавно столь необычную ванну, однако это был он. Вынув свою записную книжку, он аккуратно записал, что дочь профессора была в лаборатории низких температур. Так и должен был поступать человек, попавший в число сыщиков частного сыскного бюро, охранявших лабораторию Холмстеда от постороннего любопытства.
Вельт еще издали увидел неторопливо шествующую к нему девушку. Стройный, подтянутый, он бросился к ней навстречу.
Он взял ее руки в свои, но она неловким движением высвободила их и покраснела.
— А я совсем забыла о своем обещании... — сказала она, может быть извиняясь, а может быть, немного лукавя.
Вельт поднял с земли стек и стал нервно вертеть его в руках.
— Сядем? — сказал он.
— Сядем, — согласилась девушка и уселась, поджав под себя ноги.
Помолчали. Мод подперла подбородок ладонью. Сердце ее колотилось. Ведь это же было ее первое свидание. Почему он молчит? О чем надо говорить в таких случаях? Наверное, о стихах!
— Вы умеете писать стихи, мистер Вельт?
— Я? — удивился Вельт, но потом смутился. — Откуда вы это знаете? — спросил он тихо.
— А я не знаю, — призналась Мод.
Вельт вздохнул. Мод тоже. Ей становилось скучно. Право, читать о свиданиях куда интереснее!
— Я прочту вам, мисс Мод, свое стихотворение, если вы только никому-никому об этом не скажете!
— Пусть кошка научится плавать, клянусь дном океана, якорь мне в глотку, если скажу кому-нибудь слово! — выпалила Мод.
Вельт испуганно посмотрел на девушку.
— Это я слышала от того седого джентльмена, который приходил к отцу на прошлой неделе, — сказала Мод оправдываясь. — Ну, читайте, читайте!
Вельт встал, прислонился к дереву и, смотря вдаль, начал:
Ни горестных тревог 
Несмытую печать, 
Ни сердца твоего 
Бездонную печаль — 
Улыбкою не скрыть, 
Как трепетной чадрой,
В забвенье не зарыть 
Напетого тоской...
В забвенье не зарыть 
Напетого тоской...
Улыбкою не скрыть, 
Как трепетной чадрой, 
Ни горестных тревог 
Несмытую печать, 
Ни сердца твоего 
Бездонную печаль...

Вторую половину стихотворения Вельт прочел совсем тихо и грустно.
Мод изо всех сил старалась настроить себя на лирический лад, но у нее ничего не получалось.
Между тем Вельт сел рядом с девушкой. Мод не шевелилась, а он не отрываясь смотрел на нее. Она чувствовала его горячее дыхание у своего уха. Почему-то она подумала о том, что он противно сопит носом. В ту же минуту Вельт схватил руками ее голову и запрокинул назад. Она увидела его губы. Тонкое тело девушки напряглось, как стальная пружинка. Вельт только слегка задел горячими губами ее щеку. Еще усилие, и Мод вырвалась и вскочила на ноги. На глазах ее были слезы.
— Как вы смеете!.. Как вы смеете!.. — шептала она.
Вельт тоже вскочил.
— Наша постоянная близость... наши прогулки... позволяли мне надеяться... — взволнованно говорил он.
— Вы думаете, вам все можно? — запальчиво кричала девушка. — Если ваш отец миллионер, так думаете, вам можно целовать девушек на берегу пруда? Вот я все расскажу отцу и мистеру Кленову. Тот никогда не лезет целоваться!
Вельт не знал, куда деваться.
— Простите, — сказал он, сгибая свой стек. Потом он резко повернулся и пошел по направлению к лаборатории низких температур.
Чем дальше уходил он от пруда, тем большая злоба овладевала им. К дверям лаборатории он подошел совершенно взбешенным.
Его взволнованный вид был немедленно отмечен в книжке мистера Джимса, отличавшегося необыкновенной аккуратностью, за что он и пользовался благосклонностью английской разведки — Интеллидженс Сервис.
Мод некоторое время сидела у пруда и бросала камешки в воду.
Трудно было решить, кто из двух ассистентов отца ей больше нравится, Вельт или Кленов. Вот, если бы Кленов тоже попробовал ее поцеловать, тогда, пожалуй, она решила бы. «Но он ни за что не попробует», — обиженно подумала она.
— Надо идти заниматься с Кэдом! — вздохнула Мод и пошла по дорожке.
Наблюдая за идущей девушкой, мистер Джимс размышлял, как ему проследить за каждым шагом «повелителя мира», пребывающего в ассистентах у профессора Холмстеда, и одновременно разузнать о местонахождении таинственного ирландца, угрожающего благополучию Великобритании.
Внезапно что-то пролетело мимо него и ударилось о землю. Инстинктивно мистер Джимс взглянул вверх. В тот же миг котелок его свалился. Прямо над ним, рядом с полупрозрачными перистыми облаками, в небе плыло огненное облако, окаймленное фиолетовой дымкой. От его сияния окрашивались края соседних облаков.
Мистер Джимс почувствовал, что пахнет гарью. Взволнованный необычайным явлением, он огляделся. В двух шагах дымился какой-то предмет. Сыщик нагнулся. В руке его оказалась обгоревшая ворона. Мистер Джимс брезгливо бросил обугленную птицу на землю. Холодный пот выступил у него на лбу.
После того как Мод Холмстед вышла из лаборатории, Ганс с презрительным видом подошел к столу и стал перебирать листки бумаги с каракулями Кэда.
— Положите бумажки, мистер Ганс, — сказал Кэд.
— Но-но-но! — рассмеялся Ганс. — Не горячись, а то желчь разольется, и ты еще больше пожелтеешь.
— Чего надо? Чего надо? — скороговоркой забормотал Кэд поднимаясь.
— Я никогда не думал, — продолжал Ганс, — что у мисс Мод есть склонность дрессировать животных, а некоторых из них обучать грамоте.
Кэд побледнел. На скулах его выступили красные пятна.
— Еще раз... Еще один раз... Что сказал?
— Я попрошу босса подарить мисс Мод обезьянку. У Кэда будет товарищ по учению... и, верно, более способный! Ха- ха-ха!
Седеющие волосы Кэда поднялись на макушке. Так поднимается шерсть у хищника.
— Кэд терпел... Кэд заставлять... извиняться Ганс...
— Что? — расхохотался гигант. — Ах ты, желтая мартышка!
Он подошел к низенькому Кэду и щелкнул его по широкому носу.
Кэд согнулся и зашипел.
Ганс, подбоченясь, стоял перед ним.
Вдруг Кэд незаметным молниеносным движением как будто слегка коснулся горла Ганса. Гигант захрипел, взмахнул руками и повалился на пол.
В этот момент дверь отворилась и в лабораторию вошел Вельт.
— Что вы делаете? — закричал он, увидев, что Кэд душит Ганса.
Кэд не обернулся. На губах бесчувственного Ганса появилась пена.
— Мерзавец! Встать! — закричал, бледнея, Вельт.
Кэд медленно повернулся. Что-то холодное, неприятное было в его взгляде. Кажется, он усмехнулся.
Вельт взмахнул стеком, но его рука замерла на полпути. Пальцы больно врезались в белую кожу. Кэд с силой отбросил руку американца.
— Мальчишка! — прошипел он.
Вельт взорвался.
— Лакей! Как ты — цветной — смел схватить руку белого?
— Вы ответите за ваши действия! — произнес Кэд. — Я требую извинений!
Вельт выронил стек и попятился назад.
Перед ним стоял незнакомый низенький человек с багровыми пятнами на лице, с опущенными уголками рта, весь напряженный, собранный, словно приготовившийся к прыжку.
— Проклятье!.. Какую чушь несете вы, Кэд!
— Не Кэд, а Кадасима, мистер Фредерик Вельт! — прошипел низенький человек. — Я требую извинений, господин ученый! Вы оскорбили офицера японской императорской армии!
Секунду Вельт не понимал еще, кто стоит перед ним.
— Кадасима... — произнес он, невольно отступая.
Маленький японец надвигался на него. Неторопливым движением он достал из кармана очки в золотой оправе.
Никогда прежде полуграмотный кореец Кэд не пользовался очками.
По изменившемуся лицу Кадасимы проползла усмешка. Вельт увидел редкие, выпяченные вперед зубы. Ему стало не по себе. Он уперся спиной в стену.
Рука Вельта потянулась к карману. Кадасима усмехнулся еще раз, и в следующий момент Вельт судорожно дернулся и упал на колени. Низенький японец выворачивал ему руку.
— Ах, господин «белый»! Каково вам стоять на коленях перед «цветным»?
Вельт скрипнул зубами, но не застонал.
Между тем Кадасима ловко вынул из кармана Вельта револьвер. Потом неожиданно ударил американца ребром ладони по горлу. Вельт захрипел, привалился к стене и сполз на пол. Глаза его закатились и налились кровью.
— Джиу-джитсу, сэр. Японская борьба. Учитесь, сказал японец и, повернувшись к двери, быстро запер ее на засов.
— Приступим к переговорам, — сказал он, левой рукой ловко доставая из золотого портсигара папиросу. — Вы испортили мне все дело, едва не свели на нет те годы, которые я провел у Холмстеда. Любознательность ученого подсказала мне это полезное место для моей работы. Но я должен объяснить вам, коллега, что в жилах моих течет кровь, не позволяющая сносить оскорбления! У сынов древней страны Ямато есть свои священные законы. Оскорбленный дворянин или отвечает на оскорбление, или прибегает к благородному харакири. Но харакири — это величайшее уважение к врагу. Я не склонен проявлять его к вам. Вы можете сохранить вашу драгоценную жизнь, если выполните три условия... Первое, что мне нужно, — это краткая информация о сущности изобретения мистера Кленова. Я желаю знать, что за сила находится в руках у этого «испарителя озер». Второе: изложение тайны огненного облака. Я хочу знать, в какой связи оно находится с работами некоего ирландского революционера, рассчитывающего с помощью своих изобретений привести к гибели Британскую империю, в чем ему нельзя не сочувствовать. И, наконец, третье условие: сын американского миллионера Фредерик Вельт приносит свое извинение полковнику генерального штаба японской императорской армии Юко Кадасиме.
Вельт молчал. Только теперь он смог вздохнуть. Какие-то посторонние мысли лезли в голову.
Дверь лаборатории заперта. Оказывается, если лежать на полу, то в окно видны верхушки деревьев. Как это странно! Приятно, что так тихо вокруг, и в то же время страшно. Снаружи, конечно, берегут лабораторию. Взятый стариком самонадеянный сыщик Джимс делает обход. Боже, какой идиот!
Неожиданно создавшееся положение показалось Вельту необычайно нелепым, и он не смог сдержать улыбки. Када- сима поднял с полу стек.
— Если не ошибаюсь, коллега, вы изволили смеяться? — произнес он язвительно.
Вельт не ответил.
Раздался свист рассекающего воздух стека, и ярко-багровая полоса перерезала лицо американца, пройдя по левому глазу.
Вельт зарычал и вскочил на ноги. Маленькое дуло его собственного револьвера смотрело на него.
— Успокойтесь, коллега! Вы хотели меня ударить — я ударил, теперь мы квиты. Вы слышали условия, на каких я оставляю вам жизнь? Угодно вам их принять?
— Вы ошибаетесь, полковник. Я американец — и сын немца. Я люблю жизнь, но не стану торговать ею. И я не боюсь вас! Стрелять в меня вам невыгодно: сюда придут сыщики и накроют вас...
Вельт замолчал. Оба совершенно явственно услышали, как кто-то трогал снаружи дверь.
— Не пробуйте кричать, коллега! Тогда мне нечего терять! — прошептал Кадасима.
Вельт принял позу боксера. Предстояла схватка за право жить. Бокс против джиу-джитсу.
Первым нанес удар Вельт. Это был прекрасный удар. Им можно было нокаутировать быка. Но японец был слишком легок. Он просто отлетел назад, ударившись спиной о дверь.
— Я недооценил вас, коллега! — прохрипел он.
Вельт, не упуская мгновения, наступал. Как брошенный камень, стукнул его кулак охнувшего японца. И Кадасима упал. Вельт хотел шагнуть к нему, но вдруг почувствовал, что его ноги сжаты ногами японца. Он хотел всей тяжестью обрушиться на противника, но Кадасима, лежа на полу, рывком повернулся. Американец, неуклюже взмахнув руками, грохнулся на спину. Головой он с размаху ударился о станину компрессора. Грузное тело только один раз судорожно дернулось.
— Все! — сказал, поднимаясь, японец и стал искать упавшие очки.
Очки разбились. Подобрав осколки и спрятав их в карман, Кадасима подошел к противнику и толкнул его ногой. Потом он оттащил обмякшее тело в сторону и накрыл бумагой с компрессора. Другим куском бумаги он вытер на полу красную липкую дорожку. Неподвижное тело Ганса, так и не пришедшего в себя, он также прикрыл ворохом бумаги.
Сделав это, Кадасима отряхнул костюм и стал искать что- то своими близорукими глазами. Найдя в углу револьвер Вельта, он поднял его, осмотрел и сунул в карман.
Подойдя к двери, японец осторожно открыл ее.
Перед ним стояла испуганная Мод. Она только что заметила облако и стремглав прибежала сюда.
Японец опустил глаза. Девушке показались странными красные пятна на его скулах.
— Мисс... забывай что-нибудь эта комната? — не поднимая глаз, спросил Кэд.
— Где мистер Вельт?
— Мистер Вельт... сильно быстро ушел...
Девушка оглядела пустую лабораторию. Ворох бумаги в углу не привлек ее внимания.
Кэд упрямо закрывал дверь. Мод взялась за ручку. Кэд с нескрываемой злостью захлопнул дверь, с поспешностью повернул ключ и положил его в карман.
— Кэд, что вы делаете!
Не говоря ни слова и не оглядываясь, Кэд зашагал к главному подъезду виллы. Мод шла за ним.
Дверь у главного подъезда, в которую вошел Кэд, оказалась запертой изнутри.
Боже мой! Что же это такое? С беднягой что-то случилось! Надо сейчас же позвонить по телефону мистеру Кленову, он должен быть в своей лаборатории.
Глава IV
ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ
Кленов обернулся на звук открываемой двери и увидел Кэда.
— Как, — удивился ученый, — разве уже пора обедать? Представьте, я не успел еще ничего сделать!
— Нет, сэр... Еще рано, рано. Обед еще сырой... Кэд пришел подмести пол.
— Ах, так... ну хорошо. Тогда не обращайте на меня внимания. Мне только надо найти корень одного уравнения. Я очень благодарен вам, Кэд. Право, я мог бы сам... Так... общий интеграл...
Японец зашел Кленову за спину и резко опрокинул его назад вместе со стулом.
Кленов вскрикнул, но не успел опомниться, как был связан по рукам и ногам. Во рту, больно придавливая язык, торчал кляп.
Японец поставил стул перед лежащим Кленовым и сел. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.
Японец полез в карман. Вынув оттуда лишь одну оправу от очков, он усмехнулся и положил ее обратно. Потом достал портсигар и не спеша закурил.
— Вы удивлены, Иван Алексеевич? — сказал Кадасима на чистом русском языке. — Обстоятельства, уважаемый Иван Алексеевич, говоря точнее — чрезвычайные обстоятельства, вынудили меня к столь необычайным и поспешным действиям. Прошу вас рассматривать их только как меры предосторожности. Я льщу себя надеждой, что мы с вами сумеем договориться!
Японец откинулся на спинку стула и с наслаждением затянулся.
— О, я знаю русских, точно так же, как и русский язык. Не правда ли, я недурно им владею? Что же вы молчите? Ах, да! Я и забыл, что сам принудил вас немного к молчанию. Итак, давайте договариваться, Иван Алексеевич! Я вам освобожу рот, а вы дадите мне честное слово не кричать. Кстати, это и не поможет. С вашим опасным другом Вельтом я уже разделался. Профессор Холмстед не вернулся еще, как вы знаете, из лаборатории номер два. Одним словом, мы одни, Иван Алексеевич.
Кадасима встал и, непривычно подтянутый, подобранный, прошелся по комнате. Одну стену занимал огромный мраморный щит с желтыми вертикальными полосками шин. Для лабораторных нужд здесь можно было получить любое напряжение. Кадасима скользнул взглядом по табличке с надписью «2000 вольт» и усмехнулся.
— Итак, мистер Кленов, — обернувшись, сказал он, теперь на превосходном английском языке, — вы изложите мне сейчас сущность вашего замечательного изобретения, с помощью которого вы собираетесь, вероятно, прославиться. Я не прошу вас, конечно, рассказывать о таинственной идее ирландского ученого, так опекаемого вашим шефом. Я прекрасно осведомлен, что ее скрывают также и от вас. Итак, того, что мне известно о вашем сверхаккумуляторе, как вы его называете, совершенно недостаточно. Я желаю знать, каким путем можно добиться такой концентрации энергии, как это можно сделать физически. Я пристально следил за вашими достижениями как за достижениями своего собрата по науке, однако благодаря скверному характеру вашего друга и чувству моего достоинства, отличающему японского дворянина от остальных смертных, я лишен возможности продолжать свои наблюдения, интересующие меня с чисто научной точки зрения. К сожалению, теперь я располагаю слишком малым временем и вынужден прибегнуть к некоторому ускорению естественного хода событий. Изложив необходимые мне сведения, вы получите право пользоваться в дальнейшем жизнью по собственному усмотрению.
Начинайте, мистер Кленов. Вы можете не бояться научных терминов. Я получил некоторое образование... в Кембридже. Некоторые мои труды имеются в вашей библиотеке.
Неторопливой пружинящей походкой японец подошел к Кленову и, помедлив несколько мгновений, вынул у него изо рта кляп.
— Советую вам, Иван Алексеевич, принять мои несомненно гуманные условия, — закончил он, снова переходя на русский язык.
— М-да... мистер... мистер...
— Ах, простите! Я не представился вам, коллега! Право, это невежливо. Еще раз простите. С вами говорит полковник японского генерального штаба Кадасима. Вы удовлетворены?
— М-да... Вполне... — Кленов помолчал. — «Исследование конденсаторов как источников энергии, издание Кембриджского университета, 1907 год». Помню. Итак, мистер Кадасима... я должен вам сказать, что никогда не предполагал делать тайну из моих научных работ. Я позволю себе заметить, что работаю только для науки, во имя блага человечества, во имя значительных идей.
— Конечно, коллега, все это мне прекрасно известно.
— Но, мистер Кадасима, вы плохо знаете меня. Я не привык уступать силе! — Кленов говорил по-английски, не желая, видимо, переходить на родной язык.
— О-о! Коллега, эта черта характера называется по-русски, кажется, упрямством! Вы, вероятно, думаете, что я играю с вами в бирюльки?
Он встал и наклонился к Кленову.
— Я не стану в вас стрелять, чтобы не производить шума, Иван Алексеевич, но... я напоминаю лишь вам, что мы находимся в Америке. Здесь электричество, господин доктор, применяют даже для казни!
Кадасима выпрямился, решительно подошел к щиту и стал присоединять провода к шинам, подключаемым к высокому напряжению. Кленов пошевелил бескровными губами. Он понял, что хотел делать японец.
В это мгновение зазвонил телефон.
По горной ухабистой дороге трясся автомобиль марки Лексингтона. В нем, крепко держась за кузов, сидел профессор Холмстед.
Он возвращался из своей лаборатории № 2, где после опыта имел со своим помощником длинный разговор. Этот человек был по-настоящему страшен. Казалось, он олицетворял собой ненависть и разрушение. Неужели англичане заслуживают такой страшной участи? Ах, насколько спокойнее заниматься наукой, а не думать, не спорить о политике!.. «Сжечь всех! — кричал ирландец. — Уничтожить поработителей! Ирландия будет свободной!» Страшный человек, но удивительный ученый!
«Что за времена! Ирландец и Кленов... И такие два изобретения делаются одновременно. Огромная ответственность лежит на мне! До сих пор все было ясно: сделал и продал. А теперь!..»
Старик вздохнул и взглянул на небо. Там среди потемневших туч, резко выделяясь на их фоне, плыло огненное облако. Это летящее зарево казалось Холмстеду зловещим. Оно мчалось по направлению к горам, постепенно уменьшаясь в размере. Ирландец работал.
Холмстед впервые в жизни потерял ясность мысли. Он попросил шофера свернуть на проселочную дорогу.
Дорога шла вдоль быстрой горной речки. Неспокойные струи слегка пенились, оставляя на зеленоватой поверхности белые жилки и полосы. Вода походила на мрамор.
Обрывистые склоны спускались к самой воде. Казалось странным, что этот маленький ручеек мог прорыть себе путь в такой толще.
Постепенно река становилась спокойнее. Воды делалось все больше и больше. Наконец пенные воды успокоились. За поворотом, где дорога проходила под нависшей скалой, показалась плотина. Река исчезла. Вместо нее огромным удавом сползала вниз металлическая труба, скрываясь в небольшом здании из красного кирпича.
Автомобиль, скрипя тормозами на спуске, остановился около калитки. Профессор Холмстед, опираясь на палку, направился к домику под черепичной крышей. Навстречу уже шел инженер этой затерянной в горах гидростанции.
— Хэлло! Сэндерс! Заехал к вам по двум причинам. Во- первых, я зол, как биржевик, потерявший в один день не меньше миллиона; во-вторых, я должен предупредить вас, что работы моего непоседливого ученика мистера Кленова заставят нас скоро значительно увеличить нагрузку в лаборатории номер один.
Инженер, пожилой, бритый и спокойный, крепко потряс профессору руку и пригласил его войти.
Профессор уселся в уютном помещении, где за стеклянной перегородкой почти беззвучно вращались турбины.
— Придется вам перейти на круглосуточную работу! Это нам нужно для зарядки новых кленовских аккумуляторов.
Инженер приподнял только одну бровь и пододвинул профессору коробку с сигарами.
Холмстед вытянул ноги, порывистым движением достал из кармана ножичек, обрезал кончик сигары и задумался.
Поднявшись в свою комнату, помещавшуюся в мезонине, Мод бросилась к телефону.
Долго никто не отвечал. Мод нервно вертела ручку индуктора. Наконец она услышала голос Кэда:
— Да, да, леди... Кэд много-много не понимай... Он ходил по всем комнатам. Мистер Кленов и мистер Вельт нигде нет. Он сейчас быстро-быстро бежит парк...
Трубку повесили.
Боже, что это? Значит, теперь Кэд в комнате Кленова! Что ему нужно там? У него было такое недоброе лицо... Как узнать, что там происходит? Неужели Кленов в опасности? Что делать?
Мод металась по комнате.
«Ах, если бы увидеть... увидеть!..»
О счастье! Как она не подумала об этом сразу! Там, наверху, обсерватория отца. Из башенки видно окно лаборатории. Там телескоп...
Заскрипели ступеньки под торопливыми шагами.
Кадасима повесил телефонную трубку и снова подошел к своему пленнику. В руках у него были концы проводов, присоединенных уже к шинам высокого напряжения. Не говоря ни слова, он стал обматывать левую руку и горло ученого оголенной проволокой.
— Вы понимаете, надеюсь, Иван Алексеевич, что я должен спешить? Угодно вам начать свои объяснения? Иначе я буду вынужден включить две тысячи вольт на эти шины.
Не спуская глаз с Кленова, японец подошел к щиту.
— Вы убийца, Кэд! Вы преступник! — прохрипел ученый. Закрученный вокруг горла провод перехватил голос.
Кадасима рассмеялся.
— Преступник? Убийца? Как это все наивно звучит, коллега! Знаете ли вы, что работая здесь в лаборатории над своими изобретениями, вы служите смерти! Вы становитесь соучастником массовых безжалостных убийств. Если хотите знать, то вы, Иван Алексеевич, во сто крат больше убийца, нежели я, уничтожающий вас!
Кленов поежился.
Японец взялся за рукоятку контактора.
— Будете ли вы говорить, коллега?
— Нет, мистер Кадасима! — твердо сказал Кленов. — Пока я работаю для науки, для своих идей, я работаю для жизни. Это вы хотите заставить мою мысль служить смерти! Но я не стану убийцей, мистер Кадасима!
Лицо японца передернулось.
— Я ненавижу вас, изобретатель! Вам удалось сделать то, о чем я мечтал многие годы... Я ненавижу вас!
Мод вскочила из-за телескопа. Чтобы не упасть, она прислонилась к стене.
За окном были видны провода высокого напряжения. Плавной дугой, провисая между чешуйчатыми изоляторами, шли они от высокой мачты, через трансформатор, к тому щиту, около которого стоял этот ужасный человек!
Провода протянуты в каких-нибудь десяти футах от окна, как гигантские струны. Они даже гудят тихо и печально. Этот звук несет смерть!
С внезапной решимостью девушка бросилась к окну. Загремел упавший на пол телескоп. Схватив медную трубу, Мод прижала ее к груди.
Внизу была земля... посыпанная песком аллея...
Мод раздвинула трубу телескопа и что-то прошептала.
Кадасима улыбнулся.
Кленов в последний раз увидел его отвратительные зубы и закрыл глаза.
— Я презираю вас! — сказал он и отвернулся.
Снова выступили красные пятна на скулах Кадасимы. Еще более сузились маленькие глазки.
— Хорошо, коллега. Если не я... если не Япония, то и никто другой, никакая другая страна не будет знать вашего изобретения!
Тело Кленова напряглось. Он силился порвать свои путы.
В этот момент японец включил контактор...
На секунду Кадасима скользнул взглядом по изогнувшемуся дугой телу и не спеша вышел из комнаты.
Холмстед и инженер Сэндерс вздрогнули. Что-то щелкнуло, и тотчас завыла маленькая сирена. Зажглась красная сигнальная лампочка.
Инженер вскочил.
— Выбило масленик, профессор! — сказал он и побежал к щиту.
— Профессор, мистер Холмстед, — послышался через минуту его голос, — я ничего не понимаю! Масленик выключило на линии лаборатории, в то время как там не предполагалось нагрузки. Вероятно, что-нибудь произошло!
— Странно, странно... — шептал обеспокоенный старик, глядя на приборы.
Масленый выключатель «вышибло» на линии, питающей Белую виллу. Сработали аппараты защиты, автоматически выключающие сеть в случае аварии или перегрузки на линии.
— Да-да, странно... странно... Я обеспокоен. Я должен сейчас же ехать, — говорил Холмстед, тщетно пытаясь найти свою палку.
— Право, сэр, в этом нет ничего особенного. Обычное короткое замыкание. Вот ваша палка. Простите, профессор, не эта дверь. Сюда, направо.
Старик, задыхаясь, почти бежал к машине. Его нагонял Сэндерс, держа в руке профессорскую шляпу.
Только по одному виду профессора шофер все понял. Едва Холмстед вскочил на подножку, автомобиль рванулся с места.
Сэндерс смотрел вслед, растерянно вертя шляпу профессора.
Ветер раздувал седые волосы ученого. Всю дорогу Холмстед нагибался вперед, словно пытаясь прибавить скорость автомобилю. Его тощую фигуру на каждом повороте, на каждом ухабе кидало из стороны в сторону.
Вот наконец и знакомый поворот, крутой подъем, чугунные ворота...
Шофер отчаянно гудел, но на дорожке никто не появлялся. Прижав руку к сердцу, профессор сошел на землю. К нему услужливо подбежал человек и поднял котелок.
— Частное сыскное бюро, — отрекомендовался он.
Старик смотрел мимо него.
— Что такое случилось?
— Мы ничего не заметили, сэр! — сказал Джимс.
Профессор нервно тряс калитку. За оградой было мертво. Мистер Джимс и шофер переглянулись.
Холмстед стал неумело вставлять ногу в чугунный узор калитки, чтобы перелезть через нее.
— Подождите, сэр! — услужливо сказал Джимс.
Подскочив к воротам, он вынул из кармана связку металлических предметов. Повозившись с полминуты, он театральным жестом распахнул калитку.
Угрюмый Холмстед быстро зашагал по дорожке. Растрепанные волосы его развевались. Сыщик и шофер шли сзади. Джимс вынул револьвер и спустил предохранитель.
В напряженном молчании продвигались они вперед. Вдруг шофер остановился и протянул руку.
Старик вскрикнул и, неуклюже подпрыгивая, побежал к флигелю. Плечи его странно поднялись, ноги казались непомерно длинными.
Задыхаясь, он остановился на дорожке перед флигелем и склонился над тем, что лежало на песке.
Шофер и сыщик сняли шляпы.
— Мод! Мод! — шептал старик, ощупывая распростертое тело девушки.
Джимс поднял с земли обгорелую трубу телескопа. Он посмотрел наверх. Там плавными дугами провисала линия высокого напряжения.
— Короткое замыкание, — прошептал Джимс, указывая рукой на почерневший провод.
— Мод! Мод! Девочка моя! — все повторял старый профессор.
Мод слабо застонала.
— Спасите... мистера Кленова!
Профессор сделал жест рукой. Сыщик и шофер, как-то странно пригибаясь, бросились к Белой вилле.
Через несколько секунд со стороны виллы послышались тяжелые удары. Это выламывали дверь. Особенно старался Джимс. Ярость при мысли, что кто-то опередил его, удваивала его силы. Дверь сорвалась с петель. Шофер и Джимс, перебежав коридор, на секунду остановились перед лабораторией. Держа револьвер в вытянутой руке, Джимс стал осторожно открывать дверь.
На полу сидел Кленов и старался развязать руки.
Увидев вошедших, он указал глазами на щит.
— Не понимаю, почему нет тока! Ведь контактор включен.
Только теперь заметил Джимс провода, соединявшие горло Кленова с шинами высокого напряжения. Одним прыжком он оказался у щита и рванул рукоятку контактора.
Шофер старался освободить Кленова.
— Кто это сделал? Кто? — спросил сыщик.
— Мистер Кадасима... из Кембриджа.
— Какой Кадасима?
— Кэд, Кэд! Он же Кадасима.
Мистер Джимс выхватил записную книжку. Освободившийся Кленов тяжело опустился на стул.
— Все-таки, джентльмены, я не вполне понимаю... почему я жив? — смущенно сказал он, вертя в руках поднятый с полу кляп.
— Насколько я могу догадаться, сэр, вас спасла мисс Мод, дочка профессора, — вежливо сказал Джимс.
— Мисс Мод?
— Да, сэр! Она выбросилась из окна обсерватории на провода высокого напряжения.
— Выбросилась?.. Каким же образом это могло спасти меня?
— Леди держала в вытянутой руке медную подзорную трубу, которой и замкнула провода, пролетая мимо них... Короче говоря, она, как я это понимаю, попросту пережгла пробки.
— М-да... не пробки пережгла, а вызвала короткое замыкание линии, — поправил Кленов задумчиво. Потом, словно спохватившись, он вскочил и нетвердой, но торопливой походкой пошел к выходу.
Шофер направился за Кленовым, а Джимс с профессиональной тщательностью стал обследовать помещение. От его взгляда не ускользнуло ничто, даже недокуренная папироса Кадасимы и осколок от его очков.
Мод сидела рядом с отцом на садовой скамейке. Она видела, как вышел из дома Кленов, как ускорил он шаг, направляясь к ней, как, наконец, побежал.
С широко открытыми глазами он остановился перед ней.
Мод тихо улыбалась, а он, запыхавшись, говорил:
— Как же так? Вы спасли меня... Это ведь очень опасно — прыгать из окна!
— Я все видела в телескоп, мистер Джон, — слабым голосом произнесла Мод.
— Но ведь... ведь можно было просто выбросить на провода трубу...
— О нет, Джонни, — вмешался Холмстед, — труба могла отскочить и не замкнуть сразу двух проводов. Надо было крепко держать ее в вытянутой руке.
— И я не могла поступить иначе, — добавила Мод и постаралась улыбнуться.
Кленов совсем растерялся от таких простых слов.
— Право, я не смею выразить... Я готов теперь для вас... тоже выпрыгнуть из окна.
Он смотрел на Мод и словно видел ее впервые. Синие глаза, просвечивающий пушок на щеке... Когда она выросла? Странно, почему раньше он не замечал, как она хорошо улыбается!
Холмстед встал и похлопал Кленова по плечу.
— Все хорошо, что хорошо кончается, мой молодой друг!
Вельт очнулся первым. В чувство его привела мучительная боль в затылке и левой половине лица, перерезанной шрамом.
Шурша бумагой, он с трудом приподнялся и пополз к телу Ганса. По дороге ему попался стек. С проклятьем он поднял его.
Разбросав бумагу, прикрывавшую Ганса, он с тревогой склонился над ним, но тут же вскочил возмущенный. Ганс храпел. Он мирно спал. Обморок перешел в сон.
— Какая скотина! — процедил сквозь зубы Вельт и бесцеремонно толкнул Ганса ногой.
Ганс обладал способностью просыпаться мгновенно. Он сел, беспомощно оглядываясь.
Вельт сердито повернулся к нему спиной и, превозмогая боль, встал. Но, взглянув в окно, Вельт забыл обо всем. Руки его судорожно перегнули стек.
Там за окном, рядом с Мод, держа ее руки в своих, сидел Кленов.
Вельт готов был закричать. Он чувствовал, что теряет сознание. Эта сцена была той каплей, которая переполняет даже бак...
— Хэлло, джентльмены! — прозвучал сзади голос. — Как вы поживаете? Чутье сыщика никогда не обманывает! Наконец-то я нашел вас!
Вельт резко обернулся.
Гнев, дикий, безотчетный гнев застилал ему глаза. Перед ним глупо улыбалась физиономия сыщика Джимса.
— Идиот! — закричал Вельт.
Джимс никак не думал, что это могло относиться именно к нему.
Он подошел совсем близко к Вельту и, потирая руки, сказал:
— Вы спасены, джентльмены! Спасены мной!
Вельт заскрипел зубами от ярости и сжал стек. Снова в лаборатории раздался свист...
Мистер Джимс вскрикнул и схватился за лицо. Тайный агент Интеллидженс Сервис ничего не видел левым глазом и дрожал от обиды и боли.
— Клянусь кровью, это неслыханное оскорбление! Это никогда вам не простится! — закричал он и выбежал из лаборатории.
Дверь хлопнула.
— Идиот! — еще раз крикнул Вельт и обессиленный повалился на пол.
Сидя на ворохе бумаги, Ганс обалдело смотрел на него.
Глава V
КОМИССИЯ АМЕРИКАНСКОГО СЕНАТА
Мистер Вельт-старший подошел к окну.
Из его особняка на Риверсайд-драйв был виден мореподобный Хэдсон-ривер с высокими обрывистыми берегами. Над ними выступали ломаные силуэты Джерсей-сити, Хобокена, Вихевкена.
По реке плыли пароходики, сновали неуклюжие паромы с тоненькими трубами и пустыми чревами, где помещаются перевозимые экипажи и железнодорожные вагоны. По набережной медленно катились автомобили. Шины их оставляли на мокрой мостовой быстро исчезающие следы.
Старик долго смотрел в дождливую туманную даль, сжимая в руке нераспечатанный государственный пакет.
В кабинет вошел секретарь и почтительно склонил голову.
Старик быстро повернулся.
— Как здоровье Фреда? Вы узнали?
— Положение серьезное, сэр: мистеру Фредерику предстоит трепанация черепа. Профессор Миллс не теряет надежды...
Старик скомкал письмо и опустился в кресло. Рукой он закрыл глаза.
Сквозь пальцы он видел стекло, по которому медленно стекали дождевые капли. За окном стало мутно.
Вельт вздохнул. Секретарь исчез.
Долго смотрел на плачущее стекло мистер Вельт, прозванный на Уолл-стрит Волком за несокрушимую, уничтожающую силу своих миллионов, потом распечатал скомканный конверт.
Ах, это то самое, о чем так просил его сын!
В письме мистер Вельт-старший ставился в известность, что он включен в число членов комиссии американского сената, которая должна в строго секретном порядке познакомиться с изобретением доктора Кленова, работающего в лаборатории среди Аппалачских гор. Мистер Кленов избрал американский сенат своим посредником в общении с воюющими странами, предполагая продиктовать им свою волю, подкрепленную полуфантастической угрозой. Мистер Кленов известен как человек нормальный во всех отношениях, а авторитет его шефа, известного американского исследователя профессора Холмстеда, заставляет верить в существование действительно серьезных научных работ, дающих возможность молодому ученому разговаривать языком политика. Ознакомление с этими работами в свете оценки их значимости для Соединенных Штатов и поручается комиссии сената.
Мистер Вельт прошелся по комнате. Мысли о сыне и его друге Кленове перемешивались у него в голове.
Ах, зачем им понадобилось назначить эту поездку именно сегодня, в день операции!
Старик насупился и вытащил часы.
Как выходец из немцев, Вельт был аккуратен и непреклонен во всем, что касалось дела. До момента отъезда комиссии сената, где он участвовал в качестве военного эксперта как владелец военно-промышленного концерна, оставался час, до начала операции профессора Миллса — два с половиной часа.
Низенький Вельт тщательно растер мешки под глазами, потом вызвал секретаря и велел ему послать Фреду коробку его любимого соленого печенья.
— Бедный мой мальчик! Я хотел подарить ему яхту. Уже велел отделать каюту мамонтовой шерстью.
Старик снова подошел к окну и посмотрел на мутные силуэты городов противоположного берега. Капли, стекавшие по стеклу, все больше заслоняли вид. Старик вынул платок.
Профессор Холмстед отставил назад ногу и взялся руками за борта пиджака, как это он делал всегда, всходя на кафедру.
— Леди и джентльмены! — начал он. — Я считаю за величайшую честь говорить перед вами о великом изобретении, осуществленном в стенах моей скромной лаборатории. Мне трудно передать ту гордость и радость, которые наполняют мое сердце от сознания, что это грандиозное изобретение сделано моим учеником и ассистентом мистером Кленовым, по зову которого вы и прибыли, господа сенаторы, как представители американского народа. Но, прежде чем мистер Кленов сообщит вам мотивы, побудившие его пригласить вас, я как ученый сочту своим долгом познакомить вас с далеко идущими перспективами этого замечательного изобретения.
Профессор откинул назад голову, достал большой клетчатый платок и высморкался. Лишь на одну секунду заглянув в свой блокнот, он продолжал:
— Леди и джентльмены! Мистер Кленов, мой ассистент, несколько лет проработавший в моей лаборатории, дарит миру аккумулятор энергии, который уже теряет право носить название аккумулятора. Чтобы охарактеризовать этот прибор, пришлось бы ввести в употребление новое слово, скажем «сверхаккумулятор».
Кленов нашел средство растворять энергию в пространстве, окружающем крохотный прибор, не превышающий размером дешевую сигару. Таким образом, невидимую энергию, окружающую этот приборчик, можно передавать из рук в руки, положить в карман, послать по почте, наконец, продавать с полок десятицентовых магазинов или украсть из банковского сейфа.
Наш аккумулятор вытеснит из употребления обыкновенные сорта топлива, равно как и применяющиеся ныне тепловые двигатели. Мы организуем «Концерн легких электрических двигателей», которые будут питаться энергией изобретенного сверхаккумулятора, не имеющего, как я уже имел честь вам сообщить, ощутимого веса и почти не занимающего места.
Я позволю себе, леди и джентльмены, нарисовать несколько картин будущей жизни «эпохи сверхаккумулятора».
Представьте себе вашу будущую квартиру. Она насыщена электричеством. Электричество освещает вас, отапливает, готовит вам обед, стирает белье, приносит звуки из далеких концертных залов, приводит в движение домашние машины для рубки мяса, шитья платьев или бритья ваших щек. Но в вашу квартиру не подходят провода городских электростанций. Нет! Вместо счетчика электроэнергии в вашей квартире есть небольшое устройство, напоминающее карманный электрический фонарик. В это устройство ежемесячно вы вставляете крошечную батарейку, представляющую собой ваш сверхаккумулятор. Это ваша собственная электростанция. Батарейки будут разноситься по квартирам агентами наших компаний в изящных корзинках.
Исчезнут неуклюжие автомобили; они будут заменены электромобилями с легкими электрическими двигателями... Представим себе нашу будущую прогулку на электромобиле. Вы садитесь в сигарообразный лимузин. Перед вашими глазами, сразу же за выпуклым ветровым стеклом, начинается дорога. Нет громоздкого бензинового мотора впереди вас — электромоторы расположены непосредственно у колес. Перед вами только руль. Нет никаких рычагов для перевода скоростей — есть лишь педаль под ногой, задающая скорость вашему экипажу. Вы нажимаете педаль, и электромобиль плавно и бесшумно двигается с места. Нет привычного для автомобилей нашего, 1914 года шума и треска. Вам не надо вылезать из автомобиля, чтобы завести мотор. Не сходя с места, вы приводите свой экипаж в движение. С колоссальной скоростью вы проноситесь по широким дорогам будущего. В пути вы вспоминаете, что надо пополнить запасы энергии. Вы подъезжаете к «автомобильной колонке». Но что это за колонка? Это не газолиновая станция, которые строятся сейчас по нашим дорогам. Нет! Это миниатюрный киоск, где за наличную плату вам обменяют истощенную батарейку на заблаговременно заряженную. Вы вставляете эту батарейку в гнездо на щитке перед вами и продолжаете свой путь, не заботясь в течение месяца о пополнении горючего.
Перенесемся мысленно на север. Представим себе мороз, снега и северное сияние. Поражайтесь! В этой суровой обстановке люди ходят без тяжелых шуб. Женщины идут в легких тоненьких платьях, мужчины — в элегантных спортивных костюмах. Но они не мерзнут. Ведь материя их костюмов прошита тонкими металлическими нитками, которые нагреваются все время проходящим по ним электрическим током. Батарейка спрятана в изящной сумочке прелестной леди. Провода соединяют сумочку с платьем. У мужчин аккумулятор прикреплен к поясу, как кобура револьвера у ковбоя.
Люди в легких летних костюмах плывут во льдах Антарктики, чтобы утвердить на Южном полюсе звездный флаг. На их судне электрические моторы. Кочегаров нет! Инженеры в безукоризненно белых костюмах изредка меняют аккумуляторные батарейки, питающие энергией судовые машины.
Судно затерто льдами. Прежде отважные путешественники терпели страшные лишения, порой погибали. Теперь же люди спрыгивают на лед, держа в руках электронагревательное устройство. Они располагают его перед судном. Включается электрический ток от сверхаккумулятора — и перед судном канал чистой воды! Лед растоплен. Путешественники продолжают свой путь. Они достигают великого Южного материка, садятся в сани, имеющие электрический привод от крошечных аккумуляторных батарей. Без труда достигнут Южный полюс, с помощью аккумулятора растоплен лед, и люди встают ногами на твердую землю на завоеванном полюсе, вкапывая в него древко американского флага.
По рельсам железных дорог мчатся электровозы. Машинист, покидая кабинет дежурного по станции, вместе с жезлом захватывает в карман батарейку. Отправляясь на прогулку в горы, вы не берете с собой спичек. Нет! В вашем жилетном кармане батарейка, она заменит вам костер. Собираясь на охоту, вы захватываете электрическое ружье; оно питается аккумулятором, помещающимся в прикладе; выстрелы его бесшумны, они не спугнут дичи. Домой вы возвращаетесь, нагруженные охотничьими трофеями. Довольный и усталый, вы готовы лечь в постель. Электрическая грелка согреет вам холодные простыни. Вы уснете, а утром электрический будильник возвестит вам час пробуждения, одновременно включив электрический кофейник.
Электрические батареи будут везде, повсюду. Они будут разноситься разносчиками, перевозиться электромобилями, доставляться по воздуху в отдаленные местности на электролетах.
Появится громаднейший спрос на заряженные батарейки. Предприимчивые промышленники организуют специальные концерны зарядки аккумуляторов. Они выстроят огромные энергоцентрали, использующие энергию солнца, ветра, морей. На этих центральных станциях будут заряжаться в невиданно массовых масштабах крошечные стандартные аккумуляторные батарейки, которые затем с большой коммерческой выгодой будут продаваться во всех странах мировых континентов...
Профессор Холмстед замолк, как это он делал всегда, когда хотел проверить произведенное своей речью впечатление. Затем он принял позу величайшего внимания, что-то записал в свой блокнот и сказал:
— Я понимаю вас, сэр! Я ожидал этого вопроса и готовился к нему. Вполне естественно желание уважаемого сенатора от штата Иллинойс узнать, каким же путем могут быть достигнуты такие необыкновенные результаты. В свете новейших данных я с охотой объясню вам сущность открытия мистера Кленова, прибегая к некоторому упрощению в целях большей образности моего изложения, что и прошу мне великодушно простить...
Итак, джентльмены, вам, конечно, известно, что каждое вещество состоит из атомов, представляющих собой элементарные электрические заряды — электроны, движущиеся вокруг положительно заряженного ядра. Я всегда представлял себе их, как неутомимых маленьких работяг, бегающих, как белки в колесе, на своей работе. Одно вещество отличается от другого, леди и джентльмены, только размерами центрального ядра и количеством бегающих в хороводах маленьких работяг. Но... — Холмстед поднял вверх палец, — не все электрончики имеют занятие — работу. Есть и безработные, не занятые ни в одном из упомянутых мною атомных предприятий. Они способны свободно двигаться по веществу. Когда под влиянием внешних усилий — электрического напряжения, как мы его называем — эти «безработные электроны» получают стремление двигаться вдоль проводника в виде своеобразных процессий безработных, мы, физики, воспринимаем это явление как электрический ток.
Правда, леди и джентльмены, трудно ожидать, чтобы такая процессия не встретила на своем пути сопротивления и всевозможных препятствий. В таких процессиях, как вам, конечно, известно, приходится затрачивать немало энергии. В науке мы рассматриваем это явление как электрическое сопротивление, на преодоление которого требуется непроизводительная затрата электрической энергии. Увы, это сопротивление неизбежно существует для всех стран, то есть, простите, проводников!
Но, господа сенаторы, конечно, вам также известно, что такие процессии безработных работяг-электрончиков не могут не сказаться на окружающей среде. В самом деле, это движение сопровождается могучими вихревыми «возмущениями» мирового эфира. Эти возмущения превращаются в подлинные эфирные ураганы, содержащие в себе громадные количества потенциальной энергии, которая, как и всякая другая энергия, господа сенаторы, может вырваться наружу! В науке, точно так же, как и в политике, эти эфирные ураганы ощутимы. Они особенно заметны, когда проводники свернуты в катушку. Ураган, как бы врываясь в катушку, увлекает за собой все металлические предметы, то есть действует притягательно на ряд тел, вызывая таким образом физические «события». Мы называем это магнитным полем. На вашем языке, господа сенаторы, это может иметь другое название.
Итак, джентльмены, если большое количество потенциальной энергии может содержаться в магнитном поле — эфирном урагане или «мировом возмущении», то почему бы не использовать этого для целей накопления энергии? Ведь с аналогичным накоплением энергии в политической атмосфере нам, не без некоторого страха, приходится встречаться ежедневно.
Прекрасная идея! Но... никакое тело не позволит в своих пределах свободно двигаться процессии работяг-электрончи- ков и вызывать «общественное возмущение». Поэтому из-за необходимости преодолевать электрическое сопротивление подобное аккумулирование энергии до недавнего времени, господа сенаторы, не имело практического значения...
Однако, леди и джентльмены, не имея в виду далеко идущих параллелей, я должен сказать, что в науке произошел некий переворот. В прошлом, 1913 году голландский физик Камерлинг Оннес открыл явление сверхпроводимости. Он установил, что при замораживании проводника до температуры, близкой к холоду межпланетных пространств, всякое электрическое сопротивление мгновенно исчезает. Движение маленьких работяг — электрический ток, как сказал бы ученый-физик — не встречает больше внутри тела сопротивления. Работяги становятся подлинно свободными! Их движение вызывает во всем мировом эфире грандиозные ураганы творческой, готовой вырваться наружу энергии. При этом нет никакой затраты непроизводительного труда, господа сенаторы. Нет больше сопротивления движению работяг- электрончиков! Освобожденные космическим холодом тела открывают новые, невиданные прежде возможности. Они становятся источниками огромнейших аккумулированных в них количеств энергии.
Вот почему моему ученику доктору Кленову удалось сосредоточить в магнитном поле маленькой замороженной катушки несметные количества энергии, перспективы применения которой я имел честь вам изложить...
Профессор Холмстед прервал на этом месте свою интересную речь, потому что звонили — надо было открыть дверь, а во всем доме, кроме него, никого не было. Не было, конечно, и почтенных сенаторов, к которым обращена была речь старого профессора. Они существовали лишь в воображении Холмстеда.
Приняв самый обыкновенный, житейский вид, он, немного ссутулившись, направился к двери. Он был явно недоволен тем, что кто-то помешал его подготовке к столь ответственному выступлению перед специальной комиссией американского сената.
Профессор открыл дверь и вздрогнул от неожиданности.
Перед ним стоял скромный человек в помятом дорожном костюме. У него были печальные глаза и курчавая бородка, оставлявшая подбородок голым.
— Вы... вы здесь?
— Да, профессор, — спокойно ответил пришелец.
— Вы оставили лабораторию?
— Там сейчас маленький Бернштейн. Ключ я взял с собой.
— Оставить только одного мальчика? Это легкомысленно!
— Бросьте, профессор!.. Мне стало известно о комиссии сената. Я хочу при этом присутствовать. Недалеко то время, когда заговорю я, а моим голосом — ирландский народ. Но до тех пор я обещаю вам, профессор, быть смирным и незаметным. Я только хочу поучиться у своего коллеги.
Холмстед поморщился и схватился за голову.
— Я, наверное, скоро сойду с ума! Моя тихая лаборатория превращается в центр политических интриг. В конце концов я только ученый. Я могу руководить научными работами, но не политикой. Нет, не политикой!.. Проходите. Извините меня, вы, вероятно, устали с дороги! Ведь вы прошли такой путь пешком. Я осмелюсь предложить вам ванну. Кроме того, я прикажу приготовить для вас горячего кофе.
Печальный человек посмотрел на профессора и взглянул на свой костюм.
— Благодарю вас, я с удовольствием освежусь и приму более достойный вид. Все-таки сенаторы...
И он усмехнулся.
— Ну, как ваш любимец, мальчик Бернштейн? — спросил Холмстед.
— О-о! Это талантливый мальчик. Мы с ним еще многое сделаем в жизни. Вы знаете, профессор, у меня нет никого и ничего, кроме моих идей. Вам известно, как погибли все мои близкие. Мальчика я полюбил. И я сделаю из него человека!
Профессор вздохнул и, думая о комиссии американского сената, пошел готовить ванну своему ирландцу.
Глава VI
ЧЕК В 1 000 000 ДОЛЛАРОВ
Мод и Кленов были в горах.
Последнее время они часто бывали вместе. Ходили на ближайшие вершины или гуляли по парку.
Кленов заинтересовал девушку. Ей по сердцу были его беспредельные и наивные мечты. Он был простодушен, мил и на каждом шагу смешил ее.
Оказывается, он не знал названия ни одного дерева. Он их просто делил на лиственные и хвойные. Из лиственных он мог наверняка определить только березу. Девушка устраивала ему экзамены и хохотала до слез.
— Джон, знаете ли вы, что деревья могут летать? — неожиданно спросила Мод.
Они стояли с Кленовым на скалистом обрыве, откуда хорошо была видна Белая вилла и резко вырисовывалась на горизонте одинокая вершина Ктэдн.
— Нет, не знаю, — почти испуганно ответил Кленов, постоянно становившийся в тупик от вопросов Мод.
— Это надо только подглядеть, мистер Джон. Хотите, я вас научу?
— Пожалуйста, я буду очень рад! — поспешно согласился Кленов.
Они сели на траву.
— Слушайте, Джон. Надо выбрать погоду ясную, но с маленьким-маленьким ветерком. Потом лечь невдалеке от дерева, которое хочешь подглядеть, и не обращать на него внимания. Только запомните, что деревья очень хитрые! — Мод приложила палец к губам.
— Да-да... — неуверенно соглашался Кленов.
— Потом, делая вид, что смотрите на небо, нужно потихонечку перевести глаза на листву, только так, чтобы дерево не заметило! Понимаете, Джон? Потом дождитесь, когда над листвой пойдут облака, а ветер начнет раскачивать верхушку, тогда...
— Что тогда?
— Тогда прищурьтесь...
— Прищуриться?
— Да-да... И оно полетит!
— Кто полетит?
— Дерево.
Кленов глубокомысленно замолчал. В душе он думал, что раз кругом все так хорошо, так почему же деревьям и не полетать!
— А знаете ли вы, какие бывают облака?
— Облака? Да, конечно: кучевые, перистые...
— Ах нет, совсем не то! Вы ничего не знаете, кроме своей милой науки. Только не думайте, что я на нее сержусь! Я ее тоже люблю.
— Какие же бывают облака? — слегка дрожащим голосом спросил Кленов.
Мод мечтательно запрокинула голову.
— Слушайте, Джон, смотрите... Да нет, не на меня! Вон на то облачко, которое плывет вверху. Вы видите его?
— Да, вижу.
— Знаете, что это такое?
— Нет.
— Это чье-то счастье. Кто-то упустил его.
— Счастье? — удивился Кленов.
— Да-да! Каждое облачко — это счастье! Люди не умеют удержать свое счастье, вот оно и уносится от них по небу. Иногда упущенного счастья носится по небу много-много. Мне тогда жаль людей. Они такие глупые!..
— А тучи, мисс Мод?
— А тучи — это когда упущенного счастья слишком много. Оно тогда превращается в печаль, а потом плачет.
— А когда безоблачно?
— Это значит, что люди нашли все счастье, какое могли.
— Значит, под безоблачным небом люди счастливее?
— Счастливее! — уверенно заявила Мод. — И на душе всегда веселее. Вы замечали это? Да? Значит, и в вас попал кусочек облака.
Кленов молчал, обдумывая интересную и новую для него гипотезу.
— А вы знаете, Джон, улетевшее облачко счастья можно вернуть!
— Как же, мисс Мод?
— Я научу вас. Дайте руку!
Кленов почувствовал в своей ладони пальцы Мод. От этого сердце у него тоже захотело полететь, как дерево.
— Вот... теперь смотрите на то облачко, которое мы заметили. Только не оглядывайтесь на меня. Смотрите... смотрите... смотрите...
— Я смотрю, — прошептал Кленов.
— Вы видите, что облачко тает?
— Вижу! Вижу!
— Это оно спускается к нам, — сказала Мод и посмотрела Кленову в глаза.
Глаза у Мод были синие, как небо, в котором уже растаяло облачко.
Вдруг Мод вскочила. На лице ее был неподдельный страх.
Кленов виновато поднялся. Мод дрожала. Она смотрела на небо.
Там вместо облака, о котором они только что говорили, плыло сконцентрированное в одном месте зарево. Оно быстро летело по ветру. Темно-фиолетовые края оттеняли его ослепительный блеск.
— Джон, бежим! Мы должны спасаться! — закричала Мод.
Она схватила растерявшегося Кленова за руку и потащила за собой. Ученый бежал, неуклюже спотыкаясь, и бормотал:
— Странно, но оно совсем не походит на шаровую молнию, как об этом писали...
— Джон, не упадите!
Они выбежали из леса. Отсюда начинался крутой спуск по нагроможденным скалам. Внизу виднелась полускрытая зеленью Белая вилла.
Странное облако приближалось.
— Бежим! Скорей! Я должна спасти вас!
— Мод, Мод!.. Опасности нет, уверяю вас! Нельзя ли не так быстро? Я задыхаюсь...
— Нет! Нет! Я знаю!.. Бежим! Скорей!
— Мод, дорогая... Шаровая молния пройдет много выше!
— Нет, вы не знаете... Скорей... Оно ужасно! Скорее вниз!
Мальчишеская фигура Мод легко перепрыгивала с камня на камень. Кленов отстал от нее.
Вдруг Мод вскрикнула и исчезла.
В первый момент Кленов растерянно озирался, потом бросился вперед, к тому месту, где только что стояла Мод.
С трудом вполз он на скалу и, судорожно держась за шершавую мшистую поверхность, заглянул вниз.
У него закружилась голова.
Мод лежала на следующем уступе, футов на тридцать ниже. Ее волосы золотились на солнце, а рука, как-то неестественно выгнувшись, оперлась на камень.
Кленов хотел закричать, но лишь слабо застонал. На сердце его была пустота. Страшная, пугающая пустота, которой даже не чувствуешь. С искаженным лицом стал он прыгать с камня на камень. Никогда нельзя было ожидать от него такой ловкости. Нормальный человек не решился бы избрать этот путь.
Девушка тихо стонала. Кленов бережно поднял ее на руки, прижав ее голову к своей. На щеке он почувствовал что-то липкое.
С неожиданно появившейся силой нес Кленов девушку по опасному спуску.
Полчаса нечеловеческих усилий состарили его на пять лет. Высокий, ссутулившийся, упрямо и бережно нес он безжизненное тело.
Белая вилла была уже близко. Кленов терял последние силы: ноги подкашивались, в горле жгло.
Когда Кленов подходил к воротам, кто-то из сыщиков подбежал к нему, предлагая помощь, но он только покачал головой. Сыщик пошел рядом, боясь, что молодой ученый упадет.
По аллее навстречу спешил предупрежденный профессор. Его обогнал невысокий человек с бородкой. Он подошел к Кленову и, не говоря ни слова, взял у него девушку. Холмстед подхватил падающего Кленова. На дорожке остался лежать кожаный поясок Мод.
Ирландец положил девушку на широкий диван в лаборатории. Тяжело опираясь на профессора, туда же пришел Кленов и опустился на стул около дивана. Тихо, прерывающимся голосом рассказал он профессору о причине несчастья.
Холмстед нахмурился.
— Вот видите, — сердито обратился он к ирландцу, — что наделал ваш легкомысленный уход!
— Что такое? — выпрямился ирландец.
— Ваш мальчик Бернштейн выпустил облако.
— Возможно ли? Он осмелился на самостоятельный опыт! — Ирландец схватился за голову. — Боже! Значит, это моя вина! Это сделал я, стремящийся к счастью и справедливости!
— Дорогие мои! — сказал Холмстед, стараясь вернуть себе обычный тон. — Сгибаться не следует никогда, а особенно в том случае, когда на тебя сыплются удары.
Девушка, лежа с закрытыми глазами, тихо стонала.
— Возьмем себя в руки, друзья, как подобает истинным американцам! Мы должны сейчас скрыть свое горе. Скоро сюда прибудет комиссия американского сената.
Профессор старался казаться спокойным, но это плохо удавалось ему. Он нервно разломал вынутую из кармана сигару и почему-то стал складывать ее остатки в бумажник.
Кленов безучастно слушал, не спуская глаз с девушки.
Ирландец, положив девушке на голову мокрое полотенце, отошел к окну.
— Джонни, вам придется привести себя в порядок и встретить представителей народа, являющихся по вашему зову, — сказал старик.
— Мне не до этого. Я не могу, — покачал головой Кленов. — Пусть приедут в другой раз.
Профессор выпрямился.
— Это невозможно, дорогой мой сэр! Не будьте малодушны. Мы должны достойно встретить почтенных джентльменов. Вы продемонстрируете им опыт.
Кленов отрицательно покачал головой и посмотрел на Мод. Ее глаза были закрыты, но ресницы заметно вздрагивали.
Холмстед болезненно поморщился, потом откинул назад волосы.
— Бездействие никогда и никому не помогало. Лишь деятельность является лучшим лекарством от всего. Прошу вас, Джонни, сделайте нужные вычисления. Аккумулятор нужно дозарядить. Я уже включил его, но надо определить допустимый предел. Укажите его.
— Но я не могу...
Ирландец тихо подошел к Кленову и положил ему руку на плечо.
— Друг мой, мужайтесь! Девушка успокоилась. Ей лучше. Будьте мужчиной, ученым и борцом!
В этот момент тихо заговорила Мод:
— Джон, милый!.. Летящее пламя догоняет наше облачко... оно сожжет его!.. Джон... Джон!.. Спасите его!
Кленов хрустнул пальцами.
Холмстед большими шагами стал расхаживать по лаборатории. Ирландец резко повернулся от окна.
— Джентльмены! Я вижу приближающиеся автомобили.
— Это сенаторы! Джонни, я прошу вас... Как автор послания к американскому сенату вы должны встретить их!
Кленов отрицательно покачал головой.
— Нет, я не могу! Пусть приедут в другой раз.
Ирландец неслышными, мягкими шагами подошел к Кленову.
— Мистер Кленов, — он взял его руку, — встаньте! Меня зовут Лиам. Нас разъединяли, но мы... наши жизненные задачи должны объединить наши открытия. Вместе мы сможем перевернуть мир, заставить его жить по-иному! Дайте мне руку, Джон. Меня зовут Лиам.
Кленов поднялся, удивленно смотря в печальные глаза ирландца.
Профессор глядел на двух своих помощников и растерянно тер переносицу.
— Идите! — сказал Лиам.
Кленов беспомощно повернулся к Мод. Она приоткрыла глаза, улыбнулась.
— Джон... милый... идите!..
Кленов выпрямился и медленно пошел к двери. Он даже не взглянул на распределительный щит, мимо которого проходил, хотя стрелка амперметра сильно отклонилась вправо, и так и не сказал ничего о пределе зарядки аккумулятора.
У чугунной ограды парка стояло три автомобиля. В переднем, где шофером был Ганс, сидел старик Вельт.
По дорожке к калитке шел высокий человек с растопыренными локтями и опущенной головой. Почтенные сенаторы с любопытством наблюдали за «диктатором мира».
Кленов подошел к воротам и открыл калитку. При этом он повернулся лицом к Белой вилле.
В этот момент ворота качнулись, дорожка заколебалась под его ногами. В уши, сотрясая мозг, ворвался удар. Он причинил физическую боль, сжав голову, отдавшись в затылке. В глазах помутилось.
Сквозь мутную пелену Кленов увидел что-то черное и красное. Летящие тени сливались, дрожали, превращаясь в расплывчатые пятна на закрытых веках.
Гора мохнатого дыма взвилась над тем местом, где была лаборатория. Вихрь с корнем вырывал деревья. По воздуху со свистом летели их исковерканные стволы.
Деревья летали!
Сверху с грохотом сыпались полурасплавленные камни недавно существовавших стен.
Кленова бросило на исковерканную чугунную решетку ворот. Он мог видеть, как часть горы, заросшей парком, дрогнула и стала сползать вниз. Жуткое, почти физически ощутимое движение целого горного склона становилось все заметнее. Трещина разорвала дорожку, как ленту.
Через несколько мгновений трещина стала гранью обрыва. Лежавший на дорожке кожаный поясок свесился вниз и стал тихо раскачиваться.
Летящими камнями стекла были разбиты.
Ганс прикрывал ладонями окровавленное лицо, а сзади него...
Выпрямившись во весь свой маленький рост, в автомобиле позади шофера стоял толстяк — владелец мирового военного концерна, прозванный на Уолл-стрит Волком. Он быстро жевал сигару. Мешки под глазами стали красными. Маленькие глазки, не моргая, смотрели на то, что могла сделать только одна стихия.
— Такая сила! Такая сила!.. О-о! Господа ученые, теперь я верю вам, — говорил он, протягивая вперед руку.
Кленов, не понимая, смотрел на поднимающийся столб дыма, смешанного с пылью.
Высоко в синем-синем небе плыло легкое прозрачное облачко.
В глазах у Кленова все запрыгало, исказилось. В первый раз в жизни он плакал.
— Мод... Мод!.. — беззвучно шептал он. — Это я... я убил тебя своим сверхаккумулятором...
Из придорожного кустарника показались робкие фигуры сыщиков.
Вельт-старший говорил, обращаясь к Кленову:
— Хэлло, мистер Кленов, вы гениальны! Слава и богатство возместят вам тяжелую потерю. Такова жизнь, молодой человек! О, как я вас понимаю. Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц, молодой человек. Я знаю, что такое горе. Я отец! Итак, располагайте моим капиталом. Сколько нужно вам для восстановления лабораторий?
Кленов смотрел на Вельта. Фигура его казалась мутной, расплывчатой, словно он смотрел на нее через стекло с ползущими по нему дождевыми каплями.
— Это я виноват, — повторял он, — я вовремя не приостановил зарядку... Магнитное поле разорвало катушку...
Вельт рассердился:
— Что вы там бормочете? Я предлагаю вам деньги! Оставим комедию с сенаторами. Я предлагаю вам чек на миллион долларов! Продолжайте ваши работы. Они нужны мне. Я оплачиваю их. Миллион долларов!
Вельт быстро вынул чековую книжку и нацарапал подпись. Потом подумал, разорвал и начал писать снова.
Подошедшие сыщики расступились. Кленов пятился от автомобиля. Вельт протягивал чек.
— Успокойтесь. Берите. Ведь вы же друг моего сына! Я уже люблю вас. Здесь чек почти на миллион, на целых восемьсот тысяч! Только за одно ваше обещание продолжать работы. Я хочу, чтобы вы не чувствовали сейчас одиночества. Мы с вами, мой мальчик!
Кленов отвернулся. Одиноко стояла его высокая согнутая фигура.
Из обрыва, словно туман, поднималась пыль.
Подъехал еще один автомобиль. Это был вызванный Холмстедом врач.
— Сэр, вам уже некого больше лечить, — мрачно сказал один из сыщиков.
Шуршали камешки, скатывавшиеся по новому обрыву. Звук их пропадал где-то внизу. Кожаный пояс больше не лежал на краю пыльной дорожки...
Глава VII
ВОЛШЕБНЫЙ ЗАМОК
Кузнечики в траве так отчаянно звенели, что солнце в небе утомилось, рассердилось и решило сжечь их живьем. Но доставалось от этого не одним только кузнечикам.
Почтенный датский пастор не знал, куда девать свою и без того поджарую особу. Он незаслуженно страдал от солнца, так как к звону кузнечиков не имел ровным счетом никакого отношения. Он вытащил из-под шляпы платок, громогласно высморкался и, приподняв шляпу, снова накрыл платком свою голову. Потом спросил шедшего с ним крестьянина:
— Скажите, Петерсен, вы совершенно уверены в том, что виденное вами правда?
Толстый красный Петерсен, опиравшийся на палку, догнал пастора и сказал:
— Клянусь вам, господин пастор, в тот день я был совершенно трезв! Я принес заказанный мне бидон молока и корзину с разной провизией...
Дорога, по которой они шли среди вересковых ютландских степей, сворачивала в небольшую буковую рощу. Сучковатые, черные с подветренной стороны буки тихо шелестели листвой — может быть, о том, какие здесь были прежде дремучие леса и какой могучей державой была Дания.
Скоро над поломанными вершинами деревьев выросли шпили и зубчатые стены старинного замка.
Быть может, в нем жил когда-то строптивый рыцарь, не раз враждовавший с самим королем. Теперь замок хотя и сохранился, но одряхлел. Долгие годы был он заброшен. И только за последние месяцы произошли в нем неожиданные перемены.
— Так вы говорите, что у корзины была железная ручка? — продолжал пастор.
— Совершенно верно! Я приделал ее от старого ведра, после того как на прошлой неделе новую корзину у меня забрал господин Стонсен. Вот уже месяц, как я ношу провизию в это обиталище дьявола! Меня пропускал туда детина ростом вот с этот бук. В достопамятный день я, как и обычно, поставил корзину и бидон возле стены и хотел закурить трубку...
— Скажите, Петерсен, не почувствовали ли вы в этот момент желания произнести имя господа бога?
— Клянусь вам, господин пастор, я не почувствовал такого желания! В эту минуту я почувствовал, что кто-то тянет у меня из кармана часы...
— Продолжайте, продолжайте, господин Петерсен! Я должен все это хорошенько запомнить.
— Я схватился за карман, чтобы поймать негодного воришку, и, представьте, я никого около себя не увидел!
— Вспомнили ли вы, сын мой, о боге хоть в этот момент?
— Нет, господин пастор! Я так растерялся, что это не пришло мне в голову. Да простит мне господь! Верно, это и послужило причиной всех моих несчастий.
Петерсен захромал сильнее. Они вошли теперь в жиденькую тень. Прямо перед ними вставали высокие морщинистые стены и новый железный мост, переброшенный через ложбинку, когда-то бывшую глубоким рвом.
Ворота под беззубым, с выпавшими кирпичами сводом блестели свежей краской. Старый замок походил на дряхлого Фауста, которого Мефистофель еще не кончил омолаживать.
Петерсен остановился.
— Клянусь вам, господин пастор, когда я вижу чертово место, у меня подкашиваются ноги! Я ни за что не вернулся бы сюда, если бы мне было заплачено за мою провизию и молоко! Но уверены ли вы, господин пастор, что в вашем присутствии дьявольское наваждение не повторится?
— Сын мой, обратим мысли свои к небу и призовем на уста свои молитву! Конечно, искуситель коварен. Уверяю вас, что взятая мной на себя миссия едва ли окупается...
Петерсен решительно двинулся вперед.
— Полноте, пастор! Я и так обещал вам половину того, что мне должны. Не могу же я еще приплачивать вам от себя!
Служитель церкви закашлялся.
— Сын мой, мы приближаемся. Думайте о боге и продолжайте ваш рассказ.
— Не успел я опомниться, как часы на моих глазах выскочили из кармана и унеслись прочь!
— Господин Петерсен, а вы уверены, что в тот день вы брали с собой часы?
— Так же уверен, пастор, как в том, что мне остались должны семнадцать крон.
Пастор вздохнул.
— Когда часы улетели от меня, я выругался.
— Ну вот видите, сын мой! Вы сами способствовали дьяволу.
— Да-да... И в тот же момент увидел, как мой бидон сам собой перевернулся и покатился. Верьте мне, он, как обезьяна, забрался по совершенно отвесной стене да так и остался там, словно прилипнув!
— Великий боже, какие необыкновенные вещи рассказываете вы, Петерсен! Клянусь вам, если бы я не знал вашей склонности...
— Да-да, пастор! А следом за бидоном поползла корзина, ручкой вперед, медленно так... Доползла до стены и стала подпрыгивать на месте: хлюп, хлюп, хлюп! А подняться никак не могла.
— Великий боже!
— И представьте себе, пастор, тут-то я и увидел свои часы! Они прилипли к стене на уровне второго этажа. Я очень испугался и бросился бежать. Падал я несколько раз и, право, не могу вам точно сказать, когда именно повредил себе ногу... Однако, пастор, замок уже близко. Прошу вас, выньте свой требник!
Пастор достал молитвенник и, надев очки в металлической оправе, забубнил себе что-то под нос. Несколько раз он спотыкался.
— Прошу вас, Петерсен, поддерживайте меня, иначе я могу упасть.
— Ах, у меня и без того подкашиваются ноги от страха!
— Мужайтесь, сын мой! Помните, что дома вас ждет фру Петерсен, которая уверена, что ваши часы и деньги за провизию остались у господина Стонсена, трактирщика...
Пастор не успел договорить. Оба спутника вздрогнули и оглянулись.
Сзади них слышался топот. Из-за деревьев показался всадник. Пыль покрывала его серый дорожный костюм. Взмыленная лошадь испуганно косилась на путников.
На мосту, где остановились пастор и Петерсен, всадник придержал коня и окинул их угрюмым взглядом. Один его глаз был прикрыт несколько более, чем другой.
Петерсен низко кланялся. Пастор кивнул с достоинством. Всадник не ответил.
Открылись ворота. В них показался привратник.
— Хэлло! Кто это? — обратился к нему всадник, указывая глазами на стоящих на мосту людей.
Привратник ухмыльнулся.
— Это Петерсен, он приносит провизию, а это господин пастор.
— Пусть они объяснят вам, что им надо! — сказал всадник и проехал в ворота.
Пастор раскрыл требник и, сопровождаемый Петерсеном, медленно направился к привратнику.
— Господин привратник, — начал пастор, — хозяева этого замка, принимающие у себя невежливых всадников...
— Это и был сам хозяин, господин пастор!
— Гм... гм... — замялся пастор и оглянулся на Петерсена.
Привратник ухмыльнулся.
Пастор вынул платок из-под шляпы, высморкался и, приняв важный вид, продолжал:
— Итак, хозяева или хозяин этого замка остались должны почтенному господину Петерсену за молоко и провизию...
— И за часы, — высунул голову из-за плеча пастора Петерсен.
— И за разбитые часы, — неуверенно подтвердил пастор.
— Что ж, пройдите во двор и присядьте вот здесь, — указал привратник рукой на поросшие мхом камни около черной от времени стены замка.
Петерсен боязливо прошептал:
— Пастор, пастор! Это и есть то самое чертово место!
Высоко подняв голову и читая вслух молитвы, пастор двинулся к проклятому месту. Старинный молитвенник в окованном железом переплете он держал далеко перед собой.
Вдруг неведомая сила выхватила из рук почтенного пастора молитвенник, сорвала с него очки и бросила то и другое в стену. Там вещи и прилипли на уровне второго этажа. Следом за ними загромыхала железная палка Петерсена.
Несчастный пастор опустился на землю, словно из-под него выдернули почву. Его ноги в грубых деревенских сапогах нелепо торчали в разные стороны.
— Что же вы не призываете господа бога, господин пастор? — зашипел крестьянин.
Побледневшие губы пастора были открыты и дрожали.
Петерсен тихонько сел рядом с пастором, трясущимися пальцами держась за его рукав.
Вдруг молитвенник, очки и железная палка отделились от стены и грохнулись на землю. Палка, отскочив от камня, угостила бедного пастора по ноге.
— Ой-ой! — жалобно застонал служитель церкви, пытаясь отползти в сторону.
Но Петерсен не отпускал его рукав и последовал за ним на корточках.
— Ха-ха-ха-ха!.. — загромыхал кто-то сзади.
И без того перепуганные, пастор и крестьянин оглянулись. Там, взявшись за бока, широко расставив ноги в желтых гетрах, хохотал недавний всадник.
— Спаси нас великий боже! Если ты дьявол, то сгинь... Тьфу! Тьфу! Тьфу!
— Что вы плюетесь, почтеннейший? — сказал всадник, подходя к пастору.
Серое от пыли лицо всадника с пронизывающими холодными глазами, один из которых был прикрыт больше другого, казалось страшным.
Всадник остановился перед стеной и смерил глазами расстояние до второго этажа.
— Не меньше нескольких миллионов гаусс! Вы поняли это, почтеннейший?
— О-о, нет, сударь... — пролепетал пастор.
— Вы, кажется, пришли за каким-то долгом?
— Так точно, сударь! — вставил Петерсен.
— Сколько?
— Двадцать крон, сударь!
— Получайте ваши кроны и проваливайте! Ну?..
Петерсен подхватил деньги и заковылял к воротам, позабыв свою палку. Пастор пошел было за ним, но вернулся и с вороватым видом подобрал молитвенник. Оглянувшись еще раз на страшного всадника, он, сильно припадая на левую ногу, затрусил вслед за Петерсеном.
Ударив стеком по гетре, всадник пошел к замку.
— Вы не можете спорить против того, господин Петерсен, что я помог вам получить деньги, — говорил пастор, когда они с Петерсеном выходили из рощи.
Вслед им из-за деревьев поднимались суровые башни волшебного замка.
— Я не понимаю вас, пастор! При чем тут вы? Ваш требник ведь не остановил дьявольского наваждения!
— Не хотите ли вы сказать, что мне не причитаются мои деньги?
— Я хочу вам только сказать, что вам не причитаются мои деньги.
Возмущаясь и споря, удалялись эти хромающие на разные ноги фигуры, пока совсем не скрылись за поворотом.
Поднявшись по изъеденным веками ступеням, всадник остановился перед массивной, обитой железом дверью.
Бросив недокуренную папиросу на пол, он позвонил.
В двери открылось круглое окошечко, и чей-то глаз прильнул к нему. Потом за стеной загрохотало, и дверь медленно открылась.
Перед всадником вытянулся человек гигантского роста.
— С приездом, мистер Вельт!
— Хэлло, Ганс! Как дела?
— В полном порядке, мистер Вельт.
— Работаете?
— Так точно, мистер Вельт.
— Это я уже видел!
Ганс поднял бесцветные брови.
— Осмелюсь... Мне кажется, вы еще не могли быть в лаборатории.
— Совершенно достаточно, Ганс, быть около нее. Итак, идем! Покажите, как вы тут устроились.
— Слушаюсь, мистер Вельт.
Сопровождаемый верным Гансом, Фредерик Вельт вошел в большой зал с узкими стрельчатыми окнами.
Со сводчатого потолка свешивались гирлянды изоляторов, поддерживающих провода высокого напряжения. Прямо на изоляторы со стен сурово смотрели портреты древних рыцарей. Гигантские трансформаторы наполняли помещение ровным гулом. Из-за стены слышалась работа каких-то машин.
Фредерик прошел в следующую комнату. Воспоминания об Америке, о Мод колко проснулись в нем. Три так знакомых ему компрессора работали здесь, сжимая воздух, водород и гелий.
Фредерик подавил в себе минутное чувство грусти.
Вместе с Гансом они прошли в полутемный коридор и поднялись на второй этаж. Пройдя мимо галереи старых фамильных портретов прежних владельцев замка, они вошли в просторный, но темный зал.
Он был пуст. Лишь древние рыцарские латы немыми стражами охраняли дверь в противоположном конце зала.
Вельт, остановившись посредине, оглядывал помещение.
— Право, недурное место! А? Как вы думаете, Ганс? Немного мрачно...
— Совершенно с вами согласен, мистер Вельт.
Внимание Вельта привлек какой-то металлический звук. Он вздрогнул и оглянулся.
В полутемном зале никого не было.
— Гм... Средневековые рыцари плохо заботились об освещении. Но, по-моему, здесь никого нет, кроме нас, Ганс?
— Точно так, никого!
Лязгающий звук повторился.
Вельт схватил Ганса за руку.
Они ясно увидели, как оба рыцаря, словно по команде, подняли свои железные руки и протянули их к охраняемой двери.
— Что за чертовщина! — прошептал Вельт.
Латы покачнулись, с металлическим звоном грохнулись на пол и замерли у стены в самых неожиданных позах.
— Фу, черт! Воображаю, что было бы с милейшим пастором! Однако, Ганс, надо будет убрать отсюда эти железные куклы — они не рассчитаны на миллионы гаусс!
— Будет исполнено.
— Теперь предупредите Кленова, что я иду к нему.
Вельт подошел к узкому окну, а Ганс направился к двери, перешагнув через лежащего рыцаря.
Через минуту дверь открылась и, споткнувшись о рыцарский шлем, вбежал Кленов. Он крепко обнял Вельта, и друзья поцеловались.
— Я рад, что ты приехал, Фредерик! Может быть, оттого, что именно ты вернул меня к жизни и к работе, я так остро ощущал твое отсутствие.
— Джон! Твои слова — лучшая награда для меня. Но расскажи, как твои дела.
— Все в порядке, Фред! Я восстановил защитный слой. Можешь быть уверен. Теперь мы поставим на колени мир!
Вельт светло улыбнулся.
— Начало уже положено. Я только что видел, как ты не только поставил на колени, но и уложил на пол двух средневековых рыцарей и одного пастора.
Кленов только теперь заметил лежащих рыцарей и серьезно кивнул головой.
— Да, я не учел, что магнитное поле распространяется сюда, — рассеянно сказал он. — Итак, мы снова вместе, Фред! Нам сейчас же надо обсудить многое. У меня готовы все расчеты для строительства электрической пушки. Я даже избрал жертву. Тот самый остров Аренида, о котором говорил когда-то наш профессор. Я представляю себе, какое впечатление произведет его уничтожение на воюющие страны!
Разговаривая, Кленов и Вельт прошли в лабораторию. Это была комната, служившая прежним владельцам библиотекой. По стенам и сейчас еще стояли старинные шкафы, частью наполненные книгами.
Кленов показал рукой на возвышавшийся посредине бетонный постамент.
— Вот здесь находится наш соленоид. Он залит жидким гелием. Изоляцией от внешнего мира служат слой жидкого водорода и слой безвоздушного пространства.
К постаменту подходили толстые провода, подвешенные к потолку на изоляторах.
— Джон, ты превзошел все мои ожидания! Ты действительно показал себя хозяином в этих владениях. Ты заслуживаешь, чтобы я подарил их тебе. В такой короткий срок ты превратил этот мрачный памятник старины в современную лабораторию! Я верю в тебя и в наши смелые мечты, Джон!
Вельт хлопнул Кленова по плечу. Кленов опустил голову.
— Наши мечты... Это единственное, что осталось в моей жизни. Счастье человечества и уничтожение войн! Личной жизни у меня не может больше быть... Но я благодарен тебе, Фред, что ты своей дружеской заботой вернул меня к жизни.
— Не будем вспоминать, Джон! Кстати, сегодня я подумал о том, что при прохождении тока через твой соленоид он будет притягивать к себе железные предметы с той же силой, с какой будет притягиваться к ним сам. Когда сверхаккумуляторы проникнут во все мелочи обихода, придется в корне менять материалы привычных предметов. Железо будет изгнано! В быту будут применяться только алюминиевые и другие немагнитные сплавы. Подумай, каких неприятностей наберешься, имея в кармане аккумулятор, скажем, для велосипеда... За тобой погонятся все консервные банки. Ха-ха-ха!
Кленов тихо улыбнулся и пожал Вельту руку.
— Спасибо, Фред! Ты всегда стараешься отвлечь меня от воспоминаний. Но скажи, когда же мы получим возможность построить свою электрическую пушку и, грозя ею, предъявим ультиматум вселенной?
— Сядем, Джон, мне надо поговорить с тобой. Все идет по намеченному нами плану. Мы перебросили наше оборудование в этот удобно расположенный и в то же время нейтральный пункт. Здесь мы и будем строить нашу электрическую пушку. Но ты понимаешь, конечно, что для этого нужно много и материалов и денег.
— Ах да... деньги... Я не думал об этом. Здесь уже я полностью полагаюсь на тебя. Надеюсь, тебе удалось все устроить?
— Да, мой мечтатель, мне удалось организовать Общество уничтожения войны!
— Общество? — удивился Кленов.
— Да, акционерное общество. Оно уже располагает капиталом в несколько миллионов долларов. В него вошли круп-
ные промышленники, военные специалисты, общественные деятели. Только с их помощью... с помощью их денег мы сможем осуществить свои грандиозные замыслы.
Кленов задумался.
— Да, я плохо разбираюсь в таких вещах. Но, пожалуй, ты это все хорошо придумал... А?
— Верь, Джон! Это выгодно нам. Они рассчитывают на будущие блага от монопольного использования твоего аккумулятора, мы же используем их деньги теперь.
— Да-да... — задумчиво согласился Кленов.
— Кстати, председателем общества будет мой отец. Он хороший старик, ты не суди его... Вице-председателями будем ты и я. Завтра в Копенгагене в твоем присутствии состоится первое заседание общества.
— Завтра?
— Потом мы привезем сюда эти денежные мешки. Надо будет показать им что-нибудь поэффектнее: например, накалить добела или взорвать вон тот холм.
— Что же, это можно, — безразличным тоном сказал Кленов.
— Итак, Джон, позаботься о всех приготовлениях. Завтра мы едем в Копенгаген, а потом продемонстрируем членам общества нашу силу.
— Хорошо, — медленно ответил Кленов. — Тогда мне надо сейчас заняться приготовлением защитного слоя.
И он взял с постамента небольшую свинцовую коробочку. Эту коробочку Кленов берег больше жизни. В ней заключался секрет той силы, которую он собирался обрушить на непокорные страны мира.
В ней хранились запасы необыкновенно редкого элемента радия-дельта. Этот элемент был неизвестен научному миру. Его год назад открыл Холмстед, в лаборатории которого и получил Кленов в свое время запасы этого элемента.
Только с помощью радия-дельта Кленову удалось создать свой аккумулятор. Дело в том, что открытое в 1913 году голландским физиком Камерлингом Оннесом явление сверхпроводимости, которое использовал Кленов для накопления в магнитном поле катушки огромных количеств энергии, внезапно исчезало, едва сила тока и магнитное поле достигали определенной величины.
Долго все опыты Кленова кончались неудачей. Наконец Кленов предположил, что явление сверхпроводимости, то есть полного отсутствия электрического сопротивления, является следствием особой, «первичной», как он назвал, атомно-молекулярной структуры. Он предположил, что атомы проводника при низких температурах получают возможность расположиться отдельными группами, замыкающими внутри себя электрические поля. При этой структуре свободные электроны выискивают в движении такие пути, когда им не надо преодолевать электрическое поле. При повышении температуры тепловое движение атомов разрушает эту структуру, электрическое поле распространяется на весь объем проводника, и электронам приходится при своем движении производить работу, что и воспринимается как полное электрическое сопротивление.
То же происходит и при большом магнитном поле. Атомы уже не могут расположиться группами, соответствующими первичной структуре. Внешние магнитные силы располагают их уже иным способом. И снова электрическое поле распространяется на весь объем проводника, и электронам вновь приходится проделывать работу, преодолевая сопротивление.
Создав эту гипотезу, Кленов решил искусственно задержать первичную структуру проводника. Он покрыл его особым радиоактивным слоем, основным компонентом которого был радий-дельта. Цель была достигнута. Радиоактивное влияние слоя оказалось тем тормозом, который сохранял в проводнике первичную структуру. Атомы продолжали существовать, объединенные в элементарные группы, замыкающие внутри себя электрические поля. Между этими группами сохранялись те свободные дорожки, по которым электроны могли двигаться, не преодолевая сопротивления. При этом Кленову удалось заставить эти электроны двигаться с большей, чем обычно, скоростью, благодаря чему через тонкую проволоку он смог пропускать при том же количестве свободных электронов значительно больший ток, не разрушая вещества проводника.
Таким образом, элемент радий-дельта, заключенный в коробочке, которую Кленов держал в руках, являлся ключом к тайне концентрации огромных количеств энергии в малых объемах.
Всего этого Вельт не знал. Кленов никогда не делился с ним подробностями своих исследований. Естественно, что он не обратил внимания на то, что Кленов, сняв с одной из полок несколько старинных книг в золоченых переплетах, просунул руку с коробочкой за полку и сделал движение, словно закрывал невидимую дверцу. В комнате даже послышался звук ржавых петель, на который Вельт не обратил внимания.
Мог ли он знать, какое значение будет иметь эта коробочка?
Глава VIII
ОНИ ВСТРЕТИЛИСЬ ВНОВЬ
Решено было на следующий день рано утром перенести заряженный аккумулятор в приготовленную для него глубокую шахту.
Шахту рыли ночью, в страшной спешке.
— И зачем только этому чудаку-ученому такой глубокий колодец понадобился, да еще на холме! — пожимали плечами рабочие.
К утру «колодец» был готов.
Нести аккумулятор взялся силач Ганс. Собственно, особой силы для этого не требовалось, так как аккумулятор был не больше чемодана. Но у Ганса вид был такой, словно он готовился сразу ко всем двенадцати подвигам Геракла.
Кленов и Вельт лично осмотрели весь путь, по которому должен был проследовать Ганс со своей ношей. Все, что хоть отдаленно напоминало железо, постарались с дороги убрать.
С аккумулятором подмышкой, как-то по-особенному тяжело придавливая сапогами пол, отправился Ганс из зала- лаборатории.
Вдруг его ощутимо потянуло к дверной ручке. Но в массивном немце упрямства было не меньше, чем веса. Он крепко уперся ногами, не выпуская вырывающийся цилиндр.
— Придется тебе притормозить, — сказал он аккумулятору довольно нежно.
Дверь сама собой закрылась.
— Мистер Вельт, осмелюсь просить вас: откройте эту проклятую дверь! — попросил Ганс.
Вельт налег на дверь, но с тем же успехом можно было стараться сдвинуть с места Ганса.
Действительно, дверь казалась привязанной невидимой веревкой к упершемуся Гансу.
— Хэлло, Ганс, надо вам отойти в другой угол, иначе здесь и троим не справиться.
Ганс отошел. Сила, с которой он невольно держал дверь, ослабла, и дверь наконец удалось открыть и привязать к стене.
Но пройти в дверь Гансу все же не удалось. Цилиндр с непреодолимой силой потянул его за собой и прилип к дверной ручке.
Ганс попробовал оторвать аккумулятор сначала деликатно, потом понатужился, крякнул, побагровел и рванул, не обращая внимания на какой-то треск.
Увидев обращенные на себя взоры, Ганс смутился, опустил аккумулятор и убедился, что к нему прилипла вырванная из двери ручка. Немец виновато заулыбался.
Оторвать ручку от цилиндра пытались втроем, но безуспешно.
— Зачем же ломать улучшенную случаем конструкцию аккумулятора? — сказал, смеясь, Вельт. — Ведь теперь есть, по крайней мере, за что нести гладкий цилиндр... Ты, Джон, не предусмотрел этого.
Ганс обрадовался.
— Ах ты, умница моя! — обратился он к аккумулятору. — Сама себе ручку приделала!
Ручки на всех дверях по пути Ганса пришлось заблаговременно отвернуть. Но перед входной обитой железом дверью остановились в нерешительности.
— Хэлло, Ганс! Путь один — через окно, — сказал Вельт.
Окно открыли, и Ганс влез на него, по дороге вырвав из подоконника несколько гвоздей.
Едва встал он на землю, как почувствовал, что тяжесть аккумулятора удесятерилась. Ганс крепко держал дверную ручку, но цилиндр оторвался от нее и упал на землю.
Ганс нагнулся, питаясь поднять аккумулятор, который словно наполнился свинцом.
— А ну-ка, на первой скорости! — сказал он, с трудом выпрямляясь вместе с цилиндром.
Но тут произошла странная вещь. Земля зашевелилась под ногами у Ганса. Не успел он отскочить в сторону, как оттуда вырвался заржавленный меч и впился в цилиндр, немного смяв его оболочку.
За мечом из земли тянулась тяжелая, видимо бронзовая, цепь.
— Ах ты, умница моя! Сама себя на цепь посадила! — закричал Ганс.
Оторвать ни меч, ни цепь не удалось. Пришлось поднимать каменную плиту.
Вельт проявлял признаки нетерпения.
Ганс с трудом отвалил плиту. Цепь тянулась дальше, в подземелье, где конец ее был прикован к человеческому скелету.
Спустившийся в подземелье Ганс притих.
Вельт рассердился и сам спрыгнул вниз. Увидев, что цепь прикована к кольцу, опоясывающему позвоночник, он одним ударом заступа разрубил кость и вырвал цепь.
— Нам надо спешить, — сказал он, отталкивая череп ногой.
Плиту опустили, оставив в покое потревоженные кости.
Кленов, отвернувшись, стоял у стены.
Ганс изрядно измучился. Кроме аккумулятора, ему пришлось тащить еще и дверную ручку, и меч, и цепь, и еще целую кучу неизвестно откуда взявшихся железных предметов.
Вдруг послышался лай. Ганс, расставив ноги, обхватил обеими руками рвавшийся аккумулятор и прижал его к животу.
Из-за угла выскочил пес Герт, любимая собака Кленова. Он приближался с лаем, переходящим в испуганный вой.
Не успел никто опомниться, как Герт, пролетев последние шесть шагов по воздуху, с жалобным визгом ударился в грудь Ганса.
— Ошейник! — закричал Кленов.
Он бросился к несчастной собаке и освободил ее от железного ошейника. Перепуганный пес скулил и лизал ему руки.
Ганс отер рукавом пот с лица и, взявшись за цепь, закинул аккумулятор за спину.
— Идти через ворота нельзя, — сказал Кленов: — ведь у нового моста железная ферма.
— Что же делать, — хрипло вздохнул Ганс, — придется перелезать через стену замка!
Притащили две наскоро связанные лестницы, и по ним Ганс, не обращая внимания на подозрительный треск, вместе со своим диковинным грузом поднялся наверх. Лестницы перенесли на противоположную сторону, и он сравнительно благополучно, если не считать двух сломанных ступенек, спустился.
Старательно обойдя мост, Ганс в конце концов закончил это необыкновенное путешествие.
Аккумулятор вместе со всеми прилипшими к нему предметами опустили в шахту и вывели оттуда два провода.
По этим проводам Кленов хотел пропустить ток, чтобы нагреть аккумулятор немного выше критической температуры. Тогда явление сверхпроводимости должно было мгновенно исчезнуть. Под влиянием тока аккумулятора катушка, вновь обретя полное сопротивление, расплавится, и вся энергия ее магнитного поля перейдет в тепло.
На эффект этого явления рассчитывал Вельт, думая продемонстрировать его членам Общества уничтожения войны.
— Ну, джентльмены, сейчас я способен выпить пива не меньше, чем кабатчик из «Гофманских кабачков» в Берлине, который пьет по кружке с каждым посетителем! — сказал Ганс, садясь к рулю автомобиля.
— Да, телосложением вы для этой роли подходите, — сказал Вельт, — и вы сможете это сделать тем скорее, чем раньше довезете нас до железнодорожной станции Вайле.
— О’кей! — сказал Ганс по американской привычке.
Действительно, до станции Вайле Кленова и Вельта он домчал в изумительно короткий срок.
Даже не дождавшись ухода поезда, он засел в железнодорожном буфете и надолго оставил там память о своем пребывании.
Когда его патроны достигли станции Фредериция и паровоз со всем составом въехал на паром для переправы через пролив Малый Бельт, Ганс кончил только вторую дюжину кружек.
Встревоженный буфетчик, чтобы не ударить лицом в грязь перед таким достойным посетителем, послал за пивом на соседнюю станцию, так как на свои запасы не надеялся.
Как мелькали перед глазами Кленова и Вельта километровые столбы между станциями Одензее и Люберге, так перед захмелевшим Гансом проходили вереницы новых пенящихся кружек.
Переправа Вельта и Кленова через пролив Большой Бельт для Ганса ознаменовалась тем, что он потребовал себе сразу дюжину кружек и пролил их, опрокинув стол.
Когда же вечерам Вельт оставил Кленова в ресторане копенгагенского отеля, Ганс мирно спал под столом, сотрясая станционное здание громоподобным храпом.
Кленов сидел в ресторане за отдельным столиком, задумчиво смотря на давно остывший стакан черного кофе. Вельт ушел повидаться с прибывшими членами общества и подготовить заседание.
В голове Кленова было пусто. Ни одна мысль не шла на ум. Процедура заседания представлялась скучной и утомительной.
Пожалуй, впервые за последние месяцы Кленов сидел без дела, не за работой. Обычно он никогда не позволял себе этого. Он знал, какие тяжелые мысли неизменно приходят к нему в такие минуты. Так и сейчас: он чувствовал, что болезненные воспоминания вновь овладевают им. Тюльпан черного дыма над лабораторией... Больница, куда он попал почти без всякой надежды на выздоровление... Его взял оттуда Фред, сам только что выписавшийся из клиники после трепанации черепа. Вельт окружил Кленова заботой; он ухаживал за ним, как преданная сестра. Фред понял мечту Кленова об ультиматуме вселенной, поддержал эту идею и этим вернул Кленова к жизни.
Как горячо обсуждали они с Вельтом план действий! Фред понимал его с полуслова. Им нужно было выбрать место вблизи воюющих стран, откуда они могли пригрозить всей Европе страшным оружием Кленова, заставив правительства повиноваться. Вельт отыскал и купил в Дании старинный замок, где Кленов оборудовал свои лаборатории. Теперь он мечтал только об одном: скорей приступить к строительству электрической пушки. Выбрасывая из нее свои насыщенные энергией аккумуляторы, будущий повелитель мира мог вести войну с любой непокорной страной.
Погруженный в свои мысли, Кленов невидящим взором смотрел в окно. За стеклом мелькали огни вечернего города.
Экипажи, автомобили, пешеходы однообразной пестротой раздражали глаза.
Все же его внимание привлек автомобиль несколько необычной формы, остановившийся у подъезда отеля. На радиаторе развевался какой-то флажок.
Из автомобиля выскочил военный в незнакомом Кленову мундире и, открыв дверцу, вытянулся во фронт.
Другой военный, выйдя из машины, бодрой походкой направился по тротуару. Проходя мимо окна, за которым сидел Кленов, он повернул голову. Глаза их встретились.
Кленов вздрогнул. Военный улыбнулся и взял под козырек. Что-то сказав своему спутнику, он зашагал к подъезду отеля.
Кленов инстинктивно оглянулся, ища глазами полицейского. Воротничок больно сдавил горло, словно он был туго затянутым медным проводом.
Военный подошел к столику Кленова и улыбнулся, выставив свои редкие зубы. Кленов вскочил задыхаясь.
— Прошу вас, Иван Алексеевич, садитесь! Не могу вам передать, как рад вас видеть, — сказал пришедший на чистом русском языке.
Он сел против Кленова, хотя тот продолжал стоять.
— Я крикну сейчас полицейского! — прошептал ученый.
— Совершенно напрасно, Иван Алексеевич! Сейчас мы уже не в Америке, а в Дании, где ваш собеседник пользуется правом дипломатической неприкосновенности, находясь при военном атташе. Ваше обращение к полиции повредит только вам.
Человек в форме полковника иностранной армии поправил большие круглые очки. Широко раскрытыми глазами смотрел на него Кленов.
Это был Кадасима.
— Я искал случая встретиться с вами, — сказал японец. Кленов сел.
— Как? Вы знали, что я здесь? — приглушенно сказал он.
— Не только знал, но и пристально наблюдал за вами, за вашими закупками, приготовлениями. Вы плохо скрывали все это. Поэтому-то я и хотел повидаться с вами, чтобы предостеречь... из личного расположения к вам, конечно!
— Вы? Почти мой убийца! И говорите о личном расположении! — с отвращением произнес Кленов.
— Тише, Иван Алексеевич, здесь могут найтись люди, знающие по-русски, а от этого будет худо только вам. Русские умеют расправляться с изменниками даже за границей!
Кленов снова вскочил.
— Что вы хотите этим сказать, милостивый государь?
— Успокойтесь, прошу вас, не привлекайте ничьего внимания. Я же говорю, что сам хотел повидаться с вами, следовательно все вам объясню.
Кленов сел, тяжело дыша.
— Прежде всего я прошу выслушать меня. Это необходимо, я бы сказал, для нашего взаимного понимания. Я отнюдь не убийца — я солдат и ученый. Во время нашей последней встречи я пытался убрать вас с дороги только потому, что вы объективно вредны для человечества... Да-да, именно объективно. Изобретатель чудовищного смертоносного оружия, которому безразлично, кому оно будет служить, — страшная угроза всеобщему миру!
— Вы ошибаетесь, милостивый государь! Это не так.
— Предположим... Позднее мы вернемся к этому. Во время нашей первой встречи вы обладали тайной, которую мужественно отказались мне открыть. Я уважаю вас за это. Но... тайну эту вы могли открыть другой стране, чем сделали бы ее сильнее моей родины. Как патриот и ученый я не мог этого допустить! К сожалению, мне не удалось вас уничтожить. Я говорю — к сожалению, и в то же время искренне рад вас видеть. Такова уж двойственность человеческих отношений. Итак, как я уже сказал, я не убийца. Я солдат и ученый. Мне кажется, мы даже породнились сейчас. Мне хочется считать себя вашим крестным отцом.
Кленов при этих словах передернул плечами. Кадасима невозмутимо продолжал:
— Два месяца назад я случайно увидел вас. Мой прежний опыт и теперешнее официальное положение быстро помогли мне разобраться, в чем дело. Назначение ваших трансформаторов и компрессоров было понятно для меня. Это живо напомнило мне Америку и Холмстедов, которым я столько лет служил, написав за это время одно интересное исследование... Итак, вы решили вернуться к своему страшному изобретению? Значит, окончательно погибло только одно пылающее облако? А ваше... Подождите, не перебивайте!.. Для кого же вы готовите свое смертоносное изобретение? На чьи деньги? Для какой цели? Ответы просты и ясны.
Для концерна мистера Вельта-старшего, на его деньги, для той страны, которая больше заплатит мистеру Вельту. Чудовищное оружие может быть использовано против России в теперешней войне. Следовательно, вы, господин Кленов, изменник!
— Ах нет, господин Кадасима! Вы ничего не знаете. Это вовсе не так! — несколько растерянно сказал Кленов.
— Но согласитесь, что это так выглядит.
— У моего изобретения сейчас другое назначение, иная роль и концерна Вельта в этом деле.
— У вашего изобретения одна цель — уничтожение!
Кленов выпрямился.
— Вы правы, господин Кадасима, уничтожение. Но уничтожение чего? Войны!
Теперь пришла очередь Кадасимы удивляться.
— Мое средство настолько сильно, что когда оно будет известно всему миру, люди не осмелятся поднимать друг на друга оружие. Владея миром, я могу приказывать им. Я могу, например, разрушить какой-нибудь остров, скажем Арениду, и показать всем, какой силой обладаю. Я прикажу прекратить войну. Я не изменник, господин Кадасима, я служу человечеству!
Кленов залился румянцем. От волнения он опрокинул на скатерть свой стакан черного кофе.
Японец усмехнулся.
— Вы горячитесь, Иван Алексеевич! Это нехорошо. Мне горячность не раз портила карьеру. Конечно, слово «изменник» оскорбительно, и я понимаю вас. Я сам, как дворянин, не выношу оскорблений и теряю над собою власть. Только потому, что это благородно, император простил меня. С тех пор он посылает меня лишь на легальную работу.
— Я не изменник, господин Кадасима!
— Вы искренни, коллега, я вижу это. Но все же ваши действия расходятся со словами.
— Это неверно, господин Кадасима!
— Зачем же вы собираетесь демонстрировать свое изобретение военным экспертам воюющих стран?
— Каким военным экспертам?
— Разве вам надо перечислять воюющие страны, которые не прочь купить ваше изобретение и договариваются об этом с концерном Вельта?
— Это чудовищно... Сразу с обеими сторонами?!
— О, в этом нет ничего удивительного. Так принято. Торгуют же враждующие стороны между собой военным снаряжением! Просто эти грузы сначала покупаются у американских или английских промышленников для Швеции или Норвегии, а оттуда переправляются куда надо, с известной накидкой за хлопоты, конечно.
— Это бред!
— Вовсе нет, коллега. То же самое и с вами. Ваше изобретение котируется на военной бирже, оно будет принадлежать тому, кто больше даст.
— Вы клевещете, Кадасима. Это ужасно... ужасно! Лучше бы вы тогда меня убили!
— Я тоже думаю, что это было бы лучше, но... что поделаешь! Японцы умеют склоняться перед судьбой.
— Я вам не верю. Вы клевещете на моего друга, на Фреда. Я требую доказательств!
— А если я представлю их вам?
— Тогда, клянусь памятью Мод, никто никогда не увидит моего изобретения! Боже мой, а я мечтал о технических армиях!
Кленов до боли сжал виски кулаками.
Японец снял и протер очки.
— Хорошо, мистер Кленов, — сказал он, переходя на английский язык, — я постараюсь представить вам доказательства. Вас же прошу вести себя так, словно мы так счастливо не встретились... Позвольте вам пожелать...
Полковник встал и взял под козырек.
Кленов сидел неподвижно, рассматривая черное пятно на скатерти.
Он не откликнулся на два вежливых предложения официанта сменить скатерть.
На третий раз он поднял глаза и сказал на непонятном языке:
— Боже мой! Как я мог поверить... Мечтатель!
— Так точно, — сказал официант.
— Неужели я только орудие в их руках?
— Так точно, сударь, необходимо сменить скатерть.
Странный посетитель молча поднялся и, не расплатившись, направился к выходу.
Официант хотел остановить его, но решил посоветоваться с метрдотелем. Тот посмотрел вслед Кленову и сказал:
— Что ты, что ты! Ведь он занимает лучший номер в гостинице!
На лестнице Кленова догнал Вельт. Он хлопнул его по плечу и прошептал на ухо:
— Приехали!
Собрав всю свою волю, Кленов обернулся к Фредерику. Он посмотрел на его открытое, мужественное лицо, несколько обезображенное дефектом левого глаза.
Неужели шпиону и убийце нужно верить больше, чем другу? Нет! Враг хочет посеять раздор между ними, пронюхав про их работы! Не выйдет! Он сейчас же все расскажет Фреду.
— Идем в малый зал ресторана, я снял его на весь вечер. Там состоится первое заседание нашего общества. Что же ты стоишь? Идем, ведь нас ждут!
— Надо идти сейчас же?
— Конечно! Все уже там. Я пришел за тобой.
Кленов хотел что-то сказать, но Фред схватил его за руку и повлек за собой.
Глава IX
ОБЩЕСТВО УНИЧТОЖЕНИЯ ВОЙНЫ
Малый зал ресторана был отделан черным бархатом. Тяжелые портьеры плотно прикрывали окна и двери. Ни один звук не доносился сюда ни с улицы, ни из других помещений ресторана.
У дверей стояли два дюжих человека в наглухо застегнутых сюртуках. Увидев Вельта, они расступились.
Все сидящие за столом с любопытством оглянулись на Кленова.
Кленова поразило то, что стол бы накрыт и ужин, по- видимому, был в самом разгаре: кушанья начаты, бутылки откупорены. Значит, эти люди давно уже были здесь. И Фред, пока Кленов разговаривал с Кадасимой, сидел с ними.
Кленову бросилось в глаза, что присутствующие держались обособленно. Ему показалось, что двое справа — один высокий, сухой, с серыми глазами, другой низенький, живой — говорили по-английски. Напротив них молча обменивались взглядами два господина в черных сюртуках. Оба держались прямо, не прикасаясь к спинке стула. Усы у них были закручены так, что поднимались почти к самым глазам. Они старались не глядеть на своих визави.
Кленов мысленно отмахнулся от невольных подозрений. Возможно ли, чтобы офицеры двух воюющих армий встречались за одним столом!
Напротив Кленова сидели два толстых, обрюзгших человека, которые не проявляли интереса к окружающему, а были заняты едой.
Вельт поднялся.
Справа перестали разговаривать. Двое, с закрученными усами, насторожились.
— Господа! Позвольте, сославшись на произнесенное уже мною вступление, от имени президента Общества уничтожения войны, моего отца, открыть заседание общества, выразив уверенность, что в результате его деятельности война закончится быстро. — Вельт вложил в последние слова особый смысл. — Разрешите по поручению моего отца передать председательствование вице-президенту общества доктору Кленову.
Кленов вздрогнул. Этого сюрприза он никак не ожидал. Как он должен держаться? Что говорить?
Все присутствующие сухо похлопали, оглядывая Кленова пустыми глазами.
Булькнуло в бутылке. Кто-то наливал в стакан вина. Звякнул нож о тарелку. Кленов упорно молчал. Попросив разрешения у Кленова, снова поднялся Вельт.
— Я позволю себе попросить господина вице-председателя познакомить хотя бы вкратце присутствующих с его прогнозом будущей жизни человечества, а также с сущностью того могучего средства, обладателем которого становится наше общество.
Снова все похлопали в ладоши.
Что это? Издевательство? Открывать свои сокровенные мысли перед этими, быть может, переодетыми генералами? Или говорить с ними о величайшем средстве разрушения, чтобы у них загорелись глаза?.. Нет, он не может говорить, даже если бы это было и не так!
Удивленный молчанием Кленова, Вельт делал ему через стол отчаянные знаки.
Кленов встал. Любопытные взгляды ощупывали его.
— Господа! Я буду краток. Мне нет надобности рассказывать о своем изобретении, когда я могу его вам показать. Я приглашаю вас в Ютландию.
Кленов сел. Члены общества склонили головы друг к другу. Заговорили тихо. Кленову казалось, что они говорят на разных языках.
— Нам нравится деловой тон господина председателя, — сказал на плохом английском языке человек с закрученными усами.
— Джентльмены любят краткие заседания! — сказал высокий справа.
— В таком случае, — вставил Вельт, — мы могли бы немедленно сесть в заказанный мною экстренный поезд. Он ждет нас.
Высокий и низенький справа поднялись, отодвинув стулья. Двое с закрученными усами последовали их примеру.
Встал и Кленов. Вельт взял его под руку.
— Ты произвел очень выгодное впечатление, — сказал он на ухо.
В предрассветном тумане ранним утром следующего дня по дороге к буковой роще один за другим ехали три автомобиля.
В первом кроме Кленова и Вельта сидели еще два жирных человека неопределенной национальности. Остальные члены общества разместились в других автомобилях.
Было еще темно и сыро. Люди зябко кутались в пальто и плащи. Всю дорогу Кленов молчал. Он отказался давать какие-либо объяснения до приезда в замок. В конце концов любопытные толстяки оставили его в покое.
Не доезжая замка, автомобили остановились.
В серой мути поднимались промозглые тени наполовину беззубых стен и сутулых башен.
Все члены общества, разбившись на группки, столпились у автомобиля Кленова.
— Обратите внимание, джентльмены, на ваши компасы! — нарушил Вельт пустую давящую тишину.
Все вынули, вероятно запасенные ранее, компасы. Зачиркали спички, вырывая из темноты силуэты деревьев и кустов.
— Смотрите на стрелки компасов, джентльмены! — торжественно продолжал Вельт.
Высокий вытянул руку по направлению своей стрелки.
— Странно: вместо севера стрелка показывает на восходящее солнце! — сказал его невысокий спутник и быстро повернулся.
— Джентльмены! Мы уже чувствуем изобретение мистера Кленова! — возвестил Вельт.
— Вы имеете в виду этот холм? — спросил господин с усами.
— Именно, — сказал Вельт.
В это время Кленов, до сих пор понуро сидевший, встал на подушку сиденья.
— Господа, — сказал он, — в глубине этого холма скрыт небольшой соленоид, в магнитном поле которого содержится несметное количество энергии. Любой из вас, нажав кнопку вон на том дереве, может возродить в Ютландии миллион лет назад потухшие вулканы.
— О-о! — сказал один из толстяков. — Это должен сделать промышленник. Позвольте мне, господин ученый.
С этими словами он вылез из автомобиля и направился к указанному дереву, где стоял Ганс.
Все члены общества вооружились биноклями.
— Командуйте, господин вице-президент! — закричал толстяк.
— Сейчас. Подождите минутку, господин промышленник!
Кленов немного помедлил, взявшись за борта своего пиджака.
— Итак, джентльмены, через несколько мгновений я вызову к действию энергию, законсервированную в аккумуляторе. Для этого надо лишь нарушить условия существования сверхпроводимости — явления, конечно, вам неизвестного. Нужно лишь разомкнуть проводник, поднять температуру или нарушить целость защитного слоя. Всем этим можно управлять по желанию.
Члены общества напряженно ждали.
— Итак, мы начинаем! — с театральным жестом сказал Кленов и махнул рукой.
Толстяк нажал кнопку. Через мгновение из центра холма вырвался огромный огненный столб. Он достиг облаков и словно прожег их. Холм раскололся, как хрупкий шар, и из трещин его вырвались ослепительные молнии. Деревья на холме повалились, как состриженные, и вспыхнули соломой.
Давящий оглушительный грохот докатился наконец до оцепеневших зрителей.
Развороченный холм превратился в пылающий костер. С неба, оставляя слепящий след, сыпались куски лавы. Стало светло, как днем. Черные стены замка побагровели.
Раскаленный холм сверкал, как упавшее с неба солнце. На него нельзя было смотреть. Глаза не выдерживали, да и лицо начинало ощущать палящий ветер.
— Поразительно!
— Восхитительно!
— С этим средством можно уничтожить не только войну, господин вице-президент, — сказал подошедший толстяк, потирая словно замерзшие руки.
Остальные молчали.
— Господа члены общества! — громко произнес Кленов, опять вскакивая на подушку сиденья. — Господа генералы и капиталисты! Мы плохо понимаем друг друга. Вы считаете меня полусумасшедшим утопистом, с которым надо играть какую-то комедию. Но это неверно. Я деловой человек, и я не случайно демонстрирую вам средство уничтожения, какому нет равных. После того как вы видели все это собственными глазами, я считаю, что мы можем говорить с вами откровенно. Представьте на минуту, что я знаю ваши национальности и истинную цель вашего приезда...
Вельт непонимающе смотрел на Кленова.
— Джон, подожди... Что ты хочешь сказать?
— Господа, я показал вам могучее средство, которое в ваших руках может служить... — Кленов осмотрел присутствующих и произнес, чеканя каждый слог: — служить уничтожению чего угодно, кроме войны! Но не думайте, что это смущает меня. Напротив! Вы можете лишь упрекнуть меня в маленькой хитрости. Я изобретатель, и я торгую своим изобретением. Продаю кому угодно. Хочу взять возможно больше. Покупайте, господа! Продается, но только за наличные.
Фредерик Вельт лишился дара слова и растерянно смотрел на Кленова.
— Замечательно... Замечательно, господин ученый! Вы мило провели нас, очень мило провели! — сказал нажимавший кнопку толстяк. — Мы думали, что с вами надо ломать комедию. Что вы чудак, а вы, оказывается, деловой человек, заодно со своим другом! Хе-хе-хе!
— Сколько? Сколько? — кричал Кленов.
— Господин вице-президент, верьте нашему акционерному обществу! Мы...
— В Америке говорят: «В бога мы веруем, а остальные — наличными!»
— Хотите миллион франков? — закричал маленький черноволосый.
— Миллион марок! — вмешался усатый.
— Мне уже предлагали однажды миллион, только долларов!
Все молчали.
— Кто больше? — кричал исступленно Кленов.
— Полмиллиона фунтов стерлингов! — выдавил из себя высокий.
— Простите, герр ученый, снаряды, подобные виденному, можно производить в массовом порядке?
— Конечно, господин генерал, быстро, дешево и сколько угодно!
— О-о! Это прекрасное зажигательное средство. Мы сговоримся с вами. Сколько вы хотите?
— Нет, скажите нам: сколько вы хотите?
— Я прошу еще немного внимания! — перекричал всех Кленов.
Все стихли.
— Господа, час назад мы именовали себя членами Общества уничтожения войны. Я спрашиваю вас, будут ли возражения против того, чтобы в названии нашего общества откинуть последнее слово... в знак взаимного понимания...
— Браво! Пусть будет Общество уничтожения! — закричал один из промышленников.
— Браво!
— Очень остроумно!
— Позвольте, — вмешался Фредерик Вельт, — я считал бы излишними дальнейшие разговоры о покупке изобретения. Оно уже принадлежит нашему обществу.
— Браво, Фредерик! Ты прав. Оно принадлежит обществу. Довольно, господа! Теперь мне все понятно. Объявляю... Первым актом Общества уничтожения, который я произведу, будет уничтожение моего открытия! Клянусь памятью той, которую я любил, никто не увидит больше зрелища, подобного сегодняшнему! Никогда мое изобретение не попадет в человеческие руки, не станет средством убийства! Теперь я потерял все. Господин Фредерик Вельт, я хочу вам сказать, что вы — подлец!
— Джон... — отшатнулся Вельт.
— Да, подлец, надругавшийся над моими наивными мечтами, продавший мою душу! Тяжелее всего мне было потерять друга, но теперь мне все равно. Можете считать, что ни меня, ни моего изобретения не существует. Вам не удалось довести до конца ваш чудовищный обман. Пропустите меня!
Пораженные люди расступились.
Вдруг послышался шум приближающегося мотоцикла.
Все смотрели на удаляющуюся согнутую фигуру Кленова и обернулись только тогда, когда мотоцикл остановился около них.
— Господин Кленов... — произнес человек в кожаном шлеме.
Кто-то указал рукой на удаляющийся на фоне пожара силуэт ученого.
Посланный бегом нагнал Кленова и передал ему пакет.
— От полковника Кадасимы, — сказал он, прикладывая руку к шлему.
— Уже не надо! Передайте господину Вельту, — сказал Кленов и зашагал дальше.
Посланный пожал плечами и вернулся к группе оживленно шептавшихся людей.
— Кто здесь Вельт? — спросил он.
Вельт вздрогнул и протянул руку.
— А! Я знаю теперь, чья это работа! — закричал он, разорвав конверт. — Подождите, мистер Кленов, вам так просто не уйти от меня! Ганс, за мной!
Массивный Ганс присоединился к своему патрону, и они вместе бросились догонять Кленова.
— Что вам нужно от меня? — крикнул ученый обернувшись. — Я нахожусь в нейтральной стране. Вы не имеете права ко мне прикасаться.
— Бей его! — закричал Фредерик Вельт и, догнав, ударил Кленова по голове.
Кленов зашатался. Подоспевший Ганс навалился на него.
В это время послышался лай. Со стороны замка быстро несся какой-то темный комок. Через секунду Герт прыгнул на кучу барахтавшихся тел.Несколько мгновений ничего нельзя было разобрать. Слышалось рычание, возня, хрип. Потом один за другим прозвучали два выстрела. Собака взвизгнула и стихла.
Один толстяк обратился к другому:
— А не правда ли, красив был мой вулкан?
— О да! Но посмотрите, мой компас уже показывает на север!

Часть вторая
ПОДЖИГАТЕЛЬ ПЛАНЕТЫ
Глава I
ПАРАД ИСТРЕБЛЕНИЯ
Морису Бенуа, генералу в отставке, было приятно, что в военном министерстве вспомнили о нем и в качестве военного эксперта на этот своеобразный съезд послали именно его.
Конечно, курьезно, что он направляется теперь, как и в 1916 году, снова в Ютландию. Как многое изменилось, однако, за эти тридцать с лишним лет! Он был тогда совсем молодым офицером.
Самолет уже начал снижаться. Еще два самолета — один оранжевый, с коротенькими, похожими на перышки крылышками, другой черный, с крыльями, отогнутыми назад, как у падающей вниз птицы, — спускались на тот же аэродром, что и самолет Бенуа.
Вскоре все три машины остановились на ровном бетонированном поле. Три пропеллера некоторое время казались поблескивающими на солнце дисками.
Морис Бенуа сошел на землю и с удовольствием вдохнул воздух, приносящий запах моря. Ветер всегда продувает Ютландию от моря до моря.
От черного самолета к нему направлялась стройная фигура военного.
— Ба, мистер Уитсли! — воскликнул Бенуа. — Это начинает походить на совпадение!
С улыбкой пошел он навстречу человеку с бритым, несколько надменным лицом, оставляющим загадкой возраст его обладателя.
— Не находите ли вы знаменательным, сэр, — заговорил Бенуа, — что мы встречаемся в качестве военных экспертов почти на том же самом месте, как и тридцать с лишним лет назад?
Полковник Уитсли холодно усмехнулся.
— Во всяком случае среди нас есть и новые фигуры, — и он указал глазами на двух проходивших мимо людей.
Один из них был глубокий старик с длинной седой бородой. Он казался особенно низеньким по сравнению с его спутником-гигантом, гордо закинувшим светловолосую седеющую голову.
— Японец, — сказал Уитсли.
— А с ним вместе генерал Копф, — улыбнулся Бенуа. — Я вижу, что его отставка отнюдь не повлияла на его привычки. Он по-прежнему украшает свою грудь всеми орденами, какие могут на ней уместиться, а остальные в специальной коробочке носит сзади него адъютант.
Японец и немец холодно раскланялись с французом и англичанином.
— Однако чем угостит нас сегодня гостеприимный хозяин? — продолжал болтать Бенуа, направляясь к ожидавшему их автомобилю. — Я чувствую, что ему надо увеличить сбыт своей продукции. После окончания очередного тура войн вооружения всегда некоторое время не в моде. Ему надо снова привить эту моду. Представьте себе, датское правительство разрешило парад продукции нашего хозяина как обычное рекламное мероприятие. Ведь он покажет на собственной земле машины, являющиеся его собственностью.
Выехав с аэродрома, автомобили один за другим помчались вдоль великолепной современной автострады, похожей на застывшую бетонную реку.
— Это ведь тоже образец продукции нашего хозяина, — указал Бенуа на автостраду. — В его универсальном магазине есть все для войны!
Автострада кончилась. Бетонный ледник оборвался, повиснув острыми краями излома над железной эстакадой.
— Вот и парад-плац! — сказал Бенуа.
На холме, около которого остановился автомобиль, было уже много людей. Старый японец и поблескивающий орденами генерал Копф стояли около лысого сухого старика с тонкими ногами в гетрах.
Уитсли и Бенуа смешались с толпой военных экспертов, прибывших почти из всех стран мира.
— Я начинаю парад! — гортанно выговорил лысый старик и протянул руку.
И тотчас началась страшная канонада. Парад-плац приветствовал своих гостей артиллерийской пальбой с плотностью огня, превышающей всё когда-либо имевшее место в истории человечества.
Снаряды взрывались на небольшом, хорошо видимом отсюда участке около автострады. В небо взлетали горы земли. Воздух стал серым и непрозрачным. Черные ямы фантастической пахоты приближались к автостраде. Еще секунда, и в небо полетели глыбы бетона, скомканные куски железа. Снаряды с неумолимой последовательностью, подобно подаче суппорта на токарном станке, медленно ложились один подле другого. Через десять минут от километра автострады не осталось ничего. Военные переглянулись.
— Каково, ваше превосходительство? — обратился к бородатому японцу генерал Копф.
Старик спокойно перевел взгляд с остатков автострады на золотую грудь собеседника и ничего не сказал.
Канонада смолкла. И сразу зашумело в голове, зазвенело в ушах, словно воздух стал разреженным, как на высокой горе.
Парад-плац представлял собой пересеченную местность, зажатую между холмами, окаймленную лесом, за которым протекала река.
В долине за ближним бугром появилась артиллерия. Сначала ручная — ствол за плечом у проходивших солдат, потом на мотоциклах — полупушки, полупулеметы, наконец, орудия с собственными моторами, делающие до двадцати выстрелов в минуту и до ста двадцати километров в час по автостраде. Они пронеслись по холмам и скрылись в лесу так быстро, что глаз не успел рассмотреть их непривычные очертания.
Люди на холме вооружились фотоэлектрическими биноклями, в которых крохотное изображение превращалось в поток летящих электронов, вызывающих в окуляре изображение, увеличенное в сотни раз.
Внезапно весь склон отдаленного холма двинулся вниз. Это спускалась тяжелая артиллерия, окрашенная в маскировочные цвета. Гусеничные гиганты тащили за собой гусеничные платформы с тяжелыми орудиями. Медленно продефилировали они перед холмом.
Прошло уже больше получаса, а артиллерия все шла и шла. Проезжали мимо заносчивые минометы, красные огнеметы, курносые газометы. Наконец последние из них скрылись в лесу.
Показались пять самодвижущихся сорокаметровых платформ, закрытых брезентом.
Копф снова обратился к японцу:
— Это славное потомство знаменитых крупповских «Берт», ваше превосходительство! Начальная скорость — тысяча шестьсот метров в секунду. Выстрел происходит последовательно три раза: один раз на земле и два — в воздухе.
Японец глядел на говорящего без всякого выражения.
— После первого выстрела, — продолжал с удовольствием генерал, — из дула орудия выбрасывается целая пушка, которая уже в воздухе производит второй выстрел. Ствол ее падает на землю, а снаряд отправляется в стратосферу. На границе ее происходит третий и последний выстрел. Дальше снаряд полетит, ваше превосходительство, в соответствии с вашими симпатиями. — Выпуклая грудь заколыхалась, и медали весело зазвенели.
Старик принял все это как должное и ничего не сказал.
По полю ехала теперь зенитная артиллерия. Можно было подумать, что верхоглядные пушки, установленные на странных паучьих лапах, играют здесь чуть ли не последнюю роль.
Они тонули среди машин с прожекторами, звукосвето- лучеуловителями, синхронизаторами, автоматическими наводчиками, постами управления и десятками других непонятных механизмов и приспособлений. Все это предназначалось для того, чтобы увидеть, услышать, учуять, потом указать, направить и прицелиться.
— Девяносто процентов попадания, — сказал Бенуа. — Гарантия фирмы.
В первый раз какая-то тень выражения пробежала по лицу японца, но тотчас же исчезла; он взглянул на стоявшего рядом француза и сказал:
— Прекрасная фирма!
Следом за артиллерией двинулись ракетные войска.
Первым прошел пехотный батальон. Каждый солдат нес два легких ракетных снаряда, которые мог выпустить с подставки, обычно помещавшейся у него за спиной.
Затем перед зрителями продефилировали ракеты всех видов. Они размещались на бесчисленных грузовиках. Тут были ракеты «гончие», догоняющие самолеты; бомборакеты, управляемые по радио; «моральные», предназначенные для деморализации отдаленных районов; «транспортные» — для спешной переброски военных грузов, и многие другие.
Напоминая гигантские капли, лежали они в специальных наклонных лотках на грузовых машинах. Две или три ракеты были выпущены перед самым холмом и с оглушительным ревом унеслись прочь, чтобы упасть где-нибудь в Северном море к ужасу английских или норвежских рыбаков.
Молчавший до сих пор хозяин произнес отрывисто, не заботясь, чтобы его хорошо слышали:
— Джентльмены! Все, что вы видите, еще никогда никому не было продемонстрировано.
Военные кивнули головами.
Пусто стало на парад-плаце. Но где-то далеко слышалось скрежетание, постепенно переходящее в грохот и лязг. Из-за холма вылетели легкие танкетки и, щеголяя своей верткостью, быстротой и неуловимостью, словно зайцы промчались через долину.
В геометрическом порядке одна за другой прокатывались лавины танков — малых, средних, больших. Все они были одной давяще-обтекаемой формы и отличались друг от друга только размерами, количеством башен и вооружением.
Но вот появились какие-то грибовидные предметы.
— Железные черепахи, — прошептал Бенуа.
Англичанин насторожился.
Действительно, странные предметы напоминали черепах.
Между тем хозяин объяснял гостям:
— Новейший вид танка, выпускаемый моими заводами. Горе обыкновенного танка — прямое попадание, когда снаряд легко пробивает броню. В моих железных черепах нельзя попасть снарядом перпендикулярно броне. Форма брони такова, что снаряд всегда скользнет по поверхности и не пробьет ее. Уязвить этот танк можно только навесной стрельбой, когда снаряд будет падать сверху, имея сравнительно малую скорость, но это не опасно для черепах при их отнюдь не черепашьей подвижности. Таким образом, поразить мои танки невозможно.
Черепахи, напоминающие срезанную верхушку шара, зловещие своей неуязвимостью, неторопливо проползли на скрытых гусеницах и, куда-то завернув, исчезли из виду.
Несмотря на то что скрежещущие колонны уже прошли, грохот все усиливался.
— Моя задача, господа военные эксперты, показать вам могущество техники. Я пригласил вас для того, чтобы вы убедились сами, какие задачи можно решить с помощью техники, которую я даю в ваши руки.
Военные эксперты переглянулись.
Грохот усиливался.
Бенуа шепнул Уитсли:
— Мне кажется, что наш любезный хозяин начинает путать технику с философией. Помяните мое слово, он начнет нам доказывать, что решение всех споров и жизненных вопросов зависит только от науки и техники.
Вместо ответа англичанин схватил француза за рукав. Оба они вытянули головы.
Удивляться было чему.
Парад-плац находился от моря по меньшей мере в ста километрах, но тем не менее из-за холма показалась боевая башня самого настоящего дредноута, а следом за ней — трубы и весь корпус гигантской бронированной машины размером не меньше крейсера.
Из труб шел дым, как у нормального морского судна. Боевые башни ощерились крупнокалиберными клыками, блестевшими на солнце.
Сухопутный броненосец продвигался на огромном количестве гусениц, которые специальными приборами в зависимости от профиля местности поднимались или опускались, меняя положение относительно судна. Случайные изменения рельефа не изменяли положения броненосца. Специальные гироскопические приборы быстро реагировали на малейший крен. Лишь на больших холмах сухопутный корабль величественно накренялся.
Поровнявшись с холмом, броненосец дал залп из всех своих орудий.
— Вот на чем можно пройти любой укрепленный район! — сказал хозяин, и в голосе его послышалась нежность.
Гости смотрели в немом удивлении.
Теперь было видно, что в каком бы положении ни были гусеницы, они всегда благодаря особому подвижному устройству щитов будут защищены броней, притом наиболее толстой и надежной.
Броненосец шел прямо на лес. Уже начали валиться первые деревья, но громада стали, не замедляя хода, продолжала двигаться вперед. К скрежету металла теперь прибавлялся надрывный треск уничтожаемых деревьев.
Дредноут прошел весь лес, оставив за собой широкую просеку измятых, исковерканных стволов, и незаметно перешагнул реку.
Гости, за исключением старика-японца и генерала в орденах, не могли прийти в себя.
— Не находите ли вы, сэр, что плавание линкоров по земле является оскорблением для великой морской державы? — обратился Копф к Уитсли, улыбаясь одними глазами.
Тот скривил рот и ничего не ответил.
Гости не успели оправиться от изумления, как перед ними показались три неуклюжие веретенообразные машины непонятного назначения.
— Стальные кроты, — сказал хозяин.
Машины подползли прямо к холму, где стояли наблюдающие, и стали врываться в него, входя в землю бесшумно, как хорошо смазанное сверло в металл.
— Это подземные вездеходы. Через час они выйдут с другой стороны холма. Прекрасные помощники при закладке мин в позиционной войне.
Послышался вой сирен. Все надели противогазы.
Один из далеких холмов начал дымиться. Из-за него, колеблясь и меняя очертания, поднималась стена сизо-коричневого цвета. С противоположной стороны два всадника в противогазах, сидя на фантастических животных с безобразными мордами, гнали стадо баранов. Стена газа все ширилась и надвигалась. Ничего не понимающие бараны шли ей навстречу.
Хозяин последним надел противогаз и скрестил руки.
Сизо-коричневое облако, колыхаясь, быстро приближалось. Скоро все стало коричневым вокруг. Смутно доносилось жалобное блеяние.
Весь эффект зрелища был не в удушении баранов. Газовое облако неожиданно оборвалось, ограниченное как бы ровной вертикальной стеной, и стало удаляться, причем удалялось оно совсем не по ветру.
Только теперь стали видны какие-то грандиозные машины, которые ползли, словно допотопные мегатерии, следом за стеной, производя неприятный свистящий звук. Гости на минуту ощутили их тяжелое дыхание.
Чудовища уползли, гоня перед собой стену газа. В долине остались только два всадника, снимавшие противогазы с лошадей. Вокруг валялись трупы баранов. К ним быстро подъехал специальный отряд. Туши погрузили на грузовики и увезли.
Снова пусто стало на парад-плаце.
Но он скоро наполнился комфортабельными автомобилями, ничем не выдававшими своего военного назначения. В них сидели благообразные люди в белых халатах.
— Что это? Санитарный отряд? — поинтересовался японский военный эксперт.
— Нет, биологический, — ответил хозяин.
— Ах, бактерии! — сказал старик и, сняв очки, положил их в карман.
— Род бактерий отличается по цвету автомобилей, джентльмены. Черные — это чума, желтые — холера... — и гостеприимный хозяин стал перечислять своим гостям все цвета спектра. — Дальше идут инженерные части с готовыми уже мостами, передвижными окопами, специальными машинами для производства укреплений. Машины управляются по радио и прекрасно работают под обстрелом. Но это всего лишь вспомогательные машины. Я думаю, что вам будет интереснее посмотреть воздушный парад моей продукции.
Едва хозяин произнес эти слова, как все услышали звук сигнальной «небоискательной» установки.
— Самолет в стратосфере!
Многие подняли вверх свои усовершенствованные бинокли. На голубом фоне они увидели искрящееся фотоэлектрическое изображение необыкновенного воздушного корабля. Казалось, что летят два самолета друг за другом, слившись в один. На хвосте аппарат имел такие же крылья, как и впереди.
— Это ваш самолет?
— Какая необыкновенная форма!
— Какая у него скорость?
Хозяин помрачнел. Левый глаз его почти совсем закрылся. Он оглянулся. Тотчас перед ним вырос проворный молодой человек в полувоенной форме.
— Что это?
— Осмелюсь... Я предполагаю, что это советский аэроплан, который должен был пролететь над Ютландией не раньше чем через два часа, сэр!
— Проклятье!
Хозяин отошел от гостей. Гости оживленно шептались.
Лысый старик побагровел.
— Как могло это случиться?
— Сэр! Смею уверить...
— Молчать! Кто смел допустить, чтобы с самолета фотографировали мой парад?
— Я не думаю этого, сэр! Ведь это же самолет, совершающий...
— Молчать! И выполнять мои приказания! Произвести опытный истребительный полет и уничтожить в порядке эксперимента.
Молодой человек повернулся и бегом бросился к радиопередатчику.
Хозяин без тени прежней любезной улыбки подошел к гостям.
Блеклое солнце, на все насмотревшись, угнетенное, постаревшее, отступало к горизонту. Но ни серые безрадостные сумерки, ни северный ветер, деловито гнавший облака, не могли, конечно, помешать продолжению парада.
Черные стаи смертоносных машин, остроумно и недвусмысленно построенные хозяином в форме знака доллара, пролетали высоко в небе или же бреющим полетом над землей.
Наконец парад кончился. Перед взыскательными зрителями продефилировало все, что призвано было нападать, уничтожать, сокрушать, сеять смерть.
Солнце заходило на западе, оставляя за собой кровавокрасную зарю. Но — странное дело! — из-за холма, совершенно определенно находившегося на востоке, показалось другое огненное зарево. Постепенно оно росло и ширилось, наконец стало ярче заката.
На лицах военных экспертов было неподдельное изумление.
Над холмом поднималось ослепительное огненное облако. Оно медленно плыло над землей, оставляя за собой густой стелющийся дым. Края летящего пламени были окрашены в фиолетовый цвет, оттеняя огненную середину облака.
Люди молча смотрели на это страшное явление природы.
— Что это такое?
— Что?
Но никто не мог дать объяснения.
Хозяин молчал, но пристально наблюдал за своими гостями.
Все, над чем прошло огненное облако, было превращено в пепел. Погиб и лес. Только обуглившиеся стволы деревьев продолжали дымиться.
Улетевшее облако красноватым цветом освещало лица стоящих на холме людей.
Хозяин молчал.
Глава II
ПАРОЛЁТ
В тот момент, когда на Ютландском полуострове начался военный парад, летчик Матросов занял свое место в кабине управления парового самолета.
Перелет близился к концу. Позади — двойная петля, дважды опоясавшая земной шар. Матросов провел свой корабль в стратосфере над обоими полюсами, а теперь облетал землю по 55-й параллели.
Вот уже и Ютландия. Сейчас внизу промелькнут проливы Большой и Малый Бельт.
Матросов отметил, что паролёт идет на высоте двадцати одной тысячи метров. Взглянул вниз. Снова всплыло знакомое с детских лет ощущение, которого, как позора, стыдился сначала Дима, а потом Дмитрий Матросов: ощущение остановившегося сердца, подступающей к горлу тошноты и безудержно летящего вниз тела.
Знаменитый летчик, популярнейший герой народа, установивший не один мировой рекорд, легендарный смельчак Матросов с детских лет носил в себе непобедимую боязнь высоты.
Но уж таков был характер у Дмитрия Матросова: именно этот неизлечимый порок толкнул его стать летчиком.
Дмитрий Матросов всегда боролся с собой. Все свои душевные силы он направлял на искоренение ненавистных ему черт. Стараясь побороть своих внутренних врагов, он вел с ними настоящую затяжную войну, прибегая к сложной стратегии, тактическим хитростям и даже военному коварству. Так, для того чтобы поставить «Матросова, боящегося высоты» в безвыходное положение, Дмитрий Матросов заставил себя стать летчиком.
Каким он стал летчиком, можно было судить по его мировой популярности. Но выражение внутренней боли появилось на его лице, едва он взглянул в зеркало, отражавшее пространство под самолетом.
Однако выражение это внезапно сменилось напряженным вниманием. Открытое, немного скуластое лицо стало каменным.
В зеркале отразилось едва уловимое движение, и несколько почти незаметных точек стали постепенно превращаться в черные самолеты.
Неизвестные машины быстро приближались, круто набирая высоту. Их герметически закрытые кабины, чрезмерная ширина несущих плоскостей и оставляемый сзади густо-черный след сразу выдавали их назначение.
— Стратосферные истребители! — произнес молчаливый штурман.
— Что? — сразу проснулся сменившийся второй пилот Вася Бирюков. — Что же это? Военные маневры?
— Враги, — сказал немногословный штурман.
— Ого! — окончательно проснулся второй пилот.
— Приготовиться к бою! — послышался голос командира корабля.
— Есть приготовиться к бою!
— Неужели они станут драться? — тихо спросил Бирюков, занимая свое место около автоматической пушки, захваченной, как и другие средства защиты, по настоянию самого наркома.
— Нет, они хотят поставить рекорд высоты: подняться выше, чтобы ударить было лучше, — сказал на мгновение появившийся в дверях механик в расстегнутой рубашке, который отличался тем, что ему всегда было жарко.
— Нет, бросьте, ребята! Это просто маневры. Не может быть! — усомнился второй пилот.
Штурман молча возился у приборов.
Истребители быстро приближались. На прицельном экране одного из них четко вырисовывались очертания преследуемого воздушного корабля, за полетом которого с вниманием и симпатией следил весь культурный мир. Ведь удача опытного полета означала победу прогресса, доказательство выгодности парового двигателя для больших высот, открытие новых путей авиации.
На прицельном экране виднелись словно два улетающих друг от друга самолета. Две кабины бесхвостого четырехкрылого сооружения поддерживались сужающимися к концам крыльями и соединялись длинным узким коридором. В задней кабине помещалась паросиловая станция, в передней находились все остальные помещения корабля. От передней кабины ко второй шла поверху обращенная вперед раструбом воронка. Она служила для захвата и одновременного сжатия в узкой горловине воздуха, необходимого для горения топлива. Четыре черных полуракетных истребителя, пропеллеры которых на большой высоте заменялись ракетными двигателями, набирали высоту, стараясь перерезать путь паролету.
Матросов спокойно взялся за рычаги, дал паролету резкий крен и тоже стал набирать высоту.
— Это правильно! — прошептал Бирюков. — Чем выше, тем нам лучше.
Однако мирный стратосферный паровой самолет был вовсе не приспособлен к тому, чтобы состязаться со сверхскоростными истребителями в быстроте или вооружении. Бой, если такой чудовищно нелепый бой вообще мог состояться, обещал быть вопиюще несправедливым.
Сблизившись с паролетом, черные истребители открыли огонь.
Матросов рванул рычаг. Трудно было представить себе, чтобы громоздкий паролет мог так неожиданно изменить курс и полететь чуть ли не в противоположном направлении. Даже верткие истребители с их волчьими повадками
не смогли скопировать его движения. На некоторое время расстояние между сражающимися увеличилось.
Матросов уверенно продолжал набирать высоту. Альтиметр показывал уже двадцать три тысячи метров. Истребители хищной стайкой подтягивались снизу. Они ввертывались в воздух почти вертикально, оставляя позади себя неприятный черный след. Бирюков стал поливать их огнем из само- прицеливающейся пушки с фотоэлементной наводкой.
Один из истребителей неожиданно изменил курс, закинулся назад, сделал очень искусную мертвую петлю и помчался вниз. Через несколько секунд он исчез.
Три оставшихся догнали паролет. Снаряды их орудий разрывались около кабин паролета. Но кабины прыгали, как на пружинах, ежесекундно бросаясь в разные стороны. Матросов делал отчаянно смелые пируэты, продолжая набирать высоту.
Вдруг что-то тряхнуло паролет. Штурман и Вася Бирюков полетели на пол. Матросов больше не слышал сзади себя никаких признаков жизни. В кабине все молчало. Автоматическая пушка Бирюкова не действовала.
Снаружи доносился подирающий по спине рев ракетных двигателей; изредка он заглушался резким гавканьем пушек и разрывами снарядов.
Матросов перестал видеть самолеты. Самое скверное, если они теперь окажутся над ним!
— Штурман! — спокойным голосом позвал Матросов.
— Есть, товарищ командир корабля! — послышалось из переговорной трубки.
— Что там у вас случилось?
— В радиорубку попал снаряд. Радиопередатчик выбыл из строя.
— А также и моя пушка, — добавил Бирюков.
Паролет внезапно рванулся вниз. Но это длилось лишь одно мгновенье. Обманув истребителей, Матросов снова повел свой корабль вверх.
— Пустить малышей! — скомандовал Матросов.
— Есть пустить малышей! — весело отозвался Бирюков.
С двух черных истребителей, успевших снова повернуть вверх, видели, как от большой двутавровой громадины па- ролета отделились маленькие темные точки и понеслись навстречу третьему истребителю. Их сначала приняли за воздушные торпеды, но не испугались, так как они проходили далеко в стороне. Ничего не подозревая, третий истребитель мчался прямо на паролет.
Потом произошло неожиданное. С истребителем случилось нечто странное: казалось, он налетел на невидимую стену. Оба крыла его, словно срезанные, отделились, а сам он, завертевшись волчком, быстро скрылся из глаз. Четыре воздушные торпеды — четыре «малыша» — уносили в пространство обрывки металлической сети, уничтожившей истребитель.
Два уцелевших истребителя в замешательстве убавили скорость. Нескольких мгновений было достаточно Матросову, чтобы снова увеличить расстояние между истребителями и паролетом. Теперь альтиметр показывал двадцать шесть тысяч триста метров.
— Наши боевые ресурсы исчерпаны, — сказал Бирюков.
Матросов посмотрел через зеркала вниз. Где-то далеко в исчезающей бездне он увидел два маленьких кургузых истребителя.
Поглощенный ими, Матросов не заметил, что в первый раз в жизни неприятное чувство головокружения, которого он так стыдился, не овладело им.
— Враги уходят, — сказал Матросов.
— Трусливые шакалы! — отозвался Бирюков.
— Вася, смени меня, — попросил Матросов.
— Есть сменить!
Через несколько мгновений второй пилот занял свое место. Матросов передал ему управление, а сам прошел в штурманскую рубку.
— Надо дать знать правительству, — сказал он.
Штурман пожал плечами.
— Радио не работает! — Он протянул руку к разбитому передатчику.
— А отражательная радиостанция, которую мы испытывали над Южным полюсом?
— Есть! Виноват, мозги зашибло.
— Протелеграфировать отраженной волной, что по непредвиденным обстоятельствам немного задерживаемся.
Появился механик.
— Жарко? — спросил, улыбаясь, Матросов.
Механик посмотрел хмуро.
— Товарищ командир, есть повреждения. Один котел выбыл.
— Не долетим?
Механик пожал плечами. Матросов помрачнел.
— Полетим на одном котле. Садиться не будем. Вся страна нас ожидает, народ на аэродром придет! За нашим полетом весь мир следит. Мы должны закончить полет.
— Есть закончить! — сказал механик, внимательно смотря на стрелку прибора.
Матросов быстро повернулся к нему и улыбнулся.
Механик тоже улыбнулся и совсем другим тоном сказал:
— Долетим, Митя! Довезем тебя до самого до института.
Матросов неожиданно покраснел. Штурман бросил на него понимающий взгляд.
— Ну, что вы уставились? — пробурчал Матросов.
Послышался голос второго пилота:
— Марина-то твоя сегодня диссертацию защищает?
— И совсем не моя Марина! — с неестественной живостью возразил Дмитрий, садясь за маленький столик, чтобы вписать в журнал полета только что произошедшие события.
— Все еще не твоя? — шутливо спросил механик.
— Довольно! — строго сказал Матросов, низко наклонясь над записью, которую делал рядом с метеорологической сводкой и описанием состояния стратосферы.
Все замолчали. Механик наблюдал за дрожащей стрелкой прибора. Штурман радировал отраженной волной. Может быть, вспомнились недавние напряженные минуты, которые сменились этим полушутливым разговором... Мерно гудели пропеллеры.
Подняв голову от журнала, Матросов неожиданно сказал:
— Уж если хотите знать, то, своевременно закончив полет, вы действительно вовремя доставите меня. Я смогу завтра участвовать в традиционном соревновании в комплексном беге.
Штурман и механик удивились:
— Ты что же, бежать, что ли, собираешься?
— Обязательно. Чемпиона комплексного бега Зыбко знаешь?
— Знаю.
— Совсем погиб парень. Как стал чемпионом, зазнался. Спасти его надо.
— Трудно, — буркнул штурман.
— Вот и хочу его развенчать, чемпионство отнять.
— Да разве ты можешь? — послышался голос второго пилота. — Это ведь не в воздухе!
— Раньше мог. Друзья мы с ним были. Гусей вместе пасли, потом электромонтерили. А теперь он жизнь забросил, голова закружилась.
— Ну что же, товарищ командир, не до института, так до аэродрома мы вас доставим на одном котле, а там дело будет за вами. Смотрите, не подводить!
— Есть не подводить! — весело воскликнул Матросов, захлопывая журнал, и совсем непоследовательно добавил: — А Марина диссертацию сегодня защитит! Магистром будет! Это, братцы мои, необузданный талант!
Молчаливый штурман отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
Глава III
МИЛЛИОН ДРУЗЕЙ
В ту ночь, когда Матросов и его товарищи заканчивали еще только первую половину своего перелета, засыпала ночная Москва. Все реже мчались по гладкому асфальту бесшумные машины. Поредел сплошной движущийся монолит. Теперь можно было бы разглядеть каждый из мчащихся каплевидных экипажей.
Еще тише, чем днем, стало на московских улицах. Неугомонный шорох мягких шин, напоминающий шум отдаленного водопада, превратился в мерно следующие друг за другом свистящие, вмиг нарастающие и спадающие звуки.
Смолкли и голоса пешеходов. По галерейным тротуарам, поднятым до уровня второго этажа, быстро проходили одинокие фигуры.
Изредка они останавливали друг друга, потом с деловой озабоченностью спешили дальше.
По галерее, повернув с Кузнецкого моста на Петровку, шла высокая худощавая девушка. Она шла энергичными, мужскими шагами, угловато размахивая рукой, в которой несла сверток с апельсинами. Один апельсин выпал. Девушка не остановилась, а с чисто мальчишеской сноровкой принялась катить его по тротуару, ударяя ногой. Вдруг апельсин подкатился к краю галереи.
Дорогу девушке преградила высокая, немного сгорбленная фигура с растопыренными локтями и седой чуть вьющейся бородой.
— Голубчик, не откажите в любезности: не слышно ли чего о Матросове? — произнес низким голосом старик, протягивая едва не упавший на мостовую апельсин.
— Спасибо. Откуда вы знаете меня? — удивилась девушка.
— Да я вас и не знаю. Изволите ли видеть, вот уже час, как я не слышал о нем ничего нового, — сказал незнакомец.
Девушка пристально взглянула на него.
Из-под взъерошенных бровей на нее смотрели добрые, совсем прозрачные голубые глаза. Над высоким узким лбом виднелись седые, зачесанные назад растрепанные волосы. Старик был без шляпы.
— Ах, так... — протянула девушка.
— Я обеспокоил уже трех прохожих. Двое интересовались, обращаясь ко мне. М-да!.. — отрывисто произнес старик и пожевал челюстями. — А я вот ничего и не знаю.
— А я знаю! — оживилась девушка. — Я только что с ним говорила.
— То есть как же?.. Простите, не расслышал! — незнакомец напряженно склонил голову набок.
— Дмитрий вызвал меня к телефону на короткой волне, — не без гордости сказала девушка. — Вы знаете, он включен в автоматическую станцию. Его номер ДВ 8-43-96. Он сообщил, что высота — восемнадцать тысяч метров, скорость — девятьсот километров. Через час думает быть над Южным полюсом.
Она откинула голову, тряхнув волосами. Старик ласково посмотрел на нее.
— Вот и хорошо! А я, изволите видеть, был озабочен. По моим подсчетам, он должен был пройти зону потери волны. Кроме того, я его снабдил... специальным приспособлением на случай потери радиосвязи.
— Позвольте, а я ведь об этом ничего не слышала!
— Как же, это отражательная радиостанция. Я давно об этом думал. Со времени несчастья с Леваневским... Как я тогда был убит! С тех пор я в это дело «пут уанс бэкс», как говорят американцы, — всю душу вложил. Хотя, простите, зачем я это все вам говорю? — вдруг искренне удивился старик.
— А я заинтересовалась. Знаете, у вас галстук плохо завязан. Позвольте, я вам поправлю.
— Что вы! Что вы!
— За вами дома плохо смотрят, — говорила девушка, решительными движениями завязывая галстук. — А потом, рукав у вас в чем-то белом.
— Гм... гм!.. Видите ли... единственный человек, который там на меня смотрит, да и то с помощью зеркала, — это я сам.
Старик погладил свою курчавую бороду. Около глаз у него появилось много маленьких морщинок.
— М-да!.. Мне, видите ли, вот через улицу по мосточку надобно.
— А я вас провожу. Хотите? Вы только расскажите про радиостанцию. Берите апельсин. Нет, подождите, только не тот, который упал. Вот возьмите сверток, а я вам очищу.
— Очень, очень благодарен! Это, как я уже имел честь вам сказать, отражательная радиостанция...
Около Столешникова переулка через Петровку был переброшен ажурный пешеходный мостик. Собеседники шли по нему, а он звенел при каждом шаге, как натянутая струна.
— Матросов взял с собой радиостанцию для испытания... ну и на случай приземления в Антарктике, не дай-то бог! М-да!.. Я вам это говорю потому, что ценю интерес девушек нашего времени к технике. Так вот, вслед ему все время посылается радиоволна, каковая и настигает его, где бы он ни был. Он же располагает приспособлением для отражения этой радиоволны, которым может пользоваться, как обыкновенным зеркальцем для пускания зайчиков... м-да!.. и таким образом сигнализировать, пользуясь чужой волной, без всяких там дурацких аккумуляторов.
— Значит, можно посылать радиосигналы, не имея собственного источника энергии? Это замечательно! Но почему же аккумуляторы «дурацкие»?
— А потому... Премного обязан вам, — оборвал старик, налегая на букву «о». — Прощайте, мне сюда.
«Вот чудак!» подумала девушка, удивленно смотря ему вслед.
Старик удалялся, чуть подпрыгивая на длинных и тонких ногах. Он сложил за спиной руки, растопырил локти. Одно плечо поднялось у него выше другого. Ветер трепал его волосы.
Худощавая женская фигура все еще стояла на мостике. Потом она медленно повернулась и пошла в противоположном направлении.
Девушка думала о своем странном спутнике, который показался сначала таким милым. Кто он? Ученый? Как жаль, что она его не знает!
Постепенно мысль перескочила на то, что послужило причиной их разговора, и сразу лицо девушки преобразилось. Шаг ее снова стал размашистым, а сверток с апельсинами принялся выписывать в воздухе опасные дуги.
Девушка посмотрела на звезды и пожалела, что это не те звезды, которые горят сейчас над Южным полюсом. Но она улыбнулась и этим звездам. И как бы в ответ на это, в небе зажглись буквы:
«Все в порядке. Пройден Южный полюс. Вновь перешли в Восточное полушарие. Матросов».
Девушка помахала небу рукой и скрылась в подъезде.
Через двое суток к Всесоюзному аэродрому близ Москвы съезжались толпы народа. Электрические поезда, троллейбусы, паромобили, похожие на бегущие на колесах пароходы, изящные двухколесные «сигары» и даже старинные автомобили забытых марок — все они нескончаемой вереницей тянулись к аэродрому, чтобы устроить традиционную встречу героям.
Каждый год народы советских стран праздновали даты ярких технических достижений. Но особенно любили они отмечать очередную, ставшую уже обязательной победу советской авиации.
Перелет Матросова отмечал новый этап в развитии советской авиации. Не преодолевая огромных трудностей, как в прошлых полетах, Матросов попросту их отбрасывал.
— Зачем совершать подвиги на плохой, ухабистой дороге, — говорил он, — когда к нашим услугам чудесное шоссе — стратосфера! Там нет циклонов, туч, туманов и прочих неприятностей.
В честь встречи победителей природа постаралась отделать день «под стратосферу».
Воздух казался прозрачным, будто разрежен был до последней степени. Он стал легким, словно исчезли давящие на него сверху слои, и застыл в холодной величественной лени.
Ни один клочок тумана внизу, ни одно облачко вверху не смели приблизиться к месту встречи победителей.
С парового самолета отчетливо был виден аэродром и ковер из мельчайших белых точек. Каждая из этих точек смотрела вверх и восторженно кричала. Махали руки, платки, шляпы, газеты. Сверху всего этого видно не было. Казалось только, что по ковру пробегают волны, как от ветра по полю.
Через несколько минут паролет приземлился. Выдвинув под каждой из кабин гигантские колеса, он едва коснулся ими земли и покатился по аэродрому, сминая желтенькие полевые цветы.
Матросов искусно подвел свой гигантский «летающий пароход» почти к самому барьеру, за которым толпился народ.
Этого момента никто не хотел пропустить, а потому многие захватили из дому складные стулья, табуретки, скамейки и даже лестницы. На этих своеобразных трибунах расположились люди: поодиночке, парами или гроздьями. Менее предусмотрительные ограничились самодельными перископами, сделанными из ручных зеркалец. Девушки вообще были в лучшем положении, потому что поднимали над головой сумочки с зеркалами и смотрели вверх. Остальные вынуждены были удовлетворяться сообщениями из передних рядов.
— Приземляется! Приземляется! Автомобиль начальника аэродрома за паролетом мчит!
— Это правительственная комиссия!
— Догнать-то не могут!
— Остановился! Остановился!
— Где? Где? Уберите голову! Девушка, что там у вас в зеркальце?
— Эй, товарищи на лестнице! Транслируйте, пожалуйста!
— Пропеллеры остановились!
— Ребята! Люк открывается! Честное слово! Открывается!
— Товарищи, подсадите на минуточку!
— Нельзя же, лестница упадет.
— Товарищ, дайте постоять на вашей табуретке!
— Слушайте, гражданин, можно на вас взобраться?
— Появился!
— Кто? Кто? Матросов?
— Спиной стоит — не видно! Ногой ступеньку ищет!
— Да ну? Вот здорово-то!
— Гражданочка, дайте зеркальце, я вас за это подсажу!
— Это Матросов. Улыбается! Ребята, улыбается! Вот парень!
— А в люке еще другой, с веснушками!
— Это Бирюков. Ишь как щурится!
Передние ряды засмеялись. Задние, не зная, в чем дело, подхватили, и смех раскатился по полю. И в этом смехе, искреннем и оглушительном, выражались все аккумулированные в толпе чувства, в смехе, утверждающем победу над природой простых, близких, замечательных людей.
— Где Матросов? Где?
— Не видно! Исчез куда-то!
— Чего же вы смотрели?
— Да я смеялась! Куда же он делся?
— Его члены комиссии ищут! И начальник аэродрома!
— Это рыжий, у которого баки, как красные флаги?
— Оглядываются, руками разводят! Прозевали Матросова! Вот это парень! Прилетел и сбежал.
— Да он здесь, может быть!
— Да нету... Мне с лестницы-то видно!
Начальник аэродрома махнул саженной рукой и загудел низким басом:
— Э! У Дмитрия всегда так. Верхолет!.. Удрал ведь, не догнали, черт ему в крыло! Такой герой, а людей стесняется. Прямо беда!
Кто-то запел песню побед — любимую песню советских народов. Но песня внезапно оборвалась. Легкий шепот шорохом растекался по толпе:
— Нарком будет говорить!
На изуродованную снарядом кабину паролета поднялся невысокий коренастый человек. Правая рука его была засунута между пуговицами простой, военного покроя гимнастерки. Нарком стоял задумавшись и внимательно смотрел на толпу. У его ног поставили маленький микрофон.
Нарком начал говорить. Его тихий, неторопливый, немного глуховатый голос был слышен повсюду. Поэтому, а может быть, оттого, что нарком говорил простым задушевным голосом, каждому казалось, что именно с ним он попросту говорит, именно к нему обращается.
— Вот мы с вами, товарищи, пришли встречать наших героев, героев мирного стратосферного полета, утвердивших новое течение в развитии авиации, а встретили героев несколько иных.
Нарком замолчал, как бы обдумывая следующую фразу. Потом продолжал все тем же ровным, неторопливым голосом:
— Много стран пролетели наши славные товарищи, много глаз обращено было вверх, много приветных слов на всех языках мира было сказано им. Все хотели помочь этому интересному полету, этому новому достижению цивилизации.
Но, товарищи, нашлись воздушные бандиты, принадлежность которых отказались признать все близлежащие страны, нашлись стратосферные пираты, — нарком поднял левую руку с вытянутым указательным пальцем, — которые, как коршуны, накинулись на наш мирный корабль.
Гул негодования пронесся по толпе.
Пронзая воздух левой рукой, нарком продолжал:
— Есть люди, есть в мире силы, которые хотят разжечь безумную войну, втянуть наших соседей в пагубное столкновение с нами! Мы знаем, кому на руку будет новая война, кому принесет она барыши, а кому кровь и слезы. Капиталистическому миру еще мало уроков прошлого! Снова хотят эти силы всколыхнуть капиталистические страны, заставить их послать своих рабочих и крестьян складывать головы за сверхприбыли военных промышленных концернов. Но мы скажем правителям этих стран — поджигателям нашей планеты: берегитесь огня, господа! Не помогут вам никакие страховые общества, не получить вам на этот раз премий! Огонь сметет ваши армии, ваши крепости, ваши устои, господа капиталисты, и зажжет сердца всех пролетариев мира гневом и ненавистью к своим поработителям. Берегитесь огня, господа! Спрячьте подальше своих провокаторов, за которых вам рано или поздно придется нести ответ. Советские страны не потерпят поджигателей и выкинут их с нашей планеты вон!
Кончил нарком, но звучали еще в толпе слова: «Выкинут с планеты вон!».
Глава IV
ЗАГАДКА СТРАННОГО ПАЦИЕНТА
Расставшись с незнакомой девушкой, старик долго шел своей подпрыгивающей походкой. Миновав галерейные тротуары, в одном из переулков Арбата он вошел в ветхий дом, оставленный здесь, словно памятник старины. Поднявшись по широкой, но изрядно потертой лестнице в третий этаж, он остановился перед дверью со старомодной дощечкой:
«Заслуженный деятель науки профессор...»
Старик открыл дверь и вошел в темную переднюю. Раздеваясь, обнаружил, что был без шляпы.
— М-да!.. — отрывисто произнес он, покачав головой.
Профессор жил в комнате, где властвовали и враждовали, как два противоположных начала, книги и картины.
Книгам удалось захватить все пространство внутри комнаты. Гигантские шкафы высились по стенам, как книжные крепости. Втиснутый между двумя стенами стол полонен был книгами. Книги захватили и кресла и маленький шахматный столик. Они лежали всюду аккуратными связанными стопками. Книги владели и воздухом комнаты, наполняя его особым запахом учености, бумаги и старинных переплетов; они насыщали комнату, делали ее душной.
Картины хотели раздвинуть комнату и растворяли стену, на которой висели, в тихих печально-спокойных пейзажах. Они наполняли пространство свежим воздухом березовых рощ и мягким, просеянным сквозь облачную дымку солнечным светом. И если в комнату не проникали шорохи листьев и трав, то лишь потому, что на всех картинах царила тишина. Только ее да мечтательную задумчивость природы изображал на своих полотнах художник.
Поглядев на часы и обнаружив, что час ночи, профессор стал укладываться спать. Через четверть часа он уснул. Но, как и обычно, очень скоро проснулся с чувством, как будто бы совсем и не спал. Полежав немного с открытыми глазами, профессор встал и, не зажигая электричества, подошел к письменному столу.
С улицы проникал свет фонарей, и комната казалась наполненной рыхлым серым веществом. В том месте, где стояла кровать или книжный шкаф, вещество сгущалось до совершенно черного тона.
Иногда начинало казаться, что оно сгущается там, где заведомо было пусто. Тогда профессор принимался умножать в уме друг на друга шестизначные числа. Это было трудно и никому не нужно, но это убивало мучительно долгое время привычной бессонницы. Просидев так, может быть, час, ни о чем не думая или предаваясь бесполезному занятию, профессор встал и зажег свет. Он подошел к картинам. Это были картины Левитана. Профессор методично рассматривал каждую, задерживаясь подолгу на тех, где качались верхушки деревьев или в синем небе плыли прозрачные облака.
Осмотрев все тридцать девять картин, профессор стал одеваться. При этом обнаружил, что одна пуговица оторвалась. Он достал из ящика шахматного столика иголку и нитку и, надев очки, принялся вдевать нитку методично, долго и упрямо. Вдалеке кто-то не спеша поднимался по лестнице и кашлял. Затем наступила тишина. Вероятно, поздний посетитель звонил. Наконец хлопнула дверь.
— М-да!.. — сказал профессор вздыхая.
Долгая жизнь в одиночестве приучила его разговаривать с самим собой. Днем он этого себе не разрешал, но ночью допускал скидку на бессонницу.
— Я позволю себе справедливо заметить, что этот способ вдевания нитки совершенно нерационален. Чтобы так поступать, надо «нот ту ноу э би фром э балс фут», как говорят американцы, — не знать ни аза в глаза. Необходимо завтра же приобрести двадцать, нет, пятьдесят иголок и заготовить столько же ниток разной длины. М-да!.. Затем обратиться к кому-нибудь обладающему хорошим зрением с покорнейшей просьбой вдеть пятьдесят ниток в пятьдесят иголок. М-да!.. Хранить их в определенном месте. Вот, скажем... ну хотя бы здесь.
Раздался звонок. Профессор удивился и вместе с тем обрадовался. Все-таки какое-то происшествие в его однообразной бессонной ночи. Спешно натянув на себя брюки и накинув на плечи одеяло, он зашаркал в переднюю. Звонили уже второй раз.
Кто бы это мог быть?
Профессор пошел было к двери, но вернулся и почему- то предусмотрительно потушил свет. И только потом снова направился к двери. Оказалось — телеграмма. Профессор поглядел на почтальона поверх очков, от чего взгляд его казался сердитым.
— Вам срочная — так что извините... Поди, разбудил вас?
— М-да!.. Нет, что вы, я очень рад! Все равно не спал. Где же тут расписаться, осмелюсь спросить?
Закрыв дверь, профессор, не торопясь, подошел к столу и при свете уличных фонарей распечатал депешу. Телеграмма была из-за границы. Профессор поправил очки, прочел телеграмму и нахмурился.
Потом он тяжело опустился в кресло и обхватил голову руками; покачал головой.
— М-да!.. Фирма отказалась даже вести переговоры с нашим торгпредством. В лучшем случае он ничего не знает об элементе. А если знает, то, конечно, никому его не уступит, хоть и не догадывается о его назначении. Ну вот! Теперь я сделал все что мог. Конечно, этого следовало ожидать. Даже правительство не смогло помочь. Нет, почтеннейший профессор, оказывается, вы были правы в своем сумасшедшем принципе. Надо нести это бремя, пока... пока любезный доктор... м-да!.. по китайскому обычаю, не пойдет в процессии первым!
Профессор поднял очки на лоб и, отодвинув телеграмму на вытянутую руку, перечел ее еще раз.
Потом, поправив одеяло, он прошаркал по седому полумраку, наполнявшему комнату, и остановился перед картинами. Обычно он зажигал при этом свет, но сейчас он делать этого не стал, по-видимому удовлетворенный слабым отблеском рассвета. Кроме того, он вообще вел себя странно. Подойдя вплотную к одной из картин и взявшись обеими руками за ее раму, он так и остался стоять. Одеяло упало к ногам. Профессор не заметил.
Раздался мелодичный звук, и рама картины повернулась на нижнем ребре. В стене открылся темный четырехугольник. Профессор сунул туда руку и зашуршал бумагами.
— М-да!.. — сказал он и печально пожевал челюстями. Потом прошел к выключателю и зажег свет.
Теперь вделанный в стену потайной шкаф был отчетливо виден.
Профессор стал выкладывать на ставшую горизонтальной обратную сторону картины какие-то старые рукописи, испещренные формулами. Он перелистал некоторые из них, задержался на странице, где был нарисован женский профиль, вздохнул и стал складывать обратно. В руки ему попало письмо.
«Когда, уважаемый профессор, вы поймете, что размах вашим работам сможет предоставить не страна врагов цивилизации, а моя фирма, — приезжайте ко мне, вашему старому другу. Вы снова будете руководить своими работами, которые я продолжаю даже без вас.
По-прежнему готовый к дружбе...»
Дойдя до подписи, профессор раздраженно засунул письмо в секретное бюро.
— Нет, почтенный! Мне знакомы уже ваша дружба и намерения! М-да!.. Ваше письмо лишь убеждает меня в бесплодности ваших попыток повторить мое открытие и укрепляет меня в принятом решении. Вы владеете запасами элемента, а я владею тайной, которую во имя счастья человечества сохраню.
Профессор вздохнул и с шумом захлопнул шкаф. Из передней совершенно отчетливо слышался шорох. Профессор оглянулся, все еще держась рукой за раму.
— О-о! Профессор! Может быть, вы думаете, что на вас купальный костюм и вы идете купаться в нарисованную Левитаном речку? — послышался высокий торопливый голос.
— Фу, доктор!.. Милейший, вы изволили меня перепугать!
— Что вы говорите! А я, признаться, испугался сам. Мне послышался, знаете ли, такой металлический звук...
В комнату вошел маленький подвижной человек. Он быстро поворачивал свою лысую голову с вьющимися височками. При этом пенсне в старинной золотой оправе часто слетало и доктор подхватывал его на лету и водружал на место.
Надев пенсне криво на нос, доктор, потирая руки, оглянулся.
— Итак, почтеннейший, что это был за металлический звук?
Профессор был в явном замешательстве.
— Вы... смею вас уверить... ошиблись.
— Я? Ничего подобного! Я все понял! Это вы сбросили на пол свои рыцарские доспехи! — Доктор поднял с пола одеяло и накинул его на плечи профессору. — Теперь предоставим слово обвинителю, то есть мне. Слушайте и не защищайтесь! Во-первых, я предложил вам лежать. Сейчас же ложитесь на скамью подсудимых! Немедленно!..
— Милый доктор, я ложусь... ложусь! Я уже лежу!
— Ах, по-вашему, стоять посреди комнаты и размахивать руками — это и есть лежать? Ну вот... Итак, вы обвиняетесь в неупотреблении прописанных мною лекарств, в разгуливании неизвестно где по ночам и несоблюдении предписанного вам режима! Или, может быть, вы думаете, что я прописываю лекарства для сохранения потомству, а мои советы подобны советам жены магометанина, которые, по Корану, следует выслушать и поступить наоборот?
— Милейший доктор, я принципиально не употребляю лекарств!
Доктор едва успел подхватить пенсне.
— О! Он принципиально не употребляет лекарств! Может быть, вы принципиально не будете носить брюки? У вас, почтеннейший, мания принципиальности! Почему он не переехал в новую квартиру в доме Академии наук? Принципиально! Ему, видите ли, хочется жить в этой старой дыре! Почему у него нет домашней работницы? Не догадываетесь? Так я вам скажу: он принципиально не хочет, чтобы на него работали! Он, видите ли, имеет семь стаканов и один раз в неделю моет их все оптом в электрической судомойке. У него три пары калош, которые он меняет по мере того, как они испачкаются, чтобы потом рационально вымыть их — за один прием. Он, видите ли, варит сам себе суп из бульонных кубиков. А кубики покупать можно? Кто их делает?
— Кубики делают для всех, а не для меня одного. Милейший доктор, хотя вы и убежденный аллопат, но в отношении своих нападок на меня уж будьте гомеопатом, применяйте в малых дозах, а то ваши — впору аллигатору.
— А он не аллигатор? Настоящий крокодил. Почему он отказался баллотироваться в Академию наук? Я вам скажу: принципиально! Он против обязывающего звания. Откройте рот!.. А почему он не женился, этот старый холостяк? Принципиально. У него не вышло один раз, и он больше не пожелал. Откройте рот!..
— Доктор!
— Покажите язык! Я доктор уже очень давно! Столько же лет, сколько вы профессор! Вы, может быть, думаете, что у меня нет против вас самого главного обвинения? Вы — государственный преступник! Но-но-но! Не поднимайтесь! Вы покушаетесь на убийство! Что вы облегченно вздыхаете, уголовник? Повернитесь, пожалуйста. Так, хорошо. Вы покушаетесь на жизнь... повернитесь еще... известного... дышите!.. профессора... да дышите, я вам говорю... теперь не дышите... о здоровье которого печатают правительственные бюллетени!
— Милейший доктор! Если не ошибаюсь, вы опять что-то прописываете? Как я уже имел честь вам сказать, я не предполагаю принимать ваши лекарства.
— Вы слышали? После этого он еще не преступник? Он собирается приблизить свою смерть!
— Нет, дорогой доктор, я не собираюсь ее приближать. М-да!.. Я только не желаю ее отодвигать.
— Может быть, вы думаете, что у вас есть такое право?
— Я думаю! Это право каждого.
— А! Вы слышали? Хорошо еще, что я молчаливый, а то бы я вам прочел такую лекцию о праве...
— Доктор, доктор, умоляю!
— Никакой пощады! Право? У вас на это такое же право, как меня зарезать! Вы упускаете маленькую подробность, что вы гражданин. Понимаете, граж-да-нин, у которого есть перед страной обязанности!
— М-да!.. И перед человечеством.
— О! Вы допускаете здесь противоречие?
— Принципиально нет. Милейший доктор, пожалуйста, не сердитесь!
— Ну то-то! В следующий раз я приду к вам с ручным пулеметом. Лекарства прописывать не буду, а просто пришлю. Выходить? Ни в коем случае! Два дня лежать! Дайте-ка еще пульс. Что слышно о Матросове?
— О Матросове? М-да!.. Все в порядке, — оживился старик. — Сегодня ночью я встретился с одной очень милой девушкой...
— Ай-ай-ай! Удивляюсь! — закачал головой доктор.
— Ну-те вас... — рассердился профессор. — Я смею подозревать, что обидел ее. Надо было бы извиниться...
— Этому я не удивляюсь. Для меня может быть удивительным ваше желание влезть в нарисованную хорошим художником картину. Обидеть же — для вас естественное проявление боевого духа.
— Извольте перестать шутить! В жизни своей я никого не обидел.
— А меня? Или, может быть, вы думаете, что обижаться — это непрофессионально?
— Ну хорошо, любезнейший, не сердитесь. Я осмелюсь просить у вас извинения. Простите меня, старика!.. Кстати, посмотрите в ящике, нет ли свежих газет. Окажите услугу.
— Услугу? Пожалуйста! — доктор с готовностью выбежал из комнаты.
Профессор тяжелым пристальным взглядом уставился на картину, за которой был скрыт секретный сейф. Мучительное выражение тревоги не покидало его лица до тех пор, пока доктор не вернулся с газетами в руках.
— Пожалуйте, загадочный мой пациент! Вы, может быть, думаете, что, леча вас столько лет, я поставил диагноз вашей болезни? Ничего подобного! Я не поставлю его до тех пор, пока не разгадаю некоторых ваших странностей — например... словом, пока не открою тайны вашего прошлого.
— Ах, смею вас просить, любезнейший, оставьте меня в покое! Мне хочется просмотреть газеты.
Доктор пожал плечами, поймал пенсне и, последовав примеру профессора, погрузился в чтение газет.
На лестнице слышались чьи-то шаги, голоса, с улицы доносились гудки автомобилей. Стало совсем светло, и зажженная лампочка выглядела тусклой. Доктор, позевывая, украдкой взглядывал на профессора. Старик тихо лежал на кровати, вытянув свое длинное худое тело. Через лестничную площадку доносился невнятный голос репродуктора.
Вдруг доктор вздрогнул и в испуге вскочил. Прямо перед ним во всем белом, с белой развевающейся бородой стоял его странный пациент.
— Почтеннейший, почтеннейший... что с вами?
Профессор ничего не мог выговорить. Губы его тряслись, очки слетели, держась только на одном ухе. У ног профессора лежала смятая газета.
— Что случилось? Что-нибудь с Матросовым?
— Нет... нет! — Профессор сел и закрыл голову руками.
Доктор не мог добиться от него ни слова. Тогда он поднял с полу газету. В глаза ему бросилось надорванное ногтем профессора место.
Это была самая обыкновенная публикация в газете «Известия» о публичной защите диссертации на звание магистра физических наук. Несколько ошарашенный, доктор переводил взгляд с невинной публикации на почти невменяемого профессора, который теперь подпрыгивающими шагами бегал по комнате и размахивал руками.
— Клянусь вам, уважаемые коллеги, что я не пожалею своего времени, своих сил, но осмелюсь воспользоваться своим правом... м-да!.. правом выступить с уничтожающей критикой этой безумной работы, которая должна быть уничтожена, как зараза, как возможная причина общечеловеческого бедствия, как символ варварства, дикости, жестокости, как страшный анахронизм, как чудовищное злодеяние, от которого следует спасти человечество. Да-да-да! Кроме того, это ненаучно и не имеет под собой никакой почвы, обречено на неудачу, неуспех и провал! М-да!..
Доктор покачал головой. Он еще раз перечел публикацию, лишний раз убедившись, что некая научная сотрудница М. С. Садовская будет защищать диссертацию на тему: «Использование сверхпроводимости как метод аккумулирования энергии».
Почтенный доктор ничего не понимал.
Глава V
ЗАБЫТОЕ НЕ МОЖЕТ ВСПЛЫТЬ
Отвечаешь ли на уроке учителю арифметики, сдаешь ли приемные испытания в вуз, защищаешь ли дипломный проект или даже диссертацию на звание магистра, волнение одно и то же.
Коридор в Научно-исследовательском институте длинный и светлый. Из конца в конец по нему проносится девушка. У нее мужская, решительная походка, несколько угловатые движения, острые плечи и локти. Она по-мальчишески встряхивает головой, но чисто по-женски поправляет волосы каждый раз, как проходит мимо зеркала. И у нее совсем уже женские глаза. Вероятно, они серые, но того серого цвета, который может стать голубым, когда небо безоблачно, может потемнеть от сдвинутых бровей или позеленеть и искриться, словно фосфоресцируя.
Сейчас эти чуть встревоженные глаза изучали плотно пригнанные друг к другу метлахские плитки.
Оказывается, по этим плиткам можно чертить всякие фигуры: квадрат, окружность, крест, знак интеграла...
Часы в конце коридора остановились. Вот уже сколько времени, как стрелка застыла. Ах нет, вот она вздрогнула и прыгнула! Оказывается, это минута такая длинная... А трусить вообще низко!
И Марина вспомнила, как она, забияка и вожак, в детстве презирала и третировала трусов. Мальчишки сначала сопротивлялись ей, а потом признали своим вожаком. Она организовала команду «робингудовцев», которые по ее требованию яростно защищали старинные романтические заветы. Ею тогда был брошен устрашающий девиз: «Кто девочку обидит, бе-ре-гись!».
Почему она тогда ничего не боялась, а теперь?..
Вот Дмитрию Матросову она давно должна была сказать кое-что, а никак не может. Она, атаман сорванцов-робингу- довцев, раньше все могла бы сказать кому угодно, а вот она же, Марина Садовская, завтра уже магистр физических наук, ничего не может...
Вот и в прошлый раз, когда Марина защищала диссертацию на кандидата, она перетрусила так, что сама первая подала бы голос за свое исключение из былой «команды». Но это потому, что на защиту пришел сам нарком. У него такой высокий лоб и зачесанные назад волосы. Усы мягкие, добрые. А подбородок энергичный. Глаза... Какие у него глаза? Как будто серые... А может быть, это на портретах серые? В общем, ласковые... Он подошел к ней после защиты, заложил пальцы за пуговицы своей гимнастерки и сказал:
— Так.
Она стояла и молчала. Еще подумала тогда, что на нем удивительно маленькие сапоги. Посмотрела ему в лицо и смутилась, а он все молчал. Тогда она спросила:
— Как вы находите, товарищ нарком... сегодняшнюю погоду?
Неужели ничего глупее нельзя было придумать?
А нарком молчал. Она решила поправиться, выйти как- нибудь из этого ужасного положения.
— Простите, товарищ нарком, я хотела спросить... Вы, кажется, впервые у нас в институте?
Он теперь, конечно, рассматривает ее лицо. В таких случаях щеки у нее почему-то делаются ужасно красными. О них даже можно обжечься, если потрогать ладонью.
— Как вы нашли мою диссертацию? — совсем растерявшись, пролепетала она, кандидат физических наук.
Тогда нарком сказал тихим, неторопливым, несколько глуховатым голосом:
— Нахожу скверной.
Сердце у Марины упало.
— Я никак не могу дождаться, — продолжал нарком, — когда начнется настоящее лето. Не выберешь времени рыбу поудить.
— Как? Вы бываете на рыбалке?
— Первый раз я был, когда рыли котлованы для фундамента. — Нарком помолчал. — Потом, кажется, я был еще раза три-четыре, знакомился с лабораториями и работами.
— Ах да! — прошептала Марина.
Они тогда стояли вот в этом же коридоре. И никто к ним не подходил, наверное, думая, что у них серьезный разговор.
— Диссертация ваша мне понравилась. Поэтому-то я и решил с вами поговорить.
На этот раз Марине удалось смолчать.
— На рыбалке я бываю два раза в лето, когда решается дифференциальное уравнение с тремя переменными: погодой, свободным временем и настроением.
Потом нарком опять сказал:
— Так, — как бы поставив точку, и замолчал.
Больше она ни о чем спрашивать его не решилась. Она поняла наконец, что нарком методично ответил на все ее вопросы, причем именно в том порядке, в каком они были заданы. Она робко подняла глаза и вдруг увидела, что у серьезного, всегда непроницаемого наркома глаза ласково смеялись. И Марина почувствовала себя сразу по-другому. Теперь она могла уже внимательно и спокойно выслушать все, что скажет ей нарком.
— Вы посвятите свою дальнейшую работу, — говорил он ей, — во-первых, вопросу сверхпроводимости, который затронули сегодня лишь вскользь; во-вторых, связи этого явления с проблемой концентрации энергии. Это нужная проблема, которой у нас мало занимаются. Свяжитесь по этому вопросу с майором Блиц... простите, с майором Молнией. Он недавно перевел свою фамилию на русский язык. Для поставленных им артиллерийских задач требуются огромные сосредоточения энергии. Но эта работа имеет и более широкое значение. Когда-то я был свидетелем демонстрации одного очень эффектного опыта... Давно это было... Я собственными глазами видел осуществленный сгусток энергии. Советская наука должна решить этот вопрос. Так, — снова поставил точку нарком. — Задачу эту я выдвигал перед многими профессорами, но эти, с позволения сказать, ученые разводили руками и жалели любимого своего наркома, которому невесть что в голову втемяшилось. — По лицу наркома скользнула приятная лукавая усмешка.
— Да... Но, товарищ нарком, смогу ли я?
— Для связи с Молнией я дам вам направление в его секретную лабораторию. Но перед вами стоят пока чисто научные задачи. Для них потребуется революционное миросозерцание и восприимчивый нетронутый ум. Пусть работа эта будет вашей диссертацией.
— Но ведь я уже защитила диссертацию! Потом, смогу ли я справиться с такой задачей?
— Я думаю...
— Достаточна ли моя подготовка?
— ...что эта диссертация будет вашей второй, то есть магистерской.
— Как? Мне? На звание магистра?
— Для того чтобы справиться с такой задачей, вы могли бы найти в себе все данные. Наконец, ничего удивительного в том, чтобы вам стать магистром, я не вижу.
Раза два потом Марина приезжала к наркому и стала называть его уже Василием Климентьевичем. Она рассказала о своем свидании с майором Молнией и о намеченных ею путях решения задачи.
Вот и прошли два года... Диссертация готова. Завтра ей уже будут говорить: магистр! Магистр физических наук Марина Садовская. Ой! Смешно подумать! Однако на какие замечательные мысли натолкнул ее нарком! Откуда он мог знать это? О каком виденном им сгустке энергии он говорил?
Сегодня она расскажет о многом, чего никогда не слышали ученые. А волноваться следует, только думая о перспективах своей работы, а вовсе не о защите диссертации. Да-да, все сойдет благополучно. Ведь даже официальный оппонент признался, что замечательные идеи увлекли его. Смешно оппонировать с такими настроениями!
Интересно, приедет ли Василий Климентьевич? Ведь он обещал. И как сегодня медленно течет время! Скорей бы уже собирались! Наверное, неудобно, что она ходит здесь по коридору? Как-то несолидно. Вообще теперь об этом придется постоянно думать. Надо будет носить другие платья, переменить прическу и походку. Надо обязательно перестать бегать... А вот и Надька!
Марина увидела в конце коридора свою младшую сестру и бегом помчалась к ней навстречу.
Надя шла важно и неторопливо, задумчиво смотря себе под ноги. Она вздрогнула, когда Марина налетела на нее.
— Марина, нельзя же так! Ведь ты завтра будешь уже магистром!
— А вдруг не буду?
Надя удивленно посмотрела на сестру и укоризненно покачала головой. Марина рассмеялась.
— Не уничтожай меня взглядом! Диссертацию я не провалю, будь уверена.
Надя деловито оглядела сестру.
— Ты узнала, что будет говорить оппонент?
— Он скажет, что я заглянула в будущее! Надька, ты понимаешь это?
— Конечно, понимаю, но я всегда тебе говорила, что предпочитаю историю.
Девушек окружили несколько молодых людей.
— Почему историю? — поинтересовался один из них. Надя посмотрела на него с сожалением и сказала:
— Потому что история говорит нам о революциях! Я хотела бы жить в то время, работать в подполье, петь революционные песни и стоять на баррикадах.
Никто не засмеялся. Марина схватила Надю за руку.
— Смотри, кто идет! Это профессор Горский из Ленинграда.
— А кто рядом с ним?
— Кто-то не наш.
— А я знаю, — вмешался один из молодых людей: — это профессор Оксфордского университета Ленгфорд.
— Идут, идут! Тише!
— Кто это маленький, в очках?
— Посторонитесь, не видно!
— Профессор Цзе Сю-лян, а с ним рядом — доктор Дже- ран из Монгольского университета. Сзади доктор Мейльс из Гейдельбергского университета.
— Это прямо не диссертация, а международный конгресс!
— Звонят! Приглашают в аудиторию!
— Пойдемте!
— Ну где же Василий Климентьевич? Это невозможно, чтобы он опоздал! — произнесла совсем не бодрым голосом Марина.
— Марина, пойдем!
— Ах, Надюша... неужели уже начинают?
Воспользовавшись тем, что все устремились в аудиторию, Надя взяла сестру под руку и отвела в сторону.
— Ну, Марина, — начала она многозначительным шепотом, — а он придет?
— Ах, почем я знаю, Надюша!
— А я знаю: при-дет! Вот!
— Ну и пусть придет. Мне все равно!
— И не-прав-да! И сегодня же, когда ты станешь магистром, ты должна сказать ему всё. Мне прямо смешно смотреть на вас! Прямо как дети! Словом, это я беру на себя. Да-да-да!
И маленькая Надюша, смешно пожав плечом, важно отправилась в аудиторию. Ее высокая сестра, постояв некоторое время, мужским решительным шагом двинулась за ней. Ее лицо было серьезно, высокий прямой лоб перерезала словно удлинявшая его вертикальная складка, а в серых глазах прятался вызов.
Через улицу по направлению к институту мчались две фигуры. Впереди, с развевающимися седыми волосами, без шляпы, шествовал старый профессор. Позади него, старательно удваивая его шаги, едва поспевала кругленькая фигурка доктора.
— Почтеннейший, пощадите!.. Вы, может быть, думаете, что я могу закрыть перед вами шлагбаум? Ничего подобного! Мне все равно не удастся забежать вперед. Одумайтесь! Что вы делаете со мной? Ведь я только что сообщил в правительственном бюллетене об ухудшении вашего здоровья. И вдруг вас видят на улице, да еще без шляпы!
— Милейший, не откажите в любезности оставить меня в покое! М-да!..
— В покое? Этот сумасшедший бег по улице вы называете покоем?
Профессор сердито пожевал челюстями и прибавил шагу. Доктор выхватил платок и судорожно вытер мокрое лицо.
— Нет, почтеннейший! Ну зачем вам понадобилась эта диссертация? Вы для меня — загадка!
Оставив запыхавшегося доктора далеко позади, профессор вошел в вестибюль института. Торопливо скинув с себя пальто и расчесав сбившуюся бороду, он одернул мешковато сидевший на нем пиджак и направился по коридору, где недавно разгуливала Марина.
Дверь в аудиторию была открыта. Профессор остановился у притолоки, сердито смотря из-под насупленных бровей. Голову он склонил немного набок, а правую руку приложил к уху.
Он слышал, как говорила Марина. Он чувствовал, как ее слова летели в аудиторию, заставляя то насторожиться, то задуматься, то неожиданно рассмеяться.
— Я увязала высказанные мной представления о сущности сверхпроводимости с основными положениями квантовой механики и волновой теории. Я наглядно доказала вам, что в магнитном поле можно накапливать энергию, стоит лишь сочетать это с явлением сверхпроводимости. Разрешите мне закончить теперь научную часть своей диссертации и перейти к ее, я бы сказала, фантастической части. Я говорю — фантастической, ибо перспективам использования концентрированной таким образом энергии место скорее в научно-фантастическом романе, чем в научной диссертации.
И Марина начала говорить об удивительных вещах.
Запрокинув голову, смотрела она куда-то вверх и как будто рассказывала о том, что видела там. Глаза ее широко открылись, и невольно хотелось увидеть на потолке следы двух ярких прожекторов.
— Да это же не диссертация, а целая поэма! — шепнул старенький ученый, сидевший рядом с наркомом в первом ряду.
Василий Климентьевич, который приехал все-таки на защиту, повернулся к нему, улыбнулся и кивнул в сторону Марины.
— Послушайте, почтеннейший мой профессор, — шепнул доктор, — почему вы решили оставить себя без бороды, выдрав ее столь свирепым и болезненным способом?
— Извольте замолчать... м-да!.. замолчать! — прошипел профессор.
— Тише! — шикнули сзади.
Доктор обернулся и еле успел подхватить свое пенсне. Перед ним стоял рослый широкоплечий человек с открытым внимательным лицом. Доктор замер, так и не надев пенсне. Он узнал летчика Матросова!
Марина кончила. Ей шумно аплодировали. Румяная, похорошевшая, она тяжело дышала, сердце нервной дробью колотилось в груди. Поправив волосы, она отошла к стене.
На ее месте стоял теперь официальный оппонент.
Марина слушала рассеянно. Он не возражал по существу. Он только ставил ряд вопросов, касавшихся дальнейших перспектив развития идеи концентрации энергии с помощью явления сверхпроводимости.
Во все время речи оппонента стоявший у притолоки профессор кусал ус, презрительно опустив уголки губ. Доктор озабоченно наблюдал за ним.
— Я позволю себе извиниться перед многочтимой мною аудиторией! — неожиданно прозвучал гулкий отрывистый голос старого профессора, едва смолк официальный оппонент. — Я позволю также принести свои извинения и многоуважаемому председателю Николаю Лаврентьевичу, что я без приглашения вторгаюсь к вам, но я счел бы недостойным звания истинного ученого смолчать при обстоятельствах... м-да!.. при обстоятельствах, сопровождавших изложение трактовавшейся здесь работы.
Марина подняла глаза и удивилась. Она сразу же узнала своего чудаковатого спутника, который рассказывал ей об отражательной радиостанции. Интересно, что хочет он сказать? Наверное, он тоже узнал ее.
— Пожалуйста, профессор, мы очень рады предоставить вам слово, — сказал председательствующий молодой академик.
Профессор прошел за длинный, напоминающий беговую дорожку стол, ссутулив худую спину.
— М-да!.. Детский лепет или безумный бред? Я осмелюсь предложить этот вопрос всем присутствующим. Что преподносит нам, я бы сказал, нескромный соискатель почетного звания магистра физических наук? Разве уважаемые представители научного мира имели честь собраться здесь лишь для того, чтобы выслушивать нелепые фантазии? М-да!.. В первый раз за долгую жизнь вашему покорному слуге выпадает незавидная роль возражать с этой высокой кафедры ребенку или сумасшедшему. Конечно, это «эгейнст зи грэн» — немного против шерсти, как говорят американцы, но прошу покорнейше извинить старика. Привык я называть вещи своими именами. Не обессудьте!.. Слишком трудно равнодушно слышать столь вульгаризированные представления о сущности физических явлений, преподнесенные нам здесь под ярлыком серьезной научной работы!
Аудитория онемела от удивления. Нарком, прищурившись, внимательно изучал лицо старого профессора, громившего все основы высказанных Мариной гипотез, зло высмеивавшего ее математические построения.
Стоявший в дверях доктор держал пенсне в руках и не отрываясь смотрел на своего пациента, словно искал в его глазах разрешения мучившей его загадки.
— Так выглядят, уважаемые мои товарищи по науке, «эт ферст блаш», при первом взгляде, изложенные нам принципы теории сверхпроводимости в свете далеко не исчерпывающей, но серьезной критики.

Профессор оперся вытянутыми руками о стол и согнул узкую спину, продолжая местами налегать на букву «о». 
— М-да!.. Но все это бледнеет, товарищи ученые, перед второй частью выступления соискателя. Лишь одна единственная там фраза доставила мне внутреннее удовлетворение. Почтенный соискатель совершенно справедливо изволил заметить, что излагаемым мыслям место не в научной работе, а в фантастическом романе. И я позволю себе еще добавить, что в плохом, уводящем во вредную сторону романе! М-да!..
Всей силой авторитета науки я позволю себе заверить вас: оставьте лишенные мысли мечты о концентрации энергии в магнитном поле! Заниматься такой задачей — абсурд, заблуждение, нелепица, чепуха, ересь, вандализм в науке, невежество, узость взглядов, оскудение критики, отсутствие элементарного контроля над собой!
Ваши предыдущие аплодисменты, уважаемые и дорогие мои коллеги, я позволю себе отнести скорей к эстрадной актрисе, ловко жонглировавшей эффектными, но невозможными положениями, чем к представителю чистой и объективной науки.
В аудитории поднялся шум. Над доской зажглись и замигали буквы: «Внимание!» Шум не прекращался. Он понемногу стал затихать только после того, как молодой академик, проводивший защиту, встал и подошел к доске.
Тогда особенно громко прозвучал певучий и обиженный голос:
— А я думала, что люди — современники революций умеют спорить по-настоящему!
Академик поднял руку и сказал:
— Продолжайте, профессор!
Профессор стоял все в той же напряженной позе, опершись руками о стол, и резкими движениями поворачивал голову то вправо, то влево.
Марина села на пододвинутый ей стул и потемневшими глазами, не мигая, смотрела на этого ненавидящего ее человека. Она заметила, как преобразился он, заговорив о концентрации энергии, как страстно зазвучал его голос.
Женщина, слушая, часто обращает больше внимания не на смысл слов, а скорее на тон, каким они сказаны. И, странное дело, Марина не могла найти в себе ни малейшей неприязни к своему неожиданному оппоненту. Но обида, горячая ребяческая обида подкатывалась к горлу, растворялась в слезах, готовых брызнуть из глаз...
Профессор продолжал:
— Нам рисовали развращающие мозг картины применения аккумуляторов, использующих магнитные поля сверхмощной силы, я бы сказал — сверхаккумуляторов. Мы слышали о карманных электростанциях, о неиссякаемых батареях, о бестопливных двигателях... Я сам мог бы рассказать более поразительные вещи! Но зачем это? Зачем? Для чего тратить силы и государственные средства на бесплодную, хилую идею? Сила уничтожит сама себя! Почтенная соискательница сама говорила нам об изменении структуры вещества при увеличении магнитного поля, исключающей возможность существования сверхпроводимости. Кроме того, большое магнитное поле разрушит и самоё катушку, прочность которой не может быть достаточной. Вся накопленная энергия вырвется наружу, чтобы испепеляющим жаром уничтожить производящих опыт людей... будь то седой, всеми уважаемый ученый или полная жизни и любви девушка...
Дорогие коллеги, товарищи ученые, я имею честь заверить вас, что теоретически нет никакой возможности предохранить проводник от проникновения в него магнитного поля! Точно так же, как нельзя пропустить по нему ток, больший, чем допускает его атомная структура. Нет такой возможности. Всякая попытка обречена на такую же неудачу, как и попытка получить явления сверхпроводимости при обычных температурах.
Резюмируя свое выступление, я позволю себе сказать, что представленная работа порочна как в своей основе, так и в отношении намечаемых вредных перспектив, обрекающих людей на ненужный риск и горькие разочарования. Работа соискательницы непродуманна, сыра, недостаточно выношена, необоснованна, мелка, легкомысленна и, самое главное, неправильно ориентирована. Приходится пожалеть о напрасном труде и потерянном времени. Будем надеяться, что это послужит хорошим уроком юной соискательнице и повернет ее честолюбивые стремления на другой, более реальный и эффективный путь, что я и имею честь ей рекомендовать. Профессор кончил и быстрой подпрыгивающей походкой направился в аудиторию.
Слышно было, как залетевшая в окно ночная бабочка билась крылышками о матовый колпак лампы.
Профессор, шаги которого гулко раздавались в аудитории, подошел к седенькому соседу наркома и сел рядом с ним. Тот демонстративно встал и, извинившись перед Василием Климентьевичем, прошел в задние ряды.
Профессор, растерянно улыбаясь, смотрел ему вслед своими прозрачными голубыми глазами.
У него дернулась щека. Он заморгал ресницами и опустил голову, потом, растопырив острые колени, облокотился на них, зажав ладонями виски.
В течение всего времени, когда выступали ученые, пожелавшие изложить свои взгляды на затронутый вопрос, нарком все приглядывался к старому профессору. Посматривал он и на Марину. Заметил, как выбежала она в коридор сразу после окончания речи неожиданного оппонента, как вернулась оттуда с красными глазами.
На диссертации Марины Садовской раскалился научный спор. Столкнулись разные течения, и забурлили яростные буруны волновых теорий, квант, магнитных вихрей и мириад электронов. Защита превратилась в диспут, которому не видно было конца.
Но вряд ли слышал эти выступления старый профессор. Наконец он встал и неровной, спотыкающейся походкой направился к выходу.
Нарком поднялся и тоже вышел в коридор.
В коридоре у окна стояла Марина и царапала себе до крови лоб.
Нарком подошел к ней, посмотрел на ее руку, на лоб и сказал:
— Так.
Марина отдернула руку, но глаз не подняла.
— Провалилась я, Василий Климентьевич!
— Этого я пока еще не знаю...
— Но ведь он говорил прекрасно! Я уничтожена!
— Да, — сказал нарком и помолчал. — Он говорил прекрасно, даже с излишней страстностью, пожалуй, но об уничтожении говорить преждевременно.
Марина выпрямилась и постаралась улыбнуться.
— Конечно, я понимаю, что это не может повлиять на решение комиссии, но все же обидно, Василий Климентьевич...
Последние слова она прошептала одними губами, без дыхания.
Нарком все же услышал, но, кроме того, он ощутил также слухом чье-то грузное падение.
Когда Марина подняла глаза, то увидела широкую спину бегущего наркома. Резким движением она бросилась за ним.
Поперек коридора, неуклюже согнув колени и уткнувшись лицом в толстый ковер, лежал старый профессор. Из аудитории доносилась монотонная речь выступавшего.
Как ни спешили нарком и Марина, кто-то, все же опередив их, уже склонился над профессором.
— Я попрошу помочь мне поднять больного, — сказал, не оборачиваясь, низенький человек.
Втроем они подняли профессора и посадили на диван.
— Пульс очень плох! Этого следовало ожидать. О! Я узнаю вас по портретам. Ведь вы — нарком? Я очень рад этому случаю. Ведь у вас, наверное, есть машина? Надо его доставить домой.
— Я уже дал распоряжение отвезти профессора.
— Вот чудесно! Он, знаете ли, такой чудак, что никак не хочет иметь прикрепленной машины.
— Знаю, — сказал нарком.
Пока доктор говорил, руки его были в деятельном движении. Он поймал пенсне, расстегнул профессору ворот и жилетку, достал из своего кармана шприц и что-то впрыснул больному.
Положив шприц обратно в коробочку, доктор потер ладонь о ладонь, потом обеими ладонями лысину, наконец быстрыми и нежными движениями стал делать профессору массаж. Увидев, что нарком наблюдает за его руками, доктор сказал:
— Товарищ нарком! Есть древняя индийская поговорка, что врач должен иметь глаз сокола — доктор поправил пенсне, сердце льва — доктор прижал обе ладони к груди, и руки женщины — с этими словами доктор принялся снова растирать профессора.
Марина стояла молча, наконец сказала тихо:
— Позвольте мне отвезти его.
— Нет. Место ваше здесь. Я сам поеду с ним, — сказал нарком.
Почти повиснув на руках доктора и наркома, профессор, едва передвигая ноги, прошел к автомобилю и послушно сел в него. Все время он робко и виновато улыбался, как будто сделал что-то страшно неприличное.
Стоя на крыльце, Марина смотрела, как увозили беспомощного человека, час тому назад уничтожившего ее...
Наконец она обернулась. Сзади нее стоял Матросов.
— Дима! Вы? — вырвалось у нее.
— Да, я, — сказал Матросов, улыбаясь, и протянул руку.
Марина бросилась к нему, потом вспыхнула, поправила волосы и наконец схватила протянутую руку.
— Прямо с аэродрома? Да? Я так и знала! Поздравляю, Дима! Я... все мы так гордимся вашим подвигом! Вы... вы самый лучший летчик и инженер, — тихо добавила она.
Она смотрела на Матросова совсем-совсем светлыми, вполне голубыми глазами. Ее угловатые движения как-то сами собой пропали. Худощавая фигура стала грациозной и гибкой.
— Пойдемте же в институт! Правда, единственно, чем я могу вас угостить, — это скучными спорами о сущности явления сверхпроводимости. Наша работа не овеяна такой громкой славой, как ваша!
Матросов стоял, не двигаясь с места. Он как будто хотел что-то сказать, но молчал, пристально смотря на Марину.
— Почему вы так смотрите на меня, отчего не идете со мной? Может быть, вам неинтересна тема моей диссертации?
Матросов все стоял и не двигался.
В дверях показалась взволнованная Надюша.
— Надя! Надя! — неестественно весело закричала Марина. — Смотри, кто приехал! Сам покоритель седьмого неба! Пойдемте, Дима! Я хочу, чтобы вы присутствовали при моем превращении в магистра. Если бы вы знали, чего это мне стоило, как мне досталось сегодня! Идем!
Надя и Дмитрий стояли недвижно. Марина удивленно смотрела на них.
Вдруг Надюша со слезами бросилась на грудь сестре.
— Мариночка, милая! Они... они...
— Что? Что такое? Не плачь же, Дима будет смеяться! Я ничего не понимаю.
Тут заговорил Матросов. Он хотел успокоить всех, хотел создать деловую обстановку, но голос его прозвучал с испугавшей его самого сухостью:
— Нечего туда ходить... Не присудили вам звания магистра физических наук.
Трудно сказать, что больше ударило Марину: слова Матросова, их смысл или тон, которым они были сказаны.
Марина выпрямилась, сразу стала угловатой, жесткой, отодвинула от себя сестру, посмотрела на Дмитрия позеленевшими глазами.
— Ах, вот как? Оказывается, победитель стихии уже побывал в институте и даже присутствовал при моем позоре!
Матросов онемел от удивления. Кровь ударила ему в лицо.
Марина смерила его прищуренными глазами.
— Не ожидала я, что для подобного сообщения у вас найдется такой тон.
— Марина! — вырвалось у Матросова.
Но Марина стремительно повернулась и, прыгая через две ступеньки, сбежала на мостовую.
Надя широко открытыми, еще не высохшими глазами посмотрела на Матросова и сказала:
— Нехорошо, Дима! Я не думала, что вы такой злой. Вы не имели права так обидеть Марину. — И, повернувшись, она пошла следом за сестрой.
— Фу ты, пропасть! — прошептал Матросов. — Собственно, что я такое сделал? Ничего не понимаю. Я даже не сказал ничего!
Он некоторое время смотрел вслед удаляющимся фигурам, словно раздумывая, не пойти ли ему за ними.
Но тут лестница наполнилась выходящими из института учеными. Матросова окружили, узнали. Послышались поздравления. Дмитрий не знал, кому отвечать.
В этот момент Марина оглянулась и, отвечая своим мыслям, с горькой усмешкой покачала головой.
Автомобиль наркома вез больного профессора в его квартиру. Старик привалился в углу, маленький доктор держал его за руку и все время что-то говорил.
Нарком внимательно смотрел на несколько странного старика и пытался вспомнить, где мог видеть его раньше. Он твердо знал, что до сих пор они никогда не встречались. Конечно, он мог видеть портреты знаменитого профессора, но не внешние черты казались ему знакомыми. Знакомы были какие-то неуловимые жесты, манера говорить, двигаться...
Еще думал нарком о провале диссертации Марины. Он чувствовал себя ответственным за этот провал, ибо именно он навел ее на мысль пойти по принятому в диссертации пути.
Неужели он ошибался! Имеет ли он право портить научную карьеру девушки ради проверки своих давно забытых снов?
Имеет, решил нарком. Должно быть, он стал стареть. Во время гражданской войны он не ставил перед собой вопро-
сов, имеет ли он право послать в разведку... собственную жену.
Нарком вздохнул. Доктор удивленно обернулся к нему.
— Да, это разведка, — неожиданно вслух сказал нарком.
— Вот именно! Я всегда говорю, что диагноз — это то же самое, что разведка! А лечение — это уже атака. Наши пилюли — снаряды, наши советы — дурманящие газы, а наши операции — штыковой бой! Я всегда говорил.
Нарком не мог сдержать улыбки. Доктору удалось отвлечь его мысли от той разведки, в которую он когда-то послал свою жену...
Глава VI
ЭКСПЕДИЦИЯ ЗА ДЫМОМ
Худой, блеклый, как выгоревшая ткань, Карл Шютте пришел домой раздраженный и злой. Он вздохнул, глядя на мать, ничего ей не сказал, провел рукой по расчесанным на прямой пробор жиденьким волосам и поднялся во второй этаж.
У двери в комнату отца Карл остановился, чтобы отдышаться. Прислушался к каким-то гремящим звукам. Потом поправил черный галстук бантиком и открыл дверь.
Быстрота, с какой старик открыл глаза, никак не вязалась с храпом, напоминавшим рев отягченного угрызениями совести льва.
— Ну что? — спросил он хриплым басом.
— Опять...
Карл опустился на стул и закрыл ладонями лицо.
Отец вскочил. Это был великан. К тому же при росте белого медведя он приобрел с годами и толщину нефтяного бака.
— Это в девятнадцатый раз! — пробасил он.
— Убита Эльза... у нее осталась девочка. Ланьер едва ли выживет. Ланге случайно остался жив...
— А сам?
— Сам? Что ему!.. Сказал, что опыты переносятся в лабораторию номер двадцать девять... в подвале. Из Дании уезжает Бернштейн. Освобождается его лаборатория. Хозяин хочет, чтобы мы работали там.
— Куда же уезжает Бернштейн?
— Не знаю.
Карл, опустив между колен руки, внимательно рассматривал их.
— В девятнадцатый раз! — снова загудел старик. — Если считать, что Ланьер не выживет... значит, еще двое. Это ничего! В прошлом году было семеро, а всего, всего... Дай мне вот тот блокнот. Тут я веду счет. Так... А всего теперь будет пятьдесят три штуки.
— Пятьдесят три жизни!
— Из них одиннадцать женщин: две француженки, три англичанки, две немки, шведка, две еврейки и одна американка.
— Отец, я устал! Все бесполезно. Наука непогрешима. Ее нельзя обмануть. Нельзя опровергнуть положений, раз установленных авторитетами. Фантазия — это род безумия. Можно ли в течение тридцати с лишним лет пытаться воплотить в жизнь чью-то безумную мечту! Нельзя сосредоточить Ниагару в чайном блюдце, расплавлять горы аппаратом величиной с консервную банку. Безумие! Нового в мире нет ничего. Надо только изучать, только познавать, только повторять.
— Э, Карл, нет! Я рассуждал бы так же, если бы сам не видел все собственными глазами дважды. Уверяю тебя, оба раза было на что посмотреть.
— Я не верю в это. Я не могу. У меня нет больше сил.
— Карл, — заревел гигант, — придется тебе перевести рычаг на другую скорость!
Сын умолк, еще ниже опустив между коленями руки с тонкими синеватыми пальцами.
— Ты должен благодарить хозяина, что он сделал тебя ученым и ты сидишь в лаборатории, а не за рулем. Тебе нужно найти только то, что уже было найдено, и ты станешь знаменитым. Иди и успокойся. Вели матери принести мне пива.
Карл безнадежно покачал головой, встал и, волоча ноги, вышел из комнаты. По лестнице он спускался, ставя на каждую ступеньку сначала одну, потом другую ногу.
Вот уже двенадцать лет, как он работает в этой ненавистной ему лаборатории. Ну, хорошо, каждый немец может углубиться до самого дна узенького колодца своей специальности, посвятить себя только одному вопросу, разработать его обстоятельно, методично, исчерпывающе. Но двенадцать лет... Сколько за двенадцать лет можно сделать неудачных опытов только в одном направлении? Нет! На это он больше неспособен. Он бросит все и уедет в Германию. Карл Шютте не верит в эту идею и не может больше видеть ни жидкого гелия, ни трупов... Нужно быть не человеком, а дьяволом, чтобы все еще заставлять искать эту поистине сатанинскую мечту, от которой даже сам автор ее отказался!
Внизу захлопали двери, послышались голоса. Поднялся переполох.
На лестнице показалась мать. На ее морщинистом лице был испуг.
— Карльхен, зови скорей отца! Он приехал!
Карл замер. Синеватые тонкие пальцы быстро бегали по борту пиджака.
— Хэлло, Ганс! — послышался снизу голос. — Не заставляйте себя ждать!
Ступени заскрипели под тяжестью старого Ганса Шютте.
Внизу у лестницы, со стеком в руках, расставив ноги в желтых гетрах, стоял человек лет шестидесяти, затянутый в облегающий костюм. Он был совершенно лыс. Желтая кожа черепа резко граничила с дряблым морщинистым лбом. Под презрительно прищуренными глазами висели нездоровые мешки, но сухое тело держал он подтянуто и прямо.
Ганс Шютте вытянулся перед гостем.
— Убрать лишних! Мне нужны вы.
— Мать, Карл, оставьте нас одних да подайте пива! Могу ли просить вас?.. Пожалуйста, вот сюда! Как запомнить мне этот день? Великий бог! Как могли вы утруждать себя? Достаточно было лишь крикнуть мне: «Хэлло, Ганс!»
— Довольно болтать!
— Слушаюсь...
— Зря я не заехал бы. Мне нужны преданные люди. Вы знаете, что я не верю никому. Я желаю послать вас в экспедицию вместе с профессором Бернштейном.
— С химиком Бернштейном?
— Да. Он способнее вашего сына и закончил работы ирландца. Теперь надо их реализовать в широком масштабе. Вы отправитесь вместе с ним. В случае чего можете размозжить ему голову. Надеюсь, вы еще способны на это? Я помню, вы ломали прежде двери в моем замке, как спичечные коробки.
Великан крякнул и ударил кулаком по столу. Гость вздрогнул, а старуха, вносившая пиво, чуть не уронила на пол кружки.
— Пожалуйста! Прошу вас, сэр!
— Что?
— Трещина...
— Я так и думал. Можете поставить стол мне в счет. Будете следить за химиком. Ни шагу от него. Поедете на остров Аренида. Это напоминает вам что-нибудь? Организуете добычу газа в большом масштабе. Газ выделяется там из расщелин. Создадите там газосборный завод. Возьмите мою старую яхту. Она только что вышла из ремонта. Можете собираться! Кстати, о вашем сыне: больших, чем он, неудачников я не видел! Предупредите эту бледную немочь, чтобы смотрел, с кем водится.
— Слушаюсь! Могу ли узнать, что за работы будет проводить там химик?
Гигант в присутствии гостя старался сделаться возможно меньше. Он прятал голову в плечи и сгибал спину, от чего руки его почти доставали земли.
— Что будет делать там химик? Вы много хотите знать! Отправляйтесь в экспедицию за дымом! Вы поняли меня? Экспедиция за дымом, подобная той, которую предпринимал когда-то старый моряк Вильямс. Кстати, вы можете взять себе в помощники моряка вроде него. У него есть племянник или сын, подходящий парень. А для чего мне понадобился этот фиолетовый газ, вы, может быть, догадаетесь! Хе-хе-хе!
— Я радуюсь...
— Что «радуюсь»? Вы мало знаете! Наш старик со своим «идейным» ирландцем могли бы завертеться в своих гробах, если бы лежали в них, а не рассеялись в воздухе по милости одного нашего общего друга. Хе-хе-хе!.. Кстати, Ганс, я никогда не прощу вам его бегства.
— Сэр...
— Молчать! Я не хочу возвращаться к этому. Довольно мы имеем с этим хлопот. Ваш сын до сих пор не может распутаться.
— Сэр, мой сын прилагает все усилия, чтобы вновь решить задачу.
— Здесь мало усилий. Надо иметь талант. Довольно! Итак, из двух идей, могущих сеять смерть, одна возвращена к жизни.
Ганс Шютте встал и прошелся по комнате. Половицы скрипели от каждого его движения. Он задумчиво посмотрел на аккуратные занавесочки, пощелкал пальцами перед канарейкой, потом, спохватившись, повернулся к своему патрону, неестественно прищурившему левый глаз.
— Смею заметить... Идеи мертвых обгоняют идеи еще живых, — многозначительно сказал он.
— К черту живых! Я плюю на них! Пусть трясется над тайной, спасая человечество. Пусть мучается, как подобает герою Достоевского, открыть или не открыть ее Советам. Это времяпрепровождение для праздных. Мы займемся с вами, Ганс, вещами попрактичнее, как и подобает американцам. Хэлло, Ганс!
Хозяин стукнул своего слугу по спине, потом с гримасой отодвинул пиво.
— Возьмите это, оно горчит... Подробные инструкции получите на яхте. Заметьте, мы должны спешить. События нарастают. Я сам ускоряю их ход. Мой замок полон гостей.
Хозяин стукнул стеком по желтым гетрам и еще больше наморщил свой лоб.
— Кстати, Ганс, катушка, кажется, опять фыркнула. Наверное, сегодня кто-то там умрет. Позаботьтесь, чтобы это не попало в газеты. В моем замке — мое государство!
— Будет исполнено.
— Хэлло, Ганс! Вам доверено большое дело. Скоро мы начинаем большую очистительную войну. Сегодня поэтому в моем замке прием.
— Вы можете надеяться на своего старого Ганса. Он в состоянии перейти еще на любую скорость.
Великан, низко кланяясь, провожал своего властного и желчного гостя.
Из-за хорошеньких коттеджей поселка поднимались шпили Ютландского замка. Продавали газеты. Мальчишки выкрикивали, что советскому правительству принесено коллективное извинение соседних стран за нападение неизвестных истребителей на паролет.
Глава VII
СЮРПРИЗЫ ЮТЛАНДСКОГО ЗАМКА
Приглашенные главой мирового военного концерна мистером Фредериком Вельтом военные эксперты крупнейших капиталистических стран ночевали в Ютландском замке.
Будить гостей начали рано. Заря в этот день была серая, без красок, словно карандашом нарисованная на небе. Просто часть неба стала менее темной, будто на нее легло меньше карандашных штрихов.
Когда постучали к англичанину, он уже брился. Через несколько минут, свежий, затянутый в свой френч, надушенный и надменный, он вышел в коридор. Навстречу ему шел Бенуа.
— Бон жур, мон ами! Как провели вы ночь?
— Плохо, — поморщился Уитсли.
— Почти уверен, что вам снились огненные облака!
Англичанин холодно усмехнулся.
— Признаюсь вам, об этих летающих массах огня я имел донесения еще в 1914 году!
— Ах, вот как! — изумился француз.
Англичанин пожал плечами.
— Они были замечены в Америке, в Аппалачских горах. Однако после произошедшей там катастрофы все следы пропали.
— Так-так-так... — задумчиво проговорил Бенуа. — А я, знаете, тоже плохо спал. Мне почему-то приснился наш хозяин в виде владельца парижского модного магазина. Он приказывал хорошеньким девушкам демонстрировать мне новые модели платьев.
— Словом, вы хотите сказать, что даже во сне он продолжал вам демонстрировать свои модели.
— О нет! Даже больше! — рассмеялся француз. — Он продолжал прививать на свою продукцию моду!
— Да, моду на войну... — задумчиво произнес мистер Уитсли.
Они молча пошли по каменным плитам коридора.
«Золотой генерал», как завистники прозвали генерала Копфа, после выхода в отставку, которую он очень переживал, отвык вставать рано. Поэтому его бывшему адъютанту, сопровождавшему своего старого патрона в эту поездку, пришлось долго будить почтенного военного эксперта.
Проснувшись, Копф потрогал на ночной рубашке орден, который он ценил больше всего на свете и никогда с ним не расставался, выполняя старую клятву, данную при его получении. Это был простой, суровый доблестный железный орден.
Копф погладил грудь и зевнул.
— Неужели пора? А мне казалось, что я не успел еще заснуть.
— Около пяти часов.
— Точнее, адъютант! Точнее! Надо быть абсолютно точным.
— Без семи с половиной минут пять.
— О-хо-хо! Яволь! Древние германцы тоже вставали всегда рано. Будем, как викинги!
Однако, попробовав ногами пол, Копф покачал головой.
— Наш радушный хозяин мог бы растрясти свою скупость и купить коврик за семнадцать марок! А? Как вы думаете, адъютант?
— Совершенно верно, ваше превосходительство.
Копф снова зевнул.
— А что верно? Ничего вы не знаете! Знаете ли вы, молодой человек, что наш хозяин ничего не понимает в коммерции?
От удивления адъютант чуть было не потерял своей выправки, которой так гордился.
Копф спустил на пол вместо ковра одеяло и стал делать гимнастику. Хитро поглядывая на адъютанта, он говорил:
— Разве это коммерсант? Зачем он собирает военных экспертов разных стран? Очевидно, он хочет продавать свои изделия. Ну что ж, хорошо, против этого трудно возражать. Американцы всегда продают свою военную продукцию. Это у них основной вид экспорта, как для Бразилии — кофе. Хорошо. С рекламными целями он демонстрирует военным экспертам замечательные модели, разработанные на его заводах. Очень хорошо. Но согласитесь, что бессмысленно, мой дорогой, демонстрировать такое средство истребления, которое превосходит, а может быть, и исключает все до того показанное. О нет! Коммерсант не должен был бы так поступать!
Генерал в отставке кончил свою гимнастику.
— У него что-то на уме! Сегодня он устраивает охоту.
Копф выглянул в окно.
— Ха-ха! Клянусь Вотаном, я ничего не вижу, кроме лугов! Не хочет ли наш хозяин охотиться на полевых мышей?
— Совершенно верно! Я полагаю, что ваше превосходительство не будет иметь возможности убить здесь рогатиной своего восемнадцатого медведя.
— Или триста сорок шестого кабана.
— Совершенно верно: или триста сорок шестого кабана!
— Давайте шкатулку.
Величественный Копф, тщательно соблюдая очередь, стал надевать ордена. Не уместившиеся на его груди он оставил в шкатулке.
Пять минут спустя, откинув назад красивую седеющую голову, он вошел в полутемный холодный зал со стрельчатыми окнами.
Со стен тускло смотрели почерневшие портреты храбрых рыцарей, когда-то поддерживавших в стенах этого замка славный дух войны, в столь своеобразной форме возродившийся здесь вновь. С потолка зала, по непонятной прихоти владельца, свисали провода высокого напряжения. Под портретами и проводами, разбившись на небольшие группки, прогуливались военные эксперты крупнейших капиталистических стран, приглашенные архимиллионером Вельтом для участия в великосветской охоте.
В зале среди военных были также и дамы. Одна из них, высокая брюнетка, непринужденно беседовала с седобородым японцем. Бросалась в глаза неестественная бледность ее лица.
Копф, еще более откинув назад голову, подошел к ним и с достоинством приветствовал японского генерала и его даму.
Японец блеснул стеклами своих очков и ответил длинно, витиевато и дипломатично. Брюнетка едва кивнула головой и отвернулась, но так же быстро повернулась обратно. В движениях ее была резкость электрических ударов, а в сильном теле — гибкость шелковой петли. Это была жена владельца замка, блистательная итальянка и аристократка Иоланда Вельт.
«Золотой генерал» направился теперь к другой даме — полной блондинке, еще издали улыбавшейся ему. Подойдя к ней, он приложился к пухлой ручке с позолоченными ногтями.
Это была подруга Иоланды, Шарлотта Хольмсен, жена одного из директоров концерна Вельта.
Блестящее общество оживленно болтало. Звуки голосов, мешаясь под сводами, превращались в гулкий и нестройный шум.
Вдруг все разговоры разом затихли. В зал вошел владелец будущих вооружений армий мира Фредерик Вельт. Как и при посещении Ганса Шютте, у него были желтые гетры на тонких ногах.
— Господа, — объявил он немного гортанным голосом, — превращайтесь в охотников! Машины ждут нас.
В зале появилось несколько одетых в шкуры лакеев. Они принялись раздавать гостям луки и колчаны стрелами.
Генерал Копф повертел в руках лук и оглянулся на адъютанта.
— Что вы скажете? А?
— Это лук, ваше превосходительство.
— Ну, и знаю, что лук! Оружие нибелунгов! А это?
— Колчан со стрелами, ваше превосходительство.
— Его превосходительство, наверное, не привык к подобному оружию, — вмешалась Шарлотта, поведя нарисованной на тщательно побритом месте бровью. — Первобытная рогатина — снаряжение северного охотника — или современный истребитель! Не так ли, ваше превосходительство?
Адъютант сверкнул своим безукоризненным пробором и сказал:
— Его превосходительство признавал в свое время и «таубэ».
— О-о! Кто же не знает о легендарных подвигах летчика Копфа! Каждый мальчишка помнит знаменитую цифру: девяносто шесть сбитых за все войны аэропланов.
— Девяносто девять, — скромно поправил Копф.
— Девяносто девять! — воскликнула Шарлотта. — О, ваше превосходительство! Вы должны сравнять счет. Сто сбитых самолетов! Обязательно сто! Это будет так мило.
— Вы угадали мою сокровенную мечту, — сказал Копф.
— Я надеюсь, что вы будете иметь эту возможность. Однако позвольте мне помочь вам надеть этот колчан.
— О-о! Вашим рукам я позволил бы даже надеть на себя цепи, а не только оружие против полевых мышей!
— Вы ошибаетесь, ваше превосходительство, я уверяю вас: у нас будет настоящая дичь.
— О-о! Крупная дичь уже в ваших руках!
— Неужели? А я думала, в руках Иоланды! — и Шарлотта кокетливо прищурила свои серые глаза.
Тем временем военные эксперты, уступая друг другу дорогу, вышли через окованную железом дверь. Слегка позванивая шпорами, они спускались теперь по изъеденным веками ступеням.
Во дворе стояло шесть автомобилей.
— Поддерживающий императорский престол будет счастлив воспоминанием об охоте, проведенной в вашем обществе, — сказал престарелый японец, усаживаясь в автомобиль.
— О, ваше превосходительство! Я рассчитываю пополнить ваши воспоминания рыбной ловлей в Японии. Я так мечтаю посетить вашу сказочную страну! — ответила Иоланда.
— Японцы несклонны к аллегориям, но в Европе я позволю себе сказать, что наша страна — это цветок, наши женщины — это нежнейшие лепестки, мужчины — упругие стебли, наша жизнь — благоухание.
Японец говорил монотонно и скучающим взором рассматривал носки ботинок.
Один за другим автомобили выезжали на железный мост. Впереди всех ехали Вельт с Шарлоттой и генералом Копфом.
Клочковатые облака сходились в небе гигантским веером. Карандашный рисунок неба потерял свой серый тон. На нем словно расплылась случайно попавшая туда краска.
Автомобили остановились в буковой рощице против замка. Черные старые узловатые деревья тянули к светлеющему небу полусгнившие вершины. Было свежо. В ветвях нестройно чирикали птички. Где-то далеко замычала корова. Видимо, датчане выгоняли на луга свои знаменитые стада.
Охотники поеживались, с усмешкой глядя на забавное оружие.
От замка по направлению к странному, словно развороченному холму пронеслись две закрытые машины.
— Господа, — объявил Вельт, — автомобили выезжают по очереди, через каждые две с половиной минуты. Курс держать между холмом и замком. Стрелять из автомобилей в строгом порядке, условившись между собой. Проверьте оружие, через пять минут начинаем!
Шофер выскочил на землю, держа в руках конец телефонного шнура, и подбежал к дереву, где оказалась розетка.
Вельт взял разговорную трубку.
Крытые автомобили подъехали к заросшим американской сосной остаткам когда-то существовавшего холма. Несколько служителей с перекинутыми через плечо шкурами и доисторическими топорами в руках выскочили на землю. Вельт дал команду.
Автомобиль с Иоландой и двумя военными экспертами рванул с места.
Японец откинулся на подушки. Иоланда закусила тонкие губы и наклонилась вперед.
Машина промчалась мимо замка и выехала на луг. Было уже совсем светло, и выскочивший из зарослей холма заяц был хорошо заметен.
Выкидывая задние ноги, показываясь то здесь, то там, словно светлое пятнышко от зеркальца, он несся прямо наперерез охотникам.
Иоланда вся напряглась и еще больше нагнулась вперед.
Японец поглаживал бороду.
Машина колотилась об ухабы, охотники весело подпрыгивали на пружинах.
Шофер еще прибавил ходу. Все ближе и ближе были заячьи лапы.
Сидеть было почти невозможно. Ветер ощутимым грузом ударял в грудь, в лицо, выдавливая слезы из глаз.
Иоланда больно сжала руку старика. Маленькая черная шапочка с красным пером неведомо как держалась на ее гладких волосах. Японец не изменил своего застывшего лица и попытался поправить прыгающие очки.
Заяц почему-то не менял взятого направления и мчался по прямой.
Шофер свернул немного в сторону и поравнялся с зайцем метрах в пятнадцати от него.
Иоланда подняла лук и сузила глаза. Раздался легкий звон тетивы. Заяц несколько раз перевернулся через голову и заплакал. Заплакал по-ребячьи — жалобным детским криком.
Тонкие ноздри Иоланды раздувались.
Шофер затормозил. Охотница выскочила первая и, слегка изгибаясь, побежала к зайцу. Подняв его за уши, она торжествующе рассмеялась. Потом бросила свой трофей в ноги шоферу. С воткнутой стрелы еще стекала кровь.
— Прекрасный выстрел римлянки! — сказал итальянский военный эксперт, сидевший рядом с шофером. — Выстрел, достойный Дианы.
Иоланда улыбнулась, обнажив ровные и, наверное, острые зубы.
От холма к автомобилю несся второй заяц, показываясь на пригорках и исчезая в ложбинках. Он мчался по той же самой прямой, что и первый.
Снова глаза итальянки сузились.
— Теперь очередь вашего превосходительства, — сказала она.
Заяц приближался.
Старик нехотя поднял свой лук и, когда заяц проскочил мимо, не целясь выпустил стрелу.
Стрела полетела было совсем не в зайца, но тут произошла странная вещь.
На глазах у всех стрела повернула и погналась за зайцем.
Как и первый, этот тоже перевернулся несколько раз через голову, но не закричал.
За убитой дичью сходил шофер.
Третьего зайца, совсем не целясь, убил итальянец. Вернее даже, он нарочно пустил стрелу в сторону, но она, упрямо повернувшись, догнала несчастного зайца, по необъяснимой причине никак не свертывавшего с роковой прямой.
Автомобиль тихо поехал к замку.
От холма скакал новый заяц, а наперерез ему мчался автомобиль с англичанином и французом.
— Замечательно! — сказал итальянский военный эксперт, рассматривая стрелу. — Значит, в этом наконечнике находится следящий и направляющий фотоэлектрический глаз! Стрела как бы видит свою цель. Замечательно!
— Производство фирмы «Вельт», — деловито сказала Иоланда.
— Замечательная фирма, — невозмутимо заметил японец. Потом добавил: — Первые удачные опыты были проделаны еще полтора года тому назад.
Иоланда удивленно посмотрела на своего соседа.
Служители в звериных шкурах, суетившиеся около закрытых машин, увидев, что очередной заяц, как и предыдущие, убит, направились к клетке. Там у стенок все еще жалось с десяток пугливых зверьков.
Служитель вытащил за уши беспомощного зайчика и, нежно поглаживая его по спинке, понес к решетчатому параболическому зеркалу. Это зеркало направляло поток радиолучей. Попадавший в этот поток заяц уже не мог больше из него выбраться и сойти в сторону. Вместе со стрелами, летящими наверняка, все это делало охоту занятием неутомительным, привлекательным и обставленным комфортабельно.
Охота была в разгаре.
Автомобили один за другим мчались за обреченными зайчиками. Каждый военный эксперт выпускал по одной стреле и каждый раз с удовольствием отмечал попадание.
Довольные, слегка возбужденные, возвращались охотники в замок.
Вдали виднелось стадо мирно пасшихся на лугу коров. По прихоти Вельта, владельца этих земель, арендаторы обязательно должны были выгонять своих коров в поле для оживления сельского пейзажа, а не держать их в усовершенствованных стойлах.
Солнце давно взошло, но поднялся ветер, столь обычный для Ютландии, продувающий ее от моря до моря.
Придерживая рукой срывающуюся фуражку, итальянский эксперт говорил:
— Думается, что такое видящее и направляющее фотоэлектрическое устройство может иметь место на любом снаряде, ракете, летающей торпеде.
— О да! — сказал японский военный эксперт. — Фирма господина Вельта блестяще продемонстрировала нам свои достижения.
Гости въезжали в замок.
Сзади них ехали автомобили с радиостанцией и пустыми клетками. Содержимое клеток перекочевало теперь в ноги к бравым и метким стрелкам.
Через два часа развеселившихся и проголодавшихся охотников ждал ранний ленч, приготовленный из убитой ими дичи.
День складывался весело и необычно.
Ленч должен был состояться в громадной столовой, где когда-то собирались все защитники замка вместе со своими пажами, оруженосцами, слугами и собаками.
Пол в столовой был двух уровней. На более высоком прежде стояли столы для рыцарей, на более низком — столы для оруженосцев. Собакам разрешалось быть там и здесь.
Сейчас в столовой тоже были два стола, но сервирован каждый из них был самым необычайным образом. Собственно, верхний стол даже и не был сервирован. Он был весь уставлен колбами и непонятными приборами. Нижний же стол был отделан под траншею, так что занимавшие за ним места гости мистера Вельта могли переглядываться только через узкие бойницы.
Это вызвало смех и доставило гостям несомненное удовольствие, хотя и служило довольно прозрачным намеком, если принять во внимание отведенное каждому эксперту место.
Внезапно гости убедились, что и приборы у них также необычны. Вместо тарелки перед каждым стоял изящный тарельчатый пулемет, вилку заменяла миниатюрная винтовка со штыком, а нож — изогнутая острая сабля.
В столовой были только одни военные эксперты. Дамы отсутствовали. Не видно было и лакеев. Все окна были закрыты. Сам мистер Вельт лично осмотрел их. После этого он занял председательское место и оглядел своих гостей, слегка прищурив левый глаз.
Француз наклонился к англичанину:
— Кажется, мистер Вельт собирается угостить нас обедом в стиле не забытых им американских замашек!
Кушаний не подавали. Гости разглядывали винтовочки, сабли, тарельчатые пулеметы и переглядывались через бойницы.
Вдруг англичанин и француз, посмотревшие на дверь, вздрогнули.
Из открытой двери зловеще вползал в комнату знакомый им по вчерашнему дню отвратительный сизо-коричневый дым. Оба хотели вскочить с места.
Вельт был неподвижен, старый японец невозмутим, генерал Копф, глядя на них, тоже не двигался. Тогда и Бенуа с Уитсли остались на месте.
Дым ровной стеной надвигался на обедающих. Люди закрывали глаза, готовые чихать, задыхаться, погибать. Но внешне все с подобающей военным стойкостью ждали неизбежного.
Первым вдохнул газ золотой генерал, и ноздри его жадно расширились. Он стал вбирать его со свистом, напоминающим мегатериев, гнавших газ на параде.
Но что это был за газ! Он содержал все умопомрачительные запахи, могущие довести даже не голодного человека до исступления. Тут было все, что могло до предела возбудить, раздразнить, наконец просто взбесить аппетит.
Гости яростно засопели, посматривая друг на друга сквозь сизо-коричневую пелену.
Послышался звук пропеллеров. Под потолком зала оказались два могучих авиационных мотора, которые подняли своими пропеллерами такую бурю, что вскоре и следа не осталось от страшного облака этой необыкновенной газовой атаки.
Гости безумно захотели есть.
Фредерик Вельт поднялся.
Тут каждый из гостей заметил, что во время газовой атаки около него появилась сделанная в форме пушки бутылка с вином. Чтобы откупорить ее, вероятно, надо было выстрелить пробкой.
Мистер Вельт подал пример. Его пушечная бутылка выстрелила, и пробка полетела в потолок.
— Джентльмены! Я пригласил вас в свои владения для того, чтобы доказать, что техника и наука стоят на службе ваших интересов и могут дать в руки ваших правительств все необходимые средства для торжества цивилизации во всем мире. Я надеюсь, что помыслы всех представляемых вами стран, с которыми я имею дело в качестве заказчиков, направлены в едином стремлении к великой цели осуществления высших идеалов человечества.
Артиллерийский залп полетевших в потолок пробок был ему ответом.
Одновременно раздался грохот, напомнивший гостям парад. В зал въехала модель сухопутного броненосца, доверху нагруженная испеченными в форме снарядов кусками хлеба.
Когда броненосец объехал вокруг стола и все запаслись боеприпасами, мистер Вельт продолжал:
— С прискорбием я замечал, что выполнение священных обязанностей цивилизованных стран задерживалось необоснованным страхом перед будто бы мощными вооружениями идейно противной стороны. Армии мира почему-то стали испытывать страх перед красными странами, а наши правительства стали чрезмерно считаться с ними, ставя их на один уровень с подлинно передовыми и цивилизованными государствами. Этим заблуждениям я решил положить конец!
Снова раздался треск, и в столовую вползли маленькие танки-черепахи. Каждый из них был нагружен блюдом с зайчатиной. Гости снимали эти блюда на ходу, а черепахи, продефилировав по столовой строго заданным маршрутом, удалились.
Бенуа от удивления прозевал взять свою порцию и едва догнал танк у самого выхода, откуда вернулся с победоносным видом.
Гости, доведенные ранним вставанием, охотой, голодом и газовой атакой до бешенства, с остервенением накинулись на еду.
Один лишь Вельт не ел.
— Представления ваших правительств ложны! Я продемонстрировал перед вами на парад-плаце то, что может сделать ваши армии непобедимыми — вернее, всепобеждающими. Наука, дающая в ваши руки новейшие средства войны, должна отныне направлять политику; она должна вмешаться в человеческие отношения и установить справедливость на земле.
Свою жизнь я посвятил раскрытию двух тайн науки. И вот одна из этих величайших тайн человечества снова в моих руках, как была когда-то моею много лет назад в Аппалачских горах Америки.
Англичанин переглянулся с французом. Японец поправил очки и бросил на Вельта быстрый взгляд.
— Вы первые, кому я изложу сущность огненного облака и продемонстрирую ряд невиданных еще на земле опытов!
И среди всеобщего молчания Вельт поднялся на возвышение и подошел к столу с расставленными колбами.
Глава VIII
СПОРТ ЖЕЛЕЗНЫХ РОБОТОВ
Полковник Молния проснулся в это утро, как всегда, за минуту до автоматического включения репродуктора. В ожидании голоса диктора он лежал с закрытыми глазами.
Сработали автоматы, открывавшие шторы, и солнечные блики упали на стену. Бесшумно открылось окно, заколыхалась занавеска.
Молния встал и вытянулся во весь рост, приготовляясь к утренней гимнастике. Он взглянул на солнечную Москву и всей грудью вдохнул свежий воздух.
Однако в это утро ему помешали. Едва только он взялся за гири, как раздался звонок.
Молния растерянно оглянулся. Во-первых, он был не одет; во-вторых, не все упражнения были закончены; в-третьих, он не мог терять ни одной минуты: сегодня предстояла корректура его книги об артиллерии сверхдальнего боя.
Молния накинул халат и нажал кнопку на письменном столе. В передней раздался ответный звонок, сигнализировавший, что дверь открыта.
Молния стоял перед зеркалом. И вот в этот момент позади своего сухого и энергичного лица полковник увидел девушку.
Это до такой степени поразило Молнию, что он даже забыл выключить электрический кофейник.
Надо заметить, что женщина впервые появлялась в квартире сухого и сурового полковника.
— Здравствуйте... — сказала девушка робко.
— Привет! — ответил Молния, стараясь овладеть собой. — Садитесь, прошу вас. Чем обязан?
Девушка стояла у стола. Руки ее беспокойно бегали, пока наконец не напали на очень важный лист корректуры и не начали его судорожно мять.
Ни один мускул не дрогнул на лице Молнии.
— Я Надя Садовская, сестра Марины, с которой вы знакомы по работе.
Молния наклонил голову, стараясь не показать, что он ничего не понимает.
Надя села.
— Это никуда не годится, товарищ Молния, что я так рано к вам пришла! Но я должна была оставить вам время, чтобы подготовиться.
Молния чуть-чуть удивленно приподнял бровь.
— Я пришла просить вас... Пожалуйста, дорогой Молния!.. Ведь вы знаменитый спортсмен, я это знаю. Вы ведь выиграли первенство Красной армии. Вы должны это сделать для меня! Ведь вы сделаете это? Правда?
— Простите, но мне не все понятно.
— Конечно, я вам еще ничего не рассказала! Разве справедливо, чтобы один человек был и знаменитым инженером и знаменитым летчиком и вдруг захотел еще быть знаменитым спортсменом? А потом еще задавался!
— Но ведь я вовсе не летчик, да и не так знаменит!
— Нет, я не про вас, я про Матросова! У него вскружилась голова. Такой противный! Он так обидел Марину! Я ему этого не прощу. Да-да!
— Простите...
— Ну да! Он еще хочет выиграть первенство в комплексном беге. А я решила, что этого ни за что не будет! Вот потому и пришла к вам.
— Но чем же я могу помешать? — удивился Молния.
— Вы должны его обогнать! Я вас прошу об этом.
— Обогнать?
— Да-да! Вы не сможете мне отказать! Кроме того, вы спасете человека. Честолюбие может погубить такого хорошего человека, как Матросов. Право, так говорит Марина! Вы должны принять участие в этом беге. Надо, чтобы он перестал задаваться.
Молния почувствовал себя поставленным в тупик.
— Но ведь я не готовился.
— Я слышала, что вы всегда в форме! Нет-нет, вы должны помочь мне! Победа Матросова убьет Марину.
Молния задумался. Никогда еще женщина не просила его так жарко.
— Ведь вы согласны, Да? Спасибо, Молния! Спасибо!
— Простите, это так неожиданно... Я привык заранее распределять свое время.
— Но ведь это же для человека! Разве вам не хочется помочь человеку? Даже сразу трем: Матросову, Марине и мне!
Молния смутился. Он проводил девушку до дверей. Возвращаясь, он искренне обругал себя дураком.
Попытался сесть за корректуру, но скоро убедился, что исправляет совершенно правильно написанные слова.
Кто же его противники? Он заглянул в газету. Зыбко! Но ведь это же непревзойденный рекордсмен! Молния никогда не встречался с ним. Хотя он вовсе не обязан его побеждать. Он должен лишь обогнать Матросова. Но каковы силы этого человека? Хорошо, что последнее время он следил за тем, чтобы быть в форме.
Однако все это выглядит странно и несолидно! Никогда бы он не поверил, что может оказаться в таком положении.
Но не в натуре Молнии было предаваться сомнениям. Он подошел к телевизефону и удивил издательство сообщением, что задерживает свой трактат о сверхдальней стрельбе.
Без четверти двенадцать полковник размеренным шагом подходил к стадиону. При этом он думал вовсе не о предстоящих состязаниях, а о том, что впервые к нему с просьбой обратилась девушка. И он силился вспомнить, какая из себя была эта девушка.
Следом за неторопливо шедшим полковником к стадиону подъехал комфортабельный автомобиль.
Въезжать на дорожки окружавшего стадион парка не разрешалось, но достаточно было шоферу сделать выразительный мимический знак и показать рукой, кого он везет, как автомобиль чемпиона немедленно пропустили.
Контролеры значительно переглянулись между собой.
Чемпион комплексного бега Зыбко развалился на подушках, мечтательно полузакрыв глаза.
Когда знаменитый рекордсмен увидел, что автомобиль остановился довольно далеко от крыльца, он сделал недовольную гримасу.
Навстречу Зыбко бежали два тренера. В публике шептались, показывая на знаменитость глазами.
Зыбко был не в духе. Сегодняшнее состязание, назначенное на неделю раньше предположенного, разбивало ему план ближайших дней. Пришлось перейти на скучную диету, отказаться от встреч с друзьями и поклонниками.
Хорошо бы поехать куда-нибудь отдохнуть, где можно было бы лежать, а не бегать: есть, сколько хочешь и когда хочешь. Неужели вернуться опять на электростанцию, как советует Димка Матросов? Нет! Он должен поддерживать свою славу! Он тоже приносит пользу, демонстрируя предел человеческой выносливости, воодушевляя молодежь. А Димка-то: уговаривал бросить спорт, а сам, небось, записался сегодня бежать!
Чемпион лежал на софе в специально отведенной ему комнате. Массажисты яростно терзали его прославленные мускулы, а чемпион с грустью думал о тех тяготах, которые накладывало на него его славное звание. Но что может сравниться с чувством победы?
Трибуны величайшего в мире стадиона трудно было бы назвать трибунами. Это были круто спускавшиеся к равнине игрового поля горы, заросшие белым лесом бесчисленных зрителей.
На зеленом лугу, очерченном двумя беговыми дорожками, показались одетые во все белое судьи, стартеры, а за ними фотографы, кинооператоры, репортеры, тренеры и неизменные мальчишки.
Людской лес зашумел ладонями. Выходила шеренга спортсменов.
Между скамейками пробиралась коренастая краснощекая девушка.
— Ксения, Ксения! Сюда! — кричали ей из десятого ряда.
— А где же Дима? — спрашивали ее Марина и Надя.
Ксения, задыхаясь, с размаху уселась на свое место. Это была сестра Дмитрия Матросова.
— Мы с ним... бегом... Чуть не опоздали! — выпалила она.
Спортсмены выстроились на наружной дорожке двумя группами, спинами друг к другу. В руках они держали гранаты.
Стартер поднял флажок и револьвер.
— Но где же Дима? — волновалась Марина.
Вдруг на трибуне закричали, засвистели.
Перепрыгнув через барьер, по дорожке, подскакивая, бежал рыжий мальчуган с оттопыренными ушами, лихо нагнув голову, как пристяжная. За ним гнались два милиционера и контролер. По беговой дорожке бежали они, вероятно, впервые в жизни, и это развеселило все сто пятьдесят тысяч зрителей.
Мальчишку не догнали, и он помчался прямо к старту. Стартер опустил револьвер.
Мальчишка с размаху налетел на две выстроившиеся шеренги и, вырвав чью-то гранату, пустился наутек.
Было ровно двенадцать часов.
Судья и тренеры бросились за мальчишкой. Фотографы, кинооператоры еле успевали снимать.
Стадион загрохотал. Зрители были в восторге. По полю к старту бежала широкоплечая фигура запоздавшего спортсмена. Публика узнала его и начала аплодировать.
— Дима! — кричали три девушки, стараясь перекричать друг друга.
Мальчишку поймали и отняли у него гранату, а тем временем Матросов встал на свое место в шеренге.
— Это ведь Колька! — наконец выговорила Ксения.
— Кто это Колька?
— Болельщик Димин.
— Зыбко, знаменитый Зыбко! Матросов! Неожиданно участвует Молния! Исключительно интересно! — говорили в толпе. — Никогда не было такого состава!
— А разве летчик Матросов умеет бегать?
— А вот вы увидите! — сердито обернулась Ксения.
— Матросов в одной шеренге с Зыбко, — прошептала Надя, украдкой взглянув на Марину, — Молния — в другой! Вот увидишь, сегодня Диму победят! Я уверена!
Марина отвернулась.
Раздался выстрел.
С гранатами в оттянутых руках бросились обе шеренги в разные стороны. Добежав до белой черты, каждый спортсмен бросал гранату.
Рой взвившихся гранат оказался в воздухе, а в следующий момент десятки разноцветных дымков поднялись с тех мест, куда упали гранаты.
— Смотрите, смотрите! — кричала Надя. — Вон он, Молния, — самый высокий!
Каждого спортсмена судья отвел к тому месту, где упала брошенная им граната. Таким образом, бросивший дальше всех получал преимущество в беге. Бежать надо было один круг и преодолеть при этом ряд препятствий: перепрыгнуть через десять барьеров, перелезть через забор, «взять в длину» шестиметровую канаву и пролезть через отравленный тоннель.
— Марина, Марина! Какая радость! Дима только четвертым становится! Эх, бросать-то не умеешь! Ага! Зыбко впереди его стоит. А мой Молния первым в своей группе! Первым!
— Наденька, пожалуйста, не надо... не надо!
— Подождите, мой Димка еще нагонит! — нервничала Ксения.
Трибуны галдели, люди повскакали с мест. Группа каких- то девиц визгливо кричала:
— Зыбко! Милый!
Зыбко равнодушно смотрел по сторонам. С Матросовым, оказавшимся на несколько шагов сзади него, он поздоровался сухо. Тоже! Хочет стать спортсменом! Это тебе не стратосфера! Интересно, с чего это решил сегодня бежать длинноногий полковник? Этот опасен, но не очень. Бегать — это не книжки писать. Увидим!
Трибуны шумели. Особенно гремел какой-то длинный человек с огненно-рыжими бакенбардами, напоминавшими два факела. Он гудел давящим ухо басом:
— Неправильна-а-а!
Вдруг его плеча кто-то коснулся.
— Неправильна!
— Кого я вижу! Это же воздушный волк!
— Что вам надо? Неправильна! Почему Матросов сзади?
— Послушайте, дорогой воздушный волк! Вы, может быть, думаете, что я не оглохну? Ничего подобного! Оглохну, онемею и не смогу передать вам своей срочной просьбы.
— Ах, это вы? — сказал длинный смягчаясь. — По какому вы это здесь поводу?
— Нахожусь на амбулаторном приеме. Но не в этом дело! Дорогой мой воздушный волк, у меня к вам щекотливая просьба.
— Пожалуйста.
— Видите, воздушный волк, вы, может быть, подумаете, что я грабитель? Ничего подобного! Но мне надо взломать в строго секретном порядке один чужой сейф.
— Непра... — начал было кричать рыжий, но подавился и обалдело уставился на своего собеседника.
— Вы не подумайте, что я сменил специальность. Эта кража со взломом нужна мне для правильного установления диагноза. Я подозреваю, что в этом сейфе — история болезни моего трудного пациента.
— Да молчите вы, черт вам в крыло! Будет вам околесицу нести! Смотрите, они уже побежали... Нашего-то Матросова четвертым пустили! Безобразие!
Доктор сокрушенно вздохнул, а потом спросил:
— Послушайте, а куда они бегут?
— Гм!.. Как куда? Да ну вас к черту! Матро-о-осов! Дуй, черт тебе в крыло! Знай наших с аэродрома! Гляди, он следом за Зыбко шпарит! Одного обошли! Здо-рово! А барьеры-то, барьеры! Словно ступеньки считают!
— Послушайте, а Матросов-то ваш отстает от этого Шибко.
— Не Шибко, а Зыбко! Вы ничего не понимаете!
— Конечно, не понимаю. Почему они, например, бегут в разные стороны?
— Потому, что их две группы. У цели они встретятся... Дми-итрий! Поддай жару в свой ногалёт! Поддай!
Спортсмены прошли полкруга. Сейчас прыжок через канаву.
К ней почти одновременно подбежали по три бегуна и прыгнули друг другу навстречу. На секунду тела их оказались в воздухе.
Двое остались в канаве, остальные перепрыгнули.
В это мгновение к препятствию подбежал Матросов. Тело его отделилось от земли, словно продолжая бег над ней, ноги вынеслись вперед, колени почти достали подбородка. Момент, когда тело снова ринулось в беге, был так короток и естествен, что его нельзя было заметить.
Впереди Матросова бежали Зыбко и еще один спортсмен, бросивший дальше всех гранату.
Самое важное — не потерять дыхания. Раз, два, три... Раз, два, три... Раз, два, три... Раз, два, три... Вдох, выдох... Вдох, выдох... Зыбко обходит все-таки лидера! Ну, кажется, пора! Пошел, пошел! Главное, бежать не подпрыгивая, словно катишься по льду. Центр тяжести должен быть на одном уровне, чтобы не совершать лишней работы. К этому надо себя во что бы то ни стало приучить. А это кто еще рядом бежит, рыжий?
— Дядя, а дядя! Товарищ летчик! Вы догоняйте, а то я ему ножку-то не успел подставить.
Ишь, чертенок! Это же мой болельщик! Вот дел бы наделал! Надо нажимать! Лидер-то сдает. А, вот он — забор! О, Зыбко ловко перемахнул! А лидер застрял. Не люблю прыгать, но... Гоп! Пошел, пошел! Что? Устал? Падать хочешь? Не верь, поддай, поддай! До плеча Зыбко рукой достать можно. Подожди, друг, я тебя верну на электростанцию!
— Маринка, Маринка! Смотри, Димка-то догоняет, противный!
— Вижу... вижу... ви-и-ижу! Дима! Дима!
— Дмитрий! Черт тебя подери! Дуй, подлец! Давай жару в ногалёт! Ай молодец!
— Послушайте, вы, может быть, думаете, что он его нагонит? Ничего подобного! У него будет разрыв сердца.
— Димка, Димка, Димка, Димка! — Это Ксения.
— Браво, Матросов!
— Зыбко, милый! Не уступай!
— Дядя, дядя! Вы его локтем!
— Матросов!
— Зыбко!
— Димка, Димка, Димка, Димка! — Это опять Ксения.
— Дмитрий, шпарь, черт тебе в крыло!
— Дядя, товарищ летчик! Локтем!
— Ай, браво!
— Есть!
— Крой теперь!
— Не отдавай!
— Димочка, Димочка, Димочка, Димочка! — Это уже Марина.
— Дмитрий! Вот так ногалёт! Вот так ногалёт!
— Уррра!
— Браво! Мой Молния тоже первым!
— Матросов!
— Молния! — Это Надя.
— Ура!
— Послушайте, почему эти два беговых победителя летят на середину поля? Разве там они будут делать финиш?
— Они сейчас должны без дыхания пролезть через отравленный тоннель, а дальше — ринг.
— Ой, почему же ринг?
— Два первых там будут решать состязание.
— О! Я всегда говорил, что не понимаю спорта! Вместо приза тебе дадут в зубы. Удивительно!
Молния и Матросов на несколько секунд скрылись в черном отверстии тоннеля и, вынырнув оттуда, подбежали к расположенному посредине стадиона рингу.
Секунданты протягивали им перчатки.
— Ксения, неужели им и отдохнуть-то не дадут? — волновалась Надя.
— Нет, не дадут. Сразу же будет два раунда.
— Ой, дорогой воздушный волк! Этот спорт — для железных роботов, а не для людей, честное слово! Я бы даже не взялся их лечить. Я просто вызвал бы слесаря.
По стадиону разнесся громовый голос репродуктора:
— Садовскую Марину Сергеевну просят немедленно пройти к администрации стадиона.
— Маринка, ведь это же тебя!
— Не понимаю! В чем дело?
— Повторяю: Садовскую Марину Сергеевну просят немедленно...
— Девочки, как же я пойду?
— Иди, Мариночка, я посмотрю! Он обязательно победит, я в нем уверена! — сказала Надя ободряюще.
Марина посмотрела на нее, словно спрашивая, кого же она подразумевает под ним, вздохнула и стала пробираться к выходу. Она боялась оглянуться на ринг. Сердце то останавливалось, то старалось нагнать пропущенные удары.
Марина открыла дверь в кабинет директора стадиона и замерла, словно налетела на стену.
Посредине кабинета стоял старый профессор, немного ссутулившись и растопырив локти.
Директор стадиона, плечистый седой рекордсмен, попросил извинения и вышел.
— М-да!.. Я осмеливаюсь надеяться, что вы окажетесь достаточно снисходительной и простите меня за столь срочный вызов... Я получил извещение, что вы находитесь здесь.
Марина уже оправилась и заговорила несколько резким голосом:
— Здравствуйте, профессор. Конечно, это неожиданно, но я к вашим услугам.
— М-да!.. Видите ли... Как это вам сказать... Я должен ознакомить вас с одним полученным мною письмом.
Профессор достал из заднего кармана письмо и протянул его Марине. Девушка взяла конверт.
«Заслуженному деятелю науки профессору Ивану Алексеевичу Кленову».
— Мне. Читайте, читайте, — сказал Кленов.
Марина вынула письмо, пока еще ничего не понимая.
Научный совет института, обсуждая по поручению наркомата план работ по решению проблемы концентрации энергии в магнитном поле сверхпроводников, решил на основании настоятельной рекомендации наркома обратиться к вам, уважаемый Иван Алексеевич, с просьбой принять на себя лично руководство работами кандидата физических наук М. С. Садовской.
— М-да!.. Итак, вы ознакомились с содержанием этого ко мне обращения. Несомненно, вас не может не интересовать мое мнение по этому вопросу. М-да!.. — Профессор заложил руки за спину и стал расхаживать по комнате. — Я должен сообщить вам, дорогая моя барышня, что хотя я и признаю себя неправым в отношении формы давешнего выступления и осмеливаюсь со всей стариковской искренностью просить у вас прощения, однако в отношении существа моих научных взглядов никаких изменений у меня не произошло. М-да!.. Не произошло.
Профессор осмотрел тоненькую напряженную фигуру Марины.
— Но я осмелюсь сообщить вам, уважаемая Марина Сергеевна, что, обдумав полученное предложение, взвесив все за и против, я пришел к убеждению, что доказать бессмысленность и вредность проводимых вами работ, установить наконец непогрешимую и святую научную истину можно успешнее и беспристрастнее всего, руководя упомянутыми работами самому. Вот почему, дорогая моя барышня, я счел возможным уступить настойчивой просьбе наркома...
— Василия Климентьевича?
— М-да!.. Василия Климентьевича.
Со стороны стадиона донесся рев толпы. Марина так и потянулась к двери. Сердце стучало: Дима, профессор, сверхпроводимость, защита, провал, ринг, Молния, Дима, профессор, Василий Климентьевич...
— Я счел необходимым немедленно повидаться с вами, ибо не мыслю себе возможности дать положительный ответ, не познакомившись предварительно с вами. М-да!.. Мне сообщили, что вы здесь, и я счел за деловую необходимость приехать сюда.
— Вам — руководить? — в упор спросила Марина. — Но для этого надо верить!
Профессор сразу рассердился и зажевал челюстями.
— М-да!.. Я позволю себе выразить мнение, что в научные истины нельзя верить или не верить. Можно быть в них более или менее убежденным.
Снова загрохотал стадион.
— Что там за шум? — пожал плечами профессор. — Это мешает мне сосредоточиться, это рассеивает мое внимание.
Донесся голос репродуктора:
— В первом раунде преимущество присуждено Молнии!
— Ой! Что же это такое? — прошептала Марина, сразу потеряв свою сухую напряженную выправку.
— Виноват, простите... я не расслышал, — сказал Кленов.
— Ах нет, профессор, это я так!
— М-да!.. Ну, я продолжаю. Мне необходимо было увидеть вас. Прежде всего, повторяю, я осмелился бы просить вас извинить меня... ну, я бы сказал, за излишнюю резкость во время выступления...
Дверь открылась. Показалась голова доктора.
— Послушайте, почтенный профессор! Я решил сбегать за вами. Там дерутся, а вы тут сидите!
— Милейший, я бы вас просил не нарушать нашей беседы.
— Послушайте, профессор! Там опять начинают. Я уже бегу!
— Ах, прекраснейший, но удивительно назойливый человек этот доктор! Так я продолжаю. Итак, извините старика. Это необходимо для дальнейшего.
— Иван Алексеевич! Что вы? Я же...
Марина готова была заплакать, так ей вдруг стало жалко извиняющегося старика.
— Ну вот... вот и увиделись... — Профессор сразу как-то размяк. — М-да!.. Встретились. Станем работать, чтобы показать человечеству... Что же делать! Надо испить чашу до дна.
Загрохотало все вокруг. Потолок, стены, окна. Профессор поморщился. Марина щипала за спиной руку. Ах, если бы можно было превратиться в два существа! Она снова стала сухой и напряженной.
— Профессор, я ценю ваше руководство, но я... я все же не могу согласиться с вашим мнением. Я решила добиться успеха, и я его добьюсь!
— М-да!.. Похвально, похвально! Упорство — двигатель науки. Я рассматриваю нашу с вами задачу, как задачу доказать человечеству... Я не говорю пока, что доказать! Мне это уже известно, вы еще заблуждаетесь, но ответ мы получим в научных отчетах. М-да!.. Ну вот и увиделись... Вот... Что же я еще хотел сказать?.. Что-то несомненно важное. Вы уж простите, припомнить не могу!
— Иван Алексеевич! Я рада, что мы будем вместе работать, честное слово! — Голос Марины перестал быть резким, в нем звучали совсем новые нотки. — Вы помните, тогда ночью вы спрашивали о Матросове? Пойдемте посмотрим на него.
— Как это посмотрим?.. Простите, недослышал или не понял...
— Ну да, Иван Алексеевич: он здесь бьется сейчас.
— М-да!.. Не понимаю... — пожал плечами профессор.
Репродуктор возвестил о победе во втором раунде Матросова.
Глава IX
ПЛАН ОГНЕННОЙ МЕТЛЫ
Военные эксперты капиталистических стран, гости мистера Фредерика Вельта, с содроганием смотрели на проходившую перед их глазами химическую реакцию, и страх, невольный щемящий страх заползал в сердце каждого.
— Джентльмены! — сказал Вельт, опуская засученные рукава. — Вот перед вами подлинное величие науки! Простая химическая реакция с веществом, повсеместно окружающим нас, с веществом, которым мы дышим, которое, как рубашка, предохраняет от межпланетного холода нашу Землю, — простая химическая реакция с этим веществом дает в наши руки могучее средство, какому нет равных. Мы в силах создать не только летающие облака огня. Мы в состоянии зажечь целые стены пламени вдоль границ цивилизованного мира и двинуть эти стены на наших заклятых врагов. Для этого потребуется только фиолетовый газ с острова Аренида, неограниченным владельцем которого является мой концерн. В присутствии этого фиолетового газа возможна упомянутая мной химическая реакция горения. Газ способствует течению реакции, не расходуясь в то же время сам. Он является только катализатором.
Некоторые из военных экспертов встали со своих мест и подошли к столу с колбами. К Вельту приблизился седобородый японец. Он долго смотрел на серое вещество, осевшее на дне одной из колб, где только что произошла реакция горения.
— Так вот какой этот шестой окисел! — сказал японец.
— Да, — ответил Вельт, — чтобы найти его, я затратил тридцать пять лет своей жизни, но получил сегодня возможность указать миру его путь.
Японец наклонился к Вельту и сказал тихо:
— Я очень рад, мистер Вельт, что хоть через несколько десятков лет, но я получил все-таки от вас ответ, в чем состояло открытие ассистента профессора Холмстеда, таинственного ирландца.
Лицо Вельта передернулось.
— Кто вы? Что хотите вы сказать?
— О-о! Только то, мистер Вельт, что я восхищаюсь вашей энергией, вашим упорством — словом, всеми теми вашими качествами, в которых я имел уже случай убедиться во время наших прежних встреч в 1914 году.
Вельт нахмурился, внимательно вглядываясь в черты седобородого. Так и стояли эти два старца и в далеких уголках памяти всплывала другая сцена, когда эти же два человека готовились к борьбе за право жить.
— Возможно ли? Вы и... — начал Вельт.
— Да, мистер Фредерик Вельт: я и слуга Кэд — одно и то же лицо. Ваш бывший противник, коллега, а ныне заказчик, покупатель, единомышленник и друг.
Задвигались морщины на дряблом лбу старика Вельта. Он нехорошо усмехнулся и протянул руку. Его левый глаз был прикрыт больше правого, как бы напоминая о старом шраме, нанесенном стеком японца.
Генерал Кадасима пожал протянутую руку.
— Каждый крупный заказчик — мой друг, — сказал Вельт. Гости, перешептываясь, возвращались к своим местам. Фредерик Вельт снова подошел к столу.
— Джентльмены, военные эксперты и представители передовых стран! Как я сказал уже в своем вступлении, вооруженная последними достижениями наука должна взять в свои руки мировую политику и направить ее в то русло, которое поведет народы мира к подлинному счастью и благоденствию. На теле нашей планеты существует пятно страшной проказы. Это пятно, угрожающее благополучию всего остального мира, должно быть устранено. Для этой цели я предлагаю вниманию ваших правительств свой план огненной метлы, о технической осуществимости которого вы и доложите своим правительствам. Джентльмены! Мало победить коммунизм. Мало поставить на колени ненавистные советские страны. Дело не в военной победе, джентльмены, а в полной дезинфекции, то есть в мере чисто санитарного порядка.
Я дам вашим правительствам все вооружения, которые вы видели вчера, но, кроме этого, для священного похода против мировой заразы я дам вам движущиеся стены огня, которые огненной метлой выметут все зараженные пространства. В дальнейшем эти дезинфицированные и освобожденные области будут заселены новыми людьми, необходимыми для обеспечения деятельности предприятий, создание которых возьмет на себя, наряду с вашими правительствами, мой концерн. Я согласен на равных правах с передовыми странами нести все тяготы и расходы по освоению освобождаемых земель.
В ближайшее время мне будут доставлены запасы фиолетового газа, достаточные для окружения владений коммунизма сплошной огненно-фиолетовой стеной...
Эксперты испуганно смотрели на автора огненной метлы, стремящегося создать сбыт своей страшной продукции, а он продолжал:
— Я понимаю, что вы — не правительства своих стран, вы только военные эксперты! Но через вас хочу я передать политическим руководителям ваших стран свой призыв к забвению споров между собой, к священной идейной войне против коммунистов — губителей частной собственности и цивилизации! В моих руках наука, которая может отныне повелевать миром. Я играю в открытую, джентльмены, я показал вам свои товары, которые правительства могут приобрести, руководствуясь величайшими гуманными целями спасения человечества. Мало этого, я указал вам неисчерпаемую область их применения. 
Я предлагаю тост, джентльмены, за тот факел, который выжжет язву коммунизма на нашей планете, тост за соединение наших идущих с востока и с запада огненных стен на Урале, тост за скорейшее очищение от продуктов горения органических и неорганических тел вновь освобождаемых земель, будущих колоний ваших держав!
Мистер Вельт выпил свой бокал и, словно присматриваясь, уставился своим прищуренным глазом на опустивших головы гостей.

Часть третья
АРЕНИДА
Глава I
ОСТРОВ
— Тысяча три морских черта! — проворчал просоленный и выветренный морями человек, переложив трубку из одного угла рта в другой. — Когда я вижу твою чугунную сковородку, мне приходит на ум старая история!
Негр блеснул белыми зубами.
Два матроса подошли поближе. Еще бы! Боцман опять хочет что-то рассказать!
Старенькая яхта, недавно вышедшая из капитального ремонта, неслась в свой тихоокеанский рейс, как бывало на увеселительную прогулку мистера Вельта-старшего, с прежней легкостью, пиратской скоростью и юным изяществом в дряхлом теле.
— Расскажите нам, дядя Эд! — попросил матрос.
— Когда же наконец мне надоест услаждать ваши дырявые раковины? — заворчал моряк, выколачивая трубку. — Ну, поверните свои уши на три румба.
Матросы и кок уселись на связку каната. Теплый ветер изредка доносил влажные брызги.
— Пусть кошка научится плавать, если с того времени прошло мало лет? — начал боцман.
Ганс Шютте вышел из своей каюты. Подражая истым морякам, он широко расставил ноги, похожие на бревна, облокотился о борт и с шумом вдохнул в себя морской воздух.
Ветер фамильярно трепал его куртку, а Ганс Шютте смотрел на него, если только на ветер можно смотреть, и усмехался, словно имел что-то на уме.
Да, Ганс Шютте смотрел именно на ветер, на воздух, на морскую смесь кислорода и азота, которую с легким гуденьем продолжал вдыхать.
Вдоль палубы, постукивая косточками пальцев по деревянной обшивке, опустив голову с торчащей шевелюрой, шел невысокий человек.
Шютте вытянулся и громоподобно приветствовал его.
Тот поднял усталое лицо с остренькой черной бородкой и молча кивнул.
Удаляясь, он продолжал постукивать пальцами о стенку. Если стена в каком-нибудь месте кончалась, он не обращал на это внимания, продолжая выстукивать свою дробь в воздухе.
Когда, три раза обойдя палубу, человек этот наконец заметил, что у перил стоит не кто иной, как Ганс, он остановился.
— Я очень извиняюсь, уважаемый герр Шютте, но не можете ли вы сообщить мне, через сколько именно дней после нашего приезда на остров следует ожидать прибытия товарных пароходов с людьми и грузом?
— Не раньше чем через десять дней, герр профессор.
— Ах, десять дней! Позвольте выразить вам свою благодарность!
Человек с бородкой вежливо раскланялся и, заложив одну руку за спину, а другой задевая за все попадающиеся предметы, продолжал свой путь.
До Ганса Шютте донесся раскатистый хохот матросов. Он прислушался.
— Пусть проглочу я морского ежа и он начнет во мне кувыркаться, если этот человек в странной обуви, называемой калоши, не взмахнул в тот момент рукой и не бросил в озеро какой-то предмет! Вода вскипела, как в котле у хорошего кока, и все озеро немедленно превратилось в туман, какой встретишь только на Темзе. Ни один из утопленников никогда еще так не промокал, как мой отец и его спутники, когда испарившееся озеро рухнуло на землю. Это был дождь, которому мог позавидовать даже Ной!
Ганс приблизился на несколько шагов.
— Эй, дядя Эд! Что вы там врете, про какой такой потоп?
— О нет, мистер Шютте! Мой отец никогда не врал. Все это действительно с ним случилось в Аппалачских горах в 1914 году.
— Для того чтобы нам слушать сейчас небылицы, от вашего отца вовсе не требуется умения врать. Вполне достаточно, чтобы врать умел его сын. В 1914 году я сам был в Аппалачских горах, и никакого потопа там не было!
— Вы не слышали всего, босс, — сказал моряк, обиженно сплевывая, но не в океан, а на палубу, как и подобало в меру суеверному моряку. — Если хотите, я вам расскажу все сначала.
— Не надо, — замахал руками Ганс, — лучше я вам расскажу. Со мной бывали случаи почище. У моего босса работал один сумасшедший ученый и изобрел диковинную штуку, которая ко всему притягивалась.
— Расскажите, расскажите! — попросили матросы.
Человек с остренькой бородкой проходил мимо. Он задумчиво смотрел вдаль, погруженный в свои думы. Ему показалось, что он видит на горизонте какой-то дым. Однако он решил, что это, верно, туча.
Ганс Шютте и группа его слушателей остались позади. Оттуда доносился громкий смех и гулкий бас Ганса.
Когда профессор снова подошел к группе моряков, Шютте говорил:
— Да-да-да, та самая собака, что по воздуху летала, бросилась на меня, когда босс мне велел унять сумасшедшего. Пришлось ее пристрелить.
— А сумасшедший?
— А сумасшедшего посадили в подвал. Только тут ваш Ганс проморгал. — Шютте неловко заулыбался.
— Сумасшедший убежал? — оживился один из матросов.
— До сих пор не знаю, как это случилось. Известно только, что в этом деле был замешан один шельма-японец. Эх, попался бы он мне в руки! У меня с ним были старые счеты.
— Какие счеты?
Ганс сердито посмотрел на слушателей.
— Ну нет! Этого я уж рассказывать вам не стану! Что вы здесь расселись, лодыри? Развесили уши!
Подошедший профессор обратился к Гансу:
— Не скажете ли вы мне, уважаемый герр Шютте, какое название носит эта земля на горизонте?
Все стали всматриваться.
— Пусть меня похоронят на суше, если это не тот самый проклятый остров, о котором рассказывал мне еще отец! — сказал Эд.
— Аренида! — закричал Ганс.
— Аренида! — закричали матросы и кок.
— Аренида! — прошептал профессор Бернштейн.
Плеск разбивающихся о борты волн и мерное дыхание судовых машин стали необыкновенно отчетливыми. Люди на яхте молча смотрели на поднимающийся из моря остров.
Матросы смотрели с любопытством, кок — с некоторым страхом, моряк — недоброжелательно, профессор — с нетерпением, а Ганс Шютте — с усмешкой. Он подумал: «Вот она, та печка, откуда начнет танцевать новая война!»
Через некоторое время дымчатые контуры начали превращаться в бесформенную массу, похожую на опухоль.
По мере приближения яхты из воды стали медленно вырастать голые скалы желтовато-ржавого цвета. С этих скал поднимался странный фиолетовый дым. Немного поодаль он стелился по морю, сливаясь с его синевой.
— Там, должно быть, пожар, — сказал негр.
— Да нет! Какой это пожар! Там, наверное, вулкан, — прервал один из матросов.
— Этот дым, парни, — единственное, что есть на острове, — сказал Ганс Шютте.
Вскоре стало заметно, что шершавые скалы покрыты причудливой сеткой глубоких трещин. Отвесные каменные стены спускались к морю, не обещая ни бухты, ни пологого спуска. Пристать к этим стенам, уходившим на сотни метров вверх, нечего было и думать.
Моряки качали головами.
— Это словно проржавленные борта корабля, севшего на риф, — говорил дядя Эд, поглядывая на торчащий из воды странный остров.
Местами скалистый массив острова свисал над морем. Похоже было, что настоящий, нормальный берег где-то внизу, под водой, а на нем, словно упав сверху, лежит этот кусок чужой природы — шершавый, потрескавшийся, местами как будто оплавленный.
Долго шла яхта вдоль неприветливых каменных стен, тщетно пытаясь отыскать место, где можно было бы пристать.
Постепенно судно перешло на подветренную сторону, и люди неожиданно почувствовали на себе, что такое фиолетовый газ.
— Я задыхаюсь, мистер Шютте! — закричал кок и схватился за горло. Белки глаз его покраснели, он стал хрипеть, на губах выступила пена.
— Босс, надо повернуть назад! — испуганно сказал один из матросов.
— Молчи, рваная покрышка!
Негр катался по палубе, корчась в судорогах.
Все вокруг стало фиолетовым.
Один матрос нелепо вытаращил глаза, опустился вдруг на колени и тихо лег. Другой прислонился к перилам: его рвало.
Вдруг яхта завиляла, словно потеряв управление, и помчалась прямо на скалы.
— Не иначе, как это чертово дыхание задушило рулевого! — закричал боцман, бросаясь к мостику.
В фиолетовой дымке появилась низенькая фигура профессора Бернштейна. Он тоже направлялся к мостику. Не видя его лица, боцман узнал его по растрепанной шевелюре. Но когда фиолетовая толща между ними стала меньше, он отшатнулся.
Слезящимися глазами увидел он под шевелюрой профессора страшную звериную морду с чешуйчатым хоботом.
Фигура с звериной мордой что-то протягивала боцману.
— Никогда не думал я, что при жизни попаду в ад и встречусь с живым чертом!
Боцман, пролепетав это, ухватился за поручни трапа, ведущего на мостик, и потихоньку стал сползать по ступенькам.
По палубе, свистя и фыркая, ползло нелепое фиолетовое чудовище. Фигура с хоботом продолжала протягивать боцману мягкий предмет, потом вдруг бросилась к ползущему по палубе чудовищу и в течение нескольких секунд возилась с ним. После этого чудовище поднялось на задние лапы, оказавшись гигантского роста, не меньше, чем Ганс Шютте.
Боцман, теряя сознание, почувствовал, что ему натягивают что-то мягкое на голову и твердым сапогом наступают на руку.
Боцман вздохнул и сразу пришел в себя. Теперь он увидел пробегающего наверх Ганса и надвигающиеся на яхту скалы.
Ганс Шютте, придерживая хобот противогаза, бежал к штурвалу. Отбросив обмякшее тело рулевого, он налег на колесо.
Если бы берега острова Аренида не уходили отвесно под воду, яхта погибла бы и человечество, может быть, не пережило бы всех тех страшных потрясений, о которых будет идти речь. Но Ганс Шютте успел повернуть руль, чем неожиданно для себя повернул историю планеты Земля.
Яхта шаркнула бортом о скалы. Ганс не давал команды в машинное отделение, но почувствовал, что корпус яхты перестал вздрагивать и она остановилась.
«Молодец машинист!» — подумал Ганс. Ему страшно захотелось чихнуть. Но он был в противогазе и не знал, как в этом случае надо орудовать платком. Он вынул его из кармана и беспомощно держал в руках.
Наверх поднялся пришедший в себя боцман.
У самого берега газа почти не было. Фиолетовой спускавшейся на море стеной он отгораживал остров от горизонта.
Люди понемногу стали приходить в себя. Видимо, действие газа сказывалось только во время его вдыхания. На многих профессор Бернштейн успел надеть противогазы.
Около штурвала собрались втроем и держали совет профессор, Ганс и боцман.
— Придется нам сознаться: опростоволосились мы с вами, профессор!
— Да, я должен с вами полностью согласиться, уважаемый герр Шютте. Я никак не мог ожидать столь сильного действия газа. Дело в том, что газ этот нигде не описан в литературе. Мне же приходилось иметь с ним дело в очень ограниченных дозах.
— А вы, дядя Эд? Ведь вы сын человека, побывавшего в этих местах.
— Отец мой давно умер. А про удушье рассказывал — это верно!
— Рассказывал! — проворчал Ганс. — А мы все проморгали. Однако не говорил ли ваш отец, где тут можно пристать?
— Да разве нет указаний, где прежде приставали суда? — спросил профессор.
— Капитан плававшего здесь прежде парохода обиделся, что вы не зафрахтовали его корыто, и отказался что-нибудь сообщить. А у моего отца не было карт.
— Вы ведь знаете, герр проф, что мистер Вельт был категорически против посторонних лиц в этой экспедиции.
— О да, это известно мне, уважаемый герр Шютте.
Яхта тихо покачивалась у самой стены.
Ганс и профессор спустились вниз и привели в чувство машиниста и его помощников.
На яхте не было капитана. Ганс почему-то высадил его в одном из африканских портов и обязанности его возложил на боцмана Эдварда Вильямса, а официальным капитаном объявил себя самого.
Для того чтобы решить, как же быть дальше, опять собрались втроем в просторной каюте, когда-то отделанной, по капризу мистера Вельта-старшего, шерстью мамонта.
Свисавшие со стен остатки шерсти постарели за сорок лет куда больше, чем за миллионы, пока хранились в вечной мерзлоте.
Вильямс высказался за то, чтобы объехать весь остров кругом.
— Ведь должно же быть место, где приставали суда и два года и тридцать лет назад! Тысяча три морских черта, не могли же они переправиться на остров на крыльях!
— Если это и возможно было несколько лет назад, то немыслимо было в условиях 1914 года, — сказал профессор.
Решили обойти весь остров, придерживаясь возможно ближе его стен.
Вся команда не снимала противогазов. Каждый тщательно всматривался в отвесный складчатый берег.
Яхта шла тихим ходом, боясь наткнуться на рифы.
В этот вечер люди были свидетелями странного фиолетового заката. Солнце, просвечивая сквозь пелену газа, садилось за горизонт. Люди в безобразных противогазах походили на существа другой планеты, осторожных, подозрительных в чужой, незнакомой им обстановке.
Первым глубокую, зияющую трещину в острове увидел негр-кок. Он стал кричать и приплясывать.
В это время и другие обратили внимание на трещину.
Она оказалась достаточно широкой, чтобы яхта могла пройти в нее. В глубине трещина терялась в непроглядной тьме.
Вильямс пробормотал что-то насчет преисподней, потом оглянулся на Ганса Шютте. Тот махнул рукой.
Яхта повернула к расщелине и осторожно вошла в нее. Там было мрачно и сыро. Отвесные стены словно смыкались в вышине. Стало темно, как ночью.
— Придется зажечь фары! — сказал Ганс.
Матросы баграми ощупывали стены и промеряли дно. Яхта с зажженными огнями медленно пробиралась вперед.
Трещина стала расширяться. Вокруг посветлело. Наконец погасили огни. Трещина оказалась входом в скрытую внутреннюю бухту.
Здесь голые дымящиеся берега были не так высоки, как со стороны океана. Скалы с характерными складками походили на искусственно высеченные лестницы.
— Недурное место для морской базы! — сказал Ганс Шютте.
Пытались бросить якорь, но дно, видимо, было такое же скалистое, как и весь остров.
Однако бухта была настолько защищена от волнений, что Вильямс решил остаться в этой «каменной чаше».
Высокие стены отгораживали ее от океана и от всего мира, надежно скрывая этот очаг будущих мировых потрясений.
Глава II
ГАЗООБРАЗНОЕ ПИВО
Ганс Шютте и профессор Бернштейн медленно поднимались по ржаво-желтой естественной лестнице. Внизу, у подножия скалы, виднелась шлюпка с двумя матросами.
Ганс Шютте покачивался из стороны в сторону, тяжело придавливая сапогами выветренную, рассыпавшуюся под ногами породу. Сквозь стекла противогаза он посматривал на фиолетовый силуэт ушедшего вперед профессора, который выстукивал рукой о воздух какую-то затейливую дробь.
Они поднялись уже довольно высоко. Позади на спокойной воде замерла яхта. Края вогнутой чаши острова были хорошо видны. Они поднимались все выше по мере приближения к океану, где заканчивались обрывом.
Остров повсюду был абсолютно гол. Не только деревца или кустика, но даже признака моха нельзя было найти на этих кочкообразных пузыристых скалах.
Фиолетовый газ с шипением выделялся из многочисленных расселин, по всем направлениям пересекавшим каменный массив острова.
Обходя эти расселины и прислушиваясь к трескам и шорохам, сопровождавшим их шаги, Ганс и Бернштейн, осторожно продвигались вперед.
— О том, чтобы устроиться на острове, думать не приходится, — донесся до профессора приглушенный противогазом голос Ганса.
Бернштейн обернулся и увидел, как Ганс покачнулся, но устоял, широко расставив ноги.
— Вы совершенно правы, уважаемый герр Шютте. Нам придется жить на пароходе.
Становилось совсем темно. Солнце зашло за горизонт, и цвет газа из фиолетового стал превращаться в густо-черный.
— Вот уж действительно родина сатаны! — вздохнул Ганс, странно кружась на месте. — Кстати, герр профессор, становится слишком темно. Не пора ли нам вернуться? Или, может быть, лучше вытащить яхту на берег?
Профессор удивленно взглянул на своего спутника.
— Ах, темно? Вы совершенно правы, уважаемый герр Шютте. Что же, отправимся, пожалуй, обратно.
— Что за проклятый газ! У меня до сих пор стоит шум в голове. Я, право, чувствую себя, как после пяти дюжин пива. Уверяю вас, герр проф, совершенно так же заплетается язык и земля качается под ногами!
— Неужели это так, герр Шютте? — забеспокоился профессор. — Вам, в таком случае, не следовало бы сюда ходить. Ведь я не ощущаю этого, поскольку первым надел противогаз. На меня не подействовала закись азота, образованию которой способствует фиолетовый газ. А ведь закись азота не что иное, как веселящий газ!
— О, герр профессор! Право, все это чепуха. Раз мы стоим уже у черта на спине и нюхаем его дыхание, на все можно наплевать! И на всякую там закись азота и даже на босса и на его яхту!
Бернштейн испугался.
— Я не вполне понимаю вас, уважаемый герр Шютте.
— Пустое все! Немного кругом идет голова. А может, это остров крутится? Может быть, это ему нравится. Впрочем, меня ничем не удивишь. Ничем! Я видел собак, летающих по воздуху. Да-да-да, удивить меня ничем нельзя!
Ганс стал сильно качаться.
— Не присядете ли вы, уважаемый герр Шютте, вот на этом возвышении? Здесь меньше всего газа.
— Я с удовольствием сел бы на предложенное вами кресло, если б не был уверен, что это забытое здесь чертово копыто. Но если вы меня так просите, то я могу сесть даже на рога. Особенно, если меня просит образованный человек.
— Присядьте, я очень прошу вас, герр Шютте, а я схожу за матросами, чтобы помочь вам дойти.
— О нет! Притормозите, проф! Еще не было случая, чтобы Гансу Шютте кто-нибудь помогал! Мы просто посидим здесь и немного отдохнем. Я могу подвинуться и одолжить вам кусочек этого чертова уха.
— Разрешите все же сходить за матросами.
— Если вы не знаете, что такое кулак Ганса, то, пожалуйста, идите! Если вы можете ходить по этой вертящейся адской чашке...
— Н-нет... тогда уж лучше я посижу.
— Приятно, не правда ли, сидеть в аду гостем и знать, что ты еще не умер и сюда еще не попал! Скажите, герр проф, откуда взялся этот проклятый остров?
— Видите ли, уважаемый герр Шютте, это относится к области гипотез. Есть основания предполагать, что остров космического происхождения.
— О! Герр проф, у меня сейчас плохо варит голова, я неважно вас понял... Вот у меня есть сын, прекрасный сын! Он почти доктор физических наук. Он бы вас сразу понял!
— Я имею честь быть знакомым с доктором Ланге и его ассистентом Карлом Шютте.
— Прекрасный сын, уверяю вас, герр проф, прекрасный сын!
Язык Ганса основательно заплетался, и он сам сильно напоминал пьяного.
— Наука знает несколько случаев падения на землю крупных космических тел. Последний гигантский метеорит упал где-то в Сибири в 1908 году. Возможно, что остров Аренида представляет собой подобное же космическое тело.
— Ах, значит, этим чертовым камешком господь бог запустил в землю из рая!.. Очень понятно. А скажите, что это за газ, который должны мы собирать здесь для нашего босса — обожаемого мистера Вельта, для Фредерика, для Фреда? Я знаком с ним, наверное, уже сорок лет... с газом... С Фредом я знаком куда больше! Но что это за дым такой, ничего не знаю. Ничего. Вы тоже возитесь с этим газом с мальчишеских лет. О! Я знаю, проф, — Ганс погрозил пальцем, — вы когда- то мыли колбы у ирландца!
Профессор опустил голову, как бы задумавшись.
— Единственное, что я об этом газе узнал, герр проф, это что в некоторой дозе его вполне можно применять вместо пива. Газообразное пиво! Право, недурно! Я мог бы взять на это патент и начать конкурировать с хозяином по сбыту этого газа. Скажем, открыть газовый кабак.
— Газ этот существует в единственном месте на земле, — задумчиво начал профессор Бернштейн. — Он принадлежит к числу веществ самораспадающихся, или, как их в науке принято называть, радиоактивных. Вещества эти на нашей планете встречаются лишь в твердом виде, и то исключительно редко и в малых количествах.
— Ну этого я, герр проф, не понял! У меня сейчас неподходящая для этого голова. Она у меня легка, как пух, и тяжела, как свинец. Уверяю вас, проф, я не знаю, чего в ней сейчас больше, пуха или свинца!
— Вам не лучше, герр Шютте?
— Нет, мы еще посидим и... поболтаем...
Стало совсем темно. Газ стал невидимым. В небе появились звезды. Особенно ярким было созвездие Южного Креста.
В темной воде бухты отразились зажженные на яхте огни. Самой яхты не было видно, и два ряда огней казались висящими в воздухе.
Издалека донеслись крики. Эхо повторило их, и нельзя было догадаться, откуда кричат.
Ганс поднялся и рявкнул:
— Эй! Не дерите глотки! Мы здесь заняты!
Десятки голосов захохотали и заквакали со всех сторон. Странное эхо делало их нечеловеческими.
Ганс тяжело опустился на скалу и, запинаясь, путая слова, обратился к профессору:
— Скаж... жите, герр проф... ведь вы ученый?
Бернштейн удивился.
— Я вот этими руками передавил бы всех ученых! Эх-хе!
Профессор испуганно отодвинулся.
— Почему же, уважаемый герр Шютте?
— Потому что все вы... под-длецы, герр проф!
— Простите, герр Шютте... Почему вы... почему столь необычайная манера разговора? — заволновался профессор.
— Под-длецы! — упрямо твердил Шютте. — Я бы вас сжег вашим же огненным облаком. Эх, и попахло бы гарью!..
Профессор вскочил, но Ганс схватил его за хобот противогаза и усадил обратно.
— Сколько я ни знал ученых, все они... раб-ботали над тем, как лучше отправлять нашего брата на тот свет.
— Что вы! Что вы, герр Шютте!
— Конечно. Вот Кленов был... Подлейший человек! Придумал такую штуку, чтобы целые острова со всем на... на... со всем населением... взрывать... Да такого человека надо...
Ганс сделал выразительный жест.
— Жаль, что он тогда вырвался! Пожалел я его, герр проф. Не люблю вспоминать... Я тогда еще не понимал, что это за птица. И еще этот японец... Ох, шельма... Я бы с ним посчитался! Я боссу-то не рассказывал...
— Простите, герр Шютте. Мы, ученые, работаем над разрешением научных проблем. Мы далеки от мысли причинять вред людям.
— Эге, что он поет! Ах ты... А что ты всю жизнь придум- мывал? Что?..
— Я работал над известной вам химической реакцией, полученной впервые в 1914 году.
— О-хо-хо-хо!.. — пьяно засмеялся Ганс. — Химическая реакция! Да этой огненной реакцией хотят выжечь все коммунистические страны, герр проф!
— Что-о?! — попытался вскочить профессор, но Ганс снова потянул его обратно.
— Не прикидывайтесь... дур-рачком... Мы приехали сюда, чтобы запасти побольше фиолетового газа. Ведь он нужен для вашей там... реак-кции... Босс уговаривает все государства пойти войной на большевистскую заразу, выжечь дотла их земли вашим огненным облаком, проклятый вы проф!..
— Оставьте... Откуда у вас такие чудовищные фантазии? Я работал над проблемой вездесущего топлива, а вовсе не над идеей сожжения людей или городов! Я достиг цели, теперь меня ждет слава... и независимость наконец... Мне нет никакого дела до большевистских стран!
— Бросьте, проф! Не мелите ерунды... Какая там независимость? Вы на службе у босса. Вы — раб! Вы работаете на бос-са. А он продает ваше открытие. Вы здесь ни при чем. Вашей реакцией будут жечь советские страны, и только. Вы, ученые, все убийцы. А с виду тихонькие, мухи не обидите. А миллионы людей уничтожить — это им... тьфу!..
Ганс забыл, что он в противогазе, и плюнул. Бернштейн, пораженный словами Ганса, испуганно смотрел на него.
— Но если так, то что мне помешает прекратить работу?
— Дур-рак, а еще профессор! Вы — раб. Я имею инструкцию размозжить вам голову, как только вы заартачитесь!
— Я... я — раб? Если правда то, что вы говорите о цели мистера Вельта, то никто не заставит меня работать!
— Подумаешь! Очень это кому-то надо! Босс уже знает вашу реакцию. И без вас обойдутся, проф. Не надо было выдумывать. Теперь все равно миллионам людей — крышка! Я вам скажу откровенно, проф. Я и сам не стал бы участником этого дела. Не люблю я людей убивать. Так ведь вместо меня он пошлет другого. Ничего я не остановлю. А жена моя будет сидеть голодная. То-то! Вы не думайте, что я пьян... что язык у меня заплетается...
Профессор встал.
— Какой ужас! — схватился он за голову. — Смерть... Действительно, это ужасное смертоносное средство, а вовсе не вездесущее топливо.
— Ха-ха-ха-ха! — пьяно захохотал Ганс.
Снова дико захохотали скалы, камни, звезды.
С яхты со свистом взвилась ракета и рассыпалась в небе огненным узором.
Ганс вскочил и заорал что-то несуразное. Потом уставился на Бернштейна. Тыкая перед собой пальцем, он говорил:
— Никто... никто теперь не помешает боссу. Все у него в руках! Вы, я — ничто для него, слуги...
Маленький профессор гордо выпрямился.
— Напрасно вы так думаете, герр Шютте! В моих руках больше власти, чем вы полагаете.
Ганс покачал головой.
— Что это он придумал? Все напрасно! Надо подчиняться, герр проф. Пойдемте. Вы меня поддерживайте, камни здорово вертятся. Надо идти, а то и вправду я проболтаюсь... Эх-хе!
Профессор шел понуро. Необыкновенная обстановка и болтовня опьяневшего Ганса пробудили неожиданные и страшные мысли.
Приблизившись к шлюпке, Бернштейн и Ганс услышали шум.
Опередив Ганса, профессор поспешил вниз. Там с пьяными криками дрались два матроса. Один из них повалил на землю другого и пытался сорвать с него противогаз.
— Проклятый газ! Они невменяемы! — прошептал профессор и бросился разнимать дерущихся.
Однако оказавшийся наверху матрос был силен. Одним ударом он повалил щуплого Бернштейна на землю, потом ухватил его за хобот противогаза, силясь стащить маску.
Но тут подоспел Ганс.
Матрос полетел кубарем. Послышался плеск воды. Профессор бросился вытаскивать матроса, боясь, что он утонет. Ганс в это время дубасил для порядка и второго матроса.
В результате скорой расправы оба гребца в бесчувственном состоянии были брошены на дно шлюпки. Один из них, мокрый и жалкий, мелко дрожал.
За весла сел Ганс, править стал профессор.
— Удивляюсь... — сказал Ганс, — не тому, что они опьянели, я и сам пьян. Но вот люди не умеют владеть собой. Мне это незнакомо... Обязательно они или передерутся, или наговорят лишнего. Уд-дивительно!
Профессор правил молча. Тяжелые мысли давили его. Иной раз он вздрагивал, как от озноба. По мере приближения шлюпки к яхте все отчетливее становились какие-то странные звуки.
Хмель у Ганса понемногу стал проходить, и он приналег на весла.
Они подъехали к борту яхты и стали кричать, но трапа им никто не спускал.
Ганс выругался и встал на ноги, теперь уже не шатаясь. Сверху доносились приглушенные крики и возня.
— Доннерветтер! Что там случилось? — прошептал Ганс и, сев, несколькими ударами подвел шлюпку к носу яхты.
Профессор перестал править и сидел, погруженный в свои мысли.
Ганс приставил к борту судна весла, с неожиданной быстротой забрался по ним вверх и схватился за якорную цепь раньше, чем шлюпка успела отойти от яхты. Потом подтянулся на руках и точным движением перебросил свое грузное тело на палубу.
Весла упали в воду, но профессор Бернштейн не сделал попытки их выловить. Он неподвижно смотрел на двух людей, бесчувственно лежащих на дне шлюпки, но едва ли видел их.
Гулко прозвучали тяжелые шаги Ганса. Донесся хрюкающий звук неправильно работающего выхлопного клапана его противогаза.
На палубе было очень темно. Огни на яхте были почему- то потушены. Странные звуки слышались из салона. Гигант обрушился на запертую дверь и вбежал в коридор, словно двери и не было.
Кают-компания была ярко освещена. На столе из редчайшего железного дерева в беспорядке громоздились колбасы, консервы, копченые окорока. В креслах и на полу сидели или валялись пьяные горланящие люди. Они то и дело отдирали резину своих противогазов, чтобы засунуть под нее куски пищи.
Все это походило на пьяную оргию, хотя не было видно ни одной бутылки.
Только два человека из всей этой компании были без противогазов. Один из них был негр-кок. С налитыми кровью белками, едва стоя на ногах, прислуживал он буйным гулякам. Пинки и удары сыпались на него со всех сторон.
Другой человек без противогаза был боцман Вильямс. Он связанный лежал у двери, так что Ганс при первом же шаге споткнулся о его тело.
Никто из пирующих не заметил Ганса. Несколько секунд в немой ярости он наблюдал их, потом заревел так, что зазвенели хрусталики на люстре:
— Эй, вы! Отродье свиней и сусликов! Встать!
— Клянусь приливом, это корабельный бунт, мистер Шютте! Эти бандиты опьянели и решили обожраться один раз за всю свою морскую жизнь! — отозвался связанный боцман.
Кое-кто поднялся, но большинство осталось лежать.
Вдруг здоровый рыжий детина прыгнул на Ганса. В тот же момент тело его отлетело в сторону, сбив с ног еще двух рассвирепевших матросов, приготовившихся к нападению.
После этого нельзя было ничего разобрать. Все двадцать человек, кроме пяти-шести мертвецки пьяных, бросились на Ганса. Послышался хрип, стоны, звон и рычание...
Стол перевернулся. Рыжий схватил окорок и начал дубасить им Ганса по голове. После пятого удара Ганс почувствовал, что его бьют. Он вырвал окорок едва не вместе с рукой рыжего и стал действовать окороком, как дубиной.
Скоро уже не пять, а человек десять лежали на полу. Оставшиеся нападали с меньшим пылом и вскоре отступили.
Ганс, хрипло дыша, стоял посреди салона и продолжал размахивать окороком. Хобот его противогаза был оторван, на его месте зияла дыра.
— Мистер Шютте, развяжите мне пару морских узлов, которыми стянуты мои руки! Тогда ноги я распутал бы сам, — попросил боцман.
— Хэлло, дядя Эд, мне не до этого! — сказал Ганс и увернулся от полетевшего в него кресла. Одновременно в голову ему попала тарелка, а в нос — консервная банка. С противогаза стекало прованское масло.
С яростным ревом Ганс вырвал впившуюся в руку вилку и снова бросился на врагов.
Он отломил от стола ножку и получил, кроме окорока, дубинку редчайшего железного дерева для другой своей руки.
Когда еще трое были повергнуты наземь, бунтовщики сдались.
Ганс развязал Вильямса и приказал ему сходить за веревками. Вскоре боцман вернулся и с мрачным видом принялся связывать пленников.
Ганс наблюдал эту процедуру, опираясь на ножку стола и держа в руке окорок. Потом вместе с боцманом он растащил своих пленников по разным каютам.
Боцман зажег огни и вышел на палубу. Там стоял обеспокоенный Ганс. Как ни вглядывался он в полумрак бухты, шлюпки с профессором Бернштейном он не увидел.
Ганс Шютте испугался не на шутку.
К нему подошел дядя Эд, протягивая новый противогаз.
— Пусть заставят меня провести на этом острове остаток жизни, если я когда-нибудь участвовал в столь странном корабельном бунте! Хорошо еще, что нет на свете такого алкоголя, который бы на меня подействовал!
Ганс, смущенно улыбаясь, посмотрел на боцмана.
— Дядя Эд, я потерял своего ученого. Босс отвинтит мне мою старую голову!
— Как? Потерялся профессор?
— Вместе со шлюпкой.
Глава III
РЕШЕНИЕ СОВЕТА
— Увы, я никогда не предполагал, что мне так внезапно придется переменить специальность и на старости лет превратиться в ветеринара! Иметь своим пациентом аллигатора я не пожелал бы не только злейшему врагу, но даже вам, дорогой мой профессор. Да-да! Даже вам, своему мучителю! Ну как может правительство ожидать, чтобы я вас вылечил, если вы, как самый настоящий аллигатор, отказываетесь ознакомить меня с историей болезни?
— М-да!.. Право... Осмелюсь заметить, что мне трудно установить связь между историей моей болезни и вашей... несколько странной просьбой.
Доктор и Кленов разговаривали в рабочем кабинете профессора в Научно-исследовательском институте.
Профессор повернулся в вертящемся кресле и посмотрел поверх очков на доктора, разгуливающего по комнате.
— Удивляюсь! Что здесь странного? Самая обыкновенная просьба. Я желаю знать причину вашей болезни, я просто обязан знать, почему ваше самочувствие резко ухудшается! В конце концов, кто — я или вы — отвечает за состояние вашего здоровья? И потом, вы, может быть, думаете, что я лично не питаю к вам никаких чувств? — Доктор остановился и поймал пенсне. — Вот почему вы должны сказать мне, что хранится в вашем секретном сейфе под картиной Левитана и с какими обстоятельствами из вашей прошлой жизни это связано.
Профессор печально посмотрел на маленького доктора и сказал:
— Эх, Исаак Моисеевич, не прошлое меня гнетет! Напрасно вы думаете про какие-то тайные шкафы. Нет у меня никаких тайных ходов или подземелий. М-да!.. Нет. В канун того грозного дня, когда грянет страшная, истребляющая население земного шара война, дело истинного человека, долг подлинного ученого — заботиться и думать о том, чтобы война была возможно гуманнее, чтобы в руки воюющих не попало страшных уничтожающих средств! Вот, осмелюсь заметить, дорогой мой доктор, какие мысли грызут вашего пациента. М-да!..
Профессор замолчал. Доктор повернулся к нему, по-ви- димому желая разразиться потоком слов, но вымолвить ничего не успел, так как вынужден был поймать несносное пенсне. Едва водрузил он его на нос, как оно слетело вновь, и лишь обладая докторской сноровкой, удалось его поймать.
— Вы, может быть, думаете, что доктор Шварцман... — начал было он, но опять махнул рукой, словно ловил моль.
Однако, увы, на этот раз пенсне он не поймал! Докторское пенсне натянуло шнурок, оборвало его и со всего размаху ударилось в стену.
— Ай! — закричал ошеломленный доктор.
Профессор вздрогнул. Но он даже не заметил несчастья доктора. Его внимание было привлечено письменным столом, на котором творились чудеса. Ручки с перьями ожили и покатились по столу. Пресс-папье нетерпеливо притопывало на месте. Чугунная лошадь вздрогнула всем телом...
Профессор вскочил. И, словно по команде, сорвались с места все железные предметы. Перочинный ножик впился в стену. Чернильный прибор грохнулся на пол, лошадь тихо двинулась по столу...
Доктор отскочил от профессора, испуганный не столько всем происходящим, сколько видом своего пациента.
Широко открыв свои стеклянные глаза, прямой, несги- бающийся, шел профессор Кленов к двери. Толкнув плечом книжный шкаф, он глухим голосом извинился и выбежал в коридор. Доктор слышал его неровные удаляющиеся шаги.
Словно притягиваемый магнитным ураганом, влетел профессор Кленов в лабораторию Марины Садовской. Борода его развевалась, волосы торчали дыбом.
Удивленная Марина обернулась.
— Я позволю себе... я осмелюсь, — кричал профессор, — потребовать объяснений! Как могли вы решиться на проведение этого опыта, не имея моего разрешения? Как удалось вам достигнуть такой величины магнитного поля?
Марина смотрела на профессора, слегка нагнув голову. Ее худощавая фигура стала угловатой, поза настороженной. Голос прозвучал жестко:
— Я покрыла сверхпроводник, Иван Алексеевич, защитным слоем, предохраняющим его от действия магнитного поля.
— Какой такой защитный слой! — затопал ногами Кленов. — Да как вы смели нарушить мои предписания? Разве этим путем я предлагал вам идти, осмелюсь вас спросить?
Марина на секунду остановила на профессоре удивленный взгляд, потом ее зеленоватые глаза сделались почти злыми.
Профессор попытался взять себя в руки.
— Я вынужден со всей прямотой и решительностью поставить перед вами вопрос: отказываетесь ли вы выполнять требования вашего руководителя, существует ли для вас его научный авторитет?
— О да, профессор! Я признаю ваш авторитет, но на этот раз я избираю свой собственный путь.
— Великолепно! М-да!.. Великолепно! Какая самостоятельность научного мышления! Какое удивительное ученое провидение!.. Да знаете ли вы, моя дорогая барышня, что ваши опыты — игра ребенка с порохом, путь лунатика по карнизу, возмутительнейшее торжество легкомыслия! — Профессор быстро зажевал челюстями. — Знайте, что избранный вами без моего согласия путь неверен. Если уж вы намерены искать истину, так извольте искать ее в указанном мной направлении!
— Это ложное направление! Это тормозящий путь! Это вредный увод в сторону!
— Как-с? Позвольте... Недослышал или не понял? — Кленов приложил ладонь к уху и склонил набок голову.
Марина повторила, отчеканивая слова:
— Я уважаю ваш научный авторитет, Иван Алексеевич, но то, что вы предлагаете, неправильно, вредно и бессмысленно.
— Ах так? М-да!.. М-да!.. Ах так? — закричал профессор. — Тогда — совет! Я требую немедленного созыва чрезвычайного заседания Научного совета...
Профессор трясся от негодования. Угловато размахивая правой рукой, он направился к выходу.
В дверях к замку прилипли его карманные часы, да так и остались висеть.
По настоянию Кленова Научный совет был немедленно созван в кабинете директора института.
Кленов сидел в глубоком кожаном кресле, откуда торчали только его длинные ноги с острыми коленями.
Марина не садилась и нервно прохаживалась по комнате.
— Научный совет собрался по вашей просьбе, Иван Алексеевич. Мы открываем заседание, — сказал молодой академик.
— Премного обязан вам, Николай Лаврентьевич!
— Тогда мы попросим вас, Иван Алексеевич, высказаться.
— Что же, извольте. Сочту за честь.
Профессор хотел подняться, но академик жестом удержал его. Тогда Кленов совсем скрылся за высокими кожаными стенками. Оттуда стал гулко доноситься его спокойный и жестковатый голос.
— Да позволено мне будет остановить внимание совета на следующем обстоятельстве. До сих пор я имел, по-видимому, неверное представление о том, что вправе рассчитывать на безусловное выполнение научными сотрудниками, работами коих мне поручено руководить, моих указаний, касающихся не мелочей, конечно, а основных линий, предопределяющих пути и перспективы их работ. М-да!.. Преисполненный сожаления, я вынужден сегодня констатировать полное пренебрежение со стороны многоуважаемой Марины Сергеевны не только к моим советам, но и прямым и безоговорочным предписаниям.
Профессор замолчал, словно собираясь с мыслями.
— Не может ли профессор указать на конкретное нарушение его указаний? — спросил один из членов совета.
— Я могу! — неожиданно заявила Марина.
Почувствовалось некоторое замешательство.
Председатель вышел из положения, предоставив слово Марине.
Кленов обиделся, что ему как бы не дали договорить, и всей своей фигурой демонстрировал возмущение.
— Я должна признаться перед дирекцией института, что нашла нужным уклониться от выполнения распоряжений профессора Кленова...
Почему-то головы членов Научного совета одна за другой склонились над записями.
— Я искала защитный слой, могущий предохранить проводник от действия на его структуру магнитного поля, чтобы избежать мгновенного исчезновения свойства сверхпроводимости при больших магнитных полях. Профессор же хотел заставить меня искать сплав, обладающий такой фантастической структурой, которая не изменяется при больших магнитных полях. Это противоречит точке зрения, высказанной в моей диссертации, поэтому я считаю путь этот неправильным! — Марина тряхнула головой.
Профессор величественно поднялся с кресла. Казалось, что он разразится сейчас невиданным громовым ударом, но он сказал совсем тихо и очень спокойным голосом:
— Я позволю себе высказать мысль, что даже в поисках невозможного надо искать только реальных путей. При всем своем желании я не могу согласиться, что путь, избранный Мариной Сергеевной Садовской, отвечает этому условию. В своих поисках радиоактивных компонентов она неизменно должна будет остановиться и на тех, каковые отсутствуют в нашей стране.
— Извините, профессор, если я путаю факты, — сказал все тот же член совета, — но ведь именно для вас наше правительство пыталось получить у одной заграничной фирмы редчайший радиоактивный элемент?
Профессор Кленов вздрогнул и выпрямился, так что сутулость его мгновенно исчезла.
Потемневшими глазами обвел он присутствующих и сказал:
— М-да!.. — и замолчал.
Потом продолжал тем же ровным голосом, как ни в чем не бывало:
— Да, вы совершенно правильно изволили это заметить. Правительство по моей просьбе обратилось к концерну Вельта с предложением уступить запасы радия-дельта... и получило отказ.
Марина вскочила.
Все обернулись к ней.
— Позвольте, как же так? Но ведь именно радий-дельта я хотела испробовать для защитного слоя! На это меня натолкнули старые отчеты американского исследователя Холмстеда.
Она казалась очень взволнованной. Рукой она смяла запись ближайшего члена совета, который, откинувшись на кресло, сердито смотрел на нее поверх очков.
Кленов опустил голову и сказал тихо:
— Все запасы радия-дельта находятся в руках злейшего врага человечества, главы мирового военного концерна Фредерика Вельта.
Слова профессора Кленова едва ли расслышал кто-нибудь из присутствующих. Он произнес их как будто только для себя.
Несколько минут члены совета совещались.
— Итак, Иван Алексеевич, — сказал наконец молодой академик, — нам не вполне понятны причины порочности пути, избранного Мариной Сергеевной Садовской.
— Непонятны? Но ведь я уже имел честь докладывать вам. Помимо всего того, о чем говорилось, я осмелюсь обратить ваше внимание на сомнительность возможности существования слоя, способного защитить от больших магнитных полей. Ведь, как известно еще из работ прошлых деятелей, при больших магнитных полях даже ферромагнитные тела практически теряют свои привычные преимущества в отношении проникновения в них силовых магнитных линий. Магнитное поле такой значительной величины проникает во все части пространства с одинаковой интенсивностью. И естественно, что попытки защититься от магнитного поля бессмысленны. Быть может, и похвально искать свои собственные пути, как это делает Марина Сергеевна, но я осмелюсь все же привести здесь одну английскую поговорку: «Олмауст нэвер килд...» Да-да... «Никогда не вредно сказать «почти...» Я позволю себе надеяться, что внес некоторую ясность в дебатируемый вопрос.
Профессор Кленов сел. Пружины в кресле желчно зазвенели.
После него выступила Марина.
Затем оба вышли в коридор, желая дать совету возможность обсудить вопрос.
— М-да!.. Ну вот и поспорили... — примиряюще сказал профессор, собирая у глаз сотни маленьких морщинок. — Я полагаю, что научный спор, даже с некоторыми присущими ему резкостями, способствует интенсивной работе мозга.
— Это верно, Иван Алексеевич, но я как-то не могу привыкнуть к форме некоторых научных дискуссий.
Профессор добродушно рассмеялся.
— Ну это ничего, Марина Сергеевна! По крайней мере, я теперь смею надеяться, что мои вам советы, подкрепленные решением столь авторитетной коллегии, приобретут для вас несколько больший вес.
— Да, но... решение Научного совета еще ведь не вынесено.
Кленов посмотрел на Марину голубыми прозрачными глазами, как смотрят только старики на маленьких детей: с сожалением и в то же время с ободрением.
— Ах, юность, юность! — вздохнул он.
— Я не так юна, — обиделась Марина.
— Чудесная вы девушка, Марина Сергеевна! Право, чудесная. Не хочется мне с вами ссориться, но как не будешь ссориться с маленькими детишками, когда они тебя не слушаются?
Некоторое время они ходили по коридору молча.
— Ну вот, теперь я смею предположить, что мы дали совету достаточно времени для занесения в протокол столь необходимого для вас решения, — сказал Кленов.
Марина стала заметно волноваться. Она заложила руку за спину. Шагать стала шире и быстрее.
Профессор демонстративно открыл дверь, утрированно согнулся и протянул руку, всей фигурой своей приглашая Марину войти.
— Куда же вы удалились? — встретил их молодой академик. — Мы предполагали решить вопрос при вас, тем более что он для всех членов совета кажется совершенно ясным.
Кленов выразительно взглянул на Марину и погладил бороду, как бы говоря: «Ну вот видите!»
Марина остановилась у двери и, чуть нагнув голову, оглядела присутствующих.
— Научный совет вынес следующее решение, — стал читать директор протокол: — «В связи с несомненным интересом обоих предполагаемых направлений в обсуждаемых исследованиях выделить профессору Ивану Алексеевичу Кленову специальную лабораторию, обеспеченную штатом научных сотрудников, в которой и просить профессора провести работы по его плану. Кандидату физических наук Садовской предоставить возможность дальнейшего проведения ее работ по уже намеченному ею пути».
Директор кончил читать и добавил от себя:
— Мы думаем, что такое решение вопроса с разделением работ на две ветви лишь увеличит нам шансы на скорейшее достижение успешных результатов.
— Как-с? Позвольте... М-да!.. Простите... Не расслышал или не понял?
Профессор Кленов изменился в лице и стал судорожно теребить свою бороду.
Директор удивленно взглянул на него.
— Мы рассчитывали, Иван Алексеевич...
— М-да!.. На что вы рассчитывали, осмелюсь вас спросить? На что? Перед вами не юноша. Я в состоянии рассматривать этот акт только как выражение недоверия себе. М-да!.. Именно недоверия.
— Позвольте, профессор, мы не хотим пренебрегать ни одним шансом к победе!
— Имею честь довести до вашего сведения, что это не касается меня ни в коей степени! М-да!.. Кроме того, имею честь довести также до вашего достопочтенного сведения, что я не предполагаю проводить какие бы то ни было самостоятельные работы, не соответствующие тематике моих личных исследований. М-да!.. В заключение я должен признаться вам, что поражен, удивлен, нахожусь в замешательстве и не в состоянии подобрать объяснения вашему... м-да!.. вашему решению. Засим имею честь принести вам свои уверения в величайшем к вам уважении. В связи с обострением болезни и запрещением врача я принимать участие в работах института в ближайшие месяцы не смогу!
Кленов круто повернулся и, вздернув одно плечо выше другого, направился к выходу.
Марина, провожая его испуганным взглядом, посторонилась. Члены Научного совета и директор молчали.
Кленов зигзагами прошел коридор, забыв взять у швейцара пальто, и вышел на улицу. Ветер раздувал его растрепанные волосы.
Когда вместо переходного мостика Кленов оказался на мостовой, движение остановилось. На углу его догнал швейцар, передал ему пальто и шляпу. Кленов поблагодарил и набросил на себя пальто так, что одна пола его тащилась по земле. Медленно поплелся он вдоль улицы.
Кленов думал о страшной угрозе человечеству, предотвратить которую он, казалось, уже был не в состоянии.
Только когда профессор скрылся в своем подъезде, следовавшая за ним Марина повернула обратно и в глубоком раздумье пошла по галерейному тротуару.
Внизу по асфальту мчались бесшумные машины. Свистящий, вмиг нарастающий и спадающий шорох мягких шин сливался в тихий шум отдаленного водопада.
Глава IV
ЖЕРТВА ПРОФЕССОРА БЕРНШТЕЙНА
Когда Ганс Шютте взобрался на палубу, профессор Бернштейн, погруженный в свои мысли, пробужденные словами опьяневшего Ганса, не заметил, как шлюпка отплыла от яхты.
Неужели рушится все его мировоззрение, все его идеалы? Неужели вся работа, которую он делал ради славы, ради возможности самостоятельно и гордо встать на ноги, все его мечты о вездесущем топливе, топливе, которое присутствует повсюду, его многолетний труд, выношенный с детства, — неужели все это должно послужить только чудовищным планам истребления людей?
А сам он — только раб. Ученый раб! Слуга, дающий в руки своим хозяевам силу, которой они хотят уничтожить коммунизм.
Пусть он, профессор Бернштейн, не сочувствует коммунистам, но ведь ими создано много такого, что не может не восхищать всех передовых людей. Неужели же его реакция должна послужить для объединения капиталистических стран против советских, как этого хочет мистер Вельт?
Да, открытие это действительно страшно! Оно было рождено ненавистью, его творец, Лиам, мечтал об уничтожении англичан.
Но что может сделать он, жалкий профессор Бернштейн, которого могут в любую минуту выбросить, как ненужную тряпку! Ведь реакция известна самому Вельту, ее уже не скроешь. Значит, прав Ганс: надо подчиняться приказам хозяина, надо истреблять себе подобных. Ведь если не он, то это будут делать другие. Или, может быть, честнее стать в сторону и предоставить все собственному течению?
Нет, это малодушно! Если он был слеп и создал страшную реакцию, то теперь он не имеет права быть в стороне.
Но как помешать Вельту пользоваться этим вездесущим огнем? Огонь повсюду... огонь, которым будут дышать, в котором будут сгорать заживо!
Профессор закрыл глаза руками. Перед ним встали картины реакции, распространяющейся по земле.
Нет! Он человек. И если он виноват перед человечеством в своей безумной слепоте, то он обязан исключить возможность применения своего открытия.
Профессор закинул голову. Какой мертво-яркий Южный Крест! На миг, только на один миг ему стало страшно. Но Бернштейн, никогда не совершавший никаких подвигов и не считавший себя на это способным, нашел в себе силы побороть страх.
Реакция может происходить только в присутствии фиолетового газа. Газ выделяется только в одном месте на земле. Вывод ясен. Профессор Бернштейн уже знал, что должен сделать человек.
В тот момент, когда Бернштейн пришел к этой мысли, он почувствовал удар по голове. Профессор совсем близко увидел дно шлюпки и в следующее мгновение был выброшен за борт.
Когда его лохматая голова всплыла на некотором расстоянии от лодки, пьяный матрос стал искать весло, чтобы ударить никак не тонущего профессора. Но весел не было. Они упали в воду после того, как Ганс Шютте влез по ним на яхту.
Матрос выругался и стал подгребать руками к профессору. Бернштейн, увидев это, сделал отчаянную попытку отплыть.
Началось невероятное состязание в скорости между плохо плавающим, едва держащимся на воде человеком и матросом в шлюпке. Руки матроса хлестали по воде, как пароходные колеса. Шлюпка приближалась. Брызги уже долетали до профессора.
Слышалось сопение противогазов. Профессор ожидал удара по голове. Однако удара не последовало.
Сзади раздался сильный всплеск. Профессор собрал все силы и оглянулся.
Шлюпка перевернулась, а около нее барахтались какие-то тела. Что-то булькало. Слышались крики.
— Ах ты, рваная покрышка!
Профессор Бернштейн понял, что теряет силы, и закрыл глаза. Какая поразительно соленая вода! Как неприятно, когда она наливается в уши!.. А как же с истреблением людей?
Вдруг ему стало больно: кто-то тянул его за волосы из воды. Сидевший на перевернутой шлюпке Ганс Шютте вытащил профессора и перекинул через киль его бесчувственное тело.
— Придется вам встать на текущий ремонт, — сказал он и шумно вобрал в себя воздух.
От яхты плыла другая шлюпка, в ней сидел дядя Эд.
— Кто пошел ко дну? — озабоченно спросил он.
— Во всяком случае профессора я вытащил. Эти проклятые пивные пары, которые лезут здесь из каждой щели, еще наделают нам хлопот и неприятностей!
Шлюпка дяди Эда причалила к перевернутой лодке.
Когда Ганс Шютте, боцман и Бернштейн поднялись на палубу яхты, спасенный профессор торжественно подошел к Гансу.
— Вы спасли мою жизнь, уважаемый герр Шютте!
— Пустое, герр проф! Я просто немного вытащил вас из воды.
— Спасая меня, вы бросились с яхты в воду и рисковали своей жизнью, уважаемый герр Шютте!
— Ну, моя жизнь очень неохотно расстанется со мной! Где она найдет еще этакое тельце? А, как вы думаете, дядя Эд?
— Пожалуй, она согласится променять вас только на кита!
Ганс и дядя Эд расхохотались. Профессор остался торжественно серьезным.
— Я приношу вам, уважаемый герр Шютте, свою сердечную благодарность. Вы спасли не только мою жизнь, вы спасли мои большие намерения! Я благодарен вам и объявляю, что спасу вашу жизнь.
Ганс и дядя Эд удивились не столько словам профессора, сколько его искреннему тону.
— Спасибо, герр проф, только представится ли вам такой случай? — усомнился Ганс.
— Случай? — переспросил профессор и задумался. — Вернее, способ. Нет, я должен найти этот способ, уважаемый герр Шютте! Теперь это лежит на моей совести. Я обязан спасти вас!
Ганс Шютте обернулся к Эдварду и снисходительно пожал плечами.
— Да, уважаемый герр Шютте, я постараюсь выполнить свое обещание! — С этими словами профессор, откинув в сторону оторванный хобот противогаза, важно отправился в свою каюту, оставляя на каждом шагу маленькую лужу.
— Похоже, что от этого газа все мы перепились, а герр профессор свихнулся, — пробурчал Ганс.
— Пусть проглочу я пароходный винт, если завтра не будет чего-нибудь почище! Кстати, мистер Шютте, помогите мне поднять на палубу этих шлюпочных буянов, которые так нализались, вернее надышались, что и потонуть-то даже не сумели.
— Вы обвяжите их внизу веревкой, а я вытащу сразу обоих.
Ночь на яхте прошла сравнительно спокойно. К утру газовый хмель вышел, и все вчерашние бунтари покорно явились к Гансу с повинной и больной головой.
Ганс великодушно всех простил и расставил по обычным местам.
Противогазов не снимали. Матросы постепенно начали к ним привыкать.
Профессор долго не выходил из своей каюты. Обеспокоенный Ганс два раза стучал к нему, но не получил ответа.
Только к полудню профессор Бернштейн появился на палубе. Лицо его было скрыто противогазом, но вылезающие из-под маски волосы казались растрепанными более обычного.
Заметив фигуру Ганса Шютте, профессор направился прямо к нему.
Утро стояло хмурое. Небо до отказа было набито грязной ватой.
— Уважаемый герр Шютте, — сказал профессор, — я имею к вам совершенно безотлагательную просьбу.
— Я к вашим услугам, герр проф.
— Скажите, уважаемый герр Шютте, если я не ошибаюсь, ведь на нашем судне имеется моторная лодка?
— Имеется, герр проф, притом очень быстроходная.
— Тогда есть еще возможность спасти много человеческих жизней! Но это я могу поручить только вам, уважаемый герр Шютте.
Ганс протер стекла противогаза и уставился на непроницаемую резиновую маску профессора. А что, если он и впрямь свихнулся? Вчера после вечерней ванны он нес порядочную ахинею!
Профессор взял Ганса за пуговицу и вынул из кармана письмо.
— Скажите, уважаемый герр Шютте, первый пароход, который идет за нами, направляясь к острову Аренида, это «Голштиния»?
— Совершенно верно, герр проф.
— Он будет здесь не раньше чем через восемь дней?
— Никак не раньше, герр проф.
— Увы!.. На пятый день он взлетит на воздух.
— Как на воздух?
— Да, это ужасно, герр Шютте, но он обязательно взорвется.
— В чем же дело?
— На пароходе едет мой ассистент, который везет один секретный препарат. Сегодня ночью я вспомнил, что препарат этот подвержен самопроизвольной реакции...
— Черт бы побрал все ваши химические реакции!
— Я подсчитал сегодня утром, что через определенное время реакция эта, имеющая прогрессивный характер, достигнет угрожающих размеров. Через пять дней наступит катастрофа.
— Катастрофа! Тогда надо предупредить их по радио.
— Это невозможно, уважаемый герр Шютте. Радировать об этом — это значит выдать секрет открытия, чем так дорожит доктор Вельт. Никакого условного шифра мы не предусмотрели на такой неожиданный случай. Я вижу только один выход: вы должны отвезти письмо моему ассистенту. Никому, кроме вас, оно не может быть доверено.
— Мне? — обалдело переспросил Ганс.
— Да, вам, уважаемый герр Шютте. Необходимо предотвратить катастрофу, грозящую смертью сотням людей и срывом экспедиции. Но для этого вы должны подвергнуть себя опасности путешествия в моторной лодке... может быть, в течение двух-трех суток.
— О, герр проф! Вы не знаете старого Ганса. Если надо спасти людей, он готов плыть хоть без моторной лодки!
— Я был уверен в вас, уважаемый герр Шютте, именно в вас. Берите письмо. Здесь все указания, как спасти препарат. Не теряйте времени. Захватите провизии на неделю... и спешите, спешите! Я возьму на себя руководство экспедицией на время вашего отсутствия.
— Босс отвернет мне голову, но раз дело обстоит так, как вы говорите, то я хоть плохо в этом разбираюсь, но по крайней мере понимаю, что сто голов стоят больше моей одной, да к тому же еще седой.
— Ну вот, уважаемый герр Шютте... Я не могу передать вам...
— Позвольте, герр проф! А почему бы нам не поехать навстречу «Голштинии» на яхте всем вместе?
Профессор заметно вздрогнул.
— Нет, это невозможно, уважаемый герр Шютте, это невозможно. Я все обдумал. Ведь скорость моторной лодки значительно превосходит скорость яхты.
— Ну, раз дело такое, то нечего терять времени. Эй, дядя Эд, готовьте мне моторную лодку!
— Тысяча три морских черта! Вы хотите кататься по бухте со скоростью шестидесяти узлов?
— Нет, дядя Эд, я хочу плыть с этой скоростью по Тихому океану.
— О! Тогда вы вернетесь обратно на остров очень скоро, но уже без плотского бремени, — искупать свои многогрешные дни.
— Вы хотите сказать, что я после смерти попаду в этот же самый ад?
— А как же! Недаром вас еще при жизни несло сюда всеми ветрами.
— Ладно! Если я вернусь сюда в качестве кита, то не пролезу в бухту. Готовьте лодку!
— С кем же вместе собираетесь вы тонуть в этой скорлупе, босс?
— Хотя бы с вами, дядя Эд!
— Со мной? Плыть через океан в этой пироге? Пусть же не пустят меня ни в один кабак, если я поставлю на свою душу хоть полпенса!
— Боитесь потонуть, старина?
— Я? Уверен, что потону, только хочу возможно позднее.
— Провизии на неделю! Курс обратный, взять радиопередатчик. Остальное зависит от погоды и вашего умения, дядя Эд! Но помните, что от него будет зависеть и добрая сотня человеческих жизней и успех экспедиции. Объяснений не спрашивайте, потому что я и сам ничего не понимаю.
— Пусть кошка научится плавать, если это вообще можно объяснить!
Ганс и боцман исчезли. Профессор наблюдал за ними издали. Меньше чем через двадцать минут моторная лодка была уже на воде. Ганс с боцманом спустились по трапу.
Профессор Бернштейн важно стоял на капитанском мостике. Был час прилива. Проход через трещину был безопасен.
Когда моторная лодка отчалила, профессор неожиданно сорвал с себя противогаз. Ганса поразила происшедшая в лице Бернштейна перемена. Сверху смотрело переменившееся, изможденное лицо профессора с ввалившимися щеками и глубоко запавшими глазами.
Профессор закричал:
— Я уважаю вас, герр Шютте! Прощайте! Берегите письмо!
— До свидания, герр проф! — Ганс помахал рукой.
— Прощайте!
Лодка медленно вошла в трещину.
Профессор надел противогаз и распорядился, чтобы на берег свезли уже подготовленные им машины и аппараты.
Работали весь день и часть ночи. Профессор Бернштейн вел себя как одержимый. Он не давал отдыхать ни одной секунды. Его суетливую и в то же время задумчивую фигуру видели повсюду.
Матросы удивленно переговаривались:
— Что задумал этот новый босс?
Неугомонный профессор успокоился только поздно вечером, когда загадочные аппараты были расставлены по всей территории острова и соединены между собой электрическими проводами.
Бернштейн встречал зловещий фиолетовый восход солнца, стоя на капитанском мостике. Измученная команда спала.
Профессор медленно прохаживался взад и вперед. Одну руку он заложил за спину, другой нервно постукивал по перилам. Он ждал, когда покажется солнце; ему нужен был дневной свет.
Угрюмые скалы рыжевато-фиолетовым кольцом зажали бухту, вода которой казалась тяжелой и маслянистой. Колючий ветер разогнал вчерашнюю вату и очистил небо.
Профессор, который от природы был дальтоником, не мог бы точно сказать, где синь неба переходит в фиолетовый оттенок воздуха над Аренидой. Кстати, он и не смотрел на небо. Профессор интересовался только тем, когда будет светло и можно будет начинать.
В каменной чаше было еще темно, как за ставнями, но высоко в облаках был розовый день.
Профессор крадучись прошел по палубе и спустился по трапу в шлюпку, долго отыскивая ногой, куда можно ступить.
В шлюпке оказалось только одно весло, но профессор не стал искать другого и поплыл с одним.
Он неумело хлопал веслом по воде, перекладывая его из одной уключины в другую; долго и бессмысленно вертелся со шлюпкой на одном месте. Берега он достиг наконец, но совсем не там, где хотел.
Вышедший из кухни кок видел силуэт с растрепанной шевелюрой, идущий по берегу и размахивающий рукой.
Позевывая и потягиваясь, негр наблюдал, как профессор Бернштейн подошел к аппарату. К этому месту сходились электрические провода со всего острова. Неожиданно Бернштейн сбросил противогаз и несколько секунд смотрел на взошедшее солнце.
Погода благоприятствовала отважным людям, решившим плыть в моторной лодке через океан.
Лодка сердито разбивала преграждавшие ей путь волны, пролетая пространство между ними почти по воздуху. На каждой волне встряхивало, как при падении со второго этажа.
Прошло уже четырнадцать часов, как лодка покинула берег. Остров Аренида остался далеко на востоке. Солнце еще не всходило. Волны побурели, словно впитывая в себя тьму.
У руля дежурил боцман Эдвард. Когда стало настолько светло, чтобы различить время, он вынул часы. До конца вахты было добрых полтора часа. Это странно не вязалось с неожиданно ранним рассветом.
Боцман оглянулся. Удивлению его не было границ, и он принялся будить Ганса, хотя тот только недавно лег отдохнуть.
Ганс обладал способностью просыпаться мгновенно. Открыв глаза, он увидел протянутую назад руку дяди Эда.
Ганс вскочил, но тотчас рухнул на скамейку, подброшенный волной.
Он до боли в ногтях вцепился в борт, вглядываясь назад. Эдвард смотрел в лицо Ганса. Оба молчали.
Стало заметно светлее. Пена на волнах стала серой.
— Чтоб мне помереть на суше, если я видел когда-нибудь такой восход солнца! Да и рановато, босс, а?
Голос моряка звучал неуверенно.
Ганс что-то прошептал, побледнел, став серым, как пена волн, и дрожащими руками стал разрывать конверт, врученный ему профессором Бернштейном.
Странный и ранний рассвет дал ему возможность пробежать первые строки письма. Пот выступил у него на лбу.
— Острова больше нет! — глухо сказал он.
Глава V
РУКА ДОКТОРА ШВАРЦМАНА
Марина любила свою лабораторию, хоть та и помещалась в полуподвальном этаже. Ей нравилась строгость зеркальночерных стен, золотистые полоски шин, аккуратно разделявших матовую белизну щита, паутина проводов на широких, заставленных приборами столах, красный резервуар с жидким гелием.
Марина только что закончила опыт и, опершись на мрамор стола, неожиданно для себя задумалась. Если бы она поймала себя на том, что завладело ее мыслями, она возмутилась бы до последней степени — и не только потому, что это не имело отношения к ее научной деятельности.
«Конечно, — думала она, — он человек удачи. Он потому и самоуверен, что счастье всюду сопутствует ему. А между тем он хороший, его самоуверенность чисто детская. Он удивился бы, если бы ему сказали, что он самоуверен. Он вообще напоминает большого ребенка со своим ребяческим самовоспитанием и постоянной борьбой. Большой мальчик! — И она тепло улыбнулась. — А все-таки он нечуткий! Как мог он сказать тогда таким тоном?»
Раздался мелодичный звон. Девушка перешагнула через сверток резиновых змей и подошла к телевизефону. В черной, словно лакированной стене, на которой заметна была каждая пылинка, отражалась ее фигура в горбом халате с белыми нарукавниками и отворотами.
Она нажала кнопку на телевизефоне, и на экранчике появилось изображение энергичного, немного скуластого лица с высоким открытым лбом.
— Вы? — прошептала Марина.
— Да, я, — услышала она голос Матросова. — У вас в институте, кажется, обеденный перерыв? Позвольте прийти к вам!
— Приходите... Дима, — сказала Марина удивительно тоненьким голоском. Потом добавила на низких нотах: — Я, право, не думала, что вы придете ко мне.
По лицу Матросова скользнуло оживление. Казалось, что он разразится сейчас потоком жарких фраз, но он сдержался и произнес:
— У меня к вам дело.
— Ах, дело? — подняла брови Марина. — Тогда приходите.
Изображение на экране исчезло. Марина невольно вздохнула и, взглянув в черную лоснящуюся стену, провела рукой по волосам.
Видимо, неудовлетворившись чем-то, она обратилась к помощи карманного зеркальца, которое никак не хотело стоять на гладком мраморном столе, прислоненное к амперметру.
Потом она попыталась продолжать работу, но почему-то все стало валиться из рук.
— Это перед обеденным перерывом... Надо отдохнуть, — сказала она себе, нетерпеливо глядя на дверь.
Звонок на перерыв раздался одновременно со стуком в дверь.
Рослый, широкоплечий Матросов вошел неторопливо, словно сдерживая себя.
— Я не отниму больше минуты, — он протянул руку.
— У вас дело ко мне? Я рада быть полезной, — сухо сказала Марина.
— Меня оба полюса теплее встречали! — улыбнулся Матросов.
Марина резко повела плечом.
— Сразу же о своем перелете напомнили! Почему не добавите также о спортивных успехах и моем провале?
— Марина... — протянул Матросов, и столько горечи, упрека и нежности было в этом слове, что Марина взглянула на него уже ласково.
Что, если он скажет ей сейчас еще что-то? Гибкая фигура Марины замерла в движении вперед.
Матросов меж тем справился с собой и спокойным голосом продолжал:
— Я хочу говорить с вами о вашем сверхаккумуляторе.
Тень огорчения пробежала по лицу Марины. Может быть, впервые сверхаккумулятор, в который она вложила все свои силы и мечты, стал для нее на секунду ненавистным.
— Ваша работа, Марина, — продолжал Матросов садясь, — открывает в моей области новые возможности. Я посвятил себя стратосфере. Чтобы проникнуть в нее, я заменил двигатели внутреннего сгорания у пропеллеров электромоторами. Но для этого в самом самолете мне пришлось создать целую паровую электрическую станцию. Ваш аккумулятор представляет собой неистощимую электрическую станцию ничтожного веса, почти не занимающую места.
Марина облокотилась о стол и с интересом слушала, положив подбородок на ладони. Встретившись с Матросовым взглядом, она отвела глаза.
— С вашим аккумулятором можно построить крохотные летательные аппараты, которые с одинаковым успехом будут летать и над землей и в стратосфере. Это будет портативный воздушный электровелосипед, доступный каждому школьнику.
— Да-да, — вставила Марина. — И вы знаете, Дима, ток от моих аккумуляторов будет постоянным, но коллекторов в электромоторах можно избежать. Я уже думала об этом. Мы поместим крошечный аккумулятор во вращающемся якоре мотора, а неподвижную обмотку будем питать от другого аккумулятора. Это будет очень портативно и просто.
— Вот видите! Я чувствовал, что эта идея увлечет и вас. Давайте разработаем вместе конструкцию портативного электролета. Ваша часть энергетическая, моя — все остальное.
— Дима! Во-первых, это осуществление моих заветных желаний, это ведь практическая реализация моего изобретения. А во-вторых... — она опустила глаза, — мне очень хотелось бы работать с вами.
— Правда? — Матросов тоже облокотился на стол и забрался на стул с коленями. Теперь головы их почти соприкасались.
Матросов стал с жаром говорить о перспективах их будущего электролета. Марина улыбалась, кивала головой.
— Я уже вижу мысленно, как это выглядит! — воскликнула она.
— Да? — удивился Дмитрий. — А я вот почти уверен, что вы ошибаетесь.
— Нет! Он должен быть вот таким, — и она принялась чертить в воздухе фантастические формы.
Матросов расхохотался.
— И совсем не так! Вот, хотите посмотреть? Я ведь уже сделал маленькую модель, чтобы показать вам.
— Покажите! — оживилась еще больше девушка.
Матросов вынул из принесенной им коробочки костяную модель похожего на стрекозу самолетика.
— Он резной? Из кости? — вскричала Марина. — Какая прелесть!
— Я люблю делать из кости всякие штучки.
Марина рассматривала изящную игрушку.
— Вы мне ее подарите? — вдруг спросила она.
Дмитрий лукаво улыбнулся.
— Если вы не будете больше на меня сердиться.
Марина порозовела, посмотрела на Матросова совсем голубыми глазами и протянула ему руку. Ей хотелось сказать сейчас всего лишь несколько слов этому большому смешному мальчишке, как она называла его еще сегодня, но она промолчала.
— Спасибо, — почему-то сказал Матросов и покраснел, потом заговорил нарочито сухо: — Когда же мы приступим к работе?
— В ближайшие дни, когда я закончу свои опыты.
— Тогда прощайте. Спешу и не хочу вам мешать.
— Идите, — сказала Марина, но сама встала между Дмитрием и дверью.
Некоторое время они еще постояли. Потом Марина покраснела и посторонилась.
Матросов пожал ей руку, стараясь не смотреть в глаза, и поспешно вышел, словно боясь остаться здесь хоть еще секунду. Марина прислонилась к стене и закрыла глаза. Губы ее что-то шептали. Кажется, это были слова: «Глупый, глупый!»
— Нет, — воскликнула она вслух, — я сама ему скажу!
Она порывистым движением открыла дверь и вскрикнула. В дверях стоял профессор Иван Алексеевич Кленов.
Марина отступила на два шага назад. Профессор с подчеркнутой решимостью вошел в лабораторию и закрыл за собой дверь. Марина сжала в руке костяную игрушку.
Дверь была сзади Кленова. Протянув руку за спину, профессор стал нащупывать ключ.
Марину встревожило лицо профессора, которое казалось одновременно и черным и бледным, как ночной туман. Серые клочья волос торчали над синеватым лбом. Глаза провалились и казались тусклыми.
Профессор сказал хрипло:
— Я осмелюсь не просить извинения за свое вторжение, ибо... — и замолчал, смотря на Марину исподлобья.
— Я... я рада вам, Иван Алексеевич! — счастливым голосом произнесла возбужденная девушка.
— Это меня не может интересовать в данное время. У меня дело исключительной важности.
Профессор неожиданно повернул в двери ключ и положил его в карман.
— Извольте сесть. Необходимо объясниться. М-да!.. Вернее, объяснить вам некоторые предыдущие и последующие мои действия.
Марина покорно села, не спуская глаз с Кленова, который остался стоять, ссутулившись и неуклюже растопырив локти.
— Извольте слушать и не перебивать. М-да!.. Не перебивать! — профессор потряс рукой. Потом он стал расхаживать из угла в угол, поглядывая на дверь.
Марина почему-то взглянула на телевизефон. Кленов перехватил ее взгляд.
Дальнейшие действия профессора были необъяснимы. Он схватил со стола тяжелую свинцовую катушку и со всего размаху ударил по телевизефону. Исковерканный аппарат сорвался с одного винта и криво повис на другом.
Марина широко открыла глаза. Профессор тяжело дышал.
— М-да!.. Ну вот, теперь, дорогая моя барышня, объяснимся в спокойной обстановке. Присядьте, прошу вас.
— Я сижу, Иван Алексеевич.
— Сидите? Ну и хорошо! Превосходно. Итак, слушайте. Однажды человек, пытавшийся убить меня, заявил мне, что я объективно вреден для человечества. М-да!.. Смею надеяться, вам понятна такая формулировка? Не перебивайте! М-да!.. Вот. Выше всего я ставлю служение принципу. Принципу я подчинил свою жизнь. Целиком. Ради принципа, сударыня моя, я боролся с вами. М-да!.. Я боролся с вами, ибо вы объективно вредны для человечества!
— Я? — полушутливо спросила Марина, все еще не желавшая расстаться с приподнятым настроением.
— Да-да-да! Вы, сударыня моя! Вы так же объективно вредны для человечества, как и ваш покорный слуга. О, я осмелюсь уверить вас, что искренне сожалею о неудаче, постигшей Кадасиму, ныне генерала и профессора, когда-то пытавшегося меня убить.
— Профессор Кадасима... или генерал Кадасима?
— Слуга Кадасима, повар, привратник, полковник генерального штаба — все это одно и то же! Но это не к делу. М-да!.. Не к делу. Не перебивайте. Лишь намеченные мной на сегодня действия должны искупить перед человечеством его неудачу. Вы изволите видеть перед собой человека, пришедшего к величайшему в своей жизни решению!
Профессор остановился посредине лаборатории и поднял указательный палец.
— Но прежде чем сообщить вам, молодая и полная надежд девушка, об этом решении, я должен приготовиться.
Профессор стал ходить около резервуара с жидким гелием и что-то искать под столом. Наконец он повернулся и сказал растерянно:
— Марина Сергеевна, не откажите в любезности... Здесь я давеча видел лом. М-да!.. Простой железный лом.
— Он в углу за щитом. Позвольте, я вам его принесу. Ведь он тяжелый.
— Да, пожалуйста, Марина Сергеевна, премного буду благодарен.
Марина почти бегом бросилась к щиту и извлекла из-за него лом.
Она с трудом подтащила его к профессору. Тот помог ей, и они вдвоем поднесли железный лом к красному баллону.
Профессор прислонил его к резервуару и внезапно зажал виски ладонями. Он простоял так несколько мгновений, не произнося ни слова. Потом, порывисто проведя рукой по лицу, он начал говорить, спеша, сам себя перебивая:
— И вы и я несчастны, ибо мы независимо друг от друга напали на страшный след, ведущий к смерти. К смерти тысяч и миллионов людей. Больше тридцати лет назад я открыл то, что ищете вы сейчас. М-да!.. Нужно было много горя, чтобы понять, к какому страшному обрыву ведет этот путь. Я был настолько жалок, что остался жить. Да-да-да! Жалок своей жизнью. Однако время и жизнь заставляли пересматривать идеи, взгляды, принципы. Спустя много лет мне стало казаться, что я неправ. Я подумал... Я пришел к мысли, что должен открыть свою тайну нашим социалистическим странам. Тогда я изменил себе, своей жизни, своему принципу. М-да!.. Я изменил им. Я решил добыть радий-дельта. Слышите? Радий-дельта! И, добыв его, открыть всё... Но извольте узнать, что радий-дельта цепко держит в своих щупальцах владелец мирового военного концерна доктор Фредерик Вельт. Он держит его, не зная до сих пор, что в нем ключ к страшной силе уничтожения, которая таится в моем аккумуляторе! М-да!.. В аккумуляторе, для которого так много лет назад я создал защитный слой!
— Защитный слой?
— Да, государыня моя! Я создал и сам же проклял это открытие... Я продолжаю. Попытки достать радий-дельта были тщетны, напрасны, бессмысленны. Достать его было невозможно. А следовательно, мои сомнения оказались ненужными. Открывать тайну стало не для чего, ею нельзя было воспользоваться. Увеличивались лишь шансы, что она станет известна Вельту — злейшему врагу людей... Я имею честь довести до вашего сведения со всей убедительностью, что с этого времени я еще тверже решил хранить эту страшную тайну, как хранил все эти десятилетия.
Профессор перевел дух и оглянулся. Солнечный луч падал из высокого окна на резервуар. По светлым бликам промелькнула тень. Вероятно, кто-то прошел мимо окна.
— Но, оказывается, мало было хранить эту тайну. Понадобилось ее охранять... да-да-да!.. от чужих слепых, но опасных поползновений. Я имею в виду вас, милостивая государыня! Понадобилось охранять человечество от ваших безумных попыток. От безумных деяний и идей. М-да!.. Я делал все, что мог, чтобы предотвратить неотвратимое несчастье. Но все было напрасно! Все напрасно! Проклятие вам! Вы толкнули... ваше упорство толкнуло меня на этот приговор!
— Какой приговор? Иван Алексеевич, голубчик, успокойтесь! — начала Марина, которой не верилось в реальность происходящего.
— Нет, сударыня, я спокоен! Теперь уже спокоен! Слушайте. Я приговорил... приговорил именем истории всех, кто знает или почти знает о тайне сверхаккумулятора... то есть я приговорил себя и вас, о чем и имею высокую честь и глубокую скорбь довести до вашего сведения!
— Иван Алексеевич, дорогой... Какой такой приговор? Успокойтесь! — растерянно твердила Марина.
— Отойдите, отойдите! — закричал Кленов таким голосом, что Марина невольно отступила.
— Я, человек, который не обидел в своей жизни ни одного живого существа, я, несчастный профессор Кленов, приношу в жертву человечеству не только жизнь, но и свою совесть. Я становлюсь преступником. Прощайте, Марина Сергеевна! Прощайте! Вы были чудесная девушка...
Оцепеневшая Марина не нашла в себе силы броситься к профессору, да было уже и поздно...
С неожиданной силой профессор Кленов поднял тяжелый лом и со всего размаху ударил в красный резервуар с жидким гелием.
Марина не смогла крикнуть. У нее перехватило горло. В отчаянии она рванула запертую дверь.
— Прощайте, прощайте, милая, чудесная девушка!.. Так нужно... так нужно... — шептал Кленов.
Лом пробил все три слоя: вакуума, жидкого кислорода, водорода. Из резервуара струей бил жидкий гелий с температурой —271° Цельсия.
Струя сначала не достигала пола. Она испарялась, и клубы белого пара постепенно наполняли лабораторию. Все предметы стали покрываться инеем.
— Смерть, тихая холодная смерть... Примите ее стойко, гордая девушка! Я пожертвовал человечеству самое дорогое и ценное — свою честь, свою совесть... Я убийца. Встретим же смерть спокойно.
Только сейчас Марина поняла все и закричала... закричала дико, не по-человечески.
Из резервуара хлестала широкая струя. Дыхание перехватывало от морозного воздуха, в котором повисли ледяные иголки. Жидкость космического холода, растекаясь по полу, подползла к ногам. Пол дымился. Белые хлопья снега оседали на черной стене. Борода и усы скрестившего руки профессора покрылись сосульками.
Марина, дрожа от холода, от ужаса, от бессилия, стояла, как загипнотизированная.
— Профессор, дайте ключ! Ведь я же, я же молодая!..
— Нет, моя молодая девушка! Мы уйдем из жизни вместе и унесем нашу тайну.
Холодный воздух обжигал, резал, сжимал, мертвил. Марина барабанила кулаком в дверь. Никто не слышал. В институте был обеденный перерыв.
— Значит — смерть, безжалостная, неторопливая... Почему же так медленно исчезает тепло, а с ним вместе и жизнь? Неужели это не сон? Как дико, нелепо...
Дышать становилось невозможно. Клубы белого пара почти скрыли фигуру профессора. Жидкий гелий, испаряясь, постепенно отнимал у комнаты тепло, подобно тому, как струя расплавленного металла нагревает все вокруг себя.
Инстинктивно Марина забралась с ногами на стол. К груди она прижимала костяной самолетик. Руки и щеки щипало от холода. Тело немело. Глаза полны были слез.
Раздался звон разбитого стекла и стук чего-то падающего. Что это? Кто-то впрыгнул в окно!
Из-под самого потолка через разбитое стекло повалил пар. Туманная тень поднялась с полу. Сквозь белую пелену послышались быстрые слова:
— Может быть, вы думаете, что у вас здесь жарко? Ничего подобного!
— Кто это? Кто?
К резервуару подскочила низенькая фигура.
— Что вы делаете? — закричал профессор.
— О, ровным счетом ничего! Надо же заткнуть дырку.
У резервуара стоял доктор Шварцман и ладонью своей правой руки закрывал отверстие, через которое несколько мгновений назад хлестала струя жидкого гелия.
— Безумец! Что вы делаете?
Жидкость с температурой —271° Цельсия просачивалась сквозь посиневшие пальцы доктора и тяжелыми каплями стекала на пол.
— Доктор, милейший... Исаак Моисеевич! Вы же отморозите себе руку!
— Пустое! Вы, может быть, думаете, что три пальца стоят дороже двух жизней? Ну так вы ошибаетесь!
— Доктор, уберите руку!
— Сначала откройте дверь!
— Она заперта! — закричала сквозь туман Марина.
— Ключ, конечно, у профессора?
— Да-да, он у меня. Уберите руку, милейший! Ведь это же как расплавленный свинец... подобно ожогу!
— Пустое, я ничего не чувствую. Откройте дверь!
— Доктор, умоляю... Я не могу допустить, чтобы страдали! Спасите вашу руку!
— Ничего подобного! Откройте дверь!
Поскользнувшись в луже жидкого гелия, профессор бросился к двери.
Замерзшие пальцы тряслись. Ключ не повиновался. Марина стала помогать. На металлическую ручку налип густой слой инея. Ключ никак не пролезал в отверстие, забитое снегом.
Кленов обернулся. У резервуара стоял доктор. Из-под ладони его просачивался вечный холод. Горло Кленова перехватило.
— Доктор, доктор!
— Дверь!
— Доктор, умоляю!
— Сначала дверь!
Наконец дверь открылась. Профессор схватил доктора за рукав и потащил за собой.
Вместе с клубами пара вырвались люди в коридор. Профессор исступленно кричал:
— Врача, врача! Доктор Шварцман отморозил себе руку!
Марина почти без чувств прислонилась к стене.
По коридору бежали испуганные люди. Густой белый туман выползал из лаборатории, леденящим облаком заполняя институт.
— Врача! Врача! — слышался из тумана отчаянный крик Кленова.
Глава VI
ВОЗДУШНЫЙ КОСТЕР
— Лодка на горизонте!
Капитан невольно обернулся к репродуктору.
— Моторная лодка на горизонте! — повторил голос.
Капитан «Голштинии» тяжело засопел и с трудом поднял из-за стола свое грузное тело.
Его помощник, блеклый и желтый, как прошлогодняя газета, тоже встал, и они вместе вышли на палубу.
Капитан поднимался на мостик впереди своего спутника, но все-таки его круглая голова не могла подняться выше тощей, жилистой шеи помощника.
Горизонт был чист. Выпуклый край моря был словно вырезан резцом. Четкая линия его особенно подчеркивала спокойствие холодного неподвижного дня. Океан и небо были ясны и прозрачны, как лед, и казались такими же твердыми, гладкими и блестящими.
Стоявший на мостике второй помощник подошел к капитану.
— Лодка на горизонте, сэр!
Капитан втянул в себя воздух и протянул руку по направлению к висевшему на груди второго помощника электронному биноклю. Тот быстро снял через голову ремень и протянул бинокль капитану.
Оба помощника почтительно смотрели на своего начальника. Толстяк молча кивнул головой.
— Не правда ли, моторная лодка, сэр?
Бинокль перешел к первому помощнику.
Голова его вместе с биноклем некоторое время поворачивалась на тонкой шее, как на вертикальной оси.
— Это не кто иной, как мистер Шютте! Последняя его радиограмма была получена час назад, — предположил младший помощник.
Высокий и толстый согласились.
— Прикажете лечь на курс зюйд-вест?
Капитан кивнул головой.
«Голштиния» медленно изменила курс.
Три офицера неподвижно стояли на мостике. На палубу высыпала команда и пассажиры. Это были по преимуществу негры и китайцы, нанятые для работы на острове Аренида.
В салоне нервно расхаживал ассистент профессора Бернштейна доктор Шерц.
Его немолодое усталое лицо было озабоченно. Он то и дело хрустел пальцами, каждый раз вздрагивая и испуганно на них посматривая.
На всем пароходе: в каютах, на палубе, в машинном отделении, в буфете, в радиорубке — везде встревоженные люди перешептывались. Молчали только на капитанском мостике.
Лодку уже можно было разглядеть простым глазом. Отчетливо видны были два седых буруна и почти до половины выскакивающий из воды корпус.
Ганс и Эдвард хмуро смотрели на столпившихся на борту парохода людей. Но никакой радости не было на их осунувшихся, покрытых щетиной лицах. Словно сговорившись, они разом оглянулись назад; потом Ганс стал пристально рассматривать мотор, а дядя Эд сплюнул за борт.
С парохода махали руками и что-то кричали.
Когда Ганс Шютте поднялся по трапу и ступил на палубу парохода, его встретили капитан со старшим помощником и доктор Шерц.
К их удивлению, всегда такой обходительный и простой начальник экспедиции посмотрел на них исподлобья, качнул головой и заложил руки в карманы.
Все трое непонимающе переглянулись и направились следом за Гансом Шютте. Он зашагал прямо к салону, на ходу пробурчав:
— Радиорубку... живо... Прямой разговор с биг-бос-сом!
Первый помощник отстал.
Ганс обернулся к капитану и сказал:
— Пива!
Тот закивал головой и поманил кого-то. Ему пришлось только дотронуться пальцем до шеи. Стюард понял все и скрылся.
В салоне сели за столик втроем. Вскоре пришел и первый помощник, а за ним и стюард с шестью кружками пива в каждой руке. Он поставил их перед Гансом и вышел.
На пароходе делали тысячи догадок и предположений. Что могло заставить начальника экспедиции на остров Аренида появиться среди океана на моторной лодке вдвоем с англичанином, который, поминая всех морских чертей, немедленно завалился спать?
Что могло случиться? Где яхта? Что ожидает пароход?
— Прежде всего, любезный капитан, — сказал Ганс, осушив пятую кружку, — поворачивайте назад.
Капитан вытаращил рачьи глаза. Ганс назидательно покачал головой.
— Задний ход! Задний ход, капитан!
Ассистент профессора Бернштейна доктор Шерц вскочил.
— Ради всевышнего, мистер Шютте! Что произошло? Где профессор? Почему обратно? Да говорите же, мистер Шютте, я умоляю вас!
Ганс презрительно посмотрел на него, выпил подряд две кружки пива и сказал:
— Придется вам притормозить!
Тот сел, беспомощно уставившись на Ганса. Тем временем уходивший отдать распоряжение об изменении курса помощник капитана вернулся.
— Яхты больше нет, — сказал Ганс, отодвигая от себя одиннадцать пустых кружек.
Под столом хрустнули пальцы доктора Шерца.
Ганс вытащил из кармана письмо и потряс им в воздухе.
— Вот все, что осталось от острова Аренида, от яхты и от профессора.
Ассистент Бернштейна ахнул. Моряки переглянулись.
Ганс посолил пиво и выпил последнюю кружку.
— Готов разговор с биг-боссом?
Старший помощник кивнул головой и поднялся. Ганс тяжело вышел следом за ним. Капитан и доктор Шерц остались сидеть в салоне.
В радиорубке, вытянувшись, стоял радист.
— Ну что? — спросил Ганс.
— Ютландский замок отвечает.
— А мистер Вельт?
— У телефона.
— Всем выйти! — скомандовал Шютте.
— Да... но аппаратура... — начал было радист.
— Но, но!.. Дать задний ход!
Радист и старший помощник вышли, Ганс включил микрофон.
— Хэлло, мистер Вельт!
— Хэлло, Ганс! Проклятье! Что за шутки? Почему вы на «Голштинии»? — послышалось из репродуктора.
— Вы лучше спросите, биг-босс, почему я не в аду!
— Но, но! Что это за тон? У меня не слишком много времени для вас! — В голосе Вельта слышалось раздражение.
Ганс съежился, заговорил вполголоса:
— Мистер Вельт, я имею вам сообщить о страшном несчастье.
— Дальше!
— Погиб профессор...
— Ну, это еще не столь страшно!
— ...и уничтожил яхту... и остров!
— Эй, Ганс! Вы напились? Хэлло! Что вы там городите?
— Ничего не горожу, биг-босс! Я выпил всего дюжину пива. А до того ехал двое суток в моторной лодке.
— К делу!
— Биг-босс, рассказывать я не мастак. Вот профессор тут все сам написал.
— Хэлло, Ганс! Вызовите своего радиста и скажите, чтобы он перешел на направленную волну. Я предпочитаю разговор без свидетелей.
— Будет исполнено, мистер Вельт. Через десять минут вызываю вас вновь.
— Поторопитесь! У меня не слишком много времени для вас!
Сказав это, Вельт раздраженно стукнул портсигаром по столу и выключил микрофон. Потом, отбросив плед, которым был закутан, вскочил и быстро заходил по комнате.
— Идиот! Кричит на весь эфир о гибели острова. Где у него мозги? Нет, шофер всегда останется шофером!
Вельт со злостью вытащил из кармана носовой платок и остановился около стрельчатого окна. Раздался мелодичный звук.
Вельт оглядел заставленные книжными шкафами стены своего кабинета, нажав кнопку, спустил на окнах стальные жалюзи и включил микрофон.
— Ну? — сказал он.
— Я читаю вам, мистер Вельт! — донесся издалека голос Ганса.
— Только живее. Я не позволил бы вам говорить даже на направленной волне, если бы можно было терять время и ждать вашего возвращения.
— «Будь проклят мир капитализма!»
— Но, но!
— Тут так написано!
— К черту! Дальше!
— «Будь прокляты поработители человечества! Я, безумный слепец, профессор Бернштейн, фактически посвятивший свою научную деятельность служению гибели цивилизации, в последний день своей жизни понял это...»
— Поздновато! — сказал Вельт, вертя в руках золотой портсигар.
— «Я создал страшное средство, которое волею судьбы неизменно окажется в руках врагов человечества — поджигателей новой кровавой бойни. Я понял это и уничтожаю то, что создано моими руками. Я не дам никому воспользоваться открытой мною реакцией. Спасая человечество, я приношу в жертву себя и находящихся на яхте людей. Я уничтожаю остров Аренида — источник проклятого газа, зажигая над ним атмосферу».
— Что? — заревел Вельт, вскакивая и запуская портсигаром в настольные часы.
— Тут написано: «зажигая над ним атмосферу».
— Мало ли что там написано!
— Мистер Вельт... к сожалению, осмелюсь доложить, что этот воздушный костер я сам видел!
— Что вы такое видели? — свирепо закричал Вельт, совсем теряя самообладание.
— Горящую атмосферу, мистер Вельт.
— Он зажег ее над островом?
— Так точно, мистер Вельт!
— Проклятый ученый! Он даже сам не понимал, что наделал.
— А что, мистер Вельт?
— Ничего.
— Какие будут приказания?
— Возвращаться немедленно.
— Слушаюсь.
— Все!.. Проклятье!
— Мистер Вельт, не можете ли вы передать моему сыну...
— Мне не до родительских нежностей!
Вельт выключил микрофон. Некоторое время он сидел, откинувшись в кресле и кутаясь в плед. Потом с силой стал тереть ладонями сморщенный лоб.
— Это же гибель, гибель! — шепнул он.
Накинув на себя плед, он зашагал из угла в угол.
Дверь открылась, и на пороге показалась Иоланда Вельт.
— Я не помешаю вам, Фредерик? — сказала она.
— Вы? — Вельт приостановился. — Нисколько, моя дорогая. Напротив.
— Чем вы заняты, мой друг? — Иоланда нежно поправила на Вельте плед.
Вельт усмехнулся.
— Я обдумываю организацию нового концерна. Но ближе к делу, моя дорогая. Судя по тону, вам нужны деньги?
— Как вы проницательны! Это действительно так.
— Догадаться нетрудно. Сколько?
— О, пустяки! На эти дни мне хватит трехсот тысяч.
— Что это: наряды, увеселения, пожертвования, благотворительность, карты?
— Да, вы действительно проницательны! — Иоланда криво усмехнулась. — Я люблю чувствовать жизнь, меня надо возбуждать. Это дает мне игра. Я люблю азарт.
— Я признаю игру другого рода. Я начинаю ее с сегодняшнего дня, миледи. Однако я не располагаю временем. Чек для вас написан. Возьмите на столе.
Иоланда повернулась к мужу спиной, взяла со стола чек и, не сказав ни слова, вышла из кабинета.
Вельт остался стоять посредине комнаты, уронив плед на пол. Он ожесточенно тер ладонями виски.
Потом он подошел к телевизефону и заказал прямые разговоры с директорами своего концерна в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Токио, Берлине, Риме.
Мистер Вельт решил действовать быстро, ибо в этот момент он был единственным человеком на земле, который понимал значение происшедшего.
Глава VII
ЧЕЛОВЕК, УЗНАВШИЙ БУДУЩЕЕ
Морис Бенуа наконец вышел на свежий воздух. Но и на улице было так же жарко, как в кабинете военного министра. Воздух казался раскаленным, словно он горел.
Нет, довольно! Довольно! Надо отдохнуть от всех этих переживаний. Его миссия выполнена. Большего нельзя требовать от военного эксперта. Пусть правительство реагирует, как знает, на предложения сошедшего с ума капиталиста. Бенуа охарактеризовал технические достижения, показанные экспертам, и счел также уместным изложить свою личную точку зрения на предложение господина Вельта. Пусть военный министр недоволен. Во всяком случае это не дает ему право указать Морису Бенуа, генералу военного времени, а не какому-нибудь политику, что подобные высказывания выходят за пределы полномочий военного эксперта.
Довольно! Бенуа больше ничего не желает знать об огненной реакции господина Вельта. В конце концов сегодня он только парижанин, который снова празднует вместе со всем французским народом годовщину Французской революции! Выкинуть из головы все и веселиться, веселиться! Сегодня он сбрасывает с себя груз забот и лет.
Морис Бенуа действительно помолодел, едва пришел к этому решению. Он сразу же улыбнулся двум встречным девушкам с платиновыми волосами и был доволен, когда получил в ответ задорные взгляды. Тогда он выпрямился и, восхищая женщин своей военной выправкой, двинулся вперед в людском потоке, гордо закинув голову с седыми усами старого солдата.
Сегодня ночь на 14 июля! Великий народный праздник.
Бенуа огляделся. Он был на площади Гранд-Опера. Нижняя часть привычного фасада под крылатыми статуями, покрытого серовато-черным аристократическим налетом старины, была закрыта высокими подмостками. Бенуа протискивался через толпу поближе к временной эстраде. Сегодня любимые артисты выступают для народа под открытым небом. На подмостках сама Жанна Дюкло! Она поет карманьолу! Она машет рукой! Она дирижирует!
Бенуа запел во весь голос. Его подхватили все окружающие. Вместе с артисткой пел весь народ на площади ГрандОпера. Бенуа весело оглядывался вокруг. Ему было радостно оттого, что он поет вместе с Жанной Дюкло, а рядом с ним поет восхитительная миниатюрная парижанка, которая годится ему чуть ли не во внучки, но сегодня он готов считать ее своей подругой!
На эстраде появилась знаменитая актриса Клод Люсьен. Затянутая в черное облегающее платье, она стала петь песенки с негритянским ритмом. Толпа встретила ее свистками.
Бенуа увидел, что хорошенькая девушка, скользнув по нему взглядом, стала выбираться из толпы. Ни на минуту не задумавшись, он тронулся за ней.
Вскоре они оказались на бульваре Капуцинов. Улица закрывалась ослепительной колоннадой Мадлен. Бенуа словно в первый раз увидел ее. «Как дивно хорош Париж!» подумал он.
Маленькая парижанка потерялась в толпе. Но Бенуа все равно было хорошо: он чувствовал себя веселым, он обменивался взглядами и шутками со встречными мужчинами и женщинами.
Поток пешеходов прижал его к внутренней стороне тротуара, и он неожиданно оказался в кафе. Столики были расставлены на тротуаре так тесно, что пробираться среди них было трудно, но зато смешно. Одна изящная парижанка, сидевшая со стариком-отцом, а может быть, мужем, подставила Бенуа ножку; когда же он, споткнувшись, извинился, она весело захохотала. Морис Бенуа вынул из петлицы розу и бросил ей на стол.
Жара давала себя чувствовать, несмотря на вечер. Давно уже хотелось промочить горло. Бокалы на тоненьких и высоких ножках с разноцветной жидкостью и неизменным кусочком льда на донышке давно уже привлекали внимание Бенуа, но тем не менее он полностью уподоблялся путнику в Сахаре, преследуемому миражами. Он видел желанную, манящую воду, он изнемогал от жажды, но... он не мог достать ни капли. Все столики и на тротуаре и в глубине кафе были заняты. Люди сидели за ними, терпеливо потягивая через соломинки столь желанную Бенуа влагу, и смотрели на текущую толпу. Бенуа знал — ждать бесполезно. Они будут сидеть так весь вечер и часть ночи, беседуя о пустяках, важных вещах или просто молча.
Наконец Бенуа добрался до площади Мадлен. Грандиозная церковь, похожая на древнегреческий храм, занимала своим четырехугольником колонн почти всю площадь. Слева до Бенуа донеслась музыка. Перед выползшим на мостовую кафе танцевали. Бенуа захотелось остаться здесь, посмотреть, как танцует молодежь. Все столики на мостовой были заняты. Бенуа нехотя заглянул в кафе. Оно казалось большим, но это был обман. Бенуа увидел свое изображение в сплошной зеркальной стене. Помещение оказалось тесным и набитым людьми. Однако Бенуа повезло, он даже не поверил своим глазам: прямо перед ним за столиком освободилось место. Он устремился к нему и с наслаждением опустился на кожаный диван.
Подскочил гарсон. Это был здоровый парень с наглым взглядом. Наверное, он входит в объединение апашей и в свободное время выполняет плановые задания, вроде взимания неоплаченных долгов с лиц, никогда в жизни не бравших взаймы. Гарсон-апаш поставил перед Бенуа пенящийся бокал с двумя соломинками. Бокал стоял на тарелочке, на которой было написано, сколько франков причитается с Бенуа за один бокал. Если принесут еще один бокал, на столе появятся уже две тарелочки. Это облегчает счет гарсону, который может забыть что он подавал за несколько часов сидения посетителя кафе.
Бенуа была видна часть площади и танцующие пары. Какой-то старый и хорошо одетый парижанин, сдвинув котелок на затылок, танцевал один, держа в руках смешную деревянную собачку, которая то вскакивала на своей дощечке, то ложилась на нее. Девушки окружали старика и тщетно просили продать или подарить им игрушку.
«Только французы умеют так веселиться», подумал Бенуа.
Среди танцующих замелькали газетные листы. В кафе влетел газетчик.
— Необыкновенные известия! Пожар в океане! Тайна профессора Бернштейна! Воздушный костер! Гибель острова!
Бенуа улыбнулся. Даже газеты настроились на общий лад и хотят всемерно веселить парижан. Он бросил мальчику монету, которую тот поймал на лету. На столике оказался вечерний листок.
Бенуа посмотрел сначала программу завтрашнего парада; с горечью вспомнил, что военный министр не предложил ему билета на трибуну; подумал, что надо сегодня же вечером купить на бульваре бумажный перископ, чтобы увидеть завтра парад, стоя в задних рядах публики. Потом он взглянул на первую страницу. Соломинка, которую Бенуа держал в руке, неожиданно сломалась, но он даже не заметил этого. Он страшно побледнел, залпом выпил бокал и старательно разжевал попавшую в рот соломинку.
— Что с вами? — спросила маленькая девушка с соседнего столика.
Бенуа посмотрел на нее пустыми глазами. Он не узнал ее. Это была та самая парижанка, с которой они вместе пели на площади Гранд-Опера.
Не веря своим глазам, Бенуа перечитывал газету. Нет, это не может быть выдумкой! Ведь он-то знает, что Вельт действительно послал экспедицию на остров Аренида. Он упоминал даже фамилию профессора Бернштейна! Горящий воздух! Ведь это и есть проклятая реакция Вельта. Стеной горящего воздуха предлагал он уничтожить советские страны. А теперь... Холодный пот выступил у Бенуа на лбу.
Маленькая парижанка тоже читала газету. Она почему-то улыбнулась. Рядом с Бенуа освободилось место, и девушка быстро пересела на него, забрав свою порцию мороженого.
— Мы будем знакомы, мсье. Вы можете звать меня Аре- нидой. Вам нравится это имя?
Старый солдат вздрогнул. Он испуганно посмотрел на маленькую женщину. А она щебетала:
— Хотите танцевать со мной? Ведь мы уже пели вместе! Мы придумаем с вами танец горящего воздуха.
В голову Бенуа пришла страшная мысль. Он был единственным человеком во всем Париже, который понял истинное значение событий в Тихом океане... Значит, подслушанный газетами радиоразговор действительно происходил! Экспедицию постигла катастрофа. Горит воздух над островом! Что же сможет теперь остановить страшную реакцию?
— Ты неразговорчив! — сказала девушка, надув крашеные губки. — Разве я тебе не нравлюсь? Тебе не нравится имя Аренида?
— Аренида... — тихо прошептал Бенуа.
— Что? — так же тихо ответила девушка, взглянув из-под удлиненных ресниц.
Бенуа встал. Ему было нехорошо. Не хватало воздуха. Он задыхался. Сумасшедшие люди, они танцуют! Они ничего не понимают! Что будут представлять они собой через несколько месяцев? Бенуа зажмурился и почти выбежал из кафе.
Девушка обиженно смотрела ему вслед. Она поднялась. К ней подскочил гарсон и стал подсчитывать тарелочки на столике, где сидела она с Бенуа.
— Я не буду платить за него! — возмутилась девушка.
Но гарсон преградил дорогу, нагло оглядывая ее с ног до головы. По-видимому, он действительно был специалистом по взиманию долгов с людей, никогда не должавших.
Девушка со слезами на глазах отдала несколько франков.
— А еще военный! — прошептала она.
Бенуа медленно поднимался вверх по бульвару Монмартр. Через каждые несколько шагов встречались кафе с расположившимися на улице оркестрами. Оркестры соперничали друг с другом, стараясь заглушить своих соседей.
Люди танцевали на мостовой, почти остановив движение. Они танцевали под любую музыку. Ближе к центру преобладали негритянские фокстроты, стонущие, безмотивные, звукоподражающие; немного дальше от центра раздавались французские фокстроты или переделанные классические вещи. В одном месте лихо фокстротировали под третий этюд Шопена. В переулках, где танцующие совсем прекратили уличное движение, где над их головами развевались веревки с нанизанными на них бумажными флажками, люди танцевали по преимуществу вальсы или старинные народные танцы.
Бенуа с щемящим сердцем смотрел на этих людей. Он был по-настоящему одинок, так, как мог быть одиноким в мире только человек, знающий тайну добра и зла. Бенуа знал тайну будущего. Он один знал, что станется с этими беспечными людьми. Сколько страха, горя, страданий и ужаса ждет их!..
Может быть, оттого, что Бенуа все время думал о безвозвратно сгорающем воздухе, ему было действительно трудно дышать. Появилась старая одышка.
Люди часто останавливали его, заговаривали с ним, тащили танцевать, шутили. Там и тут произносилось модное словечко, пущенное вечерними газетами: Аренида.
Бенуа каждый раз вздрагивал.
Проходя мимо одного пустующего кафе, Бенуа заметил, как два гарсона, забравшись на лестницу, натягивали полотняную вывеску, наскоро сделанную, вероятно, из скатертей. На ней огненно-оранжевыми буквами было написано:
КАФЕ «АРЕНИДА».
Бенуа, словно прикованный, остановился. Невольно опустился на стул. Перед ним появилась тарелочка с бокалом и соломинкой. Бенуа грустно посмотрел на окружающих. Ведь он знал, что неизбежно ожидает их...
Вывеска сделала свое дело. Прохожие, увидев ее, смеялись и оставались здесь. Скоро откуда-то явился оркестр. Начались танцы. Кто-то распевал странную песенку, где очень часто упоминались слова Аренида и пожар.
«Какой ужас, — думал Бенуа, — быть в положении человека, который знает будущее! Отравлены все секунды...»
Бенуа проклинал мир. Он жалел людей и в то же время ненавидел их... и завидовал им. Наверное, точно так же должен был чувствовать себя Мефистофель.
Боже! Неужели он, Бенуа, храбрый солдат и неплохой малый, который только в детстве читал Гёте, должен оказаться в мире хоть на несколько часов Мефистофелем!
Бенуа охватил голову руками.
Нет, он не демон! Бес бессмертен, а Бенуа ждет то же, что и всех людей, всех этих веселых плясунов и певцов. Он так же, как и они, будет хватать руками воздух, корчиться в жутких судорогах, задыхаться...
Бенуа никогда не боялся смерти. Но думать обо всем этом было страшно. С отвращением представлял он себе этих людей задыхающимися, ползающими по мостовой...
В этот момент на столик Бенуа вскочила очаровательная женщина. Он видел ее точеные ноги в прозрачных чулках и крошечных туфельках. Он поднял усталые глаза и узнал Жанну Дюкло.
Оркестр смолк. Жанна Дюкло, любимая артистка народа, запела марсельезу. Толпа, запрудившая улицу, запела вместе с ней. И вместе с людьми, отражая звуки, запели стены старых домов, не раз певшие вместе с баррикадами песню великой разрушающей и созидающей толпы.
У ног артистки сидел старый француз с седыми усами. Он зажал голову руками и единственный во всем Париже думал о том, что эта песня никогда уже больше не прозвучит на земле.
Глава VIII
ОДИН ЗА ВСЕХ ИЛИ ПРОТИВ ВСЕХ
Василий Климентьевич проснулся, как обычно, в четыре часа утра, несмотря на то что вечером ему не удалось лечь спать в обычный час.
Экстренное правительственное заседание было созвано в неурочное время, и Василий Климентьевич вернулся домой только в одиннадцатом часу вечера.
Василий Климентьевич никогда не пользовался ни старинным будильником, ни новейшими реле напоминаний. Всегда ровно в четыре часа он неизменно, изо дня в день, поднимался с постели, шел в ванную комнату и, бросив в таз с водой кристаллики твердой углекислоты, обливался холодной покалывающей водой. Потом, весело покрякивая, он растирал кожу сначала полотенцем, а потом суконной рукавицей, пока тело не раскалялось, как он говорил, до «живого каления». Потом, быстро одевшись, в простой военного покроя гимнастерке и заправленных в сапоги брюках, аккуратный, подтянутый, Василий Климентьевич направлялся несколько тяжеловатой походкой в кабинет.
Полтора часа, с половины пятого до шести, принадлежали только ему, и даже в этот необычайный день Василий Климентьевич не изменил себе. Подышав у открытого окна свежим воздухом, он сел за письменный стол и отдался своей тайной, целиком поглощавшей его на это время страсти.
Уже много лет Василий Климентьевич, в секрете даже от самых близких людей, посвящал свои утренние часы любимому занятию. Упорство и непоколебимая воля его могли бы удивить даже самых выдающихся математиков и астрономов.
Каждое материальное тело притягивает другое с силой, прямо пропорциональной их массам и обратно пропорциональной квадрату расстояния. Простой, понятный, убедительный закон.
А если три тела взаимно притягивают друг друга? Каковы действующие на них силы? Неужели это не так же просто? Оказывается, более ста лет виднейшие математики и астрономы бьются над решением этой простой, но, увы, до сих пор неразрешенной задачи.
Решить ее в общем виде, обычными математическими средствами, до сих пор ученые не смогли.
Но Василий Климентьевич считал, что найти такое решение можно, и трудился над этим с энтузиазмом Фарадея, настойчивостью Эдисона и виртуозностью Эйлера. Василий Климентьевич много сделал. Он дал серию частных решений, открыл обобщающий математический метод, доказал по пути две новые теоремы, но полного решения задачи пока не нашел.
Василий Климентьевич не был ученым, но науку он любил и, повседневно сталкиваясь с учеными, умел направлять их работу. В то же время он умел серьезно относиться и к той небольшой научной работе, которую вел сам. Поэтому она ни в какой степени не напоминала любительскую и смело могла претендовать на значение диссертационной. Кстати, это была та затаенная мечта, в которой ни за что не сознался бы этот прямой и решительный человек с грузом лет и заслуг.
Василий Климентьевич просидел, склонившись над столом, до без четверти шесть. В первый раз за много лет он не развернул своих рукописей, не взял в руки карандаша. Лоб часто морщился. У губ ложились угрюмые складки. Мысль неуклонно возвращалась к одному и тому же, и страшные картины всплывали в его мозгу. И вот этот железный человек содрогнулся. Он зябко повел плечами, потом встал и прошелся по комнате. Он подумал о детях... о детях, которым, может быть, не удастся войти в жизнь...
Слегка согнув тяжеловатый корпус, Василий Климентьевич разгуливал по кабинету, продумывая детали борьбы, которую должен был возглавить. Каждый раз, когда он вспоминал о маленьких людях, не успевших еще стать взрослыми, он зябко ежился. Почему-то опять, как и в машине, когда они ехали с Кленовым, вспомнилась маленькая фигурка в кожаной тужурке — жена, которую он сам послал в разведку, жена, которая обещала, что у них будет сын. И он мог бы быть, если бы ей удалось тогда вернуться...
Он вырос бы теперь... Интересно, как реагировал бы он на приближающуюся общую участь?
Нарком откашлялся. Что же, сына нет — его убили в разведке... Зато есть миллионы маленьких человечков, и он, командир огромных творческих сил, сумеет позаботиться о них!
Нарком заметил, что телевизефон уже несколько секунд не переставая звонил. Василий Климентьевич удивился. Всем было известно, что до шести часов утра сюда не звонят.
Что же это могло быть? Все необходимые распоряжения, связанные с чрезвычайными заданиями, были отданы еще вчера вечером. Совещание ученых созывается на девять часов утра.
Василий Климентьевич протянул руку и нажал кнопку.
На экране появилась стена с какими-то картинами и клочком седых волос.
Странно! Кто бы это мог быть?
— Хэлло! Это товарищ нарком? — послышался низкий гулкий голос. — Осмелюсь осведомиться, не разбудил ли я вас? М-да!.. Вы имеете все основания быть на меня за это в претензии.
— Да, — сказал нарком и пододвинулся ближе к аппарату, чтобы изображение его было видно полностью, — это я, дорогой профессор. Вы не могли меня разбудить, ибо я уже давно поднялся. На вас я отнюдь не в претензии и рад вас выслушать.
— М-да!.. Ах, так? Премного благодарен. Я рассчитываю на вас, Василий Климентьевич. Я разочарован во многих представителях нашей власти. Я требую правосудия и возмездия! М-да!..
Профессор говорил срывающимся голосом, внезапно останавливаясь или переходя с шепота на крик.
— К сожалению, профессор, я не уяснил себе, что взволновало вас. Это первое. Второе — может быть, вы найдете возможным приехать ко мне? Мы бы поговорили. И, наконец, третье — получили ли вы сообщение о созываемом сегодня в девять часов утра совещании?
— М-да!.. Премного благодарен. Приеду, непременно приеду. Осмелюсь спросить, когда будет вам удобно? Извещение у меня какое-то есть, но я не читал. М-да!.. Право, не до того. А насчет взволнованности — я буду иметь честь лично вам все передать. Смею рассчитывать, что вы поймете меня.
— Нет, — сказал нарком, — это не стоит благодарности. Если хотите, то приезжайте сейчас. Так. Извещение вы все- таки прочтите и на совещании будьте обязательно. А насчет того, чтобы понять, так я думаю, что два таких старика, как мы с вами, как-нибудь друг в друге разберутся. Приезжайте. Жду. Разрешите прислать за вами машину?
— Нет уж, увольте!.. Извините, но этого не люблю. М-да!..
— Ну, как хотите, Иван Алексеевич. Буду ждать.
Борода профессора, занимавшая весь экран, исчезла.
В кабинет стучали. Нажатием кнопки нарком, не сходя с места, открыл дверь. На пороге стоял первый секретарь.
— Привет! — сказал Василий Климентьевич, поднимаясь и протягивая через стол руку.
Секретарь, улыбаясь, подошел, обменялся рукопожатием с наркомом и развернул папку.
— Разрешите доложить?
Взгляд его скользнул по телеэкранчику, где виднелось изображение часов кремлевской башни, показывавших полминуты седьмого.
— Эх, воздух-то! — сказал нарком, глядя в открытое окно. — Один кислород. Азота и не чувствуешь!
Секретарь быстро взглянул на наркома. Глаза Василия Климентьевича лукаво улыбались.
Нарком сел в кресло и сказал:
— Выкладывайте, Федор Степанович, слушаю вас.
— Пароход Ленин, выполняя ваш приказ, направился к острову Аренида и сообщил, что вошел в полосу ощутимого ветра, направленного к интересующему нас острову.
— Так.
— По консультации трех академиков, горение воздуха — вещь невозможная, ибо реакция соединения азота с кислородом вызывает поглощение тепла, а не выделение. Следовательно, образование окиси азота должно сопровождаться затратой громадного количества энергии.
— Так.
— Письмо низовым и районным партийным организациям о проведении разъяснительной кампании среди населения и необходимости возглавить настроение масс подготовлено.
— Так.
— За границей еще не осознано значение событий. Однако биржи реагируют первыми. В частности, тому способствуют грандиозные спекулятивные операции известного капиталиста Вельта. Очень поднялись акции метрополитенов и других подземных сооружений, скупаемые неизвестными лицами.
— Так.
— Пограничная охрана готова ко всему. Совещание ученых состоится в девять ноль-ноль утра. Все, товарищ уполномоченный правительства.
Василий Климентьевич задумался.
— Все это закономерно, даже консультация академиков. Итак, первое: доставьте мне звукозапись известного вам разговора. Так. Сейчас ко мне приедет профессор Иван Алексеевич Кленов. Как только он покажется, предупредите меня, чтобы я мог его встретить. Потом позаботьтесь, чтобы нам не помешали. Для профессора закажите черный кофе, он любит его. Это второе. И третье: возьмите вот этот листок. Здесь перечень мероприятий, проведение которых следует немедленно подготовить. Но спокойно, без спешки, без шумихи, не торопясь, по-боевому! Понятно?
— Понятно, товарищ уполномоченный правительства! Будет исполнено.
— Так. Хорошо, Федор Степанович. Кстати, вчерашнее постановление правительства не лишило меня имени и отчества.
Секретарь смутился.
— Простите, Василий Климентьевич.
— Ну, хорошо. Так-то лучше.
Профессор Иван Алексеевич Кленов приехал к наркому через двадцать минут. Василий Климентьевич встретил его в передней и был удивлен происшедшими в профессоре переменами.
Кленов так согнулся, что совсем перестал чувствоваться его высокий рост. Приехал он с палочкой, на которую опирался неуклюже, неумело. Волосы его были спутаны, борода разделилась на две неравные части. Осунувшееся лицо было растерянно. Снимая с помощью Василия Климентьевича пальто, профессор тяжело дышал.
Кроме приветствия, нарком и Кленов не обменялись ни словом и молча вошли в кабинет.
Это была большая светлая комната с портретами вождей, ученых и деятелей искусства. В нишах стояли вращающиеся книжные шкафы. Широкие окна только наполовину были закрыты скатывающимся в валик гибким стеклом.
Увидев, что Кленов поежился, нарком незаметно нажал кнопку, и стекло бесшумно затянуло все окна.
Оба молчали. Наконец Кленов поднялся с кресла, оперся обеими руками о стол и согнул спину.
— М-да!.. Уважаемый товарищ нарком, разрешите доложить, что я явился к вам, как к представителю руководства партии, как к члену правительства. М-да!.. Я пришел жаловаться на некоторую, я бы сказал, преступную бездеятельность правительственных организаций, напряженная бдительность которых, казалось, не подлежала бы сомнению. М-да!.. Не подлежала. Наконец, я явился к вам требовать наказания... возмездия... сурового и безжалостного.
Нарком незаметно пододвинул профессору стакан с водой. Кленов залпом выпил его и продолжал:
— Я обратился в соответствующее место с заявлением, с требованием немедленного изъятия вредного для общества человека! М-да!.. Изъятия... И что же? Лица, достойные всяческого доверия, носящие в петлицах высокие знаки отличия, вежливенько выпроваживают меня вон! М-да!.. Меня выпроваживали. Я требую... Я осмеливаюсь квалифицировать это как неуважение к моим словам, к моему авторитету как гражданина!
— Так, — сказал нарком. — Кого же и в чем вы обвиняли, профессор?
— Как? Вы не знаете? Я имею честь сообщить вам, что ампутация... м-да!.. неизбежна.
— Ампутация?
— Да, именно ампутация! Вина, преступление, злой умысел очевидны. Подумать только, ампутация! Такой поистине замечательный человек! Василий Климентьевич, ведь это же человек с глазами ястреба, с сердцем льва и руками... руками женщины! Василий Климентьевич, это ужасно!..
Профессор, обессиленный, почти упал на стул.
— Но это не все... не все, товарищ нарком. Здесь имело место покушение на жизнь... м-да!.. на жизнь молодой, талантливой и упорной девушки. Покушение, которое не удалось просто из-за старческой слабости, из-за невозможности убить еще и третьего человека. Но не только это злодейское покушение... не только! Имеет еще место сокрытие от социалистического отечества одного из величайших достижений человечества. Я требую справедливого возмездия, беспощадного наказания!
— Кого же, Иван Алексеевич?
— Меня, уважаемый гражданин нарком! — Профессор величественно поднялся. — Я не осмелюсь отныне называть вас «товарищем», Василий Климентьевич, ибо я преступник! Я настаиваю на том, что имел честь уже вам сообщить. Но только скорее, бога ради скорее возьмите меня! Я не в силах больше бороться с собой. Рука... Девушка — живой мне укор, а ее работа — несчастье человечества!
— Вы уверены в этом, Иван Алексеевич?
— Вполне, Василий Климентьевич. Или, может быть, не вполне... Я был уверен все время, что аккумулятор — несчастье человечества. Много лет...
— Но ведь прежде вы мечтали этим же сверхаккумулятором сделать людей счастливыми, хотели прекратить войны!
Профессор вздрогнул от неожиданности.
— Откуда вы знаете? — сказал он чужим голосом.
— Меня долго одолевали сомнения, вы ли это. Однако за последнее время сомнения исчезли. Для меня стало ясно, что человек в калошах в Аппалачских горах, испаривший озеро, и неожиданный оппонент на диссертации Марины Садовской — одно и то же лицо!
Кленов долго молчал, уставившись на наркома.
— У меня хорошая память на лица, но... — прошептал он.
— Я напомню вам. Нас было трое с цистерной. Мою фамилию выговаривали не Сергеев, а Серджев. Мне пришлось бежать в Америку от царской охранки...
— Ах, тот русский, который хотел отвести меня в сумасшедший дом! — Профессор покраснел.
— Совершенно верно. Вы простите, конечно, меня за это!
— Как же я вас не узнал?
— Трудновато было, Иван Алексеевич. Изменились мы оба порядочно.
— Значит... осмелюсь спросить... вам все известно?
— Нет, не все. Я только подозревал, но ваш опыт я помнил всегда, заставлял ученых искать в этом направлении, направил по этому следу и Марину Садовскую. Вас же я только заподозрил. И я сделал ошибку — в этом надо уметь сознаваться, — согласившись с Научным советом привлечь вас к этой работе.
Нарком теперь расхаживал по комнате, заложив правую руку за борт гимнастерки.
— Я не понял, что происходит внутри вас, а это надо было понять. Это вторая моя ошибка. Член партии обязан разбираться в людях. К чему это повело? Только постороннее вмешательство помешало вам дойти в ваших заблуждениях до логического конца.
— Да, до логического конца... — шепотом выговорил Кленов. — Несчастье было предотвращено. Но какой ценой, какой ценой! Бедный, удивительный доктор!
— Так.
— М-да!..
Оба замолчали.
— Вы спасали человечество... — сказал, а может быть, и спросил нарком.
— Да, от страшного несчастья, — поднял голову Кленов. — Я ведь терзался, делал попытки достать радий-дельта.
Вы изволите знать о них. Но все мировые запасы радия-дель- та оказались в руках Вельта. Злого гения человечества.
— Вы встречались с ним в Америке?
— Еще бы! М-да!.. Еще бы! Ведь это он, мой бывший товарищ по работе и друг, пытался когда-то вырвать у меня мою тайну. К счастью или к несчастью, мне удалось бежать. Но радий-дельта остался у него, и я понял, что тайну сверхаккумулятора было бесполезно открывать советским странам... м-да!.. бесполезно.
— А вот это уже ваша ошибка, профессор!
Сергеев остановился и вытянул по направлению к профессору указательный палец левой руки.
— Похоронить эту тайну стало целью моей жизни.
— Дело, дорогой Иван Алексеевич, в принципиальности вашей ошибки. В индивидуальности ваших героических, по существу говоря, стремлений. В противопоставлении своей личности обществу. Человечество нельзя защитить тем, что будешь молчать. Наука движется вперед, человек все больше и больше завоевывает природу. Идеи, которые заказывает сегодняшний уровень прогресса, носятся, как принято говорить, в воздухе; всякое открытие, покоящееся на достижениях современной ему техники, будь оно сделано и скрыто, неизбежно повторится! Таков закон развития науки, зависящий от законов развития экономики.
— Да? Я как-то не думал, право, об этом. Я знал, что это ужасно, и пытался от него защитить...
— Иван Алексеевич, это все равно что пытаться остановить вращение Земли, упершись плечом в скалы Казбека. Ведь вы хотели задержать прогресс, а это невозможно. Ибо прогресс подобен мчащемуся локомотиву, управляемому законом развития человеческих отношений. Движение его не может быть создано одним человеком. Во всех случаях он должен будет опереться на опыт, знания и достижения предшествующих поколений и смежных областей науки. Точно так же не может быть задержан прогресс одним человеком, поскольку знания, опыт, достижения и способности человечества неизмеримо больше жалких возможностей и ничтожных сил даже гениального одиночки.
— М-да!.. Право, надо подумать, взвесить... Это, пожалуй, так ново для меня...
— Это даже не так ново для вас! Ведь вы не станете отрицать, что бессмысленно одному человеку пытаться выпить океан, чтобы спасти тем тонущий пароход? Что бессмысленно одному человеку пытаться перестроить несправедливые человеческие отношения тем, что он в течение двадцати пяти лет будет рисовать и нарисует замечательную картину, взглянув на которую люди должны подобреть? А ведь так думал художник Иванов, работая над своей картиной «Явление Христа народу».
— М-да!.. Право... Какие, я бы сказал, хлесткие аналогии! Но ведь у меня же была конкретная цель...
— Ваша цель, вернее, средство — молчание. Но силой обстоятельств вы поставлены были перед необходимостью противодействовать. Это логический путь человека, противопоставляющего себя обществу. Из человека, который хотел мыслить и действовать один за всех, вы превратились в человека, который встал один против всех! За счастье человечества, Иван Алексеевич, можно бороться только организованными средствами. И если бы вы вместе со своим открытием встали в организованные ряды, вы сделали бы во сто крат больше, чем могли или даже хотели сделать как индивидуалист.
Профессор очень долго молчал.
— М-да!.. Может ли слепой прозреть? — наконец спросил он тихо.
— Да, если он снимет черные очки, которые мешают ему видеть.
— М-да!.. Надо иметь силу... силу сознаться, что если я не умел их снять, то вы, товарищ Сергеев, может быть разбили эти черные стекла. Но трудно... м-да!.. Трудно признаться самому себе в том, что всю жизнь был маньяком.
Профессор поник и грустно задумался.
— Иван Алексеевич, вы подумайте, разве я не прав? Разве не повторяется ваше открытие Мариной Садовской, разве не делают попытки его повторить в концерне Вельта?
— Да, он не спит!
— И закономерность такова, что открытие ваше все равно рано или поздно повторится.
Кленов поднялся и провел рукой по волосам.
— Нет, уважаемый товарищ нарком, оно не повторится! — Профессор потряс в воздухе рукой.
Нарком остановился. До этого он все время расхаживал по комнате.
— Да, товарищ нарком, Василий Климентьевич Сергеев! Оно не повторится, ибо ему не нужно будет повторяться, так как последним актом моей ненужной, бессмысленной жизни будет открытие моей тайны. Я позволю себе довести до вашего сведения, что принял такое решение.
— Присядьте, Иван Алексеевич, и не волнуйтесь. У меня есть с вами еще один разговор.
— М-да!.. Премного благодарен. К сожалению, не имею времени и права занимать ваше время. Я преступник и пришел требовать сурового наказания...
— Профессор Кленов, — неожиданно жестко сказал нарком, — от имени правительства я могу довести до вашего сведения, что перед человечеством в силу определенных причин встала угроза его благополучию. В порядке предоставленных мне правительством прав я мобилизую вас... мобилизую вас, пусть даже как преступника...
— М-да!.. как преступника, автоматически повторил профессор.
— ...и ставлю перед вами ряд важных задач.
— Если бы... если бы я мог действительно... для человечества! — развел руками Кленов.
— Да, профессор Кленов, в силу определенных причин человечество стоит перед небывалой опасностью. Сейчас я информирую вас.
Нарком нажал кнопку. В дверях показался секретарь.
— Федор Степанович, своим первым поручением...
— Есть, товарищ уполномоченный правительства! — С этими словами секретарь вошел в комнату и положил на стол кружок ленты.
— Всё, Федор Степанович.
Секретарь удалился.
Нарком пододвинул к себе стоявший на столе прибор и вставил туда ленту. Несколько секунд слышалось шипение.
«Хэлло, мистер Вельт!» — раздался голос Ганса.
Кленов вздрогнул и насторожился.
«Хэлло, Ганс! Проклятье! Что за шутки? Почему вы на «Голштинии»?»
«Вы лучше спросите, биг-босс, почему я не в аду!»
«Но, но! Что это за тон? У меня не слишком много времени для вас!»
Нарком остановил прибор.
— Что это такое? — приглушенно спросил Кленов.
— Это разговор небезызвестного вам мистера Вельта с Тихим океаном. Сущность того, что я хотел вам сказать, вы поймете из дальнейшего. Методом интерференции перекрестных волн удалось записать этот разговор, хотя он и велся на направленной волне.
— Да-да, я знаю этот метод. Я сам принимал участие в его разработке.
— Это ваш метод, профессор Кленов. Теперь слушайте дальше.
Сергеев снова включил прибор.
Кленов слушал напряженно и внимательно. Временами он вскакивал, ерошил волосы. К концу притих.
«Мне не до родительских нежностей!» — грубо сказал Вельт.
Прибор умолк.
Кленов торжественно поднялся. Нарком наблюдал за ним.
— Я осмеливаюсь заявить... я предполагаю... я догадываюсь, что это такое.
Нарком молча слушал.
— Это открытие ирландца Лиама, ассистента профессора Холмстеда. Он, Вельт и я — мы все были его ассистентами. Это отец Мод...
— Мод?
— Да, это единственная женщина, которую я любил и...
— Так.
— И убил!
Сергеев взглянул на Кленова, но ничего не сказал.
Профессор перестал замечать наркома, поник головой и задумался.
Он взял со стола Василия Климентьевича изящную тонкую ручку из слоновой кости, повертел ее в руках, сломал на несколько частей и положил в карман.
Василий Климентьевич внимательно наблюдал за ним.
Кленов бормотал:
— Пожар воздуха... м-да!.. именно над Аренидой... Такое совпадение!
Потом Кленов замолчал, погрузившись в раздумье.
Трудно было сказать, сколько времени просидел он так. Наконец он поднялся. Под ввалившимися глазами у него были черные круги, но глаза горели какой-то мыслью.
Нарком тоже встал.
— Пойдемте, Иван Алексеевич, на совещание ученых. Уже почти девять часов, — сказал он.
Глава IX
КОНЦЕРН СПАСЕНИЯ
Матросов вышел на Арбат и направился к колоннаде Музея изобразительных искусств имени Пушкина, передвинутого из кривой улицы на несколько кварталов.
Сегодня его радовало все: и окраска автомобилей, и так добродушно раскрытые окна домов, и удивительно симпатичный милиционер, регулировавший движение. Дома на широких магистралях он словно видел впервые. Какая красота! Сколько вкуса в этой новой архитектуре городских ансамблей! Невольно он повернулся в сторону гигантского Дворца Советов, который был настолько велик, что, казалось, фасадом своим выходил прямо на Арбат. Облака заслоняли ноги статуи-колосса и верхние этажи здания; поэтому фигура человека с протянутой рукой казалась парящей над облаками.
Совсем не так далеко в облаках, а очень близко от себя, на ступенях широкой лестницы, Матросов увидел Марину. Раскрасневшаяся, хорошенькая, она бежала вниз с той непроизвольной грацией, которая сменяла ее несколько нарочитые угловатые движения. Еще за несколько шагов она протянула руку Дмитрию.
— Я опоздала? Да? — защебетала она. — А я принесла тебе... вот... Здесь все подсчеты энергетического баланса электролета. На пять часов полета, как ты сказал. Над проектом мотора уже работают, я поручила. Ты доволен мной?
Матросов молча схватил ее за руку, да так крепко, что она запротестовала улыбаясь:
— Что ты, Дима! Я ведь не убегу.
— Как я рад... — начал Матросов, потом смутился и добавил: — что мы работаем теперь вместе.
— Да-да, я тоже очень рада, но только я на этом электролете сама ни за что не полечу!
Матросов рассмеялся.
— Вперед себя никого не пущу, — сказал он, беря Марину за руку.
Она вспыхнула, но руки не отняла.
Медленно они пошли по Арбату. Марина указала глазами на небо. Невидимое низкое солнце освещало края облаков. На одно мгновение луч коснулся протянутой в небе руки Ленина. Металл от этого заиграл, загорелся. Казалось, что вождь протягивает в руке сверкающую звезду.
— Это наша звездочка! — прошептала Марина.
Матросов пожал ей руку.
Прохожие оглядывались на молодых людей и невольно улыбались.
— Почему они сегодня все такие приветливые? — спросила Марина.
— Потому что мы идем, как школьники, взявшись за руки, — усмехнулся Дмитрий.
Марина сделала попытку вырвать руку, но Дмитрий не пустил.
— Больно! — засмеялась Марина.
Они пошли дальше.
— Как хорошо, как хорошо! — вдыхала Марина вечерний воздух. — Дышится легко, как в лесу.
— А по-моему, как в стратосфере.
— Ну и глупый! В стратосфере совсем дышать нельзя.
Оба засмеялись. Улыбнулся продавец газированных вод, мимо которого они прошли, улыбнулась старушка, только что сердито прикрикнувшая на непослушную внучку. А маленькая девчушка несколько шагов шла вместе с молодыми людьми, заглядывая им в счастливые лица.
— Мне хочется всем им пожать руки. Мне кажется, что они все так хорошо к нам относятся... то есть к нашей с тобой работе, — поправилась Марина.
Дмитрий молчал, но лицо его говорило за него. Он выпятил грудь, закинул немного назад голову. Марина поглядывала на него с гордостью.
По новой магистрали Арбата они дошли до Садового кольца и повернули направо. Здесь, на необъятно широкой улице, не было галерейных тротуаров. Посредине, насколько хватал глаз, стояла вереница ожидающих автомобилей.
— Уже пора, — сказал Матросов.
— Уже? — робко спросила Марина.
Плечо ее коснулось руки Матросова. Она почувствовала его мышцы.
«Какой большой и сильный! — подумала она. — Только почему он все еще ничего не сказал?» Потом добавила мысленно: «А разве надо?» И засмеялась.
Дмитрий посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но промолчал.
На площади Восстания, близ огромного нового здания с ослепительно белым подъездом, они остановились.
— Дима, а ты купил трюфелей для Исаака Моисеевича? — хитро спросила Марина. — Ведь он лакомка!
Дмитрий похлопал себя по карману.
— Дай мне одну! — прищурила глаза Марина.
— Кто же лакомка? — рассмеялся Дмитрий.
Марину и Дмитрия ждал врач. Он повел их в особую камеру, где они подверглись облучению специальными лучами, уничтожающими бактерии. Вскоре три фигуры в белых халатах шли по высокому, светлому и пустынному коридору. По полу рассыпались красноватые блики. Это вечернее солнце пробивалось сквозь листву, заслонявшую окна.
Все трое остановились перед высокой дверью. Она бесшумно открылась: на пороге стояла сестра.
— Ждут, — сказала она тихо.
— Прошу вас! — пригласил врач.
Запахло лекарством. Ощутимее показалась тишина. Марина оглянулась на Матросова. Он старался идти на носках.
У окна стояла белая кровать. На подушке лежала голова доктора Шварцмана, непривычная без пенсне, совершенно круглая и гладкая, с вьющимися височками.
— Вы, может быть, думаете, что я простил бы вам хоть минуту опоздания? Ничего подобного! Я уже успел возненавидеть своих коллег. Они не допускали ко мне никого, кроме моего собственного пациента. Представьте себе, теперь он меня лечит! Назначил мне мозговую диету и не желает рассказывать, что делается на белом свете. Я всегда говорил, что он аллигатор.
— У вас был Иван Алексеевич? — живо спросила Марина.
— Да, час назад. Он поехал к наркому. Какие-то у них спешные дела.
— К наркому? — изумилась Марина.
— А мы вам принесли газеты, рассказать обо всем собираемся, — вступил Матросов.
— Дорогие вы мои, хорошие! Дайте я вас обниму обеими руками, — и Шварцман рассмеялся, взглянув на свое одеяло.
— Где же газеты, Дима? — сразу заволновалась Марина, отведя глаза от одеяла.
Матросов пододвинул к себе еще один стул и разложил на нем газеты.
— Вот «Пари Суар» от тринадцатого июля. Здесь первое сообщение о событиях, Исаак Моисеевич, о которых вы еще ничего не знаете. Подслушан разговор между знаменитым владельцем военного концерна мистером Вельтом и его доверенным Шютте. Вельт послал на остров в Тихом океане экспедицию, но некий профессор Бернштейн, научившийся сжигать воздух, желая избавить мир от своего открытия, решил уничтожить остров Аренида, где имелись какие-то особые условия, необходимые для его диковинной реакции.
— Постойте, постойте! Как это — сжигать воздух? Мне непонятно.
Марина вмешалась:
— Воздух ведь состоит из азота и кислорода. Соединение этих двух газов, до сих пор проходившее с большим трудом, является, по существу говоря, горением воздуха.
— Забавно, забавно!
— Но дальше получается... не так забавно, — продолжал Матросов. — Этот самый профессор Бернштейн принес себя в жертву.
— В жертву? — доктор Шварцман украдкой взглянул на Марину.
— Да, в жертву человечеству и зажег над островом Аре- нида атмосферу. Это событие в течение нескольких дней занимало весь капиталистический мир. Вот здесь лондонский «Таймс», римская «Трибуна», американский «Нью-Йорк Таймс». Они пережевывают это на все лады. Ученые опровергают возможность горения воздуха и утверждают, что все это не больше чем мистификация. Словом, этого хватило ровным счетом на пять дней. Газеты от девятнадцатого июля заняты уже иным.
— Так-так... Что же загорелось девятнадцатого июля?
— Кризис, Исаак Моисеевич. Все капиталистические страны потрясены небывалым кризисом. На всех биржах паника.
— Вы, может быть, думаете, что это ново?
— Нет, нет, Исаак Моисеевич, здесь есть и кое-что новое. Все газеты пишут о необыкновенных сделках, совершаемых на биржах, о крахе ряда крупнейших предприятий, о невероятной спекулятивной игре Вельта, неожиданно купившего знаменитую Мамонтову пещеру в Кентукки.
— Здесь надо искать какую-то связь, — сказала Марина.
— Конечно! Связь ясна. Сначала он пугает народ, а потом начинает грабить. Старый прием, уверяю вас! Я еще помню, были такие бандиты, которые одевались в белые балахоны и прыгали на пружинах, а потом обирали перепуганных прохожих.
— Газеты полны сообщениями о том, что все метрополитены, американские сабвеи и железные дороги, обладающие крупными тоннелями, приобретены концерном Вельта. Все задают себе вопрос: «Что бы это могло значить?»
— Да, странно!
— Неожиданно закрывается много предприятий. Америка в полном смятении. Вельт закрывает даже свои военные заводы. Аннулировал военные заказы ряда стран.
— Совсем удивительно!
— Это вызвало недовольство правительств капиталистических стран, заказы которых Вельт так еще недавно пытался заполучить. В связи с остановкой многих предприятий на улицу выброшены миллионы безработных. В то же время Вельт начинает какие-то гигантские работы. Об этом пишут и в Германии, и в Дании, и в Скандинавских странах. Почему-то указывают на огромный интерес, который проявляет Вельт к Гренландии.
— Послушайте, Матросов! Мне уже надоел ваш Вельт.
— Что же делать! Весь капиталистический мир занят сейчас только им. Вы забываете, что он стоит во главе огромного числа монополистических объединений.
— Что же ему нужно? Я не понимаю.
— Этого никто не понимает!
— Здесь какая-то связь с катастрофой в Тихом океане, — снова заметила Марина, украдкой улыбнувшись Дмитрию.
— Скоро все разрешится, Исаак Моисеевич. Сегодняшние заграничные газеты полны сообщениями, что самый знаменитый человек нашего времени, доктор Фредерик Вельт, выступит с речью по радио, обращенной ко всему миру.
— Так-таки ко всему миру? — засмеялся Шварцман и тотчас сморщился. Вероятно, ему стало больно.
Марина встала и поправила на нем одеяло.
— Да, Исаак Моисеевич. Этому выступлению за границей придают огромное значение. Подобное выступление будет первым за все существование человечества. Никто еще не говорил сразу со всем миром.
— Просто он американец и любит сенсации!
— Возможно, — спокойно сказал Матросов. — Радиостанция концерна Вельта будет транслировать речь Вельта на всех основных языках мира.
— Это похоже на грандиозную американскую рекламу. Может быть, вы думаете, что я стал бы терять свое время и слушать его капиталистическую болтовню? Ничего подобного!
Лицо Матросова омрачилось.
— А я думал, Исаак Моисеевич, что это вас заинтересует. — Матросов вынул из кармана часы.
— Что вы смотрите? Я ни за что не отпущу вас! Рассказывали мне о каком-то Вельте... Вы лучше расскажите, что делается у нас.
— У нас, Исаак Моисеевич, все спокойно. Вчера был последний футбольный матч на кубок страны. Пятнадцатого июля вступило в строй Всесоюзное электротехническое кольцо. Оно теперь объединило энергетические системы Урала, Волги и Днепра. Одновременно с этим заработала первая турбина Ангарстроя. Первая домна Курского металлургического завода дала чугун. Профессор Гринев показывал вчера лошадь без сердца, которое было заменено насосной установкой, помещенной вместо седла. Профессор Гринев проехал на своей лошади по манежу два круга, после чего лошадь издохла. Оборвался провод.
— Жаль, жаль! Это очень интересно! Что же вы мне сразу об этом не рассказали?
Матросов опять посмотрел на часы.
— В шесть часов по среднеевропейскому времени сегодня, двадцать первого июля, по радио, обращаясь ко всему миру, выступит Вельт.
— А сколько сейчас времени? — спросил Шварцман.
— Без одной минуты восемь.
— Так что же вы мне раньше не сказали? Ах, какая досада! Может быть, он еще не кончил?
— Он еще не начинал, Исаак Моисеевич. Разница во времени — два часа. Начнет через одну минуту.
— Так включайте скорее! Что же вы ждете? Торопитесь! Ах, какой вы медлительный, молодой человек!
Доктор, очень волновался.
Матросов, сдерживая улыбку, включил репродуктор.
— Теперь я понимаю, какое сообщение собирался сегодня слушать мой аллигатор! Ах, несносный! А мне ничего не сказал!
В репродукторе слышался легкий шум. Матросов настраивал приемник. Из коридора доносилось слабое тиканье стенных часов. Доктор Шварцман сел. Теперь было видно, что у него нет правой руки.
Все приготовились слушать странное выступление Вельта.
В репродукторе что-то щелкнуло.
— Люди мира! — послышался голос Фредерика Вельта. — Обитатели Земли! Я выступаю сегодня перед вами как ученый, который, может быть, несколько скучно постарается объяснить вам весь ужас сегодняшнего положения человечества.
Голос умолк. Никто не проронил ни слова. Даже доктор Шварцман молчал.
В этот миг молчали не только в больнице на площади Восстания в городе Москве.
Молчали в помещении японского гикая — парламента, где около репродуктора стоял генерал Кадасима, только что разгромивший правительство Японии, не понимавшее так, как он, Кадасима, серьезности положения. Сегодня в двенадцать часов ночи он вызван к императору. Возможно, что ему будет предложено сформировать кабинет чрезвычайного времени.
В кафе на площади Шапель молча сидел Морис Бенуа. В кафе было тихо, как никогда. Гарсоны отказались подавать пиво и воду. Они столпились у приемника, зловеще посматривая на хозяина. Бенуа зажал голову руками. Он все еще был человеком, знающим будущее. Он знал, что скажет Вельт.
Со спокойным любопытством стоял перед приемником «золотой генерал» Копф! Он медленно снимал с груди и складывал в коробочку свои ордена. Генерала Копфа ничем нельзя было ни удивить, ни испугать.
Молча сидели в радиорубке Ганс Шютте, боцман Эдвард, молчаливые офицеры «Голштинии» и нервный доктор Шерц.
Молча разгуливал по кабинету наркома профессор Кленов, накручивая на палец бороду и изредка поглядывая на спокойного Василия Климентьевича, что-то пишущего за своим столом.
— Люди мира! Чтобы сделать для вас понятным то, что происходит сейчас на Земле, я прочту вам первую и последнюю в истории существования Земли научную лекцию для всего человечества...
Булькнула вода. Это Матросов налил себе стакан.
— Люди мира! Воздух, которым вы дышите, состоит из смеси двух газов: азота и кислорода. Кислород — очень деятельный газ. При повышенной температуре он стремится соединиться со многими телами нашей Земли. Эта реакция хорошо известна нам как горение. Когда горит уголь, вещество его соединяется с кислородом, и при этом выделяется тепло.
Соединение многих тел с кислородом сопровождается выделением тепла, выражаясь научно — является реакцией экзотермической.
Но, люди мира! Не все тела таковы. Есть соединения с кислородом, образование которых требует тепла извне, есть явления холодного горения, горения, не выделяющего, а поглощающего тепло. Таким холодным горением было до сих пор соединение двух газов нашего воздуха: азота и кислорода. Эта реакция, эндотермическая, требовала затраты значительной энергии и потому была редка на земле. Она происходила в природе во время грозовых электрических разрядов — во время ударов молний.
— Вы, может быть, думаете, что я знаю, куда он клонит? Ничего подобного!
— Тише, доктор, тише! — вздрогнул Матросов и расплескал воду из стакана.
Марина посмотрела на него с укоризной, а потом ласково.
— Три десятилетия тому назад я как ученый обратил внимание, что миру известны пять соединений кислорода и азота, или, иначе говоря, окислов азота. Эти пять химических соединений азота и кислорода в различных пропорциях требуют, оказывается, для своего образования разного количества тепла. Я усмотрел в этом неразгаданную тайну природы. В самом деле, сопоставьте следующее.
Чтобы соединить две частицы азота с одной частицей кислорода, требуется 26,6 калории. Для одной частицы азота и одной кислорода необходимо 21,6 калории. Для соединения, где азота две, а кислорода три частицы, требуется 22,2 калории. Но уже следующее соединение, NO2, требует тепла много меньше — 8,13 калории, а для образования последнего известного, пятого окисла, N2O5, где азота две частицы, а кислорода пять, требуется всего лишь 1,2 калории. Выпишите такую таблицу:
N2O	26,6	калории
NO 	21,6	калории
N2O3	22,2	калории
NO2	8,13	калории
N2O5 	1,2	калории
Что это может значить, люди мира? Здесь чувствуется какая-то тайная закономерность. Это умозаключение заставило меня предположить существование шестого, неизвестного еще окисла азота, где пропорция соединяющихся газов такова, что реакция горения азота должна происходить легче.
В четвертом и пятом окислах азота, требующих для своего образования меньших количеств тепла, чем остальные окис- лы, мы лишь приближались к таинственной и совершенной пропорции.
Люди мира! Логически напрашивался вывод, что реакция шестого окисла может протекать при выделении, а не при поглощении тепла.
Что это значит?
Из этого следует, что, найдя шестой окисел, мы превратили бы весь наш воздух в топливо, в гремучую смесь. Мы научились бы извлекать из атмосферы в любом ее месте тепловую энергию. Мы бы жили в бесплатном вездесущем топливе, дышали бы им, ходили бы в нем, обладали бы даровой неиссякаемой энергией! Наши автомобили, локомотивы, пароходы, аэропланы освободились бы от мертвого груза топлива — ведь оно в виде гремучей смеси было бы повсюду. Человечество обрело бы богатство и счастье!
Люди мира! Три десятилетия своей жизни я посвятил поискам шестого окисла азота. И я нашел его!
— О! Кажется, я начинаю разбираться в химии! До сих пор мы с ней были не в ладах, — сказал Шварцман, весело оглядывая окружающих.
Но Марина и Матросов были сосредоточенно внимательны.
— Я нашел шестой окисел азота, для образования которого требовалось присутствие одного газа, который сам в соединение не вступает. В химии такие вещества зовут катализаторами. В присутствии такого радиоактивного катализатора атомы азота изменялись и входили в соединение с кислородом в нужной мне совершенной пропорции.
Я добился этой реакции. Она протекала с выделением тепла. Я заставил азот по-настоящему гореть! Я поджег воздух! Я победил природу! Я превратил атмосферу в вездесущее топливо, в гремучий газ!
В палату вошла сиделка и принесла поднос с чаем и печеньем. Марина сделала знак глазами, и Матросов извлек из кармана коробку трюфелей. Больничная жизнь шла своим чередом. Доктор взял свой стакан. Ложечка звякнула.
— Люди мира! Нужный мне газ был только в одном месте на земле. Его принес из глубин космоса неведомый метеорит, получивший у нас название острова Аренида.
Я хочу быть кратким, люди мира! На острове Аренида произошла катастрофа! Самопроизвольно загорелся воздух!
— Что, что? — спросил доктор, помешивая ложечкой в стакане.
— Загорелся воздух! — как бы отвечая, повторил Вельт. — Люди мира! Нет возможности остановить этот воздушный пожар! Он не распространится за пределы пылающего острова, где нет газа-катализатора, но над островом с каждым мгновением будут сгорать все новые и новые массы воздуха, стекающиеся со всей планеты. Жадный костер будет пылать до тех пор, пока не уничтожит на земле всей атмосферы. Земля останется без воздуха, все живое задохнется, жизнь погибнет!
— Позвольте, позвольте! — закричал доктор и поставил стакан на тумбочку. — Как так — задохнется?
Марина посмотрела на Дмитрия вопросительно.
— Произошел пожар атмосферы. Воздух уничтожается. Жизнь кончается на Земле! Об этом я и хотел объявить вам, последние люди Земли.
Доктор взял с подноса сухарь. Марина развернула ему трюфель.
Репродуктор молчал. Матросов, думая, что Вельт кончил, хотел что-то сказать, но по своей привычке, перед тем как сказать что-либо серьезное, заставил себя досчитать до двадцати.
На счете пятнадцать громкоговоритель заговорил снова:
— Но не все еще потеряно, люди мира! Я предвидел приближающееся несчастье и, заботясь о населении Земли, создал Концерн спасения. Завтра на все биржи поступят в продажу «акции спасения». Тот, кто приобретет их, получит право на подземное убежище и свою долю искусственного воздуха, тот получит право на жизнь, если не на Земле, лишенной воздуха, то под землей!
Люди мира! Через несколько месяцев человечество начнет задыхаться. Концерн за это время закончит работы по созданию будущих жилищ для людей, которые приобретут акции концерна.
Вот все, что имел я сказать, люди обреченной Земли. Покупайте акции спасения!
Голос в репродукторе умолк.
Миллионы слушателей Вельта молчали.
Доктор одним глотком допил свой чай и обжегся. Матросов считал до двадцати. Марина смотрела на него, и ее взгляд, казалось, говорил: какая нелепица! Как может погибнуть мир, когда все так хорошо вокруг! Как может погибнуть мир, когда он существует только для нас с тобой! И она улыбнулась Дмитрию.
Генерал Кадасима торжественно выключил репродуктор и отправился во дворец императора. В его голове уже зрел величественный план.
Ганс выпил кружку пива, которую забыл посолить, и сказал:
— Вижу я, что наш босс захотел стать хозяином безвоздушной Земли.
Доктор Шерц хрустнул пальцами, а дядя Эд сплюнул.
Бенуа сбросил на пол тарелочки с написанной на них ценой за каждый бокал или бутерброд. Никто не оглянулся на звук разбиваемой посуды.
— Гибель! Гибель человечества... культуры... цивилизации... — шептал он.
Профессор Кленов оперся обеими руками о стол Сергеева и смотрел на наркома.
— Вельт украл идею Лиама, нашего ирландца. Но он прав, — сказал Кленов торжественно: — костер Арениды уничтожит воздух. М-да!.. Обитателям Земли действительно угрожает смерть... смерть... от удушья.
— Смерть от удушья!
Эту фразу произнесли в эту минуту миллионы людей, приговоренных к неизбежной мучительной гибели.
Фразу эту произнесло все человечество, быть может в последний год своего существования.

Часть четвертая
ДВА МИРА
Глава I
СТОЛИЦА БУДУЩЕГО
— Хэлло, Ганс! — сказал Вельт, слезая с аэросаней. — Вот мы и приехали.
На смену реву пропеллера в воздухе сухо рассыпался треск моторов. Вельт отряхнул снежинки, попавшие при быстрой езде на воротник, и огляделся. Из-за изломанных краев ледяной глыбы выползали тракторы, волоча за собой тяжелые сани с огромными цистернами, похожими на обрубки гигантских деревьев. За глыбу юркнули автомобили-вездеходы на резиновых гусеницах.
Ганс, кряхтя, вылез на снег и стал колотить замерзшими руками по бедрам.
Насколько хватало глаз, перед ним опрокинутым небом раскинулся лазурный наст. Лунной дорожкой отражалось в нем холодное, полузамерзшее солнце. Легкий ветер с шорохом гнал по льду крупинки снега.
Внезапно равнину огласил залихватский свист. Откуда-то выскочил маленький паровозик, таща за собой несколько вагонеток.
Вельт был в легкой спортивной одежде, прошитой металлическими нитками. В аэросанях по ним непрестанно проходил электрический ток, согревая тело. Сейчас холод давал себя чувствовать. Вельт ежился, глядя на приближавшихся к нему лыжников.
Первым подошел бородатый человек. На лице его, казалось, росли не волосы, а ледяные сосульки.
Он вытянулся и гаркнул:
— Строительство имеет честь приветствовать вас, мистер Вельт!
Вельт едва кивнул головой.
— Как грузы?
— Прибывают точно в сроки, предусмотренные графиком.
— О-кей! Готовы ли вы к их приему?
— О-о! Вполне, мистер Вельт! Не захотите ли вы сойти вниз?
— Я думаю. Мы приехали сюда не для того, чтобы иметь удовольствие беседовать с вами.
Человек в сосульках промолчал.
— Дайте мне ваши лыжи, — приказал Вельт, потом, повернувшись к Гансу, ткнул рукой в пространство. — Главный инженер строительства Митчел. Познакомьтесь.
Митчел торопливо снимал лыжи. Выпрямившись, он твердо посмотрел в глаза Гансу и потряс его руку.
Вельт уже удалялся на лыжах Митчела. Один из спутников главного инженера уступил свои лыжи Гансу. Митчел, увязая по колено в снегу, старался не отстать от приехавших.
Поджидая Ганса, Вельт оглядел снежную однообразную равнину. Солнце стояло низко. Везде виднелись точки движущихся тракторов, вездеходов и аэросаней. Белый отчетливый горизонт сливался с голубоватым небом. У самой его линии плыло несколько серебристых пятен.
— Дирижабли, — сказал Вельт и посмотрел на часы.
Подошли Ганс и Митчел.
Неожиданно Вельт закричал на главного инженера:
— За опоздание с выгрузкой дирижаблей я выгоню вас из нового города!
Митчел робко уверил Вельта, что все меры приняты.
Ганс смотрел на крутой спуск, ведший в черную глубину, зажатую поблескивавшими на солнце ледяными стенами.
Митчел предложил сесть в маленький вездеход. Вместо ответа Вельт закричал Гансу:
— Эй, старина! Вы еще не разучились спускаться на лыжах по ущельям?
Ганс крякнул и подскочил на лыжах, отчего они глубоко вошли в снег.
Вельт усмехнулся и с неожиданной в сухом старческом теле силой рванулся вперед. Ганс покатился за ним.
Митчел сломал несколько сосулек в бороде, покачал головой и, сев в вездеход, приказал ехать следом.
Вельт и Ганс, все ускоряя движение, мчались вниз.
Они обгоняли вереницы тракторов, им встречались группы отскакивающих в стороны людей. Вдоль их пути спускалась вниз трехрельсовая зубчатая железная дорога, позволяющая благодаря зубчатой средней рейке преодолевать такой крутой подъем.
Спуск превратился скоро в ущелье. Вертикальные ледяные стены поднимались все выше и выше, заслоняя дневной свет. Их покрытые снегом освещенные солнцем края казались раскаленными добела.
Ветер от быстрой езды хлестал по лицу, выдавливая слезы из глаз. Иногда в лицо попадали целые комья снега, вылетавшие из-под гусениц спускавшегося трактора. Ганс щурился и чертыхался.
Ушедшие на сотню метров вверх стены, казалось, смыкались там недосягаемым сводом. Становилось заметно темнее. Вдали виднелись огни.
Вельт и Ганс, не замедляя скорости, въехали в ночь. Кругом появились освещавшие дорогу электрические фонари. Вверху, в узенькой полоске между ледяными стенами, виднелось черное ночное небо, а в нем звезды. При этом кромки ледяного ущелья по-прежнему освещены были солнцем.
Дно ущелья спускалось все глубже и глубже. Звезды на черной ленточке неба становились все отчетливее, походя на серебряные блестки.
Ущелье расширялось. Встречалось больше машин и людей. Позади осталось километра два. Не меньше чем на километр ушли вверх ледяные стены.
Внезапно стены разошлись и стали едва видимыми, несмотря на лившийся отовсюду электрический свет. Сверху спускались гигантские иглы, сверкавшие в лучах невидимых прожекторов. Сам же свод, из которого росли эти иглы, исчезал во тьме.
Наклонный спуск превратился в ровную ледяную площадь, по которой между тракторами, вездеходами, кранами, экскаваторами и другими машинами сновали толпы людей. Пронесясь некоторое время по льду, лыжи остановились. Ганс надул щеки и вздохнул.
— Давно я так не спускался! Припоминаю... как-то мы эдак же с вами удирали.
Вельт захохотал.
— От той же самой причины, старина, от какой удерут сюда будущие жители мира!
— Да, пожалуй, — согласился Ганс.
Подъехал вездеход. Митчел вылез на лед.
— Я не ожидал, мистер Вельт, что вы такой изумительный лыжник.
— А я изумлен неделовым тоном вашего разговора.
— Простите, мистер Вельт!
— Мы намерены осмотреть строительство немедленно.
— Я к вашим услугам, мистер Вельт. Какое средство передвижения пожелаете вы избрать?
— Кресла.
— Будет исполнено, мистер Вельт.
Подойдя к вездеходу, Митчел сказал в трубку радиотелефона несколько слов.
Ганс с любопытством оглядывался вокруг.
Несомненно, они были в гигантской пещере. Сверху как заметил он уже раньше, свисали причудливые иглы сталактитов. Если справа и слева местами можно было разглядеть обледеневшие стены, то впереди, куда только хватал глаз, расстилался гладкий, сверкавший электрическими огнями лед. В нем отражались ледяные колонны, там, где щупальцами натеков и наростов свод соединялся с полом.
Митчел стоял поодаль, ожидая, когда Вельт заговорит с ним.
— Хэлло, Ганс! Недурное место? Как вы находите?
— Да, босс! Право, недурное для туристской прогулки, но отнюдь не для того, чтобы провести здесь остаток своих дней.
— Вас никто к этому не принуждает. При желании вы можете издохнуть от удушья.
Ганс крякнул.
— Скажите спасибо природе, — продолжал Вельт, — что она приготовила нам такое убежище. Здесь вырастет недурной город нового мира.
— Босс, я осмелюсь спросить вас, не слишком ли холодное место избрали вы для столицы нового мира?
— Что? Гренландию?
— Да, именно Гренландию, этот покрытый вековым льдом остров.
— Я вижу, вам здесь не очень нравится! В замке вы не задавали мне таких вопросов. Гренландию я избрал по двум причинам. Вам, как будущему руководителю этих мест, надо это твердо уяснить.
— Я слушаю вас, босс.
В этот момент к ним подкатили двое конькобежцев, везущих перед собой два кресла, какие обычно употребляются на катке.
Инженер Митчел успел надеть коньки и стоял на льду в нескольких шагах.
Вельт и Ганс сели в кресла и почувствовали, как легко и бесшумно понеслись они по гладкому полу пещеры.
Вельт приказал везти кресла рядом. Ганс наклонился в его сторону, чтобы лучше слышать.
— Такого обширного подземного помещения, как эта ледяная пещера, открытая два года назад, не найти во всем свете. Даже знаменитая Мамонтова пещера в штате Кентукки с ее залами по пять тысяч пятьсот квадратных метров — тесная каморка по сравнению с нашей.
— Если не ошибаюсь, босс, ведь и Мамонтова пещера также принадлежит вашему концерну?
— Да, мне. Там будет филиал спасательных работ для Америки.
— Значит, первое — это площадь, босс. Однако, холодноватая площадь!
— Ну, дорогой мой Ганс, я не собираюсь спасать в этих местах изнеженных жарой негров или китайцев. Здесь будет жить новое человечество белой расы. Владельцы акций спасения и... — оглянувшись на везущих кресла конькобежцев, Вельт добавил: — ...и те, что строят этот город и будут в случае нужды его защищать.
— Да, это верно, — сказал задумчиво Ганс.
Кресла мчались мимо начатых зданий, поднимавшихся к самому своду пещеры.
Кругом чувствовались бешеные, надсадные темпы работы. Стены собирались из готовых, заранее смонтированных блоков. Их устанавливали специальные скользящие по льду краны. Перед постройками на льду высились привезенные готовые части зданий.
Вельт подозвал Митчела.
— Проклятье, — закричал он, — разве это темпы? Люди у вас не двигаются, а ползают! Надо спешить! Когда я вдолблю это в вашу голову? Скажите, что я должен здесь применять для поощрения? Плети, деньги или возбудитель в кровь? Поймите, что вы на пожаре! На пожаре Земли, черт возьми! Я вижу, вы не хотите получить акции спасения!
Митчел, опустив глаза, беззвучно шевелил губами. Квартал за кварталом тянулся будущий город. По улицам его скользили машины и конькобежцы. Кресло Вельта снова подъехало к Гансу.
— А второе, Ганс, это то, что вам так не понравилось.
— Что мне не понравилось?
— Холод.
— Холод?
— Ну да, холод. Холод наверху со среднегодовой температурой минус тридцать два градуса Цельсия и холод внутри пещеры с постоянно установившейся температурой минус пять градусов Цельсия.
— Вот этого я никак не пойму.
— Сколько я вас помню, вы никогда не отличались особой сообразительностью. У вас куда лучше выходило выламывать ручки из дверей.
Ганс заерзал на кресле, бросив быстрый взгляд на конькобежцев.
— Не столько сам по себе холод, — продолжал Вельт, — сколько разница между средней температурой пещеры, отапливаемой, так сказать, земным теплом, и арктическим холодом на поверхности. Этот даровой тепловой перепад и собираюсь я использовать для энергии, которой будет жить новый мир.
— Но как, мистер Вельт?
— О-о! Для этого можно применить довольно старый метод.
— Что же именно?
— Пар.
— Что вы, босс! Разве пар может существовать при такой температуре?
— Конечно, не водяной! Пар бутана.
— Бутана?
— Да, есть такой углеводород, который в жидком состоянии кипит уже при минус семнадцати градусах Цельсия. Привычная нам жидкость, вода, кипит при ста градусах выше нуля. Для этого надо нагревать ее, сжигать топливо. Для бутана топлива не надо. Достаточно сравнительно низкой температуры пещеры, минус пять градусов, чтобы он испарился и даже поднял давление своих паров. При этом он будет отнимать у пещеры тепло, которое земля немедленно возместит. Образовавшийся пар из как бы обогреваемых холодом пещеры котлов мы пропустим через паровые турбины. Там он отдаст энергию, понизив свою температуру, и будет выпущен из турбины по специальным проходящим по поверхности трубам, где очень большим холодом будет сгущаться в жидкость — конденсироваться, — и снова поступит к нам в пещеру, чтобы за счет земной теплоты вновь испариться и поднять давление.
— Я не слыхал о таком проекте, босс, но это, черт меня побери, сильно напоминает «перпетуум мобиле» — вечный двигатель!
— Да, если хотите, «перпетуум мобиле», только мнимый.
— Что это значит?
— Это значит, что наша установка не будет создавать энергию из ничего, а будет сколько угодно долго превращать тепловую энергию Земли в электрическую, в необходимую для жизни нового мира.
Кресла свернули в боковой проход и вскоре очутились перед ведущими вниз ступенями.
Вельт и Ганс сошли с кресел и зашагали вниз.
Их «ледяные рикши» взяли кресла на плечи и, цепляясь руками за перила, стали спускаться по приспособленным для коньков ступеням.
Спускаться пришлось довольно долго, может быть на глубину десяти этажей.
— Что же там внизу? — спросил Ганс.
— Место для озер.
— Озер?
— Да, озер! Озер жидкого воздуха, который мы уже начали сжижать на всех принадлежащих нам станциях. Цистерны, встреченные наверху, были с жидким воздухом.
Лестница кончилась. Вельт и Ганс оказались в коридоре с гладким ледяным полом.
Рикши снова усадили их в кресла и быстро покатили по льду.
Инженер Митчел скользил на коньках впереди.
Коридор уперся в запертые железные ворота. Вдоль поблескивающих коркой льда стен проходили укутанные изоляцией толстые трубы.
— По этим трубам мы спускаем с поверхности привезенный жидкий воздух, мистер Шютте, — услужливо объяснил Митчел.
— Можете посмотреть, Ганс, на наши первоначальные накопления.
Вельт указал рукой на маленькие стеклянные окошечки в воротах.
Прильнув к одному из них глазом, Ганс убедился, что он смотрит словно через трубу, пронизывающую огромную толщу ворот.
В пространстве, куда смотрел Ганс, зажегся свет. Это Митчел повернул выключатель.
— Ну, видите вы будущую атмосферу?
— Нет, мистер Вельт, я вижу водоемы неимоверно синей воды.
Вельт расхохотался.
— Это синь, отнятая у неба, концентрированная небесная голубизна! Небо будущего мира, если кому-нибудь доведется его увидеть, будет черным, как пустота. Вы видите синее дно бассейна, которое усиливает голубой оттенок прозрачной жидкости.
— Неужели здесь можно накопить воздуху на весь век будущего мира?
— Нет, это только первоначальные накопления, запас и резерв. Текущие же наши нужды мы будем удовлетворять за счет энергии холодовых, если можно так выразиться, электрических станций.
— Но ведь энергией не станешь дышать!
— Ваши нелепые вопросы раздражают меня, Ганс. Нельзя же быть таким олухом, дожив до седин! Клянусь, и предпочел бы иметь более толкового помощника из людей техники, если бы мог им доверять.
— Простите, босс...
— Так по крайней мере слушайте, чтобы мне не повторяться. Дышать мы будем кислородом. Его мы получим, разлагая нашей даровой энергией воду, которую будем добывать с поверхности в виде льда. Этим путем мы будем возобновлять атмосферу пещер.
— Теперь я понял.
— Наконец-то!
Подъехал Митчел и стал что-то говорить. Вельт рассердился и затопал ногами.
— Спешить! — закричал он. — За одну минуту опоздания я выгоню вас вон! Найдется немало охотников на ваше место. Я плачу не только деньгами, но и правом жить! Выгоню! Я не намерен повторять! Спешить, спешить, черт возьми!
Митчел слушал, понурив голову.
— Все будет выполнено в установленный вами срок, мистер Вельт.
Вельт и Ганс снова уселись в кресла. Через несколько минут они попали в низкие, следующие друг за другом пещеры. Все они были уставлены несметным количеством ящиков.
— Здесь запасы провизии на первые годы.
— А когда мы их съедим?.. — спросил Ганс.
Вельт поморщился.
— Вы в своей ребячьей слепоте, вероятно, предполагаете, что я ни о чем не думаю, ни о чем не забочусь?
— О нет, босс, нет! Совсем даже наоборот!
Вельт, обернувшись, что-то сказал рикшам.
Кресла проехали через несколько пещерных залов, где в гладком полу отражались исполинские обледенелые, а может быть, ледяные сосульки. Иногда они превращались в столбы, колонны, частоколы или свисающие сверху занавесы. Два раза приходилось вставать с кресел и снова спускаться все ниже и ниже по лестницам.
— Скажите мне, босс: такой гладкий лед в пещерах — естественный?
— Да, во многих залах он природный. Это навело меня на мысль об использовании такого дешевого и быстрого транспорта, как коньки. Соответственно и в машинах я заменил трение качения столь экономичным скольжением. Поэтому в тех местах, где не было льда, я приказал его сделать.
— Правда, биг-босс, это неплохо!
— Я думаю!
— Отчего этого никогда не применяли там, на Земле?
— Оттого, что «города минувшего» открыты были для ветров и метелей; оттого, что они не знали ровной и благодатной температуры, как наш мир будущего.
— Этот способ передвижения останется и на будущее время?
— Да, я пожелал, чтобы жители города будущего передвигались так.
— Наш город можно было бы назвать Ледяной Венецией.
— Нет, он будет называться Вельттаун.
— Ах да, «город Вельта»! Это справедливо.
— Еще бы!
Они сошли с кресел в громадном зале с особенно высоким потолком. К нему, как к небу, тянулись строительные леса.
Вверху суетились люди, устанавливая гигантские рефлекторы. Ганс непонимающе озирался.
— Это огромные кварцевые и ртутные флюоресцирующие спектральные лампы.
— Что, что? — недоуменно переспросил Ганс.
Митчел хотел повторить, но Вельт перебил его:
— На полу этой и ей подобных пещер я запроектировал выращивать растения под светом этих ламп, заменяющих нам солнце, потому что они дают ультрафиолетовые и все остальные лучи солнечного спектра.
— Выращивать растения?
— Да. Картофель, капусту, апельсины, томаты и кормовые травы для животных, идущих к столу жителей Вельттауна. Надеюсь, хоть теперь вы уяснили, в чем тут дело?
— Не сердитесь, босс, я почти уяснил. На чем же будут расти эти подземные сады, чем же будут питаться корни? Не замерзнут ли они?
— Здесь будет тепло. Я приказал отапливать эти залы. Пол покроется удобряемой землей. Удобрения будут получаться химическим путем из встречающихся здесь минералов, содержащих азот в связанном виде. Для растений требуется углекислота. Я буду подавать сюда всю выдыхаемую людьми Вельттауна углекислоту. В мире будущего будет постоянное количество углерода, совершающего циклический круговорот, проходя различные формы. Начиная с питания и дыхания растений через организмы растений и животных, он перейдет в форме еды к людям будущего города, которые вернут его в качестве углекислоты и удобрений. Как видите, все будет сделано энергией холода, начиная с тепла и кончая едой.
— Да, биг-босс, это все гениально придумано для спасения людей!
— Для создания нового мира!
— Где будет царствовать счастье и справедливость.
— Где буду властвовать Я!
— Его создатель.
— Его собственник!
— Властелин будущего мира... — прошептал Ганс и невольно пригляделся к сидящему в кресле старику.
И, словно впервые, он увидел нахохлившуюся тщедушную фигуру, землистого цвета морщинистое лицо, выцветшие брови и глаза, один из которых прикрыт веком больше, чем другой, нездоровые мешки под глазами, говорившие о постоянном недомогании.
По льду пещеры, направляясь к Вельту, мчался чем-то встревоженный Митчел.
Вельт сидел задумавшись, не замечая его.
Еще издали Митчел крикнул:
— Мистер Вельт! Экстренное сообщение!
Вельт испуганно вздрогнул и беспокойно зашевелил пальцами.
Митчел остановился у кресла.
— Ну? — взволнованно спросил Вельт.
Митчел сделал знак глазами ледяным рикшам, и они бесшумно отбежали в сторону.
— Я прочту вам, босс.
— Да ну, читайте! — раздраженно крикнул Вельт.
— «Правительства блока великих держав, не удовлетворенные переговорами с Концерном спасения, утвердили ассигнования на посылку крупных вооруженных сил к берегам Гренландии, вероятно, с целью насильственного захвата Рейлихской пещеры».
Вельт вскочил.
— Проклятье! Эти идиоты и лодыри хотят потягаться со мной силами! Но нет, я не какая-нибудь «страна»! Я система, на которой держатся они сами! Я сотру с лица земли их армии силой моей техники еще раньше, чем они издохнут от удушья! Митчел, пишите немедленно телеграмму.
— Сию минуту, мистер Вельт... В моей ручке, к сожалению, кончились чернила.
— Проклятье! У вас вечно что-нибудь не в порядке! Эй, Ганс! Пишите вы.
— Готов, биг-босс, — пробасил Ганс.
— «Берлин, Курфюрстенштрассе, двести тринадцать, генералу Копфу. Прошу принять предложение прибыть в качестве коменданта города Вельттауна для командования боевыми силами. Вельт». Вот. Отослать немедленно! Я окружу свои владения огненной стеной! У меня найдется для них фиолетовый газ. Не беда, что воздух Земли сгорит немного скорее! Мы просто раньше переедем на новую квартиру.
Инженер Митчел помчался отправлять телеграмму. Ганс испуганно смотрел на своего патрона, опять скорчившегося в кресле.
В глазурных стенах и ледяных колоннах безучастно отражались огни.
Глава II
СТРАТЕГИЯ БОРЬБЫ
Произнесенная по радио речь Вельта переполошила мир.
Люди не знали, как реагировать на это чудовищное сообщение. Вельта провозгласили безумцем, сообщение его — беспримерной мистификацией, но акции спасения были раскуплены в первый же день.
За одни сутки в кассы Концерна спасения влились миллиарды долларов. Типография концерна едва успевала печатать новые акции.
На бирже свирепствовал смерч. Толпы безумцев осаждали подъезды касс концерна. Но покупали акции спасения только единицы. Акции эти были недоступно дороги. К тому же курс их ежесекундно рос.
Великие державы в спешном порядке направляли к острову Аренида научные экспедиции.
Через несколько дней в газетах появились отчеты. Ужас объял мир. Вельт был прав!
Акции спасения поднялись недосягаемо. Купить их стало невозможно.
Тогда посыпались заказы Концерна спасения и сотрясли промышленность мира.
Концерн спасения в короткий срок завладел почти всем производством капиталистического мира. Работали только те предприятия, которые имели его заказы, остальная промышленная жизнь мира прекратилась. На биржах, в промышленности, в сельском хозяйстве свирепствовал небывалый по своим размерам кризис.
В знаменитой Рейлихской пещере в Гренландии, в гигантской Мамонтовой пещере в Кентукки, в обширных пещерах Девоншира и Дербишира, в Чертовой пещере в Кульдже, в тридцатикилометровой Виандотской пещере в Индиане, во всех метрополитенах и тоннелях, в шахтах и карьерах — везде и всюду, где природа или люди приготовили погибающему человечеству убежище, начались исступленные работы, организованные Концерном спасения.
Утопающий хватается за соломинку.
Человечество не хотело умирать.
— Человечество не должно умирать! М-да!.. Человек создал эту катастрофу, человек и должен ее остановить.
Профессор Кленов еще некоторое время молча постоял, пожевал челюстями и, согнув свою узкую спину, оглядел присутствующих.
Сложив бумаги в папку с голубыми тесемочками, он сел.
Нарком кашлянул, сказал: «Так», и посмотрел в блокнот. Присутствующие повернули головы в его сторону.
Окна зала заседания были открыты. Одно из них от порыва ветра хлопнуло. Слышно было, как зашелестели бумаги на длинном изогнутом подковой столе.
Нарком смотрел в блокнот, далеко отставив его от себя.
— Следующим у меня записан полковник Молния.
Из-за стола поднялся высокий подтянутый Молния.
— Мы заслушали два выступления, два проекта спасения людей Земли, стоящих перед угрозой удушья. В первом выступлении нам предлагали оборудовать подземные убежища, использовать все естественные пещеры, создать искусственно новые. Для характеристики своего отношения к подобному плану я приведу нашу военную формулу: «Добьется победы тот, кто перейдет в наступление». Устремиться под землю — это значит бежать, уподобиться кротам, навечно для себя и потомков своих отказаться от солнца. Бежать — это значит быть побежденным.
Молния замолчал и оглядел аудиторию.
— Совсем иное предлагает профессор Кленов. Разбуженной человеком силе можно и нужно противопоставить силу, тоже созданную руками человека. Проект профессора Кленова грандиозен, но он даже более реален и осуществим, чем предполагает сам Кленов. Профессор предложил нам как движущую и разрушающую силу ни с чем не сравнимой величины свой сверхаккумулятор. Он высказал также идею конструктивного воплощения электрической пушки сверхдальнего боя, которая могла бы перебросить его аккумулятор к месту катастрофы. В создавшейся обстановке я считаю возможным информировать профессора Кленова и всех присутствующих, что конструировать пушки по идее Кленова нет необходимости. Такие орудия уже реально существуют и могут быть продемонстрированы в качестве примера применения электромагнитного принципа для сверхдальней стрельбы.
Молния повернул свое сухое жилистое лицо с жестковатыми рыжими усиками к Кленову.
— Такие пушки нами давно построены, уважаемый профессор, и всегда готовы к действию.
— М-да!.. Это замечательно! Я осмелюсь высказать свое восхищение.
— Следовательно, план Кленова реален и создать по типу существующих исполинское орудие сверхдальнего боя еще большего масштаба возможно.
Ударяя карандашом по столу, словно ставя точки, Молния продолжал:
— Это путь наступления на взбесившуюся природу. Это путь активной борьбы с очагом пожара атмосферы. Это путь победы полной и безусловной — следовательно, это путь большевиков... Вот все, что командованием Красной армии мне поручено доложить.
Молния сел, мельком взглянув на ручной хронометр. Он точно использовал намеченное время.
Встал нарком и заложил за борт гимнастерки правую руку.
— Итак, подведем краткий итог всему сказанному, тем предложениям, которые должны мы обсудить перед лицом угрозы уничтожения человечества.
Путь первый, как здесь говорили, — путь бегства, поражения, гибели основной части человечества; путь, избранный капитализмом. Там, устремившись под землю, за деньги спасаются немногие за счет остающегося наверху неимущего, задыхающегося без воздуха большинства.
Путь второй — силой техники потушить зажженный техникой пожар, построить пушку сверхдальнего боя, питающуюся и стреляющую сверхаккумуляторами Кленова. Энергией своих аккумуляторов Кленов предложил взорвать, уничтожить остров Аренида, ликвидировав тем самым очаг выделения фиолетового газа. Не получая пополнения, поддерживающий воздушный костер фиолетовый газ рассеется, как это имело место при первоначальных опытах в Америке, и воздушный костер потухнет. Это путь активной борьбы. Для осуществления его необходимо следующее:
а)	Во что бы то ни стало, любой ценой достать требуемый для сверхаккумуляторов радий-дельта, входящий в состав их защитного слоя. Как мы слышали, все мировые запасы этого элемента, добытые в свое время профессором Кленовым, принадлежат лично ему, но по известному стечению обстоятельств находятся в руках главы мировой военной фирмы и знаменитого Концерна спасения — Фредерика Вельта.
Раз радий-дельта нужен, надо будет его достать, поручить это дело людям надежным, а такие, я думаю, у нас найдутся. Так.
б)	Всем энергетическим ресурсам социалистических, а возможно, и части капиталистических стран (они ведь в этом тоже заинтересованы) следует уже сейчас подготовиться к тому, чтобы осуществленные в будущем аккумуляторы насытить достаточной для наших задач энергией...
Нарком стал теперь расхаживать по комнате, опустив голову и время от времени взмахивая левой рукой с протянутым указательным пальцем. Казалось, он диктовал разработанную диспозицию военного сражения.
— в) Пока радия-дельта нет, пока он для целей спасения человечества не попадет в наши руки, следует аккумуляторы уже строить, чтобы покрыть их защитным слоем впоследствии. Времени не терять. Так. — Василий Климентьевич остановился и, глядя на полковника Молнию, продолжал: — г) Пушку надо начать сооружать, не упуская ни одного часа, ибо разрежение атмосферы скоро начнет себя проявлять. По подсчетам профессора Кленова, место прицела должно находиться в Средней Азии, в пустыннейшей местности. Это выгодно для расположения огневых точек: выстрел будет удален от жизненных центров страны. Но зато появляются многие трудности, которые следует преодолеть. Создадим строительство, которое по месту очага пожара назовем «Аренидастрой». Придется овладеть пустыней, построить пушки в нужный для человечества срок с энтузиазмом первой, инициативой второй и культурой третьей пятилетки.
Вот тот путь, который впору и по плечу большевикам. Его и должны избрать социалистические страны. Так. Но это не все.
Нарком стал медленно набивать трубку. Он курил очень редко. Давно уже не видели Сергеева с его неразлучной когда- то трубкой. Заметив общее внимание к своей трубке, Василий Климентьевич улыбнулся, потом стал серьезным и продолжал:
— Полковник Молния приводил нам военную поговорку, но я тоже военного дела еще не забыл: «Наступления не начинай, не подготовив позиции для отхода». Надо идти в атаку, бросить в бой все средства, но следует считаться также с возможной неудачей и быть к этому готовым. Надо помнить, что как бы ни повернулась борьба, человечество не должно прекратить существования. Если в бою мы погибнем и не сумеем предотвратить сгорания всей атмосферы, то дети наши должны жить. Убежища для них должны быть созданы.
Вот потому, отдав все силы на осуществление плана профессора Кленова или какого-либо другого, направленного на активную борьбу, одновременно для спасения молодого поколения должны быть подготовлены пещеры: Залугская, Кунгурская, Курманаевская, Улан-Удэская и другие. Право на сохранение жизни, во всяком случае, должно принадлежать детям, которые будут обслужены лишь минимальным количеством взрослых. Так. Борьба за жизнь для всех и безусловно жизнь детям — вот только таким образом могут поступать народы социализма.
После заседания Кленов и молодой академик, директор Научно-исследовательского института, приехали в институт.
Профессор Кленов был весел и возбужден. По коридору института он шел, что-то напевая.
Широко распахнув дверь лаборатории Марины Садовской, он шутливо провозгласил:
— Достопочтенная моя государыня! Дозвольте войти в апартаменты ваши гонцом вестей хороших!
Учтиво поклонившись, профессор вошел в лабораторию, постепенно выпрямляясь.
Дойдя до середины комнаты, он разогнулся полностью и застыл в удивлении.
— М-да!.. Что это такое?
Черные лоснящиеся стены отражали лабораторное оборудование. Около бетонного постамента стояла Марина. В руках у нее были концы проводов.
— М-да!.. Чем же это вы занялись, моя дорогая барышня?
— Занята реализацией своих новых мыслей.
— В сторону, государыня моя, в сторону! Теперь перед нами гигантская задача! М-да!..
— В чем дело? — подняла брови Марина.
— Будем немедленно делать наши аккумуляторы. Задание правительства... Имею честь довести до вашего сведения, что план принят. М-да!.. Принят. Будем стрелять по упавшему метеору. Извольте бросить все ваши работы... Аккумуляторы!
— Но ведь я работаю над аккумулятором! — тихо сказала Марина, рассматривая концы проводов.
— Как? Не расслышал или не понял?
— Я продолжаю работать над сверхаккумулятором, — четко выговорила Марина.
— Но, позвольте... Я уже имел честь открыть... открыть вам свою тайну!
Марина выпрямилась, положив провода на стол.
— Да, профессор. Я знаю это.
— Так какой же смысл тратить время? Ведь правительство решило добыть для нас радий-дельта! Радий-дельта, без которого мой аккумулятор все равно не может обойтись.
— Вот потому-то я и продолжаю работать.
— Не понимаю, какая связь?.. — пожал плечами профессор.
— Все мировые запасы радия-дельта в руках у Вельта.
— Совершенно верно.
— Следовательно, надо продолжать поиски.
— Какие поиски? — сердито зажевал челюстями профессор. — Я позволю себе вторично напомнить, что имел честь открыть стране, и вам в том числе, способ, коим удалось мне сосредоточить в сверхпроводнике невиданные дотоле количества энергии.
— Меня этот способ не устраивает, профессор.
Кленов беспомощно огляделся.
— Как так? Как не устраивает?.. Так зачем же, зачем я тогда открывал свою тайну? Позвольте! Как же так? Я полагал, что открытие мной тайны сверхаккумулятора исключает надобность новых исканий.
— Я хочу найти равноценный заменитель отсутствующего у нас радия-дельта.
Марина наклонила свой высокий лоб. Глаза ее смотрели немного угрюмо.
Профессор растерянно бормотал:
— Я думал... считал... храня тайну три десятилетия... Открыв ее, смел надеяться, что это будет использовано...
Директор обратился к Кленову:
— Иван Алексеевич, что смущает вас в работе Садовской? Она хочет найти лишний шанс к решению нашей общей задачи.
— Что? Вы ко мне? Ах да!.. Смущает? Ровным счетом ничего. М-да!.. Ни-че-го! — Профессор тряс своей курчавой белой бородой. — Меня ничто не смущает! М-да!.. Но я осмелюсь обратиться к вам: раз мои достижения вам не нужны, покорнейшая просьба освободить меня от дальнейшего участия в работах над аккумулятором и над осуществлением предложенного мной правительству плана. М-да!.. Уж покорнейше вас об этом прошу.
— Профессор, я не вижу причины...
— Нет, увольте, сделайте одолжение... Поручайте ведение работ более молодым... м-да!.. и более сведущим, а мне уж позвольте... м-да!.. откланяться.
Профессор пятился к двери, пока с шумом не захлопнул ее за собой.
Марина подошла к директору несколько смущенная.
— Николай Лаврентьевич, вы поглядите за ним. Успокойте Ивана Алексеевича!
— Хорошо, Марина Сергеевна. Не беспокойтесь об этом. Вашу инициативу одобряю. Заменитель будем искать! Дам задания всем остальным лабораториям.
Марина бросила на академика быстрый взгляд, и директор понял, что она вовсе не собиралась дать кому-нибудь себя опередить.
— Хорошо. Но найду его все-таки я! — медленно произнесла она и решительным движением повернулась к столу.
Поднявшись по лестнице своего дома, профессор Кленов долго стоял перед дверью. Шаря по карманам, он невнятно бормотал:
— М-да!.. Поражен... не подыщу объяснений. Ключ всегда лежал именно в этом кармане. Тридцать лет таил, а это никому и не нужно... м-да!.. никому и не нужно, почтеннейший мой профессор... М-да!..
Ключ нашелся, причем в том же кармане, где всегда.
Еще в передней профессор заметил, что у него кто-то есть. Он не спеша разделся и открыл дверь в комнату. Раздался знакомый веселый и торопливый голос:
— А, почтеннейший! Наконец-то! А я тружусь! Вы, может быть, думаете, что легко разобраться в ваших бумагах? Ничего подобного! Вот и сижу, разбираюсь в вашем утиле. Выполняю ваше поручение.
Профессор поднял тусклый взгляд и огляделся без всякого интереса.
— Они насмеялись надо мной. Им оказалась не нужна моя нелепая тайна... м-да!.. не нужна...
— Послушайте, что вы такое говорите? Вы думаете, что я что-нибудь понимаю?
На стуле около самой стены, лицом к ней, сидел доктор. Перед ним на откинутой картине Левитана лежала груда рукописей, вынутых из секретного бюро профессора Кленова.
Это был доктор Шварцман, но он чем-то отличался от прежнего доктора. Он был не в пенсне, а в роговых очках. Очки сидели плотно и теперь уже не слетали, как ни вертелась докторская голова.
— Тридцать лет носить в себе проклятую тайну — и убедиться, что носил скорлупу, которую надобно выбросить!..
— Послушайте, если вы так же читаете свои лекции, то я выражаю соболезнование вашим студентам. Скажите, кому не нужны ваши сообщения?
— Ей не нужны. Этой молодой барышне...
Профессор неожиданно осекся.
— Какой, какой барышне? — спросил доктор поднимаясь.
Правый рукав у него был засунут в карман.
— Та... та барышня...
Профессор замолчал.
— А нарком, а чрезвычайный совет, а человечество? Профессор молчал.
— Вам, по-видимому, трудно ответить на эти вопросы, почтеннейший. Знаю. А я вам задам еще один вопрос. Я разбирался в ваших записях. В вашей науке я слабоват, но вот каким это образом вы оказались таким крупным домовладельцем?
— Что? Что такое изволили вы сказать? — удивился Кленов.
— Я никогда не думал, что у вас такие поместья!
— М-да!.. Не понимаю, о чем вы говорите.
— Да вот, пожалуйста.
Доктор стал неуклюже перебирать левой рукой разложенные на откинутой картине бумаги. Наконец найдя нужную бумагу, он принялся размахивать ею перед лицом профессора.
Кленов взял бумагу и достал очки.
— Тут звонил еще вам Матросов. Через сорок минут он вылетает в Данию. Просил вам передать, что ему поручили достать какой-то там радий-дельта...
Профессор прочел бумагу и несколько мгновений смотрел в лицо доктору отсутствующим взглядом.
Вдруг он ударил себя по лбу.
— Какой глупец! Какой глупец!
— А что такое? Почему вы присвоили себе такое ученое звание?
— Какой глупец!.. Доктор, немедленно одевайтесь! Извольте показать, где ваше пальто, я помогу вам одеться!
— Я могу и сам. Может, вы думаете, что я калека? Но куда вы спешите?
— На аэродром, доктор! На аэродром!
— О, вы видели этого юношу? Теперь ему понадобился аэродром!
— Я осмелюсь просить вас не задерживать меня.
— Но позвольте!..
— М-да!.. Я ничего не могу позволить, милейший доктор. Спешим. Мы должны застать Матросова и передать ему эту бумагу.
Трясущимися руками профессор накидывал на доктора пальто.
Красный самолет расправил свои белые складывающиеся крылья. Летчик Матросов в качестве пассажира занял место в кабине. Начальник аэродрома, высокий, с рыжими бакенбардами, заглядывал в кабину и отдавал последние приказания.
— Смотри, брат, напасть ни с того ни с сего могут. Тогда держи вверх и радируй. Стрелять начнут — в бой не вступай. Камнем вниз — и приземляйся. Помни, дипломата везешь! Понял?
— Понял.
— Ну вот, то-то!
Вокруг самолета толпились летчики и работники Народного комиссариата по иностранным делам. Матросов слушал последние напутствия.
— Даю старт!
По пустынному вагону метро метался профессор Кленов. Доктор Шварцман не отставал от него.
— Только бы не опоздать! Только бы не опоздать! — шептал профессор.
— Ничего подобного! Ничего подобного! — кричал доктор.
— Подумать только, милейший: от такого пустяка, как возможность задержать самолет, зависит спасение человечества! — говорил Кленов, выдирая бороду.
— Вы, может быть, думаете... — начал доктор и замолчал.
Поезд подходил к станции «Аэропорт». Доктор Шварцман и профессор Кленов изо всех сил старались открыть еще запертые пневматические двери.
Самолет плавно двинулся с места. Люди махали руками и шляпами. Никто из поглощенных проводами не заметил двух бегущих по полю стариков. То, что они бежали и махали руками, в общей суматохе казалось естественным.
Когда запыхавшийся профессор подбежал к начальнику аэродрома, самолет уже превратился в точку.
— Уважаемый... осмелюсь обратиться... Скорее... возможно скорее верните самолет!
— Что? Вернуть сверхэкспресс? Да вы с ума сошли!
— Ничего подобного! — закричал подоспевший доктор и первым делом вцепился в пульс профессора. — Скверно! — проговорил он задыхаясь.
Начальник аэродрома недоумевающе слушал, что наперебой говорили ему старики. Потом быстро направился к радиорубке.
Все присутствующие были удивлены. Строились всевозможные догадки, но никто толком не знал, почему понадобилось вернуть самолет.
Вскоре на горизонте появилась точка, а через несколько минут на траву аэродрома спустилась красная машина с белыми отогнутыми назад крыльями.
Кленов быстро шагал следом за еще катившимся самолетом. Доктор семенил сзади.
Едва машина остановилась, профессор забрался в пассажирскую кабину и долго что-то объяснял Матросову, передавая ему старые, много лет хранившиеся в секретном сейфе бумаги.
Телевизефон самолета соединили с наркомом Василием Климентьевичем. Нарком поблагодарил профессора и дал Матросову четкие приказания. Его изображение исчезло с экрана, но самолет не отправлялся. Дожидались приезда нотариуса для выполнения каких-то формальностей.
Только через час самолет снова готов был к полету. Начальник аэродрома выходил из себя, но Матросов медлил. Ему что-то хотелось сказать профессору. Может быть, он, по своему обыкновению, считал в уме.
— Иван Алексеевич, — наконец начал он, — скажите... как работает Марина Сергеевна? Я не успел заехать к ней проститься.
Профессор насупился, зажевал челюстями и сердито взглянул из-под нахмуренных бровей.
— М-да!.. М-да!.. — сказал он, потом еще раз взглянул на Матросова.
Неизвестно, что он прочел на лице Матросова, какое воспоминание промелькнуло у него в мозгу. Может быть, он вспомнил о Мод... Около рта его легли болезненные складки, еще ниже опустились лохматые брови. Потом вдруг по американской манере, ударив Матросова по плечу, он сказал бодро и весело:
— Хорошо, Дмитрий Николаевич! Передам Марине Сергеевне привет от вас! — и вышел из кабины.
Начальник аэродрома еще раз открыл дверцу и крикнул Матросову:
— Отражательная! Отражательная!
Тот махнул приветливо рукой. Хлопнула дверца кабины, затрещал пропеллер, и самолет плавно побежал по траве.
Глава III
ФЛАНЕЛЕВЫЙ МЕШОЧЕК
Закончив свой злополучный рейс на остров Аренида, боцман Эдвард Вильямс вернулся в Англию.
Мимо окна вагона промелькнули лондонские пригороды с их прославленными коттеджами, садиками, парками, лугами, великим синтезом городской и деревенской жизни. Потом помчались бесконечные корпуса похожих друг на друга зданий.
Медленно поплыло целое море из тысяч и тысяч крыш, на которые ежедневно оседает семьдесят две тысячи английских фунтов сажи и копоти. Именно этому обязан истинный, а не задуманный строителем цвет всех лондонских зданий.
Наконец мистер Вильямс вышел из-под арки вокзала Чаринг-Кросс и оказался в центре города.
Дядя Эд свято верил в благопристойность всего, что происходит в доброй старой Англии. Здесь всегда царил порядок, чтимый, как английские традиции, древний и прочный, как башни Тауэра, и такой же деловитый, как зажатая доками Темза, где на одну пинту воды приходится полтора фунта товарных грузов. Поэтому мистер Вильямс был несколько озадачен движением всех экипажей и пешеходов в одну сторону по всей ширине улицы.
На его недоуменный вопрос джентльмен в мягкой шляпе с короткими полями торопливо ответил:
— В Гайд-парк, сэр. Оттуда — на Трафальгарскую площадь. Назревают события.
Потом он исчез между старинной формы лимузином, напоминающим графскую карету, и каплевидным стелющимся к мостовой спорткаром.
Мистер Вильямс стал задумчиво набивать всегда пустую трубку. Его прижали к грязно-серой стене скучного трехэтажного здания с восемнадцатью подъездами восемнадцати квартир. Старинный дом каким-то чудом уцелел после всех бомбардировок.
Чем же теперь заняться? Зачем он приехал сюда? — подумал дядя Эд. Не жалеть же сушу или воздух одному из славных моряков, открывших и завоевавших для Соединенного королевства полмира! Уж если что стоит пожалеть, так это море! И зачем только притащило его в этот город, где волнение на улицах не меньше девяти баллов! Пусть кошка научится плавать, если течение не увлечет его с собой!
Дядя Эд не закурил своей трубки; он только переложил ее в другой угол рта и отправился вместе со всеми, никого ни о чем не спрашивая.
Толпа стекалась к огромному лугу Гайд-парка. Она зажала между деревьями, окаймлявшими луг, стадо овец, мирно пасшихся здесь, в центре Лондона. Траву Гайд-парка, которую разрешалось мять каждому англичанину, вытаптывали сейчас миллионы ног. То здесь, то там над толпой возвышались походные трибуны, на которых жестикулировали и кричали ораторы.
Мистер Вильямс не мог услышать ни одного слова, пока к нему на помощь не пришла сама толпа, начавшая повторять восклицания ораторов:
— На Трафальгарскую площадь! На Трафальгарскую площадь!
Толпа стала покидать Гайд-парк, освобождая его для мирных, ни о чем не заботящихся овец.
Небо приблизилось к земле. Стало клочковатым и грязным, почти осело на грязные крыши как разновидность копоти или сажи.
Дядя Эд поднял воротник. Дождь стал стекать по шее на спину.
Двигаясь от Гайд-парка к Трафальгарской площади, люди уже не молчали.
Невдалеке от дяди Эда шел высокий седой джентльмен без шляпы. Время от времени он оборачивался назад и кричал:
— Воздуху! Воздуху! В доброй старой Англии до сих пор всегда хватало воздуху!
Совсем близко от дяди Эда шла худая изможденная женщина, прижимая к груди хилую трехлетнюю девочку. Девочка плакала, а мать утешала ее:
— Не плачь, не плачь! Добрые дяди не отнимут воздух... добрые дяди не отнимут воздух...
Немного позади женщины плелся молодой человек с острым носом и откинутыми назад длинными волосами. Он говорил, почему-то обращаясь к мистеру Вильямсу:
— Я не хочу задыхаться, сэр! Я жить хочу! А для того чтобы купить акцию спасения, я должен работать четыре года по вчерашнему курсу. По сегодняшнему курсу это будет уже верных пять лет, сэр... верных пять лет!
Дядя Эд невольно положил руку на грудь, где под полосатой морской фуфайкой во фланелевом мешочке лежала его акция спасения. Он получил ее через Ганса от самого мистера Вельта с условием молчать обо всем виденном во время последнего рейса.
У мистера Вильямса было право на продление жизни. Скоро жизнь на земле закончится. Владельцы акций, а с ними и дядя Эд, уйдут под землю, чтобы никогда больше не видеть неба, не чувствовать, как струйки дождя заползают за шиворот, никогда больше не подставить своего лица свежему бризу и не взглянуть на морской горизонт...
Дядя Эд, перед тем как навеки уйти под землю, приехал проститься с Лондоном, с Англией, с воздухом, туманом, дождем, небом, ветром, лесом, лугами. Дядя Эд приехал проститься с людьми, вот с этими окружающими его людьми, большинство из которых должно...
Молодой человек продолжал, обращаясь к мистеру Вильямсу:
— Верных пять лет, сэр! А дышать мне осталось только несколько месяцев. Как же я могу заработать денег на акцию? Как я смогу заработать?
Рядом с Вильямсом, касаясь плечом его локтя, шла худенькая девочка лет одиннадцати. У нее были большие заплаканные глаза. Она молчала и только изредка поглядывала вокруг испуганно, непонимающе, забито.
Соседние ряды стали сильно нажимать. Дядя Эд костлявым плечом отодвинул от девочки двух забывших все на свете джентльменов.
— Правительство должно заботиться о нас, — говорил отодвигаемый старичок, — оно должно обеспечить нам пищу и воздух, иначе оно слетит. Да-да! Иначе оно слетит, сэр!
— Сэр, — обратилась к старику идущая впереди девушка с красивыми заплаканными глазами, — неужели я должна умереть? Скажите, что я сделала? Что я сделала?
— Не плачьте, леди! Не плачьте! Мы идем предъявить свои требования. Правительство принуждено будет подать в отставку!
Дядя Эд слышал, как разговаривала шедшая сзади него пара:
— Молли, мы так и не успели пожениться!
— Да-да, нам осталось купить только один буфет для нашей обстановки... Боже! Только один буфет... Мы могли быть счастливыми!
— Молли, неужели мы не успеем пожениться?
— Может быть, мы не будем ждать буфета?
— Нет, мы продадим... мы продадим все, чтобы купить акцию... хотя бы только для вас, Молли.
— Нет, нет, Сэм, это невозможно! Только вместе!
— Нет, Молли, я умоляю вас...
— Ах нет, Сэм! Теперь никто не купит нашей обстановки. Нам никогда не достать денег!
— Не плачьте, леди! Мы идем предъявить свои требования. Правительство выполнит наши условия или вынуждено будет подать в отставку. Я уверяю вас, леди!
В толпе застряло несколько автомобилей. В одном из них сидели поджарая леди в мехах и тучный джентльмен. Автомобиль остановился против движения, и толпа обтекала его.
Женщина с плачущей девочкой на руках едва не упала, запнувшись о колеса. Увидев это, двое рабочих в кепках открыли дверцу лимузина и попросили пассажиров выйти.
Седой джентльмен сердито застучал палкой с золотым набалдашником. Тогда один из рабочих, похожий на докера, полез в автомобиль. Леди в мехах завизжала. Тучный джентльмен помог ей выйти, держа палку подмышкой.
Докеры предложили женщине с ребенком сесть в автомобиль, а шофера заставили тихо двигаться задним ходом вместе с толпой.
Леди в мехах и толстый джентльмен не смогли протиснуться на тротуар и, повинуясь общему движению, пошли следом за своим автомобилем.
На крышу автомобиля забрался какой-то коротконогий человек с лоснящимся лицом и стал кричать:
— Господь бог карает вас за грехи, дети! Молитесь и посещайте молельню сестер и братьев святого приличия! Молитесь, и господь бог пошлет вам с неба воздух!
Сзади коротенького человечка оказался какой-то джентльмен в котелке. Он довольно бесцеремонно отодвинул проповедника в сторону. Когда он говорил, у него топорщились маленькие усики.
— Протест! Протест! Леди и джентльмены! Мы потребуем у правительства, чтобы оно скупило для англичан, и только для англичан, все акции спасения! Англия достаточно богата для этого!
Проповедник исчез с крыши автомобиля. Вместо него появился внушительный джентльмен с седыми усами. Своим густым басом он совсем заглушил крикливый голос соседа:
— Мы будем требовать оккупации Гренландии! Британия должна завладеть Рейлихской пещерой. В ней можно спасти половину Англии!
Дядя Эд подсадил на подножку автомобиля девочку с испуганными глазами, а сам шел рядом.
На своеобразной движущейся трибуне было теперь четыре человека. Все они враз кричали так, что ничего нельзя было разобрать.
— Я не хочу задыхаться! Я хочу жить! Я не могу существовать без воздуха! — кричал блеклый человек в мягкой шляпе. — Должны же считаться, что я не могу существовать без воздуха! Я всю жизнь дышал!
— Скажите, сэр, — высунулась из автомобиля изможденная женщина, — могу я купить эту ужасную акцию для своего ребенка? Хотя бы... хотя бы ценой жизни... Ведь она так мало жила! Я уверяю вас, сэр, она такая маленькая...
Дядя Эд с удовольствием пустил бы какое-нибудь морское проклятие, но это был первый случай с мистером Вильямсом, когда ничто подходящее не пришло ему на язык.
— Неужели должны спастись только богачи? — спросил один из докеров.
— Мне кажется, что справедливее было бы бросить жребий, — ответил другой.
— Во всяком случае, — визгливо закричал идущий рядом старичок, — этим должно заняться правительство! Ему мы вверяем, джентльмены, заботы о нашей бренной жизни в тягчайшую минуту существования нашей страны. Ему — правительству, джентльмены!
С минуты на минуту в Вестминстерском дворце должно было начаться экстренное и чрезвычайное заседание парламента.
Пристав палаты, носитель черного жезла, почти бегом совершал трехвековую традицию обхода вестминстерских подвалов. Триста лет назад здесь был раскрыт пороховой заговор Гай-Фокса, хотевшего взорвать парламент во время торжественного заседания. С тех пор перед каждым заседанием процессия с зажженными фонарями производила этот обход.
Теперь в каждом подвале фотоэлектрические автоматы включали свет при одном лишь приближении людей, но люди эти все равно держали в руках незажженные фонари.
Сегодня Палата общин и Палата лордов заседали одновременно.
Одетый в старинный черный костюм и башмаки с чулками спикер, председатель палаты, нервничал. Он ждал донесения, что традиционный обход совершен, а без этого он не имел права начать заседание. Не один раз соскакивал он с окруженного решеткой кресла и вертел во все стороны напудренным париком.
Но спикера беспокоило еще больше отсутствие первого лорда казначейства, иначе говоря, премьер-министра, и других членов кабинета.
Неужели кабинет министров все еще заседает в доме премьера на Даунинг-стрит?
Депутаты, против обыкновения, были на местах.
Лидер оппозиции уже сидел на своем месте против скамьи казначейства и всем своим видом выказывал негодование по поводу столь пренебрежительного отношения правящего кабинета к чрезвычайному заседанию парламента, а значит, и к древнейшей демократии.
Напряжение увеличилось еще больше, когда пришло сообщение о продвигающейся к Трафальгарской площади демонстрации.
Напрасно ждал спикер, осыпая пудру со своего парика. Это был, может быть, единственный случай во всей истории существования старейшего в мире парламента, когда на заседание его не пожелал явиться ни один член кабинета.
Та часть процессии, с которой шел дядя Эд, не могла пройти к Трафальгарской площади прямым путем, а повернула к Сити, чтобы через давно исчезнувшие ворота старинной и узкой улицы Стрэнд проникнуть на площадь.
Демонстрация, как снежный обвал, увлекала все на своем пути.
Улица Стрэнд — улица юристов. К моменту приближения демонстрации они выскочили на улицу из залов заседаний в своих официальных костюмах, в коих вершили дела. В человеческой лавине замелькали напудренные парики, черные мантии и тоги. Но у всех этих пламенных барристеров, крючкотворных клерков, деловитых атторнеев и солиситоров, высокочтимых их лордств судей, у всех этих людей, несмотря на их нелепые костюмы, были такие же испуганные глаза, опущенные головы и они так же хотели дышать самым обыкновенным английским воздухом, хотя у них не было денег для приобретения акций спасения.
Процессия достигла Трафальгарской площади.
Восемь людских потоков вливались в нее с разных сторон. Над головами людей колыхались откуда-то появившиеся плакаты:
«Воздуху!»
«Воздуху англичанам!»
«Снизить цены на акции спасения!»
«Требуем рассрочки на акции!»
«Мы хотим дышать!»
Трафальгарская площадь, несмотря на ее огромную величину, не смогла, конечно, вместить всех собравшихся. Толпы народа щупальцами протянулись по всем прилегающим улицам.
Дядя Эд так и не смог пробиться к площади.
Вместе с испуганной девочкой, стоящей на подножке автомобиля, он оказался прижатым к зданию суда на улице Стрэнд.
Может быть, благодаря этому около них оказалось больше всего людей в странных нарядах. Девочка смотрела на них непонимающе и еще более испуганно.
— Сэр, — обратилась она к дяде Эду, — скажите мне, что происходит. Объясните мне. Я попала сюда случайно. Я искала по улицам моего маленького братика. Вы не можете мне помочь найти его?
Дядя Эд что-то промычал в ответ.
На площади с цоколя колонны, памятника адмиралу Нельсону, говорило сразу несколько ораторов. На улице Стрэнд их, конечно, не было слышно. Но они могли говорить только об одном. Они могли требовать только воздуху, только права жить для тех, кто не мог приобрести акций спасения. Они требовали от правительства принятия мер!
Правительство — кабинет в полном составе, отказавшийся прибыть на чрезвычайное заседание парламента, пренебрегший вековой традицией демократии — не растерялось в трудную минуту. Правительство приняло меры!
На маленькой уличке Уайт-Холл показались отряды полицейских. Плотными рядами, вооруженные резиновыми дубинками, они оттесняли толпу от Даунинг-стрит.
Толпа постепенно отступала. Около черно-серых башен Конногвардейской команды полицейские неожиданно рассеялись.
Между домами улички Уайт-Холл люди увидели три броневика с направленными на толпу пулеметами. Но пулеметы были не только на улице Уайт-Холл. Они стояли на крыше Национальной галереи, на арке, где начинается пустынная улица Мэлл, и на других выходящих на площадь зданиях. Поблескивающие стволы одновременно выдвинулись и показались толпе.
На улице Стрэнд были хорошо слышны выстрелы.
Толпа побежала. Может быть, задавленных и искалеченных в этом паническом бегстве было куда больше, чем погибших под пулями. В тот момент это было трудно сказать.
Дядя Эд почувствовал эту обратную волну спустя минуту после первых выстрелов, значения которых он не понял.
Его оттеснили от автомобиля и от стоящей на подножке девочки. Он видел ее умоляющий взгляд.
Люди кричали. Крик этот несся с площади и пропадал в улицах. Плакаты с требованием воздуха и жизни валялись, растоптанные толпой. Паника и ужас овладели людьми.
Дядя Эд напряг все свои силы.
— Тысяча три морских черта! — заревел он. — Я не собираюсь менять свой курс!
Кто-то упал перед ним. Это дало дяде Эду возможность ловким маневром протиснуться к автомобилю. Дядя Эд чувствовал, что он во что бы то ни стало должен добраться до девочки.
— Сэр, сэр, вы поможете мне? Я боюсь! — шептала она.
Ее сорвали с подножки и несли в толпе. Жирный толстяк в парике старался проложить себе дорогу. Под руку ему попала девочка. Она вскрикнула от боли.
Дядя Эд видел это. Ему удалось дотянуться до толстяка, но в руке его остался только парик. В толпе теперь виднелась лысая голова, обрамленная соломенно-рыжими волосами.
Девочка плакала.
— Пусть проглочу я морского ежа... — начал дядя Эд, но не договорил.
Неожиданно дрожащая, заплаканная девочка оказалась перед ним.
— Сэр! Он мне сейчас сказал, что я все равно задохнусь! Разве это правда? Разве это может быть правдой?
— Пусть никогда я не увижу океана, если правда! — сказал дядя Эд и сунул в руку девочке фланелевый мешочек, который сорвал с груди.
Толпа оттеснила девочку, и она исчезла в море голов.
Со стороны Трафальгарской площади все еще слышались выстрелы.
Глава IV
СВЯЩЕННЫЕ ЗАКОНЫ
У подножия замка Фредериксбург на острове Зеландия — большое озеро. Серые стены дворца спускаются утесами в тихую гладь. Высокие восьмиугольные башни касаются самого дна. Вековые гиганты парка подергиваются под водой неощутимой влажной дымкой. Вместе со своим отражением замок словно висит в воздухе, опоясанный бахромой густой зеленой тени.
Это король Христиан IV построил на берегу озера датский Версаль. Он любил видеть дворец и небо над ним у своих ног.
Но за последнее время совсем иным стало отражение в озере. Странный нестихающий ветер покрыл гладь морщинистой рябью. И затрепетал, заколебался висящий в воздухе замок.
Жалобно завыл ветер, словно навеки прощаясь с землей. Он цеплялся за ветви, в отчаянии кидался в воду, заставлял в страхе дрожать колеблющиеся башни, печально вздымал с дорожек песок и, как пеплом, посыпал им головы понурых людей, шедших в замок Фредериксбург.
Невесело шли в резиденцию короля министры Датского королевства. Кратка, но тяжела была повестка дня чрезвычайного заседания:
1.	Ультиматум, предъявленный Англией.
2.	Меры Дании по спасению мира.
Прошли министры, начались нерадостные прения во дворце, а ветер все выл на одной протяжной несмолкающей ноте и уносил воздух в неведомую даль.
Почти одновременно с министрами ко дворцу подъехал автомобиль. В нем сидел особоуполномоченный правительства советских стран Матросов.
В этот момент в старинном зале дворца маленький сморщенный старичок жалобным голосом возвестил, что дружественная Великобритания предъявила ультиматум, требуя от Дании восстановления в прежнем размере всех поставок мяса и молочных продуктов.
— Дело в том, — продолжал премьер-министр, — что господин Петерсен, в руках которого сосредоточен весь экспорт страны, неожиданно продал все датские запасы господину Вельту.
— Вельту? — воскликнули многие министры.
Толстый и красный Петерсен, владелец датского синдиката мясных и молочных продуктов, присутствовал на заседании. Он хитро улыбнулся и сказал:
— Напрасно англичане обижаются, господин министр: с господином Вельтом я имею дело вот уже тридцать с лишним лет. Я всегда ему продавал молоко и мясо.
— Однако ваш синдикат продал сейчас Вельту все, что может дать Дания до конца... — старичок-министр замялся и совсем тихо добавил: — до конца мира... — Он вытащил платок и тщательно высморкался.
— Совершенно верно! — весело ответил Петерсен.
— А как же Англия? — робко спросили из-за стола.
— Я не знаю как!
— Что же будут есть англичане? Что им ответить?
— По-моему, надо им ответить: товар продан, лавка закрыта. Они не заплатили бы мне таких денег, как Вельт!
Конечно, Англия — могучая страна, но Вельт — владелец мира будущего, в который каждый из министров мечтал попасть. Кроме того, священное право собственности превыше всего.
Министры не решились принудить капиталиста расторгнуть сделку с владельцем Концерна спасения, а потому решили все вместе выйти в отставку. Но прежде предстояло обсудить меры по спасению мира. На заседание пригласили Матросова.
Он поклонился важному собранию, мельком оглядел лепной потолок, золотые карнизы, темные картины в тяжелых рамах и сразу начал:
— Советские страны принимают меры к ликвидации возникшей на острове Аренида катастрофы, но для осуществления намеченного плана нужен редчайший элемент радий- дельта, все запасы которого находятся на территории Дании.
Министры оживились. Конечно, они не знали ни о существовании радия-дельта, ни о том, где он находится, но все они были готовы помочь смелому начинанию. Кроме того, они гордились тем, что Дания оказалась страной, в которой сосредоточены все запасы такого важного элемента. Однако едва произнес Матросов имя Вельта, как наступило неловкое молчание.
— Просьба моя сводится к тому, — закончил Матросов, — чтобы силой власти датского правительства реквизировать радий-дельта и передать его советским странам для спасательных мероприятий.
Реквизировать? Нет. Почтенный доктор Матросов просто не понимает, что это невозможно! Отнять у Вельта то, что принадлежит ему, нарушить священные законы, на которых зиждется цивилизация, просто невозможно для культурной страны. Кроме того, подобный акт восстановил бы Вельта, главу Концерна спасения, против датского населения, чего правительство Дании ни в коем случае не может допустить.
Старичок-премьер волновался, путал слова, но все время старался быть изысканно вежливым.
— Это невозможно, — согласились министры.
— Мы не можем, доктор Матросов, попирать ногами частную собственность, — закончил премьер-министр.
— Я не прошу об этом, — спокойно сказал Матросов и увидел, как сразу изменились лица министров, минуту назад так скучающе смотревшие на него. — Наоборот, я прошу защитить частную собственность.
Матросова попросили разъяснить, что он понимает под защитой частной собственности.
— Если вы просите о защите священных законов цивилизации, то правительство Дании гарантирует вам это! — с пафосом заявил премьер.
Заседание длилось еще около часа.
Когда особоуполномоченный советских стран уже уехал, премьер с несколькими министрами прогуливался вдоль берега озера и рассеянно смотрел на колеблющееся отражение башен замка.
Старичок вздохнул и сказал, обращаясь к ветру:
— История простит нам это решение! В конце концов нам были представлены все документы. Ведь он собственник.
— Конечно, конечно, — подтвердили его спутники. — Но страшно подумать о последствиях...
— Последствия! — воскликнул премьер. — Какие могут быть последствия, когда дует этот ветер, уносящий наш датский воздух?!
Министры поникли головами.
Премьер еще раз вздохнул и отправился к королю просить об отставке кабинета.
Идя по берегу, он смотрел на морщинистую рябь озера.
Ветер тревожно шелестел листвой и раскачивал верхушки деревьев.
На следующий день утром несколько автомобилей один за другим неслись по гладкому шоссе, обгоняя ровный шуршащий вереском ветер.
Солнце поднялось уже высоко, кузнечики в траве отчаянно звенели. Верно, солнцу надоел этот назойливый звон и оно решило сжечь их живьем. Но кузнечики пока не поддавались. Солнце в ярости забралось еще выше и злобно нагревало и сушило все вокруг.
Вскоре машины скрылись в небольшой роще стонущих от нестихающего ветра буков. Из-за раскачивающихся верхушек выглядывали шпили и стены Ютландского замка.
Машины остановились в лесу, и только одна из них подъехала к замку. После нескольких гудков ворота со скрипом открылись. Привратник пропустил автомобиль, удивленно оглядывая приехавших.
Лакеи повели Матросова и сопровождавшего его чиновника по изъеденным веками ступеням. Седой и важный дворецкий отправился доложить Вельту о неожиданном посещении.
Когда Матросова ввели в полутемный зал со стрельчатыми окнами, первое, что бросилось ему в глаза, была фигура женщины в облегающем бархатном платье, стоявшей в противоположных дверях между двумя закованными в латы средневековыми рыцарями.
В первый момент Дмитрию показалось, что перед ним замечательная картина, но женщина, гибкая и вызывающе красивая, качнулась и медленно пошла навстречу Матросову.
Она бесцеремонно рассматривала его энергичное, открытое, немного скуластое лицо.
— Скиф, скиф! — прошептала она восторженно, потом, обратившись к Матросову, сказала вслух: — Ваше лицо мне знакомо. Вы, кажется, знаменитый американский спортсмен? — И она сощурила свои чуть продолговатые глаза.
Дмитрий вежливо поклонился.
— Спортсмен, может быть, но во всяком случае не американский, — сказал он.
— Обожаю спортсменов! Я чувствую в них олицетворение мужской силы.
Матросов в душе смутился. Что нужно этой барыне?
Меж тем Иоланда Вельт, повернувшись к окну так, чтобы Матросову был виден ее профиль римлянки, прошептала, ни к кому не обращаясь:
— В такой вечер я люблю мечтать одна... в библиотеке... — и она быстро взглянула на Матросова.
Матросов стоял в спокойной, непоколебимой позе, ничем не проявляя интереса к экспансивной хозяйке.
Вернулся дворецкий и пригласил пройти в кабинет.
Вельт сидел в полутемной комнате со спущенными жалюзи. Перед ним стояла лампа с рефлектором, не освещавшая его лица и неприятно слепившая входивших.
— Хэлло! — сказал Вельт. — Садитесь. Мне будет удобнее на вас смотреть. Чем обязан появлению у себя представителя страны, никогда не бывшей в числе моих заказчиков? Мой концерн производит все виды вооружений, но боюсь, что вы поздно хватились. Скоро на земле уже не будет места, где их применять! — И Вельт неприятно рассмеялся. — А жаль, — продолжал он смакуя. — Какие у меня пушки! Танки! Газы! Микробы! Ха-ха-ха! Если только стрелять из одних моих пулеметов, можно расстрелять все население земли в десять минут.
— Нашей стране, мистер Вельт, не нужны ваши вооружения.
— Знаю, знаю! — сердито сказал Вельт; голос его стал глуше и неприятнее. — У вас свои вооружения. Вы не желаете пользоваться моими услугами. Тем хуже для вас! Но все же вам пришлось обратиться ко мне. Хотите клянчить скидку на акции спасения? Напрасная надежда, молодой человек! Я не продам большевикам акций спасения даже по тройной цене!
— Мы не предполагаем приобретать у вас акции спасения, мистер Вельт, — холодно произнес Матросов.
— Проклятье! Чего же вам надо? Может быть, вы хотите купить весь Концерн спасения?
— Нет, нам не нужны ваши подземные города. Для наших детей мы строим свои убежища. Разрешите изложить вам причину моего прихода...
— Я слышал, — прервал Вельт, — вы собираетесь каким- то образом потушить пожар. Красивый жест, не больше! Запомните, молодой человек: то, чего не сделает моя техника, никогда не сделает ваша!
— Я не собираюсь обсуждать с вами этот вопрос, мистер Вельт. Угодно ли вам выслушать мое чисто коммерческое предложение?
— Ах, вот как! — Вельт откинулся на спинку кресла. — Вы хотите перейти на коммерческий язык? Превосходно!
— Известно ли вам, что вашему концерну принадлежат мировые запасы редкого элемента радия-дельта?
— Может быть, — неопределенно процедил Вельт, пристально вглядываясь в ничего не говорящее лицо посетителя. — А зачем вам нужен этот элемент?
— Это совершенно безразлично для вас. Мы предлагаем вам уступить его правительству советских стран. Один раз мы уже начинали с вами переговоры, но вы не дали согласия на продажу.
— Ах, да-да, помню! — холодно сказал Вельт.
— Стоимость запасов радия-дельта может быть определена экспертизой вашего концерна. Мы заранее согласны на ваши условия.
Матросов сидел на стуле прямо, не касаясь ни стола, ни спинки, словно готовясь встать.
— Так, молодой человек, — ехидно сказал Вельт. — Я вижу, вы недооцениваете мои умственные способности. Тем не менее я умею делать сопоставления. Подумайте сами. Мне известно, что ваша страна собирается каким-то таинственным способом потушить пожар в Тихом океане. Одним из застрельщиков этой идеи выступает мой бывший служащий господин Кленов. Я хорошо знаю все его работы. И вдруг теперь вам срочно требуется радий-дельта. Ха-ха-ха! Вывод ясен!
— То есть?
— Вам радий-дельта нужен для выполнения вашего фантастического плана!
— Что же из этого следует?
— А то, что вы его никогда не по-лу-чи-те!
— Это все? — спросил Матросов поднимаясь.
— Нет! — насмешливо процедил Вельт и, перегнувшись через стол, заглянул Матросову в лицо. — Я хочу вам это объяснить.
Дмитрий заметил, что у Вельта дряблый морщинистый лоб, резко граничащий с гладкой лысой головой, и что один глаз его немного прищурен и смотрит, словно прицеливаясь.
— Вы, кажется, сказали, молодой человек, что понимаете в коммерции? Вы видите перед собой владельца Концерна спасения — грандиозного промышленного и коммерческого предприятия, стоящего сотни миллиардов долларов! На эти средства уже построены многие сооружения, которые могут быть использованы только при жизни нового мира, то есть мира без воздуха, без атмосферы. Что же вы предлагаете мне? Отдать вам радий-дельта — помочь Кленову потушить пожар? Сделать новые подземные города ненужными? Вы предлагаете мне пустить на ветер все вложенные в новые сооружения средства? Это некоммерческий разговор!
— Вы хотите сказать, что вам невыгодно спасение Земли?
— Не мне, не мне, молодой человек! — насмешливо сказал Вельт. — Это только законы коммерции. Деньги не могут быть пущены на ветер, они не могут погибнуть. Я не позволю разорить себя!
— Очень ясно, — сказал Матросов без малейшего удивления.
— Особенно ясно, если учесть, что образ мышления людей, населяющих вашу территорию, является постоянной угрозой мировым деловым кругам! Нельзя, молодой человек, упустить случай раз и навсегда покончить с заразой большевизма! Будущий мир будет и без атмосферы и без большевизма!
— Вы не сказали мне ничего нового. Я ожидал такого ответа.
— Зачем же вы тогда обеспокоили себя и явились ко мне? — язвительно пожал плечами Вельт, почти совсем закрывая левый глаз.
— Сообщить, что я не потерплю больше ни одной минуты вашего пребывания в моем замке.
Вельт оторопело откинулся на спинку кресла. Матросов насмешливо посмотрел на него.
— К-к-ка-ак? — начал Вельт. — В вашем замке? Вы с ума сошли!
— Я даю вам полчаса для того, чтобы покинуть мой замок. Достаточно вы пожили здесь, не имея на то права!
Вельт вскочил.
— Молчать! Мальчишка! Вон отсюда! — прорвался он и застучал кулаком по столу.
Появился лакей.
— Позвать Ганса! Пусть он выгонит этого нахала. Вон отсюда! — небрежно приказал Вельт.
В дверях показался датский полицейский чиновник.
— Я вам не нужен, доктор? — обратился он к Матросову.
— Да, пожалуйста, разъясните этому господину, что он находится в принадлежащих мне стенах и должен немедленно очистить помещение.
— Как так? — засмеялся Вельт. — Мне, владельцу будущего мира, смеют говорить, что я нахожусь в чужом доме?
— Сохраняйте серьезность, господин Вельт, — сказал датчанин, попыхивая трубкой. — Ознакомьтесь вот с этими документами. — Он разложил на столе перед Вельтом старые пожелтевшие бумаги. Перебирая их, он вежливо говорил: — Не угодно ли господину Вельту узнать свою подпись под дарственной записью на имя доктора Кленова?
— Кленова?! — воскликнул Вельт.
— Да, доктора Кленова. Вы сами передали владение Ютландским замком этому Кленову взамен принятия господином Кленовым на себя обязательств по оборудованию особой лаборатории, которые, как здесь помечено, выполнены в 1916 году. Вот документ, удостоверяющий исключительное право собственности на элемент радий-дельта ученого, его открывшего и создавшего его запасы, — все того же доктора Кленова...
— При чем тут Кленов? — закричал Вельт.
Датчанин попыхтел трубкой и спокойно продолжал:
— Вот документ, где доктор Иван Кленов, ныне заслуженный деятель науки советских стран, переуступает права владения упомянутым замком в Ютландии и запасами радия- дельта господину доктору Матросову.
— Матросову? Это вам? — спросил хрипло Вельт.
В комнату вошел громадный Ганс и недоумевающе остановился поодаль. Из двери выглядывало несколько полицейских.
— Сопротивление напрасно, мистер Вельт, — сказал Матросов. — Если вы немедленно передадите мне радий-дельта, то я подожду с выселением. Учтите, что замок оцеплен отрядом полицейских.
Вельт злобно смотрел то на Матросова, то на пожелтевшие бумаги, столько лет пролежавшие в секретном сейфе комнаты, заполненной книгами и картинами.
Ганс еще никогда не видел своего хозяина в таком состоянии.
— Босс, какие будут ваши приказания? — спросил он тихо.
— Убирайтесь к черту! — заорал на него Вельт.
— Отдайте радий-дельта, и я подожду с выселением.
— Я не знаю этого элемента. Я никогда не видел его! — забрызгал слюной Вельт.
— Прекрасно! — весело воскликнул Матросов. — Даю вам полчаса сроку, чтобы удалиться отсюда. Пока же я отправляюсь осмотреть свой дом.
Вельт скрипел от ярости зубами. Он подошел к полицейскому чиновнику и тихо сказал:
— Вы... Я дам вам акцию спасения. Только убирайтесь отсюда вместе с этим нахалом!
Датчанин вынул трубку изо рта, улыбнулся и неторопливо ответил:
— О нет, господин Вельт! Я бедный человек, я не смогу купить вашу акцию.
— Дурак! Я дам вам даром, — прошипел Вельт.
Датчанин поклонился.
— Благодарю, но у меня большая семья и много друзей, которых мне не хотелось бы покидать.
— Вы торгуетесь? Это безбожно!
— О нет, господин Вельт. Я просто предпочитаю надеяться на советские страны. Для многих они всегда были надеждой...
— Здесь все с ума сошли! — закричал Вельт. — Ганс! Что же это такое?
Ганс недоумевающе вращал глазами. Вельт запустил портсигаром в лампу-рефлектор, но промахнулся.
Глава V
ЖЕЛЕЗНАЯ ПОСТУПЬ
Песок накалился до желтого каления. Воздух поднимался с него ошпаренный и в неистовой боли плясал, заставляя то сжиматься, то разжиматься барханы. Одуревший от жары ветер срывался с их усеченных краев, унося клубящийся песок.
Вокруг — песок, горячий и тяжелый, как капли свинца, и засасывающий, жидкий, словно вода.
Зной — душный, жгущий, давящий.
Барханы мертвой рябью уходят за горизонт к опаленному, побуревшему с краев небу. Пустыня похожа на бушевавший океан, застывший во взмахе волн и засыпанный песком.
Низкими, но непроходимыми стенами песчаных холмов отгородилась от мира пустыня. Сюда не забредет ни зверь, ни человек. Пески хранят тишину первобытных эр, зная лишь одно движение медленно и неизменно сыплющегося, как в часах вечности, песка.
И вот, может быть впервые за миллионы лет, послышались здесь странные звуки.
Жаркий ветер донес скрежет, лязг и прерывистое тарахтенье.
Внезапно на желтовато-буром горизонте появились точки.
Звуки становились слышнее. Скоро точки превратились в непонятные фигуры.
Взамен продвинувшихся вперед, на последней гряде высыпали все новые и новые точки. Они скатывались с холмов, исчезали в ложбинах, а потом показывались снова, но уже ближе.
Через два часа звуки превратились в грохот. Необычайные машины с расчетливой, деловитой уверенностью подходили к ближним холмам. Но, вместо того чтобы подниматься на холм, они вгрызались в него. В обе стороны разлетались тяжелые фонтаны песчаных туч. В нескольких десятках метров песок ложился вытянутыми ровными грядами по обочинам гладкого проспекта.
Немного позади звенели рельсы. Они взлетали вверх, молнией сверкали на солнце и ложились на шпалы, уже вдавленные в песок одной из предыдущих машин.
Звонкой дробью трещали невидимые молотки. Ряд забитых костылей закусывал подошвы уложенных рельсов.
Позади первой группы машин к далекому горизонту уходили серебристые змеи, никогда не виданные в пустыне Кара-Кумы. Вдали по этим путям уже двигались поезда, груженные рельсами, шпалами и другими материалами.
В будке путевого комбайна сидел пожилой человек с висящими усами. Руки его лежали на рычагах. Рядом, выглядывая в окошко, стоял молодой помощник. Машинист, нажимал рычаги, следя за операциями по дрожащей стрелке.
— Извините, Василий Сергеевич, — говорил он, — армия обладает совершенной организацией, приспособленной к исполнительности, предельной по точности и быстроте. В ней все подчинено железной дисциплине и единой логике. Уклоняться от точности выполнения нельзя.
— Даже вперед, Влас Титыч?
— Даже вперед, — подтвердил старик и нажал рычаг.
Затрещали молотки.
— Мы с вами, рабочие, на положении солдат наступающей армии. Наше уменье, наши знания должны служить делу выполнения общего плана. Один опрометчивый солдат мог бы погубить весь план наступления. Вы предлагаете ускорить движение?
— Конечно. Наш агрегат может двигаться куда быстрее.
— Но это может внести сумятицу во все связанные с нами звенья позади нас. Будет запаздывать подвозка рельсов и шпал. Внесена будет нервозность в работу обслуживающих нас механизмов и поездов. Техническая армия должна действовать с предельной культурой и наступать, как хронометр. А ведь хронометр одинаково врет, отстанет ли на пять минут или забежит вперед.
С комбайном поравнялся автомобиль. В нем сидел начальник строительства. Отвечая на его вопрос, молодой помощник машиниста вытянулся.
— Так точно, товарищ полковник! Направление по радиопеленгу. Скорость заданная. Отклонений нет ни в ту, ни в другую сторону. Обслуживаемое звено наступает точно.
Автомобиль отъехал. Перебираясь прямо через барханы, он направился вдоль только что проложенного железнодорожного полотна.
Полковник Молния сидел рядом с шофером. Увидев рабочих, устанавливающих километровый столб, он поднял руку и посмотрел на хронометр.
Автомобиль остановился.
Ферма гигантского крана на гусеничном ходу, казалось, уходила под самое небо. Кран повернул свой хобот и снял с железнодорожной платформы стальную мачту. Около его подножия визжала маленькая машинка, кончающая рыть глубокую яму. Рядом с ней теперь стоял молодой человек с высоким и несколько узким лбом. Когда Молния подошел к нему, молодой человек по-военному вытянулся.
— Не отстаете, товарищ Степанов?
— Нет, товарищ полковник! Мачта № 4839 должна быть установлена в пять сорок. Осталось еще двенадцать минут.
Кран медленно опустил основание мачты в приготовленную яму. Подъехала цистерна с жидким бетоном. Через минуту яма была заполнена.
На смену крану и цистернам подъехал прожектор и направил в засыпанную яму желтоватые лучи, заставлявшие бетон схватываться уже через десять минут.
К только что установленной мачте приближалась решетчатая коническая башня с колоссальным барабаном наверху. Он приходился как раз на уровне подвешенных к мачте чешуйчатых изоляторов. Барабан медленно вращался, разматывая провода.
Молния остановился, закинув голову. На площадке у барабана, свесив ноги, сидел совсем молодой парень и, глядя на солнце, распевал на итальянском языке какую-то замысловатую арию. В руках у него были плоскогубцы и электропаяльник.
— Что это такое? — закричал Молния.
Паренек вскочил.
— Що це таке? — переспросил он по-украински. — Та то ж каватына Альмавыво!
— Я не об этом спрашиваю вас, товарищ монтажник! Меня интересует, почему вы, нарушая правила безопасности, сидите на площадке, свесив ноги?
— Винюсь, товарищ полковник! Забылся, як болван! Винюсь!
Машина с барабаном подъехала к мачте. Паренек встал около провода. Рядом с ним появились еще двое. Площадка оказалась под самыми изоляторами. Монтажники прикрепляли к ним провода.
Взгляд Молнии скользнул по проводам. Красивыми волнами, перебрасываясь с мачты на мачту, они тянулись к горизонту.
Рядом с певцом-украинцем стоял рабочий, лицо которого показалось Молнии удивительно знакомым. Он смотрел на полковника исподлобья, словно был лично обижен на него, потом отвернулся и принялся за работу. Молния наконец вспомнил его и улыбнулся.
Это был знаменитый Зыбко, бывший чемпион комплексного бега, побежденный Матросовым и Молнией. Он вернулся на производство.
Вокруг все двигалось. Через пески в строгом, связанном порядке неумолимой лавиной шла армия машин, преображающих пустыню.
Одна из этих машин, с огромным ртом, напоминающая гигантского крокодила, ползла по земле, заглатывая впереди себя песок. Позади машины ровной струей разливалась расплавленная магма. Ее разравнивали катками, и она быстро застывала, образуя твердую глянцевитую поверхность. По готовому шоссе двигалась передвижная электростанция, питая энергией ползущую печь.
Глянцевитая лента дороги, так же, как и рельсы и натянутые провода, уходила за горизонт.
Молния услышал сзади себя звонок. Он повернулся и открыл крышку телевизефона.
— У экрана полковник Молния.
— Здравствуйте, товарищ полковник! Докладывайте.
— Есть доложить, товарищ уполномоченный правительства! Наступление идет развернутым фронтом. Пройдено двести тридцать два километра семьсот двадцать метров. Расхождений с графиком нет.
— К месту прицела артиллерии сверхдальнего боя придете без опоздания?
— Рассчитываю прибыть к сердцу Кара-Кумов в назначенное время.
— Я отгружаю вам части электроорудий.
— К монтажу орудий будет приступлено немедленно по достижении места назначения.
— Хорошо. Будьте добры, расположите так экран, чтобы мне были видны ваши войска.
Молния выполнил просьбу наркома. В поле зрения телевизионной установки попали гигантские резиновые кольца, сами собой катившиеся по пустыне.
— Это наш водопровод, товарищ уполномоченный правительства.
— Ах да, помню, помню! Это ваш проект. Любопытно, любопытно... Подъедемте поближе.
Кольца двигались отдельными группами. Догоняя одну из них, машина Молнии поравнялась с большим закрытым автомобилем. У руля, изнывая от жары, сидел толстый человек в белой панаме. Перед ним был пульт с большим количеством кнопок.
Толстяк нажал кнопку. Одно из колец тотчас остановилось у конца проложенной резиновой трубы. Толстяк нажал соседнюю кнопку. Кольцо развернулось и улеглось продолжением резинового трубопровода, на сотни километров протянувшегося по пустыне. Через несколько секунд из отверстия трубы выехал маленький тягач, который, перемещаясь внутри резинового кольца, заставлял его катиться.
На двух легковых машинах подъехали люди и принялись соединять новую часть водовода.
Толстяк вытер платком красное лицо и мельком взглянул на Молнию.
— Жарко? — послышалось из машины. — Ну ничего. Вот дадите воду, купаться станете.
Сидевший за пультом человек очень удивился. Полковник Молния не имел привычки разговаривать подобным образом. Но сам Молния рассеял удивление толстяка.
— С вами говорит уполномоченный правительства, — сказал он.
— Есть искупаться, Василий Климентьевич! — радостно закричал толстяк.
Автомобиль Молнии отъехал.
— Управление по радио тягачами внутри колец полностью оправдалось? — спросил нарком.
— Полностью, — подтвердил Молния. — Таким образом, теперь совершенно ясно, что мы подведем к Аренидастрою средства сообщения, энергию и воду одновременно.
— Ваш проект превращения пути по Кара-Кумам в своеобразный конвейер удался, товарищ полковник.
— Это не могло быть иначе, товарищ уполномоченный правительства.
— Подождите, полковник! Сейчас у вас все выполняется по хронометру, потому что ничто постороннее не вмешивается. Не поклоняйтесь секундной стрелке, обращайте больше внимания на людей, на их состояние.
— В условиях точного расписания меня не ждут никакие неожиданности. Люди хорошо инструктированы и обладают высокой культурой труда.
— Наступайте, не сомневаясь в удаче!
— Есть наступать!
Молния закрыл крышку телевизора и огляделся.
Всюду, куда хватало глаз, наступали машины, а от них назад тянулись рельсы, провода, ряды мачт, глазурное шоссе, резиновый водопровод...
По шоссе двигались гигантские автобусы, напоминающие дома. Они везли подсменные армии рабочих.
Командующий наступлением полковник Молния направился в тыл. Он проезжал теперь мимо промежуточной железнодорожной станции, уже заканчиваемой постройкой. Здесь перегружались поезда. Порожняки мчались обратно. На смену им приходили новые составы, расчетливо посланные по графикам. Они везли шпалы, рельсы, мачты, провода, бензин, продовольствие и неисчислимые материалы, нужные самому необыкновенному и самому спешному строительству в мире.
Вокруг Молнии работал тыл наступающей армии.
Глава VI
ЗВОН И ЗАПАХ
Председатель недавно сформированного чрезвычайного кабинета министров генерал Кадасима встал и демонстративно покинул заседание сюгиина — нижней палаты японского парламента, где в этот момент обсуждался вопрос о мерах спасения японского народа.
В ушах у Кадасимы еще стоял пронзительный крик с галереи: «Бака! Бака!»
Генерал только что зачитал свой замечательный проект обращения к населению древнейшей страны Ямато.
— Однажды бог воздуха Шанаи, беседуя с супругой и задумчиво глядя на облако, окунул свое копье в пурпурное море. Капли, упавшие с копья, затвердели и образовали нашу Страну Восходящего Солнца.
Так начал свою речь генерал Кадасима.
— Перед лицом гибели мира великая нация должна продемонстрировать свое величайшее единение. Она не позволит мировой катастрофе отнять у японцев хотя бы одну человеческую жизнь!
У каждого японца всегда есть в запасе средство, перед которым бессильны все силы и людей и природы.
Японец не станет жертвой мировой катастрофы. Нет. Он сам уйдет из жизни, падая только вперед. Японцы не забыли священного обычая сеппуку, не разучились еще делать харакири. У каждого японца найдется еще близкий друг, который возьмет на себя роль кайтсаки, чтобы отсечением головы уменьшить страдания...
Генерал Кадасима призывал японцев мужественно уйти из жизни. Он призывал к семидесяти миллионам самоубийств.
Предварительное обсуждение проекта наделало переполох в правящих, духовных и промышленных кругах.
Концерн Мицубиси, захваченный общим порывом национального единения, не дожидаясь окончательного утверждения проекта, переключил свои сталеделательные заводы на производство семидесяти миллионов вакасатси — традиционных кинжалов прекрасной японской стали длиной в девять дюймов, необходимого атрибута процедуры харакири, по пяти иен за штуку.
Банк Фурукава, служа посредником между концерном Мицубиси и другими, сумел заработать на этом деле не менее двадцати миллионов иен.
Генерал Кадасима и его проект взволновали сердца японцев. В первый же день в виде демонстрации солидарности с мыслями достойного генерала более ста виднейших чиновников и военных одновременно покончили жизнь самоубийством посредством харакири.
Генерал Кадасима, имя которого повторял сейчас каждый японец, демонстративно вышел из зала заседания.
В ушах его все еще стоял крик: «Бака! Бака!»
Никогда ни один японец не позволил бы себе произнести это слово на улице. Самое ужасное ругательство, какое можно услышать в устах японца, — это сравнение с черепахой. Но в парламенте можно крикнуть даже самому почтенному старику, даже автору такого потрясающего проекта: «Бака!», что на хорошо известном Кадасиме русском языке значит «дурак».
Кадасима пожал плечами, застегнул верхнюю пуговку, генеральского мундира, которую незаметно для себя расстегнул, и поспешил к выходу.
Было еще слишком рано. Автомобиль не ждал генерала. Кадасиме же было мучительно стыдно вернуться в здание гикая и вызвать автомобиль.
Кадасима вышел на улицу и пошел пешком, решив дойти до первой остановки такси или рикш.
Взглянув на прохожих, генерал спохватился, вынул из кармана черную повязку и завязал ею нос и рот.
Такие черные повязки имели сегодня все прохожие. И немудрено. Если многие благоразумные японцы носили повязки даже в обычное время, предохраняя свои легкие от пыли, то теперь... теперь это было необходимо.
Кадасима прижал развевающуюся бороду к груди и остановился. Он чувствовал, как несущиеся массы воздуха давили на его спину, но не ощущал порывов ветра. Это было постоянное, назойливое, ни на секунду не ослабевающее давление. Кадасима знал, что с каждой минутой оно возрастает...
Генерал плотнее придвинул к глазам стекла очков, что хотя бы немного предохраняло от несносной пыли, мельчайшие частицы которой, казалось, могли под действием воздушного пресса проникнуть куда угодно.
Мимо промчался мотоцикл. Сидевший на нем японец в кожаном шлеме подоткнул под себя полы своего широкого киримона. Круто повернув, он скрылся за поворотом, едва не сбив с ног показавшегося из переулка рикшу.
Кадасима знал, что этот японец везет в императорский дворец его прошение об отставке. Сомнений быть не могло, отставка будет принята. Благородное и возмущенное сердце генерала клокотало. Он окликнул рикшу.
Рикша лихо подбежал и остановился около тротуара. Старый японец с трудом забрался в двухколесную коляску. Экипаж тронулся. Мерно заколебались перед ним иероглифы на синем халате, мелькали упругие ноги в резиновых чулках с оттопыренным большим пальцем, из стороны в сторону качалась на проволочных подставках широчайшая соломенная шляпа-зонт.
Под тяжестью нерадостных дум Кадасима свесил голову на грудь.
Проезжали мимо огромной стекло-бетонной громады газеты «Асахи».
Верхние этажи здания были выкрашены в желтый цвет — японский символ надежды и стремления, нижний — в голубой, что означало идеал и мир. Старик криво улыбнулся. Он уже слышал, что газета сегодня закрылась.
— Да, надежда, стремление, идеалы, мир! — горько сказал он. — Нет больше их, нет больше японцев!
Теперь ехали по Гинзе, главной магистрали города.
Кадасима хотел доехать на рикше только до первого попавшегося такси, но теперь он решил, что ему все равно больше некуда торопиться, в коляске же так мерно покачивает. Можно думать и думать...
Проезжая мимо стоянки такси, Кадасима не остановил рикшу. Однако рикша остановился сам.
Седок был удивлен. Проехали еще слишком мало, чтобы рикша вздумал отдыхать. Ах да! Опять все то же.
Грудь рикши судорожно вздымалась. При каждом вздохе бока его проваливались, словно стараясь достать до позвоночника.
Ага, значит разрежение уже дает себя чувствовать! Кроме того, этот ветер совсем не попутный.
Рикши не живут больше сорока лет. Этому крепкому парню лет двадцать пять. Значит, он не доживет целых пятнадцать лет...
Коляска тронулась вновь.
Рикша останавливался все чаще и чаще. Но Кадасима не отпускал его.
Несмотря на то что они продолжали ехать по главной улице, все вокруг изменилось. Каменные громады зданий исчезли. По обеим сторонам Гинзы шли теперь одноэтажные, редко двухэтажные деревянные домики. Рикша отвез старика словно на сто лет назад.
Страшный ветер давал себя чувствовать. Бумага, натянутая на рамах стен, во многих местах была прорвана. Сквозь висящие клочья ее виднелась внутренность жилищ с лиманно-желтыми циновками, ширмами, картинами без теней...
Кадасиме запомнилось в одном из таких отверстий испуганное женское лицо с высокой прической словно твердых, отливающих черным лаком волос.
Непрекращающийся ветер приложил свою разрушающую силу везде.
Гигантские вертикальные плакаты, испещренные столбцами иероглифов, давно были изодраны в клочья. Многие жерди, на которых они крепились, были поломаны. Даже неимоверно высокие телеграфные столбы совершенно явственно казались наклоненными на юг. Да не одни столбы, даже приземистые расщепленные японские ели — нет, больше: даже сами полуигрушечные дома наклонились тоже на юг! Их голубоватые ребристые крыши, казалось, готовы были сорваться, напоминая своими словно ветром отогнутыми краями застывшие всплески волн.
Казалось, что навалился на дома своей лютой и незримой тяжестью вырвавшийся из океанских тюрем тайфун.
Но это был не тайфун.
Генерал Кадасима хорошо знал, что это было такое. При очередной остановке рикши Кадасима спросил его:
— Ты не боишься погибнуть, японец?
— Я боюсь остаться без работы, но я не боюсь смерти, господин, — ответил рикша и снова взялся за лакированные оглобли.
Дальше ехали молча.
Наконец рикша остановился около небольшого двухэтажного домика. Кадасима сошел и расплатился.
Рикша сделал удивленные глаза, но Кадасима повернулся к нему спиной и, подойдя к двери, стал снимать ботинки.
Рикша еще раз пересчитал деньги.
— Дайбутцу мой, — прошептал он, — он оставил мне двойную плату!
Рикша хотел броситься вслед за своим странным седоком, но тот скрылся за порогом дома.
Кадасиму встретила, касаясь лбом циновки, еще не старая японка. Что-то процедив сквозь выкрашенные черные зубы, она протянула ему письмо.
Генерал, неся в одной руке ботинки, другой взял письмо и, не взглянув на преклоненную женщину, вошел в дом.
Робкий почерк, которым был написан адрес на конверте, заставил сердце его радостно сжаться. Забылись обиды этого дня. Не стесняясь присутствия женщины, Кадасима снял с себя френч и брюки и с удовольствием облачился в поданный ему киримон.
Сев на корточки, старик дрожащими пальцами стал разрывать конверт.
Письмо было от его воспитанницы, любимой маленькой девочки, находившейся сейчас в Париже, где Кадасима обязательно хотел дать ей образование.
Как хорошо помнил Кадасима смешную детскую песенку, которую она здесь распевала:
Моей, моей, каме йо,
Каме сан йо!
Кадасима взглянул на длинную бумажную полосу, где им было написано для воспитанницы стихотворение, старинного поэта:
Два часа.
Когда на небе месяц золотой, 
Нет даже тени от высокого бамбука.
Старик вскрыл конверт и вынул письмо.
«Отец, сердце холодеет у меня при мысли, что я сейчас вдали от тебя! Я получила твои деньги и письмо, где ты приказал продать все драгоценности и приобрести акцию спасения. У меня нет сил передать тебе весь ужас положения. В Париже все сошли с ума. Мне не понять, что происходит. В ресторанах с названием «Аренида» творятся страшные вещи. Те, кто имеют деньги, ведут себя там так, словно переживают последние дни Помпеи. Они стараются дожить свои дни. Они неистовствуют в своем предсмертном безумии...»
Кадасима опустил письмо и остановившимся взглядом посмотрел на надувшуюся, готовую лопнуть бумагу наружной стены. Слышался крикливый, истерический вой ветра.
— Воздух мчится в Тихий океан, чтобы превратиться на острове Аренида в серую пыль, как в колбе мистера Вельта, — произнес Кадасима.
— Что изволили вы сказать? — переспросила японка.
— Ничего, — ответил старик и снова принялся за письмо.
«...Они беснуются, сорят деньгами, но они не хотят давать денег даже за лучшие мои драгоценности. Отец, проходит один день за другим. Стоимость акций спасения растет с каждым днем. И я... я начинаю думать, что мне никогда не купить ее. А когда я прихожу к этой мысли, мне начинает грезиться наш Ниппон, прозрачный розовый воздух и жизнь. Отец, мне начинает грезиться жизнь, как будто она может продолжаться! Тогда я падаю на пол и беззвучно рыдаю. Рыдаю, хотя, может быть, это и недостойно японки. Но это плачет не японка. Нет. Это просто девочка, которую ты так любил, которую покидает жизнь, так и не показав ей своего сияющего лица...»
Подписи не было. Вместо нее почему-то расплылись последние иероглифы письма.
Кадасима уронил руку с письмом на циновку. Потом он вскочил и, присев на корточки около телевизефона, судорожно стал набирать один номер за другим.
Бывший председатель найкаку — совета министров — генерал-лейтенант Кадасима звонил в банки. Старик Кадасима хотел достать денег, чтобы купить своей девочке акцию спасения, чтобы дать ей возможность жить.
Но в прекрасной стране Ниппон уже стало известно об отставке кратковременного председателя найкаку генерала Кадасимы. У банков не было денег для просто Кадасимы.
Больше двух часов набирал старик дрожащими руками номера. Но все было напрасно. Банки и друзья знали уже о провале проекта...
У старика Кадасимы после семидесяти пяти лет жизни не оказалось ни положения, ни друзей. У него не осталось даже надежды на спасение существа, которое он любил больше всего на свете.
Тогда старик, не снимая киримона, надел на ноги деревянные гэта и почти бегом выбежал на улицу.
Он бежал, задыхаясь, чувствуя на себе давление ветра, напоминавшего о неминуемой гибели.
Старик бежал и почему-то шептал свои давнишние стихи, написанные очень давно, еще до получения генеральского чина:
Звон и запах исчезают.
Постоянства в мире нет.
Кто же этого не знает,
Кто мне даст иной ответ?
Каждый день уходит в вечность,
Каждый день подобен сну:
Он уходит незаметно, 
Нас коснувшись на лету...

Какой-то рикша перегнал старика, но Кадасима не остановил его, а вскочил в трамвай.
Через четверть часа он входил в великолепный подъезд банкирского дома Фурукава. Швейцары подобострастно открывали перед ним двери: они узнали его. Да, господин Фурукава здесь, в верхнем этаже, в своем личном кабинете.
Фурукава в одном жилете сидел в вертящемся кресле. Босой ногой он уперся в выдвинутый ящик стола, правой рукой что-то поспешно писал, а левой обмахивался веером.
Увидев Кадасиму, он отложил перо и переложил веер в правую руку.
Войдя в кабинет банкира, Кадасима преобразился. Он совсем забыл, что на нем не генеральский мундир, а домашний киримон и деревянные гэта. Гордо закинув назад голову, расправив плечи, он небрежно оперся о стол и сказал торжественно:
— Сын мой! Великая дружба связывала меня с твоим отцом. Великая дружба связывает и нас с тобой. Я всегда ношу ее в сердце. И она — эта священная дружба — привела меня к тебе.
Банкир искоса посмотрел на старика и замахал веером.
— Из этого письма тебе станет понятна моя просьба. Я рассчитываю, что ты поступишь так, как поступил бы твой отец, — сказал Кадасима.
Фурукава взял протянутое ему письмо и многозначительно сказал со сладкой улыбкой:
— Я рад слышать, что вы, высокочтимый мой генерал, нашли возможность освободить свою благородную старость от государственных забот. Я тоже спешу закончить свои дела.
Лицо Кадасимы ничего не выразило, но в сердце он почувствовал пустоту. С трудом он сказал:
— Сын мой Фурукава! Я рассчитываю, что ты вспомнишь о том чисто моральном, незримом влиянии, какое оказал я на твои последние банковские дела, будучи автором известного тебе проекта и председателем найкаку.
Фурукава читал письмо, а Кадасима стоял перед ним, так и не приглашенный сесть.
Банкир прочитал письмо, положил его перед собой, откинулся в кресле и замахал веером.
— Вы говорите о том моральном, незримом влиянии, какое имели вы на мои дела в части посредничества по изготовлению кинжалов вакасатси? Вы требуете теперь расплаты?
— Да, Фурукава, я осмеливаюсь напомнить об этом, потому что... — Старик замолчал, стараясь сохранить спокойствие.
— Я позволю себе, Генерал, рассказать вам одну старинную японскую историю... — Не дожидаясь ответа Кадасимы, банкир начал: — На улице Терамаки в Киото жили два соседа. Один из них славился необыкновенным искусством жарить рыбу. Другой же был если не скряга, то расчетливый человек. Он стал приходить к своему соседу, когда тот жарил рыбу, и, вдыхая ее умопомрачительный аромат, ел свой рис. Так, насыщаясь простым рисом, он испытывал наслаждение, будто ел замечательную рыбу.
Фурукава прикрылся веером и посмотрел на старика. Тот, понурив голову, молчал.
— Так продолжалось долго. Но вот искуснику по жарению рыбы пришла в голову мысль, что сосед, обладатель питающегося запахом носа, должен заплатить ему за это. Недолго думая, он написал счет. Сосед принял бумагу и улыбнулся. — При этом Фурукава отвел веер в сторону и улыбнулся. — Затем он с той же улыбкой кивнул жене головой и приказал ей подать денежную шкатулку. Женщина повиновалась. Тогда он вынул из шкатулки пригоршню золотых монет, бросил их на блюдо и принялся трясти его так, чтобы деньги громко звенели. — При этом Фурукава вынул кошелек, тряхнул им так, что монеты зазвенели, и положил его на стол. — Потом сосед коснулся веером счета, поклонился и сказал: «Ну, теперь, надеюсь, мы квиты». — «Как, — вскричал удивленный повар, — вы отказываетесь платить?» — «Нисколько, — ответил сосед: — вы требовали платы за запах ваших угрей, а я заплатил вам звоном моих монет».
Фурукава потрогал веером кошелек, наблюдая, как, согнувшись и шаркая по полу деревянными гэта, старик выходил из комнаты.
Глава VII
ВЛАДЕЛЕЦ ЗАМКА
На лугу за буковой рощей был жаркий, ослепительный день. Но в узкие стрельчатые окна сквозь толщу многовековых стен замка почти не проникало солнце. Узкие полосы светящейся пыли тянулись от каждого высокого окна к полу. Они походили на перегородки, белыми стенками разгородившие полумрак. Тени не рассеивались от этого, а казались еще гуще, темнее.
Матросов внимательно оглядел пустынный зал и направился к двери. Шаги гулко раздавались под сводами.
Новый «владелец» замка в одиночестве совершал свой первый обход. В сумрачных залах он встречал только полицейских, предусмотрительно расставленных офицером- датчанином.
Итак, он добился возможности без помехи искать то, что ему было нужно. Но существует ли радий-дельта? Не нашел ли его еще раньше Вельт?
Матросов гнал от себя эти мысли. Надо скорее отыскать в лабиринте сырых и мрачных комнат ту, о которой говорил старик Кленов.
Он подошел к двери. Ручка, отличавшаяся по стилю от всех других, привлекла его внимание. Это была та самая дверь, которую повредил когда-то Ганс при переноске аккумулятора.
Матросов, сдерживая волнение, открыл ее.
Шкафы с книгами закрывали стены. Посредине комнаты виднелся бетонный постамент, а около него стояла вызывающе красивая Иоланда Вельт.
— Она! — прошептал Матросов, имея в виду комнату, а не женщину.
— Наконец-то! — воскликнула Иоланда. Закинув красивые белые руки за голову, она добавила: — А я думала, что этот восточный варвар не поймет! — И она беззвучно рассмеялась, обнажив ослепительную полоску острых зубов.
Матросову было досадно, что перед ним эта заморская барыня, но он торопился и, мысленно махнув рукой на этикет, решил заняться тем, что больше всего его сейчас интересовало.
Конечно, это та комната. Наверное, здесь все осталось так, как было. Вот на этой полке, примерно в полутора метрах от окна, несколько книг в золотых переплетах. Так говорил Кленов.
Необычайное волнение овладело Матросовым. Он чувствовал, что плохо владеет собой. В это мгновение Иоланда подошла к нему почти вплотную.
— Вы не задумывались над тем, что конец мира близок? А я все время думаю об этом. И мне кажется, что в последние дни Земли мы, последние люди, — Иоланда многозначительно взглянула на Матросова, — должны задыхаться не от отсутствия воздуха, а от сжигающего чувства!
Матросов смело встречался с вражескими истребителями лицом к лицу, но сейчас он растерялся. Внезапно на выручку ему пришло совершенно неожиданное обстоятельство: снаружи донеслась стрельба.
Иоланда порывистым движением бросилась к окну. Дмитрий глядел ей через плечо. Августовское солнце разливалось по сочным лугам. То там, то здесь оно вспыхивало и искрилось ослепительными блестками, отражаясь в бесчисленных колеблющихся штыках.
Отовсюду двигались отряды вооруженных людей. Из-за холма, заросшего соснами, выехали танки. Через открытые ворота войска входили в замок.
Терять время действительно было нельзя. Матросов опять очутился у шкафа и стал выбрасывать книги одну за другой. Он протянул за полку руку. Пальцы нащупали дверцу сейфа. Дрожащими руками Матросов вынул из кармана переданный ему Кленовым ключ.
Взвизгнули заржавленные петли. Иоланда, припавшая к окну, не повернулась.
Здесь ли радий-дельта?
Рука шарила в пустоте. Эти мгновения казались вечностью. Наконец пальцы почувствовали холод металла.
— Есть! — воскликнул Матросов.
Иоланда обернулась. В руках незнакомец держал маленькую металлическую коробочку.
— Тяжелая какая! — прошептал Матросов.
Радость, бурная, рвущаяся наружу радость переполнила Матросова. Он готов был прыгать на одной ноге. В руках у него был радий-дельта в той же самой коробочке, в которой оставил его Кленов больше тридцати лет назад.
Полный мальчишеского задора, Матросов схватил за плечи женщину и принялся ее трясти.
— Победа, мадам, победа! — смеялся он.
Иоланда сначала испугалась, а потом рассмеялась.
Вдруг отворилась дверь, и неприятный гортанный голос произнес:
— Я не помешал, надеюсь?
Иоланда вскрикнула и отскочила.
— Муж! — прошептала она. — Мы погибли!
Матросов повернулся к Вельту, совсем не потеряв веселого расположения духа.
— Хэлло, мистер Вельт! — сказал он. — Полчаса прошло, а вы все еще здесь?
Вельт медленными шагами подошел к Матросову.
— Довольно! — крикнул он визгливо. Потом, сдержавшись, нарочито вежливо добавил: — Позвольте познакомить вас с новым лицом, появившимся в замке.
Следом за Вельтом в комнату вошел высокий статный человек в военной форме с холодным, надменным лицом.
Матросов сразу стал серьезным и незаметно опустил в карман драгоценную коробочку.
Военный поклонился Иоланде и, прищурив светлые ледяные глаза, осмотрел Матросова.
Вельт, опершись рукой о книжный шкаф, молча наблюдал.
— Полковник Уитсли, начальник отряда английской оккупационной армии, — произнес сквозь зубы военный.
Вельт неприятно усмехнулся.
— Английская армия оккупировала Данию. Вы считаетесь интернированным. Следуйте за мной, — процедил Уитсли.
Иоланда бросилась к мужу и, прильнув к нему, что-то шептала на ухо.
— Протестую, — спокойно сказал Матросов, — и настаиваю на немедленном предоставлении мне свободы выезда на родину.
— Нет, — вмешался Вельт, — из моего замка не уйдет ни один человек. Этот джентльмен — мой гость. Сэр, это условие для удовлетворения вашей просьбы об акциях спасения!
Сзади Вельта стояла торжествующая Иоланда.
Уитсли мельком взглянул на Вельта. Ударив перчаткой по руке, он сказал:
— Как вам будет угодно, сэр. Мне известно ваше гостеприимство со времени вашего последнего парада, когда я был вашим гостем. Однако я попрошу вас дать немедленно распоряжение лондонскому отделению концерна.
— О’кэй! — сказал Вельт усмехнувшись. — Все будет сделано.
— Вас интересуют также и арестованные мною датские полицейские?
— Ни в коей мере. Наоборот. Удалите их скорее отсюда. Меня занимает лишь этот мой гость.
Матросов выступил вперед.
— Вы представитель английской власти, полковник. Я обращаюсь к вам с требованием выпустить меня отсюда. В противном случае я сейчас же извещу правительство советских стран.
Уитсли повернулся в профиль и процедил сквозь зубы:
— Это не касается оккупационной армии. Воля владельца Ютландского замка мистера Вельта для меня священна. Вы будете продолжать пользоваться его гостеприимством, как и прежде. Я удаляюсь, оставляя охрану в распоряжении владельца замка.
— Владельцем замка датским правительством признан я, — сказал Матросов.
— Датского правительства не существует уже полтора часа, — небрежно сказал Уитсли. — Владелец замка тот, кого признает английское командование. Всё. Прошу извинить меня, леди и джентльмены.
Полковник Уитсли повернулся и, высокий, строгий, бесстрастный, вышел из комнаты.
За окном с унылым однообразием выл ветер. В соседнем зале гулко зазвучали тяжелые шаги. В дверях, касаясь притолоки, остановился Ганс.
Вельт насмешливо смотрел на Матросова.
— Итак, сэр, теперь мы можем рассчитаться.
— Фред, — прошептала Иоланда, снова приблизившись к Вельту. — Повторяю, это была только шутка! Не придавайте ей значения. Пусть он будет нашим пленником. Он очень мил.
— Оставьте ваши восторги! — огрызнулся Вельт и, обращаясь к Матросову, продолжал: — Я сожалею, сэр, что не могу вам передать радия-дельта. Мистер Кленов не оставил мне никаких указаний ни о нем, ни о своем изобретении. Этой просьбы вашей я не смогу удовлетворить, но вторую вашу просьбу, — Вельт впился ненавидящим взглядом в Матросова, который спокойно пододвинул к себе стул и уселся, — но вторую вашу просьбу я выполню.
— Что вы имеете в виду, мистер Вельт?
— Я выполню ваше желание стать хозяином замка и остаться здесь до своих последних дней. Вы никуда отсюда не уйдете.
— Вы хотите сказать, что я стал вашим пленником? Об этом немедленно будет поставлено в известность правительство советских стран.
— Что вы пугаете меня своим правительством? Я окружен надежной защитой английских войск, заинтересованных в моей охране. А вы в моей власти, сэр.
Матросов поднялся.
— Назад! — крикнул Вельт отодвигаясь. — Ганс, взять его!
Ганс крякнул и направился к Матросову.
Матросов стоял и обдумывал, как должен он поступить. В кармане его лежал радий-дельта, нужный для спасения людей. Вельт купил англичан, датчане арестованы. Лучше всего подчиниться. Позже можно будет дать о себе знать.
Вдруг тяжелый кулак Ганса ударил его по голове. Это было подобно прикосновению кувалды. В глазах у Матросова помутилось, инстинктивно он ухватился за спинку стула. Ганс закачался, превратился в двух Гансов, полез куда-то под потолок.
— Ну? — грозно ухнул Ганс.
Бешеная ярость затмила боль. Матросов почувствовал, что теряет над собой власть. Увидев снова приближающийся кулак Ганса, инстинктом бойца он отклонился. В тот же момент стул мелькнул в воздухе и обрушился на Ганса.
Ганс тяжело грохнулся на пол. Обломки стула рассыпались по паркету.
Матросов стоял, держа в руках револьвер.
Раздался пронзительный визг Иоланды. Вельт крепко держал ее обеими руками.
— Не смейте стрелять в женщину! — крикнул он, выставляя ее перед собой. — Ганс, хватайте же его!
Матросов отступил к окну. В дверях стояли английские солдаты, направив в него автоматические ружья.
Матросов бросил револьвер и на мгновение взглянул в окно. Автомобиль, в котором он приехал с датским офицером, стоял во дворе. Ворота замка открылись, чтобы пропустить датских полицейских, уходивших под конвоем английских солдат.
Английский сержант прикуривал у привратника.
Сдаться? А если будет обыск? Радий-дельта погибнет! Зачем он только взял его из тайника! Попав в плен, он нашел бы способ сообщить о местонахождении элемента, а теперь...
— Я покоряюсь! — сказал Матросов, поднимая руки вверх.
Раздался стреляющий звон высаживаемого стекла. В комнату ворвался страшный ветер. Затрепетали листы у брошенных на постаменте книг.
С высоты второго этажа Матросов прыгнул на землю, как прыгают в воду.
В этот же миг раздался крик Иоланды и звон. Ганс выпрыгнул в соседнее окно, словно там совсем не было рамы.
Упав на землю, Матросов услышал, как у него в кармане что-то хрустнуло. Пот сразу выступил у него на лбу от промелькнувшей мысли. Если прибор сломался...
Размышлять не было времени. Матросов вскочил на ноги, увидел в нескольких шагах от себя автомобиль. Между ним и автомобилем высилась гигантская фигура Ганса.
Расставив ноги и медленно переваливаясь, Ганс приближался к Матросову.
Дмитрий наморщил лоб, согнулся и прыгнул навстречу.
— Ах ты, рваная покрышка! — закричал Ганс и с силой взорвавшейся бомбы ударил Матросова.
Вернее, не Матросова, а пустое место. Неизвестно, куда тот исчез, во всяком случае рука его коснулась подбородка Ганса, от чего огромная седая голова встряхнулась и откинулась назад.
Нельзя себе было представить человека, который устоял бы при таком ударе. Но Ганс только улыбнулся. Он любил достойных противников. Тем приятнее будет победа. Но пока Ганс смаковал будущее торжество, Матросов в несколько прыжков оказался у автомобиля. Не открывая дверцы, он вскочил на сиденье и включил мотор.
Ганс взревел от ярости. С неожиданной быстротой ринулся он к машине, но автомобиль уже сорвался с места и почти достиг ворот. Ошарашенный привратник отскочил в сторону.
Ганс отстал от автомобиля лишь на два шага. Он упал вперед и ухватился за крыло. Автомобиль повлек его по каменным плитам двора.
Из окна высовывался Вельт и что-то кричал. В другом окне виднелась Иоланда. Ветер рвал ее растрепанные волосы.
Автомобиль тащил Ганса, но он все же умудрился встать. Вот уже близки ворота. Крыло почти задело за них. И вдруг автомобиль остановился...
Ганс побагровел, налился кровью. Обеими руками он держался за крыло, а ногой упирался в ворота. Колеса автомобиля вертелись, но машина не двигалась с места.
Удивленный Матросов оглянулся и понял все. Мгновенно он дал задний ход, но было уже поздно. На подножку вскочили три английских солдата и направили на него автоматические ружья.
Матросов выключил мотор и откинулся на сиденье, спокойно смотря в небо.
«Нелепая горячность! — подумал он. — Надо было сразу подчиниться, а теперь почти все погибло...» Как мог он так опрометчиво поступить? Всю жизнь учился владеть собой — и вот, в решительную минуту...
Ганс скрутил Матросову руки и вывел его из машины.
— Здоровы же вы, молодчик! — пробурчал он. — Жаль, что не пришлось с вами встретиться, когда я был помоложе.
По двору шел Вельт. Красные пятна выступили на его лице.
Солдаты вывели из ворот автомобиль. На серой военной машине проехал Уитсли, вежливо приложив руку к козырьку.
Вельт прищурился и сказал Гансу:
— Хэлло, убрать всех со двора! Чтобы в замке не осталось ни одного человека. Запереть ворота. Я хочу выполнить свой план без свидетелей.
Матросов опустился на массивную каменную плиту и непринужденно рассматривал обветрившуюся серую стену. Молча наблюдал он, как выходили через ворота все слуги Вельта, как ушли английские солдаты. Последним вышел привратник. Ганс запер ворота.
Вернулся он с железным ломом в руках.
— Жаль, что мне не удалось с вами додраться! — буркнул он.
— Довольно болтать, — грубо прервал Вельт, — делайте свое дело!
Ганс покорно взялся за лом и, предложив Матросову встать, отвалил тяжелую плиту. Это было под силу, пожалуй, только такому силачу, как Ганс.
Иоланда испуганно схватила мужа за руку. Под плитой зияло черное отверстие.
— Вот квартира, достойная владельца Ютландского замка. Там кончил жизнь один из них. Теперь кончите вы, молодой человек. Но не беспокойтесь: вам дадут еды и питья, чтобы вы могли «владеть» замком до последних дней мира. Вы задохнетесь одновременно со всеми своими земляками и единомышленниками.
Матросов сразу повеселел. Это удивило и рассердило Вельта. Он стал торопить Ганса. Гигант спрыгнул в подземелье.
— Босс, здесь по-прежнему валяются человеческие скелеты! Один из них на цепи.
— Прежде оба были на цепи. Одну цепь в прошлый раз мы унесли. Ко второй приковать его! Пусть проведет остаток своих дней в своих собственных владениях, в приятной компании. Один из скелетов ведь женский. Надеюсь, это не доставит вам мук ревности? Или я не угадал?.. — последние слова Вельт прошипел на ухо жене. — Или, может быть, вы бы предпочли, чтобы я заменил тот скелет вашим?
Иоланда побледнела и отшатнулась.
— Вы безумны, Фред!
— О нет, сударыня! Я отлично понимаю ваши христианские побуждения, а также ваши просьбы о жизни этого атлета, объятия которого так крепки.
— Фред, Фред, вы ошибаетесь! — застонала Иоланда и беспомощно опустилась на плиты двора.
Вельт повернулся к ней спиной.
Ганс грубо столкнул Матросова в подземелье, потом опустился туда сам.
Ветер выл похоронную песню, но не об одном человеке, скрывшемся в подземелье. Он пел ее о всех людях Земли, унося воздух на далекий, но неумолимый костер Арениды.
Глава VIII
ДНИ ВЕТРОВ
Длинные дрожащие языки поднимались с барханов, сливаясь с летящим облаком. Словно дым от пожарища, накрыло оно пустыню.
То и дело песчаные груды ссыпались на землю, ложась новыми барханами. Но ветер поднимал их смерчами, нес по воздуху, чтобы через несколько секунд уронить снова.
Словно на невидимых лапах, ползли по пустыне барханы. Ожил занесенный песком океан, и песчаные волны двинулись на только что воздвигнутые конструкции Аренидастроя. Низкое песчаное небо нависло над строительством.
Люди, работающие над созданием батареи сверхдальнего боя, изнемогали. Работать приходилось в противопесоч- ных масках. Держались на ногах лишь с величайшим трудом. Стремительный, неутихающий ветер врывался в легкие хрустящим на зубах воздухом, нещадно бил врезающимися в кожу песчинками.
Утомление появлялось быстро. Лишь огромным усилием воли удавалось отогнать апатию, сковывавшую члены. Людям приходилось бороться с песком, с ветром, с самими собой и хуже всего — со страхом...
Страх, о котором не говорили, старались не думать, который считался позорным, этот страх все же существовал.
Люди были людьми, и они не могли забыть того, что исчезает воздух на Земле, что скоро жизнь на ее поверхности станет невозможной. Недаром капиталисты строят для себя подземные убежища!
И план уничтожения пожара начинал казаться нелепым, фантастическим; чудовищно трудная работа представлялась ненужной, бессмысленной; руки опускались...
А тут еще этот песок! Он заносил сделанное вчера и занесет сделанное сегодня.
Все чаще и чаще слышался шепот:
— Вся работа придумана только для того, чтобы отвлечь. Прячут правду... Говорили бы прямо! Смерть — и все. Не хуже мы, чем за границей. Умереть сумеем!
— Не могу я больше! Сил нет. Все равно зря! Разве мыслимо без предварительных опытов построить сверхдальнобойные пушки и сразу удачно выстрелить?
— Товарищи, — слышались разумные голоса, — это недостойно советских людей! Вся страна работает на нас, выполняя план борьбы с катастрофой, а вы панике поддаетесь.
— Молчи! Место какое выбрали!.. Ветер житья не дает. Уж если пожить последние дни, то как следует, а не глотать здесь песок...
И были случаи, когда люди бросали все и уходили. Сотни испуганных беглецов бродили по строительству, осаждая железнодорожную станцию, мечтая лишь о том, чтобы бежать домой, провести с родными последние дни. Полковник Молния с каждым днем становился все мрачнее. Он понимал, что не сделал чего-то самого главного. Люди теряли веру у него на глазах. Руки опускались не только у некоторых рабочих, терялись командиры.
Нудный, изматывающий ветер влиял на психику, отравляя сознание, уничтожал уверенность, внушал страх. Все же большинство рабочих держались крепко. Члены партии самоотверженно боролись со страшной заразой паники, но многие из них также порой не могли справиться с собой.
Результат не замедлил сказаться. Сломался жесткий график, перед которым всегда преклонялся полковник Молния. С чувством досады и в то же время растерянности смотрел он, как все чаще и чаще срывались сроки отдельных работ, как слабела строгая организация, как рушились его расчеты и планы. Он понимал, что стоит перед угрозой губительной задержки, задержки, которая будет стоить миру сотен тысяч, а может быть, и миллионов людей, погибших от удушья...
Выйдя из автомобиля, полковник понуро шел по шуршащему, живущему в непрестанном движении песку. Мимо медленно прополз локомотив, толкая перед собой пескоочи- ститель. Сзади двигался состав. Вдали сквозь серую пелену виднелись поднимавшиеся к небу железные конструкции. Словно фейерверк, просвечивали звезды электросварок, то потухая, то вспыхивая вновь.
Неужели что-то упущено? Организация работ была такой совершенной... Ведь пустыня была завоевана в небывало короткий срок. Что же теперь вызывает задержку? Что происходит с людьми? Как вселить в них веру в успех?
И вдруг Молния подумал: верит ли он сам?
Вопрос возник так неожиданно, что полковник даже вздрогнул. Пожалуй, он никогда даже не думал об этом.
Может быть, виной было исчезновение Матросова, отсутствие радия-дельта, бесплодность всех опытов с заменителем радия-дельта? Может быть, он бессознательно искал оправдания своим неудачам?
Полковник Молния был всегда честен перед людьми и перед собой. Чем бы это ни было вызвано, но с пугающей ясностью он вдруг понял, что у него самого нет веры.
Молния тотчас отвел слово «вера». Он не мог верить или не верить. Просто он не видел никаких перспектив в том деле, которым руководил. В конце концов пушки будут построены, пусть даже с опозданием. А дальше? Ведь стрелять-то будет нечем! Радия-дельта нет, заменитель его не найден, Матросов исчез. Дания оккупирована англичанами, которые уверяют, что ничего не знают о Матросове. Да и сама затея с радием- дельта казалась ему теперь нелепой. Можно ли рассчитывать на неизвестно где находящийся элемент? Откуда же взять уверенность ему, Молнии, который до сих пор никогда не отступал ни перед каким заданием?
С тяжелым чувством подошел Молния к одинокой цилиндрической будке, стоявшей посредине строительной площадки Аренидастроя. Необходимость очередного телевизорного разговора с наркомом угнетала его.
В кабинете Василия Климентьевича Сергеева сидел Кленов. Приподнято взволнованный, он говорил:
— Я позволю себе заметить, Василий Климентьевич, что хотя путь, избранный Мариной Сергеевной, сейчас и единственный, нельзя все же переоценить возможных результатов. М-да!.. Я еще и еще раз сочту необходимым указать вам на принципиальную незаменимость радия-дельта.
— Так, Иван Алексеевич. К отысканию Матросова мы меры принимаем, но рассчитывать надо на худшее. Поэтому найти заменитель радию-дельта — задача первостепенная. Если вы боитесь применить его для выстрела, то он пригодится для предварительного аккумулирования энергии, до тех пор пока радий-дельта будет найден.
— Да, я боюсь... Несомненно, заменители будут нестойкими. Они распадутся от сотрясения выстрела, и вся энергия снарядов-аккумуляторов вырвется наружу.
Нарком встал и прошелся по кабинету.
— Значит, решающий опыт назначен на сегодня? — спросил он.
— Да, через полтора часа. Как я имел уже честь вам сказать, я лично приму в нем участие. Это очень опасно и слишком ответственно, поэтому я не могу разрешить Садовской произвести опыт без меня.
— Хорошо, профессор. Если вы считаете это необходимым, поезжайте в лабораторию.
— Превосходно! Тогда я осмелюсь откланяться.
— Нет, Иван Алексеевич. Вам ведь еще рано. Пойдемте со мной в телевизорную будку. Увидите Молнию. Поговорим. Не все благополучно у него на строительстве.
— М-да!.. Ну что же, я с охотой... с удовольствием повидаюсь с полковником Молнией. Весьма уважаемый и энергичный человек.
Нарком и Кленов прошли в маленькую дверь и оказались в крохотной серебристой комнате, стены которой смыкались правильным цилиндром.
Посредине стояли два мягких кресла, а перед ними небольшой пульт.
Василий Климентьевич пригласил Кленова сесть и тронул блестящие рычажки. Тотчас же стены засветились, как будто исчезая. За ними начало обрисовываться нечто неясное, постепенно превращающееся в объемное очертание каких-то конструкций, похожих на устремленные в небо фермы железнодорожных мостов.
Выл ветер, неслись тучи песка. Профессор Кленов невольно прищурил глаза, улыбнулся сам своей слабости и погладил усы. В комнатке не было ни песчинки.
На фоне пустыни в запорошенном песком плаще стоял полковник Молния.
— Привет, товарищ полковник! — сказал Василий Климентьевич.
Профессор церемонно раскланялся. Полковник Молния ответил на приветствие и замолчал.
Подождав некоторое время, Василий Климентьевич спросил:
— Как с установкой магнитных полюсов?
Молния поднял глаза, встретился со взглядом наркома и опустил голову.
— Опаздываем, товарищ уполномоченный правительства, — сказал он.
— Так. Опаздываете? А вот другие участки наших работ по-иному говорят. Вы вот пройдите-ка в свою телевизорную будку, мы с вами совершим путешествие по нашим заводам. Посмотрим, везде ли такой прорыв, как на вашем участке.
Молния повернулся и пошел к цилиндрической будочке.
— Так, — сказал Василий Климентьевич и тронул рычажки.
Пустыня превратилась в мутную пелену, из которой постепенно возникли контуры прокатного цеха Магнитогорского металлургического комбината. Когда изображение стало объемным и до ощутимого реальным, трудно было поверить, что нарком и Кленов находятся не в этом цехе, а за тысячи километров от него.
В прокатном цехе стояла цилиндрическая будка точно такого же объема, как и комната близ кабинета наркома. Сейчас эта будка исчезла, и на месте ее были видны два кресла с сидящими людьми.
Мимо кресел, почти задев за ногу Кленова, которую тот непроизвольно отдернул, пронеслась раскаленная болванка и тотчас исчезла в жадных вращающихся валках. Через секунду она выскочила обратно удлиненным оранжевым удавом, быстро поползшим по рольгангам.
Еще через мгновение ослепительно засверкал звездный фонтан. Это дисковая пила разрезала прокатанную полосу на несколько частей.
К наркому и Кленову подошел инженер. В двух шагах от него на круглой площадке стоял полковник Молния в запорошенном песком плаще.
— Слушаю, Василий Климентьевич. Привет, товарищ Молния! — сказал инженер.
— Строительство ждет проката, — произнес нарком.
— Прокат для Аренидастроя отправлен по адресу Краматорского завода два часа назад.
— На самолетах?
— Да.
— Так. Спасибо. Видите, товарищ Молния? — спросил нарком, пристально глядя на серое лицо Молнии.
Тот ничего не ответил. Мог ли он сказать о тех сомнениях, которые одолевают его, начальника строительства?
— Хорошо, — сказал нарком, — посмотрим Краматорский завод.
Площадка с наркомом и Кленовым перенеслась в один из цехов Краматорского завода. Молния со своим кусочком пустыни оказался рядом.
Мимо площадки медленно двигался стол гигантского строгального станка, на котором можно было бы обработать двухэтажный дом. Вьющаяся стружка толстым пружинящим рукавом волочилась за ним следом.
Из-за станка показался старичок, держа в руках трубку и кисет.
— Иван Степанович! — окликнул его нарком.
— А, Василий Климентьевич! — обрадовался старичок- мастер. — А я вот, знаете, табачок дома забыл. Ну прямо беда! Не найдется ли у вас? — Потом он оглянулся кругом, посмотрел на наркома, на холодное лицо Молнии, на песок под его ногами, что-то сообразил, махнул рукой и засмеялся. — Фу ты, будь ты неладна! Забылся, право забылся!
— Прокат получили, Иван Степанович?
— Прокат-то? Как же, минут сорок как получили. Слыхать, в механический на сборку поступил.
— Так, хорошо. Где начальник цеха?
— А вот идет. Товарищ начальник, поди-ка сюда! Василий Климентьевич тут.
Через минуту нарком, Кленов и Молния оказались снова на площадке Аренидастроя.
— Так. Теперь вы сообщите нам, товарищ полковник, почему только вы опаздываете?
Молния выпрямился.
— Товарищ уполномоченный правительства, считаю необходимым довести до вашего сведения...
Молния замолчал.
— Так, продолжайте, полковник.
— На строительстве упадочное настроение, товарищ уполномоченный. Причина этому — неверие в успех.
— Что? Как ты сказал? Неверие? — голос наркома стал резким, неприятным.
Молния вытянулся и продолжал:
— Да, сознание того, что выстрел не обеспечен аккумуляторами, отсутствие радия-дельта, неуспех поисков заменителя — все это приводит к мысли о бессмысленности всех наших трудов.
— Как? Бессмысленность?
— М-да!.. Позвольте, — вмешался Кленов, — вы, кажется, изволили усомниться в возможности залпа из орудий, сооружение которых вы возглавляете? — Борода старого профессора тряслась.
— Я говорю не о себе. Эти мысли постепенно завладевают всеми работниками Аренидастроя...
— Всеми ли? — прервал нарком, хмуро глядя перед собой. — Значит, неверие, говоришь? Теперь мне понятно, почему у тебя грузовики песком заносит. Все равно, мол, через полгода занесет?
Нарком ткнул рукой по направлению к колонне забытых автомобилей, наполовину занесенных песком.
Молния болезненно сморщился.
— Разве в этом теперь дело? — сказал он. — Дайте нам веру, что наш труд не бесполезен, и...
— Постой, постой, полковник! Ты что же, выполнение правительственного задания особыми условиями оговаривать собираешься? Да ты понимаешь, что ты строишь? Ты понимаешь, что тебе доверила партия и страна? Ты большевик, военный, всю жизнь секунды за хвост ловил, а строительство проворонил? Почему появились сомнения? О людях ты забыл, вот что! О их внутреннем мире, о страхе, о горестях. Видно, зачерствел ты, в хронометр превратился.
После каждой фразы нарком тыкал указательным пальцем в пространство, все время ушибая его о невидимую твердую стенку.
Молния стоял вытянувшись. Лицо его почернело, щеки ввалились. Ему хотелось, чтобы ветер занес его песком с головой.
Нарком некоторое время смотрел на него молча.
— Товарищ полковник, сегодня же сдадите строительство своему заместителю. Новый начальник прилетит к вам завтра. Сами займетесь только подготовкой к выстрелу. Всё.
И нарком отвернулся, обратившись с каким-то вопросом к профессору.
Молния попятился назад. Перед ним постепенно появлялась стоящая посредине песчаной площадки будка.
— Итак, с вашего позволения, Василий Климентьевич, я еду в лабораторию. Надо рассеять неверие Молнии и ему подобных. Необходимо скорее найти хотя бы заменитель, но, само собой разумеется, это не освобождает нас от розысков радия-дельта.
Нарком задумчиво смотрел на старика, рисковавшего вместе с молодой девушкой жизнью в опасном эксперименте.
— Отправляйтесь в разведку, товарищ, — тихо сказал он.
— М-да!.. Простите... Недослышал или не понял? — приложил руку к уху профессор.
— Поезжайте, поезжайте в лабораторию, Иван Алексеевич! — улыбнулся нарком и проводил профессора до дверей кабинета.
Закрыв двери, он задумчиво подошел к столу и набрал какой-то номер на красном аппарате. Экранчик на аппарате был очень маленький. Когда на нем появилось изображение, Василий Климентьевич улыбнулся, а потом сразу стал серьезным, подтянулся.
— Молнию со строительства снял, — сказал он.
— Снял? Ну, тебе виднее. Партия тебе поручила, — сказал тихий и ровный голос из аппарата.
— Думаю, кого назначить. Дело серьезное.
— Напрасно думаешь!
— То есть?
— Умел снимать, умей и заменять.
— Кого же назначить?
В аппарате послышался какой-то ответ. Василий Климентьевич вытянулся еще больше.
— Так. Понял, — сказал он и одернул гимнастерку.
— Так и сделай, — послышалось еще раз в аппарате. — А докладывать мне теперь будешь не два раза в день, а через каждые два часа.
Изображение на экранчике исчезло. Нарком все еще стоял в чуть напряженной позе перед аппаратом.
Глава IX
ОБОРВАННОЕ ДЫХАНИЕ
Через весь гигантский обновленный город шла широкая магистраль, залитая, словно солнечным светом, оранжевым асфальтом. Синие тротуары красиво обрамляли ее. Облицованные розовым мрамором десятиэтажные дома строгим архитектурным ансамблем уходили вдаль.
Между ровными стенами, не чувствуя препятствий, мчался ветер. Струи воздуха, вырываясь из переулков, кружились маленькими смерчами, старательно подметая и без того чисто вымытую мостовую.
По тротуару шли Марина и доктор Шварцман. Придерживая левой рукой шляпу, доктор говорил:
— Конечно, я не мог усидеть в больнице. Вы только посмотрите вокруг: каждый делает что-нибудь для общего дела. А вы, может быть, думаете, что я могу спокойно сидеть сложа руки? Ничего подобного! Я не могу спокойно смотреть, как вы ищете заменитель, Матросов гоняется за жар-птицей, профессор превратился в чемпиона комплексного бега и носится вскачь, работая за десятерых. Что же, по-вашему, должен делать доктор Шварцман? Лежать в больнице или же, найдя себе достойное занятие, принять участие в общей борьбе с гибелью мира?
Только на секунду доктор отпустил шляпу, и тотчас она помчалась над синим тротуаром, перескочила на оранжевую мостовую и, не соблюдая правил движения, понеслась вперед, задевая и обгоняя автомобили.
Доктор погладил свою блестящую макушку, обрамленную вьющимися короткими волосами, и, глядя вслед улетевшей шляпе, сказал:
— Пускай она сгорит теперь на острове Аренида, куда ее доставит ветер.
— Как же вы пойдете домой без шляпы? — воскликнула Марина.
— А я не пойду, я останусь в лаборатории. Я должен быть при профессоре.
— Доктор, что вы! Кто же на это согласится?
— Вот это меня нисколько не интересует. Я нашел для себя занятие, и с меня совершенно достаточно того, что правительство согласилось вручить мне заботу о здоровье профессора Кленова.
Доктор стал подниматься по лестнице на галерейный тротуар узкого переулочка. Вдали виднелись белые корпуса института и ажурный мостик, переброшенный к нему через улицу.
Вскоре они вошли во двор института. Белые стены проглядывали сквозь плотную сетку зелени.
На аллее показалась угловатая фигура с растопыренными локтями. Седые волосы развевались по ветру.
— А вот и мой профессор Дон-Кихот! Здравствуйте, почтеннейший! К вам прибыл ваш верный оруженосец Санчо Панса, чтобы не отходить от вас больше ни на шаг.
Профессор был серьезен.
— Здравствуйте, почтеннейший. Право, рад вас видеть, но именно сегодня вряд ли вам удастся не отойти от меня ни на шаг.
— Ничего подобного! Именно сегодня я не отпущу вас ни на минуту.
— М-да!.. Может быть, вы избавите меня от необходимости спорить на эту тему?
— Профессор, — вмешалась Марина, — а если доктор прав?
— Что подразумеваете вы под этим, осмелюсь спросить?
— Я хочу еще раз просить вас, Иван Алексеевич, позволить мне провести этот опыт одной.
— Что?! — профессор вытянул шею и посмотрел по- ястребиному. — Вы, кажется, изволили сойти с ума? Разве вам непонятна опасность, с которой связано проведение задуманного вами опыта?
— Я понимаю это. Но, может быть, именно поэтому... одному из нас... то есть вам... лучше не принимать участия в опыте, не подвергать себя опасности, — произнесла Марина, подыскивая слова.
Разговаривая, все трое подошли к зданию, где помещалась лаборатория Марины.
— Марина Сергеевна, — сказал профессор сухо, — мне не хочется снова возвращаться к спору, на который нами затрачен не один день. Каждый час, я осмелюсь напомнить об этом, может стоить тысяч и тысяч человеческих жизней. Веру в успех теряют даже выдающиеся люди. Надо решиться: или опыт провожу я, как мне уже приходилось настаивать, или мы проведем его вместе под моим руководством.
— Вот именно, вместе! — вмешался доктор. — Мы проведем этот опыт втроем.
— То есть как это втроем? Не расслышал или не понял? — склонил голову Кленов.
— Очень просто, втроем: вы, профессор, ваш ассистент и я — доктор, к вам приставленный. Вы не смеете подвергать себя опасности в моем отсутствии.
Профессор в изумлении уставился на доктора. Ветер вытянул в сторону его длинные волосы. Покачав головой, он вошел в вестибюль. Уже давно он понял, что спорить с доктором бесполезно.
В коридоре им встретился академик, директор института. Профессор подошел к нему.
— Итак, решено, Николай Лаврентьевич: мы с Мариной Сергеевной проведем опыт, — он пожевал челюстями. — Теперь, Николай Лаврентьевич, вот о чем: направление работы всех восемнадцати лабораторий мною дано. М-да!.. — профессор задумчиво погладил бороду. — Если заменитель найдут уже после нас или Матросов привезет радий-дельта, сверхпроводники покрывайте с исключительной тщательностью. М-да!.. Вы уж сами за этим последите. Вот-с... Словом, я полагаю, что наш возможный... м-да... уход с работы не повлияет на ее результаты... Кажется, всё. Дайте я вас поцелую, дорогой Николай Лаврентьевич. Продолжайте свои работы! У вас огромная будущность...
У самых дверей лаборатории Садовской профессор обнял директора, потом обернулся к доктору:
— Исаак Моисеевич, дайте я вас обниму. Вы, может быть, думаете, что я вас не полюбил? Ничего подобного!
— Виноват, — сказал доктор и оттащил директора в сторону. — Я извиняюсь, товарищ директор, скажите: с этим экспериментом связана смертельная опасность?
— Да, — сказал тихо академик, — при неосторожности или ошибке грозит смерть, но это единственный шанс. Мы долго не решались на этот опыт, но...
— О, теперь я понял всё. Я тоже отправляюсь с ними.
— Вы? — удивился академик.
— Нет, не я, а доктор Шварцман, которого правительство наделило соответствующими полномочиями.
— Это невозможно.
Доктор посмотрел на академика с сожалением.
Около дверей лаборатории собралось много сотрудников. Все они с расстроенными, тревожными лицами наблюдали сцену прощания. Открылась дверь, вышел один из лаборантов.
— К опыту все готово, — сказал он.
— Итак, Марина Сергеевна... — встрепенулся профессор. — Не мешкая...
— И я! — воскликнул доктор.
Профессор посмотрел на него, склонил голову и вздохнул.
Марина подбежала к одной взволнованной научной сотруднице и сунула ей в руку записку.
— Дмитрию! — прошептала она.
Дверь закрылась за тремя людьми, вносящими свою долю в борьбу за жизнь.
Директор молчал, расхаживая по коридору. К нему никто не подходил, так как все знали, что происходит в его душе. По всему институту из лаборатории в лабораторию передавали, что опыт начался, и на мгновение остановились работы, задумались сотрудники; тревожно было на сердце у всех.
В лаборатории было тихо. Кленов задумчиво смотрел на согнувшуюся над столом девушку. Доктор тихо сидел в стороне.
Кленов оглядел лабораторию. Привычная обстановка напомнила другую лабораторию, отделенную несколькими десятилетиями. На лакированной стене вырисовывалось отражение старика. Неужели это он — Кленов? Может быть, это его старый учитель Холмстед? Давно-давно не возникали в сердце старика запретные воспоминания. Подождите... Как это надо подглядывать за летающими деревьями?.. И почему тают в небе облачка? Все погибло тогда: и старый ученый и она, полная жизни, любви... Виной всему были те же сверхпроводники. По ним пропустили тогда ток выше предельной силы.
— Марина Сергеевна, умоляю вас, действуйте осторожно! — Профессор наклонился над Мариной.
Вдруг на столе перед девушкой что-то засверкало. Запрыгала на стене нелепо большая тень профессора.
— Исаак Моисеевич! — крикнул Кленов.
Доктор подбежал к нему.
— Хорошо, что вы здесь, почтеннейший! Нам надо помочь. Будьте добры, возьмите этот сосуд. Берите. Да берите же! Скорей, скорей!..
Доктор бросился к профессору. Старик протягивал доктору желтый сосуд. Шварцман подхватил его левой рукой. Получилось это у него неуклюже.
— Вот наконец настоящая работа! Теперь я чувствую это, — прошептал он.
В тот же момент сосуд выскочил из его единственной руки. Раздался звон, потом удар. Профессор пошатнулся и отступил на шаг назад, Марина ухватилась за стол, медленно опустилась на него и сползла на пол.
Черный едкий дым наполнил лабораторию.
Грохот пронесся по институту. Жалобно зазвенели стекла. Перепуганные сотрудники вскочили с мест. Академик бежал по коридору.
Остановившись около двери, за которой что-то неприятно гудело, он прошептал:
— Погибли! Все трое...
Из окон лаборатории вырывался черный клубящийся дым. Почти ураганный ветер прибивал его к земле и гнал на деревья. Деревья сгибались, словно под его тяжестью.
Серая струя вырывалась на улицу, мела оранжевую мостовую, взлетела до уровня ажурных мостиков, всползла на стены облицованных мрамором домов и наконец умчалась по магистрали, обгоняя поток автомобилей.
Люди с удивлением провожали глазами это постепенно бледнеющее облако.
Скоро дым растворился в воздухе, который летел над гранитной набережной, покидая огромный обновленный город.
Сплошной волной несся воздух через леса и горы, через всю Европу, вздымая штормовые волны на море, заставляя его воды заползать на берега. Через пустыни гнал он ревущие тучи песку, каких никогда не поднимали самые страшные самумы.
Со всех концов Земли шли потоки воздуха через Тихий, ставший теперь штормовым океан к маленькой, незаметной точке, где происходило самое невероятное явление из всех, какие знала когда-либо наша планета.
Каждую минуту все новые и новые массы воздуха превращались в пыль. Клокочущие волны бросали этот прах на раскаленные ржаво-желтые скалы, а сами, с шипеньем отпрянув назад, клубились паром. Море пузырилось и кипело. Грозовые тучи поднимались прямо с волн...
А где-то наверху, над этими непроницаемыми тучами, пылал воздушный костер. Едва заметная фиолетовая дымка, поднимающаяся с острова, кончалась гигантским факелом кровавого цвета, уходившим в вышину.
Земля медленно теряла атмосферу. Ничто теперь не могло остановить этот разрушительный процесс. Гибель людей, культуры, цивилизации была неизбежна.
Ассистент профессора Бернштейна доктор Шерц отбросил в сторону перо, отчего оно воткнулось в подоконник и стало тихо покачиваться. Потом он вскочил и, хрустя пальцами, стал ходить по комнате.
— Все, все погибло! — шептал он. — Нет, нельзя больше заниматься работой. Голова не в состоянии вместить в себя этих мыслей. Гибель... гибель миллиардов человеческих жизней, лесов, зверей...
Неужели перестанет существовать этот маленький городок Дармштадт, исчезнет эта вымощенная булыжниками улица, лавка мясника, которую видно в окно? Перестанут существовать эти чистенькие ребятишки, которые, ничего не подозревая, бегают сейчас на улице? Не будет в живых всех этих прохожих, идущих с каким-то испуганно-покорным видом?
Но что делать? Что можно предпринять, когда единственный шанс на спасение — это иметь баснословные деньги, которые неоткуда взять простому ученому! А жить так безумно хочется! Нет, он должен жить, и он сумеет этого добиться. Надо взять себя в руки и продолжать работу.
Доктор Шерц зажал ладонями голову и сел к столу. Потом он вынул из подоконника уже переставшую качаться ручку, попробовал пальцем перо, вздохнул и снова начал писать.
За окном, метя улицу, на воздушный костер, к острову Аренида, неслись тяжелые массы воздуха. Они хлопали окнами, задевали вывески, тащили с собой какие-то бумажки, мелкие предметы.
Одна из таких бумажек застряла, зацепившись за крыльцо высокого красного дома с башенками. Проходившая мимо высохшая женщина нагнулась и стала читать. Лицо ее стало испуганным, она оглянулась боязливо и спрятала бумажку на своей впалой груди. Придя домой, она покажет ее мужу и сыновьям. Значит, есть еще люди, не падающие духом!
Ветер метет по улицам Дармштадта, Берлина, Лондона, Парижа, Нью-Йорка, Токио. Везде один и тот же ровный, со все возрастающей силой дующий ветер.
Старый японец, что-то шепча губами, собирал чемодан. О! Он еще не сдался. Пусть погибнет мир — у него есть средство... Никогда бы не смог на него решиться японец. Но в Японии нет больше японцев! Нет.
Не отодвигая наружной рамы, сквозь прорванную бумагу Кадасима глядел на улицу, где неумолимый ветер мел землю, сделав всегда розовый воздух почти красным.
Все моря бесились штормами и бурями; один фантастический по силе циклон охватил земной шар.
Панические, злобные в своем бессилии волны ударялись о скалистые берега Англии. На скале стоял дядя Эд. Он с наслаждением вдыхал морские брызги. Дядя Эд знал, что нужно будет сделать, когда дышать станет трудно. На последние деньги дядя Эд купил парусный бот. Он подобрал команду — странную команду из одних только старых моряков, таких же, как и он, морских волков, которые не представляли себе иной могилы, кроме дна океана. В последнюю земную бурю с последним ураганным ветром поплывет бот в последний свой рейс.
Дядя Эд, держа в зубах нераскуренную трубку, смотрел вдаль, крепко упершись ногами, чтобы ветер не сдул его со скалы. Поля шляпы его отогнулись далеко назад.
На скоростном автомобиле из замка к домику Шютте ехал Ганс. В ушах его еще стояли последние слова Вельта. Ганс поежился.
«Вам я это поручаю, Ганс. Нужно разрушить все их сооружения в зародыше. Событиям нельзя давать двигаться вспять. Возьмите мои эскадрильи, танки, сухопутные броненосцы; мегатерии, газ. Я дам вам добровольцев, которые за акцию спасения готовы будут сровнять с землей все нелепые сооружения в советской пустыне, в прах превратить советские институты, где сидят безумные ученые вроде Кленова. Приговор миру произнесен, и нет у человека, а тем более у большевика, права отменять его!»
Ганс поежился. Он перестал понимать своего хозяина.
Ветер метет пыль по дороге, летят какие-то бумажки. Кому-то еще охота писать!.. Куда это исчез Карл? Мать больна, а сыну хоть бы что. Шляется бог весть с кем, говорит речи, которые и слушать-то страшно. Каково старухе! Слаба она, бедняжка!
Автомобиль остановился, и Ганс вбежал в дом. Навстречу ему из-за стола поднялись два товарища Карла.
У дверей комнаты матери стоял Карл Шютте. Все-таки он пришел! Синеватыми пальцами он перебирал лацканы пиджака.
— Ну что? — спросил Ганс.
— Очень плохо, отец!
— Почему, Карл, почему?
— Потому что мы поднялись уже на четыре тысячи двести метров над уровнем моря, — сказал приятель Карла, которого Ганс знал как «красного».
— Что вы хотите этим сказать? — сердито обернулся Ганс.
— Воздух стал разреженным, как на горе высотой в четыре тысячи двести метров.
— Ну и что же?
— Для больного человека, отец, это... Ты сам понимаешь... — Карл отвернулся.
— Как, уже? Так скоро, Карл? Этого не может быть! Не хватает воздуха! Уже умирает?
Тяжело задев плечом дверь, Ганс вбежал в комнату. На кровати, провалившись в подушки, лежала женщина. Она тяжело дышала. В комнате было тихо. За окном завывал ветер, уносящий то, что нужно было сейчас этому ослабевшему телу.
— Где же кислородные подушки? — закричал Ганс.
Карл подошел к отцу.
— Разве ты не знаешь, отец, что все производство кислорода находится в руках Концерна спасения? Достать кислород невозможно... потому мать и умирает.
Ганс стал на колени и положил свою большую седую голову на тонкую свисающую руку.
Вот она уже не может больше дышать. В конце концов она уж не так стара. Жизнь ее состарила. Все заботилась о детях... А он? Неужели он должен везти каких-то разудалых молодцов, платя этим разбойникам акциями спасения за то, что они разрушат сооружения, от которых, быть может, зависит спасение мира? Неужели старый Ганс должен пойти на это?
С каждой секундой дыхание больной становилось все чаще и прерывистее.
Она заговорила тихо, иногда широко открывая рот и с трудом ловя частицы воздуха.
— Ганс, Карльхен... У меня в матраце зашит мешочек... Вы слышите меня?
— Да, да, мать!
— Это я экономила на хозяйстве... на черный день... Вот теперь, Карльхен... Ты не хочешь брать от господина Вельта эту... акцию... так ты купи на эти деньги...
Женщина замолчала, Ганс и Карл посмотрели друг на друга.
— Там целых полторы тысячи долларов... целых полто...
Больная смолкла. Старый седой гигант плакал.
Полутора тысяч долларов не хватило бы и на ничтожную долю акции спасения...
Один из товарищей Карла заглянул в дверь и, обращаясь к стоящим сзади, сказал:
— Товарищи, миллионы часов наших жизней будут обменены на секунды благоденствия владельцев акций спасения. Ценою смерти покупают они свою жизнь. Они уходят в новый мир, унося туда проклятое неравенство капитализма. Мы не придем к ним туда, но перед смертью пошлем им проклятие!
Ганс обернулся и удивленно посмотрел на говорившего. Он встал. Потом, спохватившись, обернулся к больной.
Она смирно лежала на матраце, в котором были спрятаны ее сбережения на акцию спасения для сына, и уже не дышала.
Ганс снова стал на колени и прижался к холодеющей руке.
Карл отвернулся к окну.
На вдавленных подушках лежала первая жертва мировой катастрофы, первый человек, которому не хватило воздуха!
Люди на Земле стали задыхаться и умирать.
Оборвалось первое дыхание.

Часть пятая
УРАГАННЫЙ ТУМАН
Глава I
ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ОСТАВШИХСЯ В ЖИВЫХ
Когда на угольной шахте произошел обвал, в дальнем забое находилось всего двое: Гарри и Том. Гарри был крепкий мужчина, способный вынести любые потрясения. Другое дело откатчик Том. Он был хилый пятнадцатилетний мальчик. При обвале ему зашибло ногу. Спасся он только потому, что, худенький и маленький, смог забраться под вагонетку, откуда его и извлек Гарри.
На двоих у них был лишь скудный завтрак в грубой картонной коробочке, который Гарри купил у входа в шахту.
Лампу Гарри сразу же погасил. Мальчику было страшно, но Гарри объяснил, что кислород нужен для дыхания, нельзя его жечь. Том тихо стонал, а Гарри некоторое время сидел, прислушиваясь и раздумывая.
Какова причина обвала? Как далеко он идет? Как скоро можно ждать помощи?
Гарри был трезвый человек. На скорую помощь он рассчитывать не стал, а положился на собственные силы. Он был старым рабочим и прекрасно знал расположение всех штолен. Он подумал, что если сумеет пробиться в соседнюю штольню, то найдет там много ценного. Во-первых, воду! Потом аварийный запас провизии и, наконец, скафандр с кислородным баллоном. Тогда уже можно будет подумать о том, как выбраться наверх.
Недолго думая, Гарри принялся за работу. Никогда еще не работал он с такой яростью. Несмотря на причитания Тома, он заставил его помогать. Гарри дал ему треть своего завтрака, остальное оставил себе, чтобы не потерять сил.
Пневматический молоток был бесполезен. К счастью, под рукой оказалась кирка, которую он всегда брал с собой, так как воздух в эту отдаленную штольню подавался с перебоями, а Гарри дорожил заработком. Теперь, руководясь чутьем шахтера, в полной темноте рубил он породу, завалившую выход. Изредка под его киркой вспыхивали искры, которые особенно подчеркивали темноту.
Гарри не знал отдыха. Он работал с остервенением, как человек, защищающий свою жизнь. Том уже не стонал. Перестал он и помогать. Гарри не кричал на него больше и работал один.
Когда Гарри совершенно изнемог, он позволил себе уснуть. Спал он тревожно, боясь проспать лишнюю минуту. Ведь во сне он не работает, а только зря поглощает драгоценный кислород. Проснувшись от этой мысли, Гарри испуганно схватился за кирку и принялся рубить. Том опять застонал и стал помогать, откатывая в сторону глыбы.
Ни Гарри, ни Том не знали, сколько времени они пробыли в темноте, сколько времени продолжалась их нечеловеческая работа. Дышать стало труднее. Может быть, они очень ослабли, истомленные голодом, а может быть, уже иссякал кислород. Особенно чувствовал это Том, который почти все время лежал. Углекислота скоплялась внизу, поэтому Гарри заставил его лечь на груду выброшенной им породы: все равно Том больше работать не мог.
В редкие перерывы в работе Гарри прислушивался. Но ни один звук не доносился к заживо погребенным. С прокляти-
ями Гарри снова принимался рубить породу. О нет! Он не так скоро сдастся. Гарри всегда цепко держался за жизнь.
Гарри не мог бы сказать, на который день умер Том. Он сам к тому времени уже настолько ослаб, что не мог даже оттащить труп подальше. Ноги не повиновались ему, но руки привычными размеренными ударами крошили породу.
Гарри не нашел в себе даже чувства жалости к умершему мальчику. Он так отупел и так свыкся со смертью, что отнесся к гибели товарища с испугавшим его самого равнодушием. Сам он едва ползал, но руки его не могли остановиться. Он удивлялся, глядя на них. Они словно принадлежали не ему. Откуда бралась в них сила?
Струя свежего воздуха в первые мгновения опьянила Гарри. Кругом было все так же темно, но он ясно ощущал эту струйку. Он пил ее, как неразбавленное виски, и скоро опьянел. Он что-то бормотал, кажется пел, потом уснул.
Проснулся он испуганный, схватился за кирку и стал рубить. Но сила покинула руки. Кирка показалась ему непостижимо тяжелой. Работать его заставила жажда. До сих пор он поддерживал себя каплями влаги из ведра, которое он принес, чтобы умыться здесь же в забое. Это было чудачеством Гарри, над которым подсмеивались его товарищи. Но он любил выходить из шахты чистым и весело крикнуть «хэлло» хорошенькой Дженни, с которой всегда неизменно встречался у входа. Теперь это чудачество если не спасло ему жизнь, то продлило ее. Мальчику он давал очень мало воды. Когда Гарри подумал об этом, то на минуту в нем вспыхнуло что-то вроде угрызений совести, но жажда скоро вытеснила все, на несколько минут вернув силы.
Пробив себе узкий проход, Гарри с трудом вылез из плена. Тут же он уснул. Спал долго, не боясь израсходовать кислород. Жажда разбудила его.
Он не стал возвращаться за лампой и ощупью пошел вперед, мысленно видя перед собой знакомый путь.
«Странно, — думал он, — сравнительно небольшой обвал пробит, но в этой штольне так же темно и тихо, будто все погибли». Словно в ответ, под ноги ему попалось что-то мягкое. Ощупав препятствие, Гарри брезгливо отдернул руку от трупа.
Страх заставил его ускорить шаги. Он спешил к кладовой.
Кладовая оказалась на замке. С яростью отчаяния стал обессиленный Гарри ломать дверь. Снова неведомо откуда берущаяся сила поднимала кирку и обрушивала ее на доски.
На пол кладовой Гарри свалился в глубоком обмороке.
Придя в себя, он первым делом отыскал запасы воды, но выпить позволил себе лишь несколько глотков. Потом он нашел консервы и съел несколько крошечных кусочков. Гарри был благоразумным человеком. Он хотел жить во что бы то ни стало.
Силы понемногу возвращались к нему, а вместе с ними и воспоминание о Томе. Теперь он уже жалел мальчика. Он даже вернулся в свою недавнюю могилу и похоронил разлагающееся тело.
Потом он зажег лампу и отправился исследовать штольню. Ему попалось несколько трупов. По-видимому, эти люди умерли здесь с голоду или отчаяния. Гарри пожал плечами. Верно, они не знали о кладовой и у них не было такого дикого желания жить, как у него, последнего из оставшихся в живых.
Выход из штольни был завален. Тут же валялись кирки и два трупа знакомых Гарри рабочих. Он оттащил их подальше и принялся за работу.
Теперь он работал уже не так бешено, как в своем гробу. Он регулярно отдыхал, нормально питался, берег силы. Но ему не удалось вести счет дням. Он не знал, протекли ли дни, недели или, может быть, даже месяцы, но он понимал, что забыт всеми.
Ни одного звука не доносилось до Гарри. Верно, там наверху что-то произошло. Может быть, какое-то несчастье обрушилось на всю шахту? Прекратились работы, а оставшихся внизу просто сочли погибшими?
Злость брала тогда Гарри, и с остервенением принимался он снова за работу.
Он не позволял себе опускаться. Он даже брился каждый день. Хорошо, что бритва оказалась у него в кармане. Эта педантичная строгость к себе сохраняла в нем бодрость, работоспособность и непрекращающуюся жажду жизни.
И вот однажды после удара кирки Гарри услышал свист. Это был первый посторонний звук, который он слышал со времени обвала. Гарри прислушался. Свистело впереди него. Он еще раз ударил киркой. Засвистело сильнее, и он ощутил ветерок. Гарри закричал от радости, вылез из своего прохода и долго исполнял какой-то замысловатый танец. Потом побежал в кладовую и устроил себе пир: съел целую коробку консервов, выпил единственную бутылку виски, которую так берег. Навеселе он вернулся к месту работы. Пролез в проход. Свист по-прежнему слышался, ветерок ощущался. Но вдруг Гарри встревожился: воздух шел не снаружи, а уходил из его штольни.
Гарри был осторожный человек. Мало ли с какими неожиданностями можно встретиться в заваленной штольне! Торопливо вернулся он в кладовую и извлек скафандр. Он не знал, как им пользоваться, и провел целый день за изучением приложенной инструкции. Гарри был упрям, и в конце концов он освоил это. Облачившись в скафандр и захватив с собой большой запас жидкого кислорода, он снова отправился к месту, где слышал свист. Теперь он готов к тому, что попадет даже в отравленное место. Кроме того, его скафандр был непроницаем для жары. Пусть даже стоградусная жара или холод обрушатся на него, Гарри в своем скафандре и со своим желанием жить все стерпит!
В скафандре работать было трудно, но это, конечно, не остановило Гарри. Так проработал он два дня. В скафандре он не слышал свиста, не ощущал и ветерка. В кладовую он возвращался только, чтобы поесть и возобновить запасы кислорода. Снимая шлем, он убеждался, что без скафандра ему стало тяжело дышать, словно воздух был разрежен. «Избаловался кислородом!» подумал он. На третий день Гарри вышел из штольни. С собой он нес небольшой запас провизии и жидкого кислорода. Снимать скафандр он боялся. Неизвестно, каким газом наполнены соседние штольни. Он не хотел погибать от удушья. Он поставил себе целью выбраться наружу, затратил на это много месяцев труда и достигнет своего. Ох, и задаст он владельцу шахты, появившись наверху! Пусть Дженни никогда больше не улыбнется ему, если он не устроит грандиозной стачки. А кстати, о Дженни; ему не хотелось бы предстать перед ней небритым. Как только представится случай снять скафандр, он тотчас побреется.
Гарри дошел до вертикального ствола шахты. Конечно, подъемник не работал. Он стоял внизу, ослабнувшие канаты свободно болтались. Гарри покачал шлемом и двинулся к лестнице. Подниматься в скафандре было делом нелегким, но Гарри не рискнул его снять. Слишком дорожил он достигнутыми успехами, чтобы рисковать. Ведь неизвестно, почему заброшена эта шахта. Может быть, все вокруг заполнено удушливым газом!
В голову Гарри пришла мысль проверить это. С трудом достал он из кармана скафандра коробок и неуклюжими пальцами в толстых жаронепроницаемых перчатках попробовал зажечь спичку. Но спичка даже не вспыхнула, как будто вокруг совсем не было воздуха. Снова Гарри покачал шлемом и, укрепив на спине свою кирку, полез вверх.
Лез он несколько часов. Конечно, он не знал, было ли наверху утро или ночь. Его электрический фонарик слабо освещал темные стены шахты и перекладины лестницы. Хорошо, что он не истощил батарейки в своей штольне! Здесь лампа не горела бы. Верно, вверху он еще встретится с завалом.
Но Гарри ошибся. Больше он не встретил никаких препятствий и вышел на поверхность земли.
То, что он увидел вокруг, испугало его больше, чем даже обвал в его штольне. Недоуменно оглядывался он, не узнавая знакомых мест. Словно сглаженные, то там, то здесь возвышались развалины. Вокруг была пустыня: ни деревца, ни травки... Голые скалы, кое-где покрытые илом.
С содроганием смотрел Гарри перед собой.
Была ночь. В небе горели немигающие и удивительно яркие звезды. Они-то и освещали странную местность. Гарри тихо шел по каменистой земле. Взойдя на одну скалу, он увидел перед собой ледяное поле.
В изнеможении Гарри сел. Он ничего не понимал. Он хотел уже снять скафандр, но руки не поднимались. Сердце болезненно колотилось.
Медленно он оглядывался вокруг. Ужас душил его. Он видел вымершую пустыню. Ни одного живого существа... Что произошло? Где его Дженни?
Смутно рождалась мысль о какой-то катастрофе.
«Может быть, война? — подумал он. — Но почему же лед? Неужели море замерзло?»
Гарри не чувствовал холода через скафандр, но он вдруг понял, что страшный мороз сковал поверхность земли.
Гарри подумал, что долгий плен свел его с ума, что это галлюцинация. Тупо смотрел он перед собой. Ни один звук не нарушал полной тишины. Даже там, внизу, Гарри не чувствовал себя одиноким, а здесь...
Гарри вскочил и закричал. Закричал дико, не по-человечески. Потом побежал. Он бежал вниз, туда, где простиралась ледяная равнина.
Задохнувшись, он упал на скалы и долго лежал, боясь оглядеться. Что случилось? Что произошло? Какой дикий кошмар давит его? Верно, он все еще лежит в своей штольне. Сейчас, сейчас он проснется...
Но Гарри не присыпался. Он поднял голову и увидел матово-черное небо.
Необычайное зрелище заставило его вздрогнуть и подняться на ноги. На этом пустом черном небе, без зари, без рассвета, из-за ледяного поля появился ослепительный край солнца, а рядом с ним по-прежнему ярко горели холодные звезды.
Кошмар продолжался.
Гарри видел, как от его скалы легли темные геометрически правильные тени. Он видел, как первые лучи солнца коснулись ледяного поля. Оно засветилось драгоценными камнями, засверкало до боли в глазах, и тотчас над ледяным массивом заклубился нежный туман. Гарри ничего не понимал. На его глазах тяжелые льдины без всякого переходного состояния превращались прямо в пар.
Яркое, словно вырезанное в черном небе, окруженное косматой огненной короной солнце ползло вверх. Дико выглядело это дневное взлохмаченное светило на мрачном ночном небе.
Из-подо льда стала проступать вода. Льдины плавали теперь в клокочущем кипятке. Беспокойно бросались из стороны в сторону бурлящие волны. На поверхности моря вздымались гигантские, наполненные белым паром пузыри. Вверх поднимался густой туман.
Гарри понял, что произошло что-то страшное, непостижимое, чего нельзя объяснить. Жутко было подумать, что, может быть, только он один ходит еще по Земле...
Ноги Гарри шлепали по лужам воды, которая почти мгновенно высыхала, превращаясь в струйки тумана. Пар клубился над всей поверхностью клокочущего моря. Казалось, что весь океан превращается в гигантское облако. Туман наполнял собой все, окружая Гарри сплошной ватой. Гарри почти ничего не видел. Страх перед одиночеством гнал его куда-то. Вместе с тем он почувствовал голод. Но ведь он не мог есть, не снимая шлема, и сделать это он безотчетно боялся.
Теперь до слуха Гарри, словно передаваемые туманом, стали доноситься звуки. Гарри вздрогнул прислушиваясь. До него доносились какие-то взрывы, раскаты артиллерийских залпов. Надежда и страх боролись в Гарри. Неужели война? Но что могло случиться с природой? Или эти звуки — тоже проявление чего-то неведомого?
В этот момент с рвущимся треском лопнула скала, на которой недавно стоял Гарри.
Гарри отскочил в сторону. Скала лопнула, как лопается холодный стакан, в который налит кипяток.
Нет, это не война! Трескается земля. Солнце мгновенно раскаляет камни...
Скоро туман плотной, непроницаемой пеленой закрыл все вокруг.
Гарри бежал к морю. Достигнув берега, он увидел, как вода отступала перед ним. Он бежал, задыхаясь, одержимый дикой мыслью не дать ей уйти. А море отступало все дальше и дальше, словно начался небывалый отлив. Но Гарри понимал, что это испаряется море, превращаясь в туман.
Под ноги Гарри попал какой-то предмет, увлекаемый водой.
— Лодка, лодка! — крикнул Гарри и уцепился за алюминиевый край.
Он уселся в лодку и, ухватившись за ее края, сидел; дико озираясь вокруг и не видя ничего, кроме тумана.
Гарри не хотел покидать этого осколка человеческой культуры, попавшегося ему. На нем он бежал от грохота разверзающейся под ногами земли, от жуткой, вымершей пустыни... Лодка была алюминиевая, с герметически закрывающимся верхом. Гарри не боялся утонуть. Он лег на дно и зажмурил глаза. Он пролежал так несколько часов, в течение которых отступало море, вырастали материки и обнажались новые острова.
Белые хлопья тумана лизали скафандр и маленькую лодку. В тумане теперь чувствовалось движение. Казалось, что он растекается по всей Земле, стараясь заполнить пустоту.
Гарри пришел в себя от воя ветра. Это сырым черным ураганом мчался туман. Волны бросали лодочку. Гарри опять захотел жить. Поспешно вычерпал он воду из лодочки, закрыл герметически верх, плотно затянув резиной отверстие, из которого высовывался корпус его скафандра. Скафандр предохранял его от воды. Дикая жажда жизни снова заговорила в Гарри.
До слуха его донесся гул и грохот, словно где-то поблизости низвергался водопад. Гул приближался, причиняя ушам физическую боль.
Вдруг Гарри увидел перед собой стену воды. Это была не волна. Это скорей походило на сорвавшийся с места горный хребет. На мгновение туман рассеялся. Гарри видел, как с вершины водяной горы летели клочья белой пены, похожие на облака, и смешивались с туманом.
Гарри показалось, что сюда мчится другой океан, может быть из противоположного полушария, стремясь восполнить испарившееся за утро море.
В следующий миг вода накрыла Гарри и его лодочку.
Долго был Гарри под водой, чувствуя, что вертится, опрокидывается. Мрак окружал его. На мгновение он включил электрический фонарик. Беспомощный зеленоватый лучик протянулся на несколько метров. Гарри ничего не видел. Но он не гасил этот огонек. С любовью он думал теперь о своей кладовой, где можно было так хорошо поесть, выпить, поспать... Лучше бы он и не выбирался на эту проклятую поверхность! Но что же случилось с Землей? Какие страшные потрясения произошли с ней? Зачем он не вернулся в свою штольню, а побежал за этой дурацкой лодкой? Нет, все равно бесполезно! В штольне теперь такой же отравленный воздух, как и вокруг! А может быть, его и совсем нет?
Эта страшная мысль вдруг поразила Гарри. Он сразу понял значение свиста, и разреженного воздуха в последние дни работы в штольне. Значит, из его штольни исчезал воздух! Но как могла исчезнуть с поверхности Земли вся атмосфера?
Меж тем Гарри всплыл наружу. Вероятно, солнце зашло, потому что температура стала резко падать. Гарри заметил это по ледяной корке, покрывшей его скафандр.
По мере охлаждения земли ураганный туман, окружавший Гарри, пролился ливнем. Гарри почувствовал, что он снова оказался под водой. Испарившиеся моря падали вниз. Недавно еще залитые морем материки снова превращались в морское дно.
Когда через несколько часов измученный, голодный Гарри снова всплыл на поверхность, ливень кончился, прекратился черный ветер. Рассеялся туман.
Вблизи виднелся какой-то остров, быстро поднимающийся из воды. Видимо, Гарри с его лодочкой находился над материком, с которого спадала вода.
На глазах у Гарри остров превращался в гору. Течение относило лодочку от выраставшего горного хребта.
Суша проступала с поражающей быстротой. Гарри, как ребенок, радовался этому. Не отдавая себе ни в чем отчета, он стремился только стать ногами на твердую землю.
Беспомощно он старался направить свою лодочку к появляющимся островам, но неумолимое течение несло его дальше. Голод и жажда мучили его все больше и больше.
Смутно пытался Гарри представить себе, где он находится. Вероятно, волна давно унесла его из Англии. Что это за горы на горизонте? Может быть, это Альпы?
Спадающая вода оставляла в каждой ложбинке озера, мгновенно подергивающиеся льдом.
Под лодочкой было совсем мелко. Из воды проступали какие-то смутные контуры. Может быть, это были скалы, а может быть, развалины. Было слишком темно, хотя звезды и светили ярко.
Но вот появилась луна. Она поднялась из-за горизонта, так же как и солнце, вырезанная на черном небе.
Лодочка остановилась. Вода убегала по улицам когда-то существовавшего города. Бесформенные развалины почти не походили на людские строения...
Гарри, вконец измученный, освободил себя от лодки и встал ногами на обледеневшую почву.
«Вероятно, чертовски холодно!» подумал он, опускаясь на землю. Силы оставили его.
Прежде вера в жизнь воодушевляла его. Казалось, не было испытания, которое сломило бы Гарри, но теперь вид погибшей, опустошенной Земли победил этого последнего человека, который недавно так хотел жить.
Гарри беспомощно и равнодушно смотрел перед собой. Он не хотел шевелить ни рукой, ни ногой. Он мог бы покончить все разом, сняв шлем, но он не делал этого. Перед его глазами возвышалась какая-то железная конструкция, сильно покосившаяся набок.
«Ах да... Эйфелева башня! — подумал он. — Значит, я в Париже. Как это смешно! При жизни я никак не мог попасть сюда, не хватало денег... Хотел съездить вместе с Дженни».
При жизни! Значит, он считал себя уже мертвым?
Да, он был уже мертв. От него ушла вера в жизнь, а с ней вместе и жизнь...
Крепчал космический мороз. Скафандр мертвого человека затянуло льдом. На земле царила температура межпланет
ных пространств. Ничто не защищало ее от потери тепла — ведь на ней не было атмосферы...
Ничто не нарушало молчания над двумя миллиардами могил последнего поколения несчастной Земли...
И снова на черном небе внезапно появился ослепительный солнечный диск. Заклубились вновь рожденные изо льда облака.
Над водой не было атмосферы и ее давления. Лед сразу превращался в пар. Едва исчезал лед, вода начинала кипеть. Туман поднялся над морем и, расползаясь по суше, скрыл под собой труп последнего человека Земли...
Глава II
КНИГА ДОКТОРА ШЕРЦА
В черном небе светила снежно-яркая луна. Безмолвна была ледяная ночь новой омертвелой Земли. Вдруг без шороха и звука промелькнула по льду тень, за ней другая.
Неужели есть еще жизнь на Земле?
Странные существа с большой круглой головой и толстыми короткими ногами, неуклюже взобравшись на скалу, остановились около огромной машины, потом скрылись в люке. Через мгновение что-то сверкнуло, и машина беззвучно ринулась вперед.
Вероятно, она обладала ракетным двигателем. Из узкой горловины сзади вылетал огонь и черные падающие на лед газы. Будь на Земле воздух, страшный грохот взрывов наполнил бы все вокруг. Но теперь ничто не нарушало тишины. На лед легла черная дорожка упавших газов, похожих на пролитую жидкость, а где-то вдали поблескивала все уменьшавшаяся звездочка.
Машина развивала невероятную скорость. Дорога по льду ночного замерзшего моря была идеально гладкой.
За каких-нибудь два часа машина промчалась от Гренландии до бывших берегов Англии. Теперь британские острова сливались с европейским материком. Они казались высокими горами.
Свет появился внизу машины, и она легко подскочила вверх. Теперь машина летела над Землей, направляясь в гигантскую лощину, бывшую когда-то проливом Ла-Манш.
Потом она поднялась еще выше и повернула на восток. Скоро под ней появились развалины города.
Машина сделала несколько кругов вокруг покосившейся железной конструкции. Когда-то это было Эйфелевой башней.
— Она простоит не больше двух дней, — сказал один из сидевших в машине людей.
Двое его спутников внимательно смотрели вниз через окна. Скафандры, в которых выходили они на поверхность Земли, лежали на полу.
Люди не заметили на Земле ничего особенного и повернули на север.
Они не увидели затянутого льдом скафандра бедного Гарри, умершего от сознания, что он один на Земле.
Ракетоплан взял курс на Гренландию. Надо было спешить, чтобы достигнуть пещеры раньше, чем начнется утро и время туманов.
Экономя горючее, ракетоплан спустился на лед и бесшумно помчался, оставляя за собой едва заметную полоску следа и льнувшие ко льду клубы черного дыма.
Когда появился край ослепительного солнца, люди, в последний раз взглянув на черное небо, скрылись в воздушных шлюзах города Вельттауна.
Испытание нового ракетоплана было закончено. Он должен был стать могучим оружием в руках властей Вельттауна. Приходилось серьезно заботиться о перспективах продления жизни обитателей Рейлихской пещеры и об их удобствах.
В городе ощущался недостаток во многих жизненно необходимых предметах. Например, в пещере никак не рос табак. Все же запасы как табака, так и сжатого сигарного дыма давно уже были израсходованы.
Кроме того, люди, не внимая увещеваниям администрации, безрассудно размножались.
Воздушный и продовольственный оборот пещеры не был рассчитан на увеличение населения. В то же время было определенно известно, что Мамонтова пещера на бывшем американском континенте освоена далеко не полностью. Кроме того, там рос табак.
В связи с этим обсуждался вопрос о мерах по овладению Мамонтовой пещерой, которая, забыв свою связь с Концерном спасения, объявила себя самостоятельным государством.
Ракетопланам при выполнении этих замыслов придавалось большое значение.
Но совсем особую роль приобретали ракетопланы в свете осуществления замыслов, еще более широких. Имелись в виду походы на восток, где в подземных сооружениях, как недавно удалось установить, укрылись остатки населения советских стран.
Уничтожение этих сооружений было завещанием погибшей культуры и цивилизации. Рейлихская пещера срочно вооружалась. Город нового мира Вельттаун готовился к войне. Он готовился к схватке за «неиспользованные» колонии (имелась в виду Мамонтова пещера), к уничтожению остатков мировой проказы где-то на востоке.
Армия в тысячи ракетопланов готовилась в ближайшее время выступить в поход. Воинственный город Вельттаун жил войной и не мыслил жизни без нее.
А там наверху мчался черный ураганный туман, принося с собой моря влаги, которые обрушивались на дрожащую Землю, а мертвящий космический холод сковывал льдом остатки не ушедших еще океанов.
День за днем все больше и больше сравнивались ровности мрачной, почти умершей планеты...
Василий Климентьевич захлопнул книгу и откинулся на спинку стула.
— Так, — сказал он, глядя на рассыпавшиеся по подушке черные волосы. — Как видите, друзья мои, перед нами яркий пример буржуазной фантастики. У представителя обреченного мира фантастическая мысль может быть только обреченной.
Нарком встал и заложил руку за борт гимнастерки.
На кровати лежала Марина. Лицо ее было бледно, тени под глазами делали их особенно большими. На стуле рядом с кроватью сидел профессор Кленов. Между колен он держал старинную палку с серебряным набалдашником, на который положил подбородок.
— Я бы осмелился распространить вашу мысль, Василий Климентьевич, — сказал он. — Обречено все, что, не являясь наукой, претендует на трактовку научных положений или предвидений... М-да!..
— Нет, — возразил нарком. — Подлинная научная фантастика способна бросать в умы людей зерна замечательных идей, может по-настоящему приподнять завесу будущего. Но этого не в состоянии был сделать доктор Шерц, если не ошибаюсь, ассистент самого профессора Бернштейна. Как автор цитированной книги он не ушел за пределы мыслей и идей, в окружении которых живет. Даже в будущем мире этот буржуазный ученый не смог обойтись без капиталистических противоречий. Город Вельттаун у него борется за новый передел мира, не забыл еще своей дикой ненависти к социализму, даже в новых условиях мечтает о войне с ним. Пока жив капитализм — жива война. В этом положительное значение произведения доктора Шерца, произведения, сейчас самого популярного, вышедшего на всех языках невиданным тиражом. Для забавы я принес это вам, Марина.
Нарком положил книжку в красивом переплете на стол.
Кленов встал, опираясь на палку, подошел к столу и стал перелистывать книгу.
— М-да!.. Научная фантастика... Не вижу смысла в распространении подобных изданий. Где тут зерна идей, о которых вы изволили упомянуть? Какой-то ураганный туман... испаряющиеся моря... Бред! М-да!.. Позвольте, однако... Испаряющиеся моря... Пожалуй, это стоит обдумать.
Нарком смотрел на профессора улыбаясь.
— Какие страшные картины будущего мира нарисовал Шерц... Мне жаль этого Гарри! — задумчиво сказала Марина.
— К сожалению, автор грешит в основных предпосылках. Все это не так правдоподобно, как может показаться. Ведь для полного исчезновения атмосферы с Земли нужно, чтобы происходящая на острове Аренида химическая реакция соединения азота с кислородом имела ту же пропорцию, что и соотношение этих газов в воздухе. А ведь это далеко не так. Миру грозит гибель не из-за исчезновения атмосферы, а из-за потери кислорода, необходимого для дыхания. Следовательно, доктор Шерц оперирует с неправдоподобным положением, и книга его поэтому не отвечает моим основным требованиям к научной фантастике и в конечном итоге бесполезна.
Стоявший в глубоком раздумье профессор вдруг оживился.
— Позвольте... М-да!.. Позвольте! Я только что сам был склонен отрицать значение этого жанра литературы, но... некоторые мысли, высказанные в этой книге, натолкнули меня на интересную и крайне полезную идею. Значит, книга уж и не так бесполезна.
Нарком улыбнулся.
— Что же заставило вас, уважаемый мой профессор, столь непоследовательно изменить ваши взгляды?
Профессор поднял вверх палец.
— Прекрасная идея, Василий Климентьевич! Она поможет нам уничтожить очаг воздушного пожара! М-да!.. Это напомнило мне нечто из моих прежних опытов. Я даже готов пойти на некоторое изменение нашего плана расстрела из орудий острова Аренида.
Нарком нахмурился.
— Профессор, я напомню вам, что какие-либо изменения... Остров должен быть взорван!
— Нет, нет, Василий Климентьевич, я позволю себе заверить вас... Все остается по-прежнему. Снаряды будут посланы в остров Аренида, но... Простите, одну минуточку...
Кленов сел и стал что-то писать на полях книги доктора Шерца. Он вынул из кармана очки, счетную линейку и углубился в вычисления.
Нарком усмехнулся, посмотрел на Марину и пожал плечами.
Потом он пододвинул к Марине стул и сел на него.
— А ведь я приехал проститься!
— Как, вы уезжаете?
— Еду на площадку Аренидастроя.
— Надолго?
— До его окончания. Заехал повидаться с вами. Поправляйтесь, принимайтесь снова за работу. Только, пожалуйста, не разбивайте больше сосудов! — Василий Климентьевич лукаво сощурил глаза.
— Это все доктор! — рассмеялась Марина. — Он не удержал чашки в левой руке... А все уж подумали самое худшее: что произошел взрыв.
— М-да!... — погладил бороду профессор Кленов, отвлекаясь от записей. — Тем не менее началось бурное выделение газа, и я осмелюсь предположить, что мы задохнулись бы, если бы Василий Климентьевич не оказался в институте и не открыл дверь.
— Не велика заслуга открыть дверь, товарищи. Итак, последним опытом вы пробили брешь. Теперь лаборатории уже заканчивают работу над заменителем. Марина встанет, будет подготовлять аккумуляторы к зарядке. Прощайте, мне уже пора.
— Как жаль!.. Ну, мы к вам приедем.
— Непременно. Я вас вызову, как только буду готов к приему аккумуляторов. До свидания, Иван Алексеевич!
— А? Что? М-да!.. Одну минуточку. Вы куда, Василий Климентьевич? — оторвался Кленов от вычислений.
— Уезжаю на Аренидастрой.
— На Аренидастрой? М-да!.. Ну что же, это хорошо!
Нарком пожал профессору руку и неторопливой тяжеловатой походкой пошел к выходу. В дверях обернулся и спросил:
— Когда вы сообщите мне, Иван Алексеевич, результаты ваших вычислений?
— Ах да... М-да!.. Не извольте беспокоиться. Кажется, все получается. Я еще раз проверю. Приеду к вам еще сегодня со специальным докладом... Превосходную мысль подсказал мне доктор Шерц! Теперь уж воздушный пожар погаснет непременно.
— Хорошо, я жду вас.
Нарком ушел. Марина упала на подушку.
— Ушел... Ни-че-го не сказал!.. Значит, нового нет. — И Марина печально посмотрела на маленький костяной самолетик, подвешенный к потолку над ее кроватью.
Кленов засопел носом и низко склонился над книгой, на страницах которой делал заметки. Молчание длилось долго.
— Иван Алексеевич, что же вы придумали?
— Секрет, сударыня моя! Извольте сначала поправиться, на работу выйти... М-да-с!.. Я тоже распрощаюсь с вами.
— Не скажете?
— Ни в коем случае! Я поеду сейчас делать проверку.
— Я буду мучиться...
— До свидания, до свидания, Марина Сергеевна! — бормотал Кленов, поглощенный своими мыслями. — Спешу. Жаль, что Василий Климентьевич уезжает!.. Хотя, впрочем, это хорошо. Теперь дело в пустыне пойдет, а то там намечались некоторые затруднения. М-да!.. Василий Климентьевич все может. Итак, поправляйтесь, моя дорогая! А насчет нового плана я вам еще сегодня позвоню... Книжечку Шерца я уж возьму у вас, а то у меня здесь кое-что записано... Прощайте, дорогая!
Горбясь и прихрамывая, профессор вышел на крыльцо. Яростный ветер рванул полу его пальто. Действительность, страшная сверхъестественная действительность налетела на него, растрепала его бороду, заставила закрыть глаза.
По ветру неслись какие-то бумажки. На противоположной стороне улицы оборвалась вывеска «Детская консультация». Какие-то люди старались укрепить ее. Ветер мешал их работе.
Прохожие пробирались вдоль стен, используя каждое прикрытие. Через улицу были протянуты канаты. Переходя мостовую, прохожие держались за них. По знаку светофора канаты опускались, и через них переезжали машины.
Окружающая обстановка вернула профессора Кленова к действительности, в которую он с трудом заставлял себя верить. Когда он разговаривал с людьми, бывал в своей комнате, обедал, спал, ему не хотелось верить в грядущую гибель человечества. Как ученый он боролся с катастрофой, отдавал этому делу все силы, но в глубине души не мог допустить, что на Земле прекратится жизнь.
Книга Шерца взволновала его.
— М-да!.. Однако это так... Исчезнет кислород, правда, не вся атмосфера, как в книге доктора Шерца, но все равно жизнь на Земле прекратится...
Профессор поежился.
Шофер оглянулся, думая, что Кленов обращается к нему, а профессор бормотал:
— Вот потянуться бы всем телом, зажмурить в последний раз глаза и... проснуться... М-да!..
Но профессор Кленов не мог проснуться. Жуткий сон существовал наяву. Кленов заставил себя взглянуть на катастрофу, как на научную проблему, и его мысли вернулись к новой идее.
— М-да!.. Это еще надо будет тщательно подсчитать... Испаренные моря, ураганный туман... Удивительное совпадение!
Глава III
ЗАГАДОЧНАЯ ВОЛНА
В последние месяцы жизни Земли эфир неистовствовал. Радио убеждало, пугало, веселило, рекламировало. Правительства успокаивали; церковь подготовляла несчастных к переходу в лучший мир, отвлекала от каких-либо эксцессов; капитал уговаривал рабочих продолжать работу. На волнах эфира мчались неистовые проповеди, лихорадочные джазы и нудные лекции. Но все-таки это была жизнь! Через эфир чувствовался мир — многоликий, многоголосый, кричащий на всю вселенную, что он еще жив!
Вот почему старый моряк дядя Эд установил на своем боте радио. Носясь вместе с четырьмя такими же, как он сам, старыми волками по волнам, сквозь вой и свист ветра он хотел слышать жизнь, хотел знать, что в вечном океане тонет еще не последний человек!
Бот несся без цели, без направления, только ради того, чтобы плыть. Таково было желание старых моряков. Им невмоготу было на суше, где надо было бессмысленно ждать смерти, не видя ее приближения, не имея возможности бороться с ней. Нет, лучше волны! Дядя Эд с товарищами искал бури, чтобы встретить смерть лицом к лицу, а не ждать ее месяцами!
И, распустив белый парус, бот плыл со своей странной седой командой, в буре, в шторме находя покой...
Ходить по палубе было трудно даже старым морским волкам. Приходилось цепляться за борта. Но не от качки, конечно! Просто по непонятной причине у всех кружилась голова, а в ушах стоял давящий, нестерпимый звон, заглушавший даже неумолчный вой ветра. Он вползал в голову, сверлил мозг, отдавался в затылке одуряющей болью. Напрасно дядя Эд старался заглушить его, тер руками уши, подходил к старому медному колоколу и звонил тревожно, громко и долго... Шум, растущий, злобный, разрывающий череп, заглушал собой все.
Одно лишь средство против нестерпимого шума нашел дядя Эд. Надев наушники, он бесцельно метался по эфиру, как бот его метался по океану.
Кто-нибудь из стариков, заглянув в каюту, спрашивал:
— Хэлло, старина! Живут ли еще на суше?
Дядя Эд умудрялся настраиваться сразу на несколько станций, чтобы в уши ему на разных языках кричал весь мир. Слушая все сразу, дядя Эд весело кричал:
— Гей, старина! Придется нам еще поплавать! Пусть не найдется мне на дне океана местечка, если мир еще не живет!
Но особенное удовольствие доставляло дяде Эду находить одну странную станцию. Волна ее действовала на него успокаивающе. Поймав ее, он созывал своих стариков и, не снимая наушников, под мерный назойливый звук неизвестной передачи начинал рассказывать свои приключения.
Однотонные, мерно следующие друг за другом звуки на короткое время вытесняли собой шум из головы. Забывалось проклятое разрежение воздуха.
Но если волна терялась, дядя Эд обрывал свой рассказ. Тогда невыносимый шум с удвоенной силой врывался к нему в уши. Старик судорожно вертел ручки приемника, но волна не возвращалась.
— Лево руля! — кричал взбешенный шкипер.
Он уже знал, что волна не исчезла бесследно: ее можно найти, стоит лишь порыскать по океану.
Старики охотно подчинялись дяде Эду. Не все ли равно, куда плыть, что искать! Лишь бы плавать!
Дядя Эд знал, что волна найдется, снова зазвучат спокойные «ти-ти-ти...» Надо только найти прямую геометрическую линию, проходящую через океан.
Бот вертелся и рыскал по волнам. Дядя Эд крутил ручки. Так же внезапно, как терялась, волна находилась. Снова слышались мерные, однообразные, успокаивающие «ти-ти-ти...»
И дядя Эд снова принимался за прерванный рассказ.
Эту волну слышал не один только дядя Эд. Вот уже сколько дней, как она привлекала своей бессмысленностью и непонятностью одного англичанина.
Собственно, какое дело англичанину до этой волны? Но старый агент Интеллидженс Сервис, больше тридцати лет числившийся под номером 642, был хорошо вытренирован. Он считал, что все непонятное другим должно быть разгадано именно им. И он позволил себе не согласиться с мнением своего начальника, который отказался этим заниматься, сославшись на скорый конец мира.
Старый сыщик и сам чувствовал приближение всеобщего конца, но он, не раз видевший смерть очень близко, не боялся конца жизни. Лишь конец интриг, петель и паутин международных ситуаций искренне его огорчал. С этим невозможно было примириться.
Он не был привязан к жизни и не цеплялся за акции спасения. Но перед тем как уйти из жизни, агент № 642 решил совершить что-нибудь величественное, открыть какую-нибудь необыкновенную тайну. Ему не нужна была слава, он привык оставаться в тени. Такова была его профессия.
И вот, наткнувшись на таинственную волну с ее непонятными «ти-ти-ти», сыщик решил для собственного удовольствия установить цель и источник этой передачи.
Он деятельно принялся за разрешение поставленной задачи. Надо было сделать засечки, и он отправился в Шотландию, чтобы поймать волну и там.
В своей старинной машине «Роллс-Ройс» сыщик ехал через Лондон. Привычно прищуренным глазом оглядывал он пустынные улицы Лондона. Уже давно правительство распустило парламент, объявило себя чрезвычайным, запретило демонстрации, отменило свободу слова, конфисковало газеты. Словом, стало вести себя так, как, по мнению агента № 642, давно было пора.
Стачки не разрешались, страшными мерами каралось прекращение работы, палочными средствами правительство пыталось поддержать расползающуюся жизнь доброй старой Англии.
«Образцовая жизнь до конца!» — таков был лозунг чрезвычайного правительства Англии, и он проводился любой ценой.
К удивлению своему, в Шотландии сыщик не услышал таинственной передачи. В то же время включенный в телефон его квартиры приемник продолжал передавать все те же «ти-ти-ти». Агент прекрасно слышал эти звуки, вызвав свою квартиру по телефону из Шотландии.
Значит, волна направленная, решил сыщик.
Но кто и для какой цели мог посылать эту бессмысленную волну?
Сыщик умел сосредотачивать все свои мысли, все внимание на одном предмете. Его занимала только волна. Он совсем не думал о том, что дышать становится труднее, что пульс у него поднялся до ста пяти, что голова кружится и словно распухла в висках.
Все это ощущали миллиарды людей. Ничтожная доля их ждала избавления в подземных городах и мысленно торопила срок окончания их постройки, срок начала новой жизни, а остальные...
Остальные смотрели вперед кто с ужасом, кто тупо, кто с сарказмом, кто с надеждой...
Беспомощный, скованный цепью, сидел в глубоком затхлом подземелье Дмитрий Матросов. Тяжелые думы ни на минуту не покидали его.
Он не мог простить себе прыжка из окна. То, что сломалось при падении, лишило его силы, надежды...
Он, обладатель запасов радия-дельта, закопанных сейчас в углу тюрьмы, обладатель средства спасения многих человеческих жизней, сидит здесь, не имея средств дать о себе знать!..
Всю жизнь он воспитывал в себе способность владеть собой, и вот в решительный момент...
Дышать в подземелье было особенно тяжело. Воздух сюда не проникал, он только уходил. И утечка его с каждым часом становилась все ощутимее.
Но Дмитрий, проклиная себя, неустанно трудился. Упрямо, в полной темноте, только на ощупь продолжал он начатую работу.
Иногда мысли его отвлекались соседями по тюрьме. Два человеческих скелета, один из них женский... Какая драма произошла здесь? Какова была эта женщина, кости которой здесь лежат?.. Вероятно, она была красива. Может быть, походила на Марину или Иоланду...
Дмитрий рассмеялся своим мыслям. От смеха стало труднее дышать, закололо в боку. Какое ему дело до этих человеческих костей! Сейчас для него в них существует только одно свойство — это способность не проводить электричество, больше ничего! И нужно работать, работать... «Эх, Маринка! Милая Маринка! Ты-то считала меня непогрешимым... Если бы ты знала!..»
Зачем могли понадобиться Матросову изоляционные свойства человеческих костей? Какую затеял он работу?
В одной из комнат замка сидел Вельт.
Появившаяся за последние дни одышка очень раздражала и мучила его. Сообщения, которые он получил о задуманном советскими странами плане уничтожения воздушного пожара, выводили его из равновесия. Он вовсе не собирался отказаться от мысли создания нового мира. И если большевики сооружают какие-то фантастические орудия для расстрела острова Аренида, то у него, Вельта, владельца мировых военных вооружений, найдется средство стереть с лица земли сами эти сооружения. Опять проклятый Кленов путает его планы! Нет, господа большевики! Вельт не позволит вам заставить природу идти вспять! Он предпримет глубокий рейд своих машин к сердцу Кара-Кумов, куда предусмотрительные большевики запрятали свои сооружения.
Вельт направился к радиопередатчику, чтобы переговорить с генералом Копфом, находящимся у него на службе в качестве коменданта Вельттауна.
Какая гнусность! Кто постоянно мешает в эфире? Откуда эти непрекращающиеся возмутительные звуки: «ти-ти-ти...»? Вельт был вне себя от ярости. Он не мог отстроиться от них, словно кто-то нарочно посылал эти надоедливые тиканья в его замок.
Ти-ти-ти.
Над загадкой этих звуков продолжал ломать голову старый сыщик. Сейчас он бродил близ доков.
Сырой пронизывающий ветер не давал туману опуститься на Темзу. Где-то вдали, сквозь пелену проступали башни Тауэра. Зажигались редкие огни.
В доках смутно темнели силуэты пароходов, которым некуда и незачем было больше плыть.
Сыщик пришел осмотреть нанятую им яхту. Завтра он пересечет на ней море, придерживаясь направления загадочной радиоволны.
«Как быстро теперь устаешь! — подумал сыщик. — Голова кружится, в ушах звон. Сказывается разрежение».
У одного из пустых строений сыщик заметил одинокую фигурку.
Ему послышалось тихое:
— Сэр...
Агент подошел к дощатой стене. Он пристально вглядывался. Кажется, это ребенок. Без карманного фонаря плохо видно. Может быть, следует достать фонарь? Но слабость и апатия сковали тело сыщика.
— Сэр, у меня умер мой маленький братик... Его не хотели пустить туда, хотя у меня и был для него билет...
— Какой билет? — устало спросил агент.
Девочка тяжело дышала.
— Такой... золотой, с черными разводами...
Агент непонимающе пожал плечами и наклонился. Рука коснулась чего-то теплого.
— Он умер, а я пришла сюда, в доки. Дядя здесь работал сторожем... Ведь братика надо похоронить...
— Да, — неопределенно согласился сыщик.
— Я не могу дойти домой... и у меня нет денег.
Девочка заплакала и задышала еще чаще.
— Право, сэр... мне так трудно дышать...
Что-то шевельнулось в сердце сыщика.
— Я отвезу вас домой, — устало выговорил он.
Девочка перестала плакать.
— Пойдемте, — протянул руку сыщик.
Но девочка не поднималась.
Сыщик не мог больше ждать. С недовольным жестом он наклонился и одним движением поднял удивительно легкое тельце.
Однако нести его было необыкновенно тяжело. Дул сшибающий с ног ветер. Рука, тоненькая и слабая, беспомощно болталась в воздухе.
Сыщик не заметил, как слабеющие пальцы ребенка выпустили какую-то бумажку. Ветер тотчас подхватил ее и унес. Сыщик положил девочку на колени, и автомобиль двинулся.
Девочка порывисто дышала, иногда слабо вздрагивая.
Когда автомобиль проезжал по улице Стрэнд мимо здания Городского суда, девочка перестала дышать...
В судорожно сжатом кулачке ее старый сыщик нащупал какой-то мягкий, видимо, фланелевый, мешочек.
Он был пуст.
Глава IV
СТРАНА ВПОТЬМАХ
Вечерний, залитый огнями город походил на опрокинутое ночное небо, где звезда самой последней величины горела, как первостепенная.
Ксения и Надя спешили. Идти было трудно. Ветер нестерпимым давящим грузом упирался в грудь, бил в лицо сплошным, фантастически растянутым, непрекращающим- ся ударом. Он захлестывал легкие разреженным воздухом, но кислорода все равно не хватало. Говорить из-за ветра не удавалось. Девушки старались соблюдать все инструкции: дышать размеренно, считать до трех на вдох, до трех на выдох...
Люди пробирались вдоль освещенных прожекторами стен, держась за натянутые канаты, как на океанских пароходах во время шторма. На улицах было пусто и неприятно тихо.
Вдруг завыли сирены. Звук их, низкий и глубокий, выползал, казалось, из-под земли. Злобно подхваченный, заверченный ветром, он с каждой секундой становился все выше и пронзительнее. Наконец, перейдя в истерический визг, он достиг самой высокой ноты.
По коже подирало, звук сверлил уши, давил мозг, сжимал сердце...
Надя обернулась к подруге и прошептала:
— Началось...
Ксения не слышала слов, но поняла и кивнула головой.
Вой постепенно спадал, глухо пропадая вдали.
Девушки остановились. Они смотрели друг на друга неподвижными, расширенными зрачками. Пальцам было больно от крепкого пожатия.
Где-то вдалеке завыли новые сирены.
— Сюда! — сказала Надя, и они повернули в подъезд.
Вестибюль был ярко освещен. На вешалках висело много пальто. Девушки торопливо разделись и мельком взглянули на себя в зеркало.
— Этот несносный ветер делает нас всех похожими на косматых ведьм! — сказала Надя, поправляя волосы.
По коридору шли молча. Дверь аудитории оказалась приоткрытой.
— Нет, доктор еще не пришел, — сказала Ксения.
Подруги едва успели войти в аудиторию и сесть около окна, как следом за ними вошел и доктор Шварцман. Он был непривычно серьезен и худ.
Войдя на кафедру, он оперся о нее рукой и оглядел своих слушателей.
— Атмосфера стала разреженной, — начал он. — Людьми овладела горная болезнь... То, что было прежде участью немногих, что прежде интересовало только академических ученых, стало уделом всех. Вы, может быть, думаете, что медицина здесь бессильна? Ничего подобного! Для этого и организован новый институт. Он призван сейчас помочь слабым в течение значительного промежутка времени бороться с последствиями перехода в новые условия. Но без вас, товарищи, мы ничего не сможем сделать. Инициатива молодежи, ваша инициатива, товарищи комсомолки, решает здесь все.
Доктор перешел к непосредственному инструктажу о помощи больным, слабым, задыхающимся. Он разложил на столе маски, приборы.
— Вы можете увидеть... — начал он, указывая на них рукой.
В этот момент погас свет.
Шварцман замолчал. Молчала и погруженная во тьму аудитория. Ксения быстро отдернула портьеру и взглянула в окно.
За окном, где минуту назад виднелось опрокинутое вниз звездное небо городских огней, было тоже темно.
Сзади слышался шепот:
— Если бы ты знала, Ксения, как я волнуюсь! Так волновались, наверное, только перед Октябрьской революцией.
— А по-моему, тогда совсем даже не волновались! — сказала громко Ксения.
Голос ее прозвучал, как удар в тишине. Невидимая толпа зашуршала. Доктор откашлялся.
— Вы могли бы увидеть здесь те несложные приборы, которыми следует научить пользоваться наиболее слабую часть населения...
Ксения глядела в окно.
На стекле отразился слабый отблеск света. Это внесли свечи. Гигантские вытянутые тени прыгали по стенам и потолку. Плохо освещенные лица соседей казались серыми. Только в глазах мелькали колеблющиеся огоньки свечей.
При первом звуке сирен инженер прокатного цеха Магнитогорского комбината прекратил подачу слитков в печь. Неторопливо отдавая приказания и прислушиваясь к исступленному вою сирен, он наблюдал, как на рольгангах появился последний слиток.
Обдав инженера жаром, слиток пробежал около самых его ног и скрылся между вращающимися валками. Несколько раз он с прищелкиванием выскакивал обратно, чтобы снова пропасть в очередном ручье.
Минуту спустя дисковая пила, разбрасывая ослепительный веер звезд, разрезала последний слиток на несколько частей.
Скоро остановились, казалось, никогда не прекращающие своего вращения валки. В цехе постепенно стали выключать свет. Рабочие расходились. Инженер подошел к телевизорной будке, где так недавно он разговаривал с наркомом Василием Климентьевичем, мгновение постоял в раздумье и пошел проверять машины.
Старичок-мастер Краматорского завода, едва заслышал вой сирен, страшно заторопился. Он даже рассыпал табак, пытаясь дрожащими пальцами свернуть папироску.
Сокрушенно взглянув на рассыпанные крошки, он махнул рукой, сдвинул со лба на нос очки и взял со стола чертежи. Недовольно покачивая головой, он говорил:
— Эх, не успел... не успел, а ведь хотел кончить! Еще только два прохода осталось!
Мимо него медленно, с несокрушимой силой волоча толстую сталь стружки, двигался гигантский стол его любимого строгального станка, того самого, на котором можно обработать трехэтажный дом.
Старик нажал кнопку, и станок остановился.
По железной лестнице мастер полез наверх счищать стружки. По мере того как останавливались в цехе машины, доносящийся снаружи вой сирен становился слышнее.
Электрический поезд, который вез уголь для Союзной межрайонной электрической станции, остановился всего лишь в нескольких километрах от цели. Выключили ток.
Машинист посмотрел на часы.
— Не так уж плохо: прошли на пять километров больше, чем рассчитывали. Будем ждать паровой тяги.
Машинист соскочил в темноту. Сильный ветер доносил издалека гнетущий вой сирен.
Придерживая рукой фуражку, машинист стал прогуливаться вдоль поезда.
Из тьмы выступали груженные углем платформы. Угольная пыль кружилась в черном воздухе. Ветер шуршал рассыпанным на междупутье балластом.
— Да, топлива для эдакого дела много понадобится!
Послышался протяжный свисток. Прищуря от несносного ветра глаза, машинист увидел надвигающиеся огни паровоза.
— Ну вот и помощь подоспела!
Бывший чемпион комплексного бега Зыбко, работающий после окончания строительства Аренидастроя дежурным в центральной диспетчерской Куйбышевской энергосистемы, нажал кнопку автомата.
Строго по расписанию выключал он один промышленный район за другим.
Достаточно было одного ничтожного движения, чтобы остановить тысячи машин, погрузить во тьму десятки городов.
Зыбко следил за секундной стрелкой и нажимал кнопки. Из репродуктора послышался голос старшего диспетчера:
— Алло! Товарищ дежурный! Можете включить все резервные агрегаты. Работать на пределе... Ничего в запасе!
— Есть на пределе! Есть все резервные агрегаты! — крикнул Зыбко.
Защелкали автоматы. Это включались все резервные машины. Загорались сигнальные лампочки, выскакивали цифры нагрузки, дрожали стрелки приборов, сигнализирующие о работе находящихся за сотни километров отсюда машин.
Зыбко радостно смотрел перед собой. Еще никогда за все время существования Куйбышевской системы не работали станции с такой нагрузкой!
— Алло! Товарищ уполномоченный правительства, говорит главный энергодиспетчер восточных станций! Имею донести, что все станции работают с предельной нагрузкой.
— Есть, — ответил Василий Климентьевич и включил другой номер.
— Алло! Товарищ уполномоченный правительства! Докладывает главный энергодиспетчер центра. Все станции включили резервные агрегаты. Перебоев нет. Все в порядке.
— Есть, — сказал нарком.
— Алло! Сообщает главный энергодиспетчер южных районов. Нагрузка максимальная, потребление повышается. Промышленность выключена полностью. Все в порядке.
Нарком поднялся.
— Все в порядке! — сказал он, обращаясь к профессору Кленову. — Пойдемте, Иван Алексеевич.
Накинув на себя плащи с капюшонами и закрыв глаза очками, нарком и профессор Кленов вышли из телевизорной будки.
Сразу же их запорошило песком. Их ждал закрытый автомобиль на гусеничном ходу. Говорить стало возможно только после того, как захлопнулась дверь.
— Так. Ну теперь я выслушаю вас. Спасибо, профессор, что прилетели — не побоялись урагана. Итак, будете сами руководить установкой аккумуляторов! С покрытием аккумуляторов защитным слоем вы справились хорошо. Объявляю вам благодарность от правительства. Плоды вашей работы налицо. Зарядка аккумуляторов начата по всей стране, только на это и расходуем сейчас энергию. Всех на свечки да на керосин перевели, заводы остановили...
Профессор, который полчаса назад прибыл на Аренида- строй, сказал, заметно волнуясь:
— М-да!.. Совершенно верно... Считаю необходимым выразить свое восхищение предельной организованностью, каковую повсеместно я встречал и которую ощущаю как отличительнейший признак нашего времени. Это совершенная утопия, осмелюсь вам доложить, когда в течение десяти минут все силовые ресурсы наших стран переводятся на служение единой цели.
— Так. Теперь сообщайте о последних опытах с новым защитным слоем.
— М-да!.. — сказал Кленов, навертывая на палец бороду. — Защитный слой без радия-дельта, с заменителем Садовской, найден. Все мои сомнения опрокинуты, имею честь это доложить... но...
Нарком мельком посмотрел на профессора, который, глядя в землю, продолжал:
— Может быть, это и старческое упрямство, но не доверяю я заменителю Марины Сергеевны... не доверяю... Нестойкий он, Василий Климентьевич, как я вам уже говорил об этом! От сотрясения при выстреле он может распасться... М-да!.. А результат вам должен быть ясен. Вся энергия мгновенно превратится в тепло!
Автомобиль проезжал мимо сооружений Аренидастроя. Они были расположены правильным исчезающим за горизонтом полукругом. Каждое из них далеко идущим клинообразным забором вдавалось в пустыню. Словно фантастический ледорез, разбивал этот забор струю ураганного песка и вел ее вдоль гладких высоких стен, отводя далеко в сторону.
За такими заборами в относительном спокойствии заканчивалось строительство электрических орудий.
Странными устремившимися вверх железнодорожными мостами смотрели в песчаное небо ажурные конструкции.
Поблескивали желтизной широкие токопроводящие пути, еще не везде закрытые серыми тяжелыми полукольцами электромагнитов. Глубоко в землю уходили амортизационные устройства, которым надлежало принять на себя удар, по силе не уступающий сильнейшим землетрясениям, удар, из-за которого батарея строилась в столь пустынном месте.
— Итак, Василий Климентьевич, если снаряд, начиненный энергией аккумулятора, покрытого новым защитным слоем, разорвется, только вылетев из ствола орудия, вся энергия, запасенная нами за долгое время работы электростанций, погибнет. М-да!.. И я осмелюсь выразить сомнение, успеем ли мы вновь восполнить ее. Риск велик, Василий Климентьевич. М-да!.. Очень велик. Энергию погубим, а цели не достигнем...
— Так, — сказал нарком, откидываясь на подушки. — Ваши опасения очень серьезны.
— Да, они велики, Василий Климентьевич. Все-таки радий-дельта был бы надежней. Он уже испытан. Кстати сказать, какие последние вести о Матросове?
— Вы знаете о его исчезновении, об оккупации Дании англичанами. Мы добиваемся разрешения произвести обыск Ютландского замка. Могу вас заверить, профессор, что все необходимое для спасения мира будет сделано, и если радий- дельта существует, он будет передан в руки наших ученых.
Автомобиль остановился перед уходящей вверх эстакадой, вдоль которой прокладывался путь будущего сверхдальнего снаряда.
— Все это так, Василий Климентьевич, но все же на сердце у меня неспокойно. Разорвутся наши снаряды сразу после вылета... Нестойкий элемент у Марины Сергеевны... М-да!.. Что же тогда?
— Что тогда? — переспросил задумчиво нарком. — Тогда пещеры...
Профессор нервно пожал плечами.
— Разве это выход? Не лучше ли погибнуть всем, чем спасать какую-то горсточку людей, обреченных на жизнь без прогресса?
Нарком серьезно, может быть несколько сурово посмотрел на Кленова.
— Вот у нас с вами, Иван Алексеевич, нет детей, а у каждого из нас мог бы быть сын...
Кленов низко опустил голову и не видел, какими печальными стали глаза у Василия Климентьевича. Нарком продолжал:
— Вот тогда вы поняли бы, что если не вы, то сын ваш должен жить! Жизнь человечества продолжают дети, они продолжат ее и теперь — на земле или под землей. Если они уйдут под землю, то создадут там новую культуру на коммунистических началах...
— Но жизнь без солнца, без неба — это жизнь в гробу!
— Мы бьемся за наше солнце, за наш воздух для всех людей, и мы победим! — решительно сказал нарком.
Кутаясь в плащи, они вышли из автомобиля. Перед ними стоял худой, с провалившимися щеками полковник Молния.
Ксения и Надя обходили дома своего района. У каждого подъезда останавливался сопровождавший их автомобиль, везущий кислородные маски и все необходимое для оказания помощи больным и слабым.
В этом подъезде было непостижимо темно. Зная, что спички горят теперь очень плохо, девушки запаслись карманными фонарями.
Осветив ступеньки лестницы, они нерешительно поднялись на первую площадку. У двери долго звонили. Потом, вспомнив, что электричества нет, стали стучать.
В неизвестной квартире на стук никто не отзывался.
Комсомолки стали стучать решительнее. Но за дверью было по-прежнему тихо.
Раздосадованная Надя невольно попробовала дверь и вдруг, многозначительно закусив губу, посмотрела на Ксению.
— Мы крадемся в темноте, как революционеры в конспиративной квартире! — прошептала она. Глаза ее или от внутреннего возбуждения, или от света карманного фонаря блестели.
— По-моему, революционеры вовсе не разбивали себе носы в темноте! — буркнула Ксения.
Они вошли в темный коридор. Полная тишина. Только откуда-то, словно звуки маятника, слышались странные «ти- ти-ти...»
Девушки переглянулись.
Ни одного звука не было слышно кругом, только мерные «ти-ти-ти...»
Ксения, более храбрая, подошла к двери, за которой слышались звуки, и постучала.
Ответа не было.
Надя стояла, широко открыв глаза и прижав к груди кислородные маски.
Минуту девушки постояли прислушиваясь. Наконец Ксения смело открыла дверь.
При свете огарка свечки девушки увидели три склоненные спины. Никто из находившихся в комнате не обратил внимания на вошедших.
— Ксения, может быть, им плохо? Может быть, они больные и задыхаются?
Один из сидевших вскочил.
Громадная тень его протянула руку через весь потолок, словно призывая к молчанию.
Только сейчас Ксения заметила, что на голове у этого человека были наушники. Из-под наушников пробивались ярко-рыжие бакенбарды.
Двое других тоже были в наушниках. На одном из них рубашка была расстегнута почти до пояса.
На столе стоял репродуктор, который тихо и методично повторял один и тот же звук:
Ти-ти-ти...
— Товарищи... нет ли среди вас больных или слабых? Мы пришли помочь... принесли кислородные маски. Это поможет дышать... — робко начала Ксения.
— Тише вы там! — заревел высокий.
При этом он бессмысленно замахал руками. Вдруг лицо его напряглось. Он приложил палец к губам.
Напряглись лица и двух остальных.
Неожиданно высокий подпрыгнул и загремел отчаянным голосом:
— Эй! Черт вам в крыло! Слышу! Подавись я пропеллером, слышу! Центральный пост радиограмму от него принимает!
Оба других вскочили тоже. Дрожащими руками в полном молчании стали они что-то записывать.
Девушки стояли на пороге испуганные. Они видели, как на мучительно сморщенном лбу высокого с бакенбардами выступили капельки пота.
Репродуктор безучастно повторял свое «ти-ти-ти...»
Глава V
УДАР ВГЛУБЬ
Вельт наконец опустился в кресло. Он долго ходил по кабинету и теперь, усталый и злой, раздраженно позвонил.
Появился слуга. У него были ввалившиеся щеки, и он дышал так, словно болел астмой.
— Позвать ко мне дряхлую скотину! Приехал ли он наконец?
Слуга замер в испуге. Кого имел в виду мистер Вельт?
— Ганса! Подать сюда этого старого идиота!
Слуга попятился.
— Мистер Шютте ждал вашего вызова, сэр... — прохрипел он.
Вельт встал из-за стола. Видимо, он чувствовал себя скверно. Дышал он тяжело, прерывисто.
В дверях показался Ганс, сразу загородив их своей фигурой.
— Ну? — сказал Вельт, смотря на Ганса из-под сморщенного лба. Кислородная маска глушила его и без того глухой голос.
— Да, босс, — ответил Ганс.
— Что вы можете мне сообщить? — начал Вельт раздражаясь.
— Что я могу вам сообщить, босс?.. Вот жена у меня задохнулась... умерла... — произнес Ганс отсутствующим голосом.
— Вот как?
— И сын меня бросил... Он не захотел иметь со мной ничего общего...
Странно было слышать, как дрожал могучий бас гиганта.
— Довольно! — прервал Вельт. — Меня мало интересуют ваши семейные дела!
— Концерн спасения завладел всем производством кислорода. Никто не мог достать кислородной маски для нее... пока я был с вами... Вот она и умерла...
— Хорошо, хорошо! В конце концов это мне надоело! Тем, что вы будете отнимать у меня время на эти бабьи причитания, вы не воскресите разложившийся труп, который уже перестал потреблять столь дефицитный воздух.
— Я попрошу вас не говорить о ней в таком тоне, босс!
— Но, но! Не злоупотребляйте моим терпением!
— После этого... сын мой Карл... ушел от меня...
— Что ж, он избавил вас от необходимости доставать ему акцию спасения!
— Перестаньте, босс! Я мог бы отдать ему свою.
— Ха-ха-ха! — неприятно рассмеялся Вельт. — Вы думаете, что для того, чтобы попасть в столицу будущего, достаточно иметь на руках акцию спасения?
Ганс растерянно посмотрел на капиталиста.
— Знайте, что в город Вельттаун попадет только тот, кого я захочу там иметь. Вот, например, прославившийся своим писательством еврей Шерц, заработав на акцию, в новый мир не попадет!
— Как? Не все владельцы акций?..
— Ха-ха! Владельцы акций... Они всегда существовали для того, чтобы отдавать акционерному обществу деньги, которыми могли распоряжаться по своему усмотрению финансовые магнаты.
Ганс что-то промычал, переминаясь с ноги на ногу. Вельт откинулся на спинку кресла.
— О, в городе Вельттауне все будет устроено великолепно! Новая эра начнется с самого совершенного искусственного отбора. И этот отбор проведу я! Я создам мир рационализации, доведенный до совершенства. Разработанными мною методами я исключу возможность зарождения вредных идей! Величайшее зло цивилизации — грамотность — будет исключено достижениями науки и техники! В городе Вельттауне будут только радио, фонографы, тонфильмы... В столице будущего не будет книг! О, когда люди утратят письменность и не будут в состоянии передавать в «многоголосом молчании» свои мысли, когда они будут слушать всегда и везде только то, что будет продиктовано в диктофоны нами, руководителями, владельцами машин, то, дорогой мой Ганс, можете мне поверить, что даже в такой глупой голове, как у вашего сына, не зародится революционных идей, а если бы и зародились, то не смогли бы передаться другим поколениям!
— Оставьте моего сына в покое, босс! Он честный человек!
— Что?! Дерзить? Не забывайте, что одного движения моего пальца достаточно...
— Я знаю это... и многое другое, что говорил мне мой Карл, уходя и проклиная меня...
— Хватит! — закричал Вельт вставая. — Опять сын, внук и еще черт знает что!.. Переходим к делу. Готовы ли все мои машины для удара вглубь? Я жду коменданта Вельттауна с минуты на минуту.
— Я не принимал и не приму к этому никаких мер.
— Что? Неповиновение? Отказ выполнить мои приказания?
— Вы можете меня выгнать, хоть я служил вам верой и правдой четыре десятка лет... Но я и пальцем не пошевелю для уничтожения того, что призвано спасти миллионы человеческих жизней, кем бы это ни было построено!
— Ах, вот как? — Завизжал Вельт. — Это бунт! Вон отсюда, свинья! Мы еще посчитаемся с тобой, ломовая кляча!
Вельт судорожно дышал, комкая в кулаке кислородную маску.
Ганс по-бычьи наклонил голову, посмотрел на хозяина, потом резко повернулся и вышел.
Вельт запустил золотым портсигаром в настольные часы. Звук разбитого стекла доставил ему удовольствие.
В дверях стоял слуга.
— Сэр... осмелюсь доложить: прибыл генерал Копф.
— Позвать.
В кабинет, гордо закинув седую голову, вошел комендант Вельттауна Копф.
— Почему так поздно? — крикнул Вельт.
Генерал замер в изумлении от такого приема.
— Слушайте мои приказания. Взять все мои машины. Нанести ложный удар на суше советским странам. Внести панику и переполох, дезорганизовать и так уже, вероятно, панически настроенную страну... Не думаю, чтобы они могли оказать значительное сопротивление. Воспользовавшись сумятицей, вы нанесете удар с воздуха вглубь. Основная задача — снести с лица земли все, что сооружено в пустыне Кара-Кумы, уничтожить так называемый Аренидастрой.
Генерал Копф опешил.
— Да, мистер Вельт... Но, может быть, вы объясните мне цель этого рейда?
Вельт сразу же взорвался.
— Вы! Вы! С кем я имею дело? Я нанимал себе военного, а не политика. Не ваше дело рассуждать... Или вы хотите получить отставку второй раз в жизни? Тогда просто сознайтесь, что вы трус!
— Что? Генерал Копф трус? В другое время вы ответили бы за свои слова! Я служу честно и могу выполнить все, что от меня потребуют! Я лишь хотел понять...
— Кто служит мне, не спрашивает у меня отчета. Это коммерческая операция. Угодно вам выполнить мои приказания?
— Я готов... Какое же назначение этих сооружений? Я, право, не в курсе дела, так как не читаю красных газет.
— И хорошо поступаете. Это не ваше дело. Завтра Арени- дастрой должен перестать существовать.
— Есть! — сказал Копф и, резко повернувшись, звякнул своими бесчисленными орденами.
Комендант Вельттауна был быстр и точен. Когда он получал приказ, он знал, как надо его исполнять.
Через несколько часов через границу, щедро раздавая акции спасения, быстро двинулись колонны машин мирового военного концерна Вельта.
Начался самый дикий и самый бессмысленный военный поход, когда-либо имевший место на земле.
В этом походе не участвовали армии. Двигались одни только машины, призванные защитить коммерческие интересы их владельца.
Однако поход этот ожидали совершенно не учтенные владельцем военного концерна препятствия.
Прежде чем дойти до границ советских стран, машинам нужно было пройти целую страну. А там случилось следующее...
Сухопутный броненосец был впереди. Изредка величественно накреняясь на холмах, он шел напролом через возделанные поля, рощи, небольшие деревеньки. Дым, подхваченный ураганным ветром, яростно срывался с его труб. Небо было ясно и холодно. Ни одно облачко не могло удержаться при таком стремительном непрекращающемся воздушном течении.
Следом за броненосцем ползли с не черепашьей скоростью черные танки-черепахи, неуязвимые для артиллерийских снарядов; за ними, насколько хватало глаз, шли все новые и новые грохочущие, лязгающие стальные машины, а за каждой тащились длинные черные тени. Казалось странным, что ветер не сдувает эти тени с земли.
Если ветер был бессилен против теней, то скоро их стерли сумерки. Однако надвигающаяся темнота не остановила машин. Зажглись волчьи глаза, и прорезали тьму белые полосы щупальцев. Поднимаемая стальными колоннами пыль яростно крутилась в прожигающих темноту лучах.
В один из лучей броненосца попал заяц. Он скакал, смешно выбрасывая задние ноги, и никак не мог свернуть в темноту. Луч света гипнотизировал его.
Броненосец прибавил ходу. Все ближе, ближе гусеницы к мелькающим заячьим лапам. Миг — и заяц раздавлен.
Внутри машины смеялись. Огненные щупальца шарили по полю: не найдется ли еще один зайчик?..
Но в этот момент перед стальной колонной возникло неожиданное и странное препятствие.
В черноте ночи прямо перед броненосцем зажглась надпись.
Командир броненосца вздрогнул от неожиданности. Слова были предельно просты и понятны. Кто мог ударить колонны мистера Вельта этой фразой?
Огненные слова были видны всей колонне, их мог прочесть каждый водитель, каждый человек, сидящий в машине.
Броненосец ускорил ход. Он словно врезался в светящуюся в темноте фразу, бросился на нее, как бросается разъяренный кабан на дерево.
Но броненосец пронесся через пустое место, а немного дальше горела уже новая фраза.
Ничто не могло уничтожить этих простых, понятных и страшных слов.
Страна, через которую шли машины Вельта, не воевала с ними, но в ней нашлись люди, которые поставили на пути колонны страшное препятствие...
Получив шифрованную радиограмму, генерал Копф в ярости порвал ее и немедленно отправился на аэродром. Он понимал, что нужно спешить.
Восемьдесят эскадрилий ждали его сигнала.
Было удивительно темно. Копф ругался и был предельно зол. Дорогу ему освещали карманными фонарями, и Копфу почему-то казалось, что так освещают себе дорогу бандиты.
— Мы только военные, черт возьми! — неожиданно закричал он, заставив отпрыгнуть адъютанта.
Наконец комендант Вельттауна увидел командорский корабль. Освещенный только карманными фонариками, самолет казался продырявленным, простреленным в нескольких местах. Копф крякнул и открыл дверцу.
Глава VI
КИСЛОРОДНЫЕ БОКАЛЫ
Около водоема в саду Тюильри стоял доктор Шерц. Он молча смотрел перед собой. Ветер толкал его к воде, хлопал полами его пальто, срывал надвинутую на глаза шляпу. Вода в круглом водоеме рябила, на ней вздымались крохотные волны. Там был маленький шторм, и от этого изображение доктора Шерца странным образом искажалось. Лицо внизу нагло смеялось, строило гримасы. Из воды смотрел кто-то знавший все и издевавшийся над доктором Шерцем.
— Что? Ты написал страшную книгу, заработал деньги на общем испуге, веря в нерушимость справедливости, но в «мир будущего» тебя не пустили! Ха-ха-ха!..
Лицо доктора Шерца в воде кривилось, выпячивало губы, сжималось, разжималось...
Ветер пододвигал Шерца к воде. Он был один...
Шерц нагнулся. Изображение пропало, и ему стало видно близкое дно. В воде плавали золотые рыбки. Они присасывались к поверхности открытыми ртами и пускали пузыри.
— Им тоже не хватает воздуха!
Доктор Шерц хрустнул пальцами, повернулся круто и пошел по направлению к площади Согласия.
Ветер дул ему в правое плечо. Было странно смотреть на фигуру идущего доктора Шерца. Уравновешивая давление непрекращавшегося ветра, он наклонялся вправо, и казалось сверхъестественным, что он не падает, продолжая идти под таким невозможным углом к земле.
Около египетского обелиска Шерц остановился. С педантичностью безразличия он стал его рассматривать.
Зачем его привезли сюда?.. Наклоняясь против ветра, Шерц обошел колонну. И вдруг он подумал, что кончится жизнь на Земле, погибнет культура, может быть, разрушатся все окружающие здания, а этот нелепый обелиск, привезенный по капризу Наполеона, будет стоять.
Может быть, на Земле снова появится жизнь. Возродится погибнувшая атмосфера. Выделится откуда-нибудь кислород. Возникнет новое человечество. Появятся ученые, археологи. Что даст им этот кусок камня?
Этот бессмысленный вопрос завладел доктором Шерцем. Он даже перестал думать о смерти. Нелепый обелиск показался ему самым ценным памятником человеческой культуры, который обязательно должен быть сохранен навек. Приглядевшись к написанному на камне, доктор Шерц вдруг понял, что перед ним единственный в мире памятник, где выгравирован инженерный чертеж!
На сторонах обелиска по чьему-то вдохновенному приказу были высечены все операции перевозки и установки обелиска. Вот что должно быть передано будущему человечеству! Все погибнет, ничего не останется, а этот каменный чертеж расскажет о том, какие существа жили на Земле. Поколение новых людей через сто миллионов лет прочтет этот единственный в мире каменный чертеж.
Доктор Шерц сразу успокоился и тихо побрел к пустынной улице Елисейских полей, по которой дул сшибающий с ног ветер. Вдали виднелась Триумфальная арка. Шерцу захотелось посмотреть, задул ли ветер огонь на могиле неизвестного солдата. Но ему стало страшно. Ему казалось, что если огонь задут, то нет больше надежды.
Борясь с самим собой, он шел по бульвару. Деревья последней весны... Шерц протянул руку и сорвал несколько листочков. Между пальцами попалась нераспустившаяся почка. Шерц разминал между пальцами клейкий ароматный сок.
Неужели огонь погас? Теперь этот вопрос завладел Шер- цем.
Вот и Триумфальная арка. Она казалась мрачной, нахохлившейся, даже накренившейся от ураганного ветра. Шерц подходил к арке так, чтобы ему не было видно могилы солдата. Долгое время он стоял, прислонившись к холодному камню, защищавшему его от губительного, напоминающего о смерти ветра.
Потом, пересилив себя, доктор Шерц вошел под арку. У ног его была простая чугунная плита, где похоронен не известный никому солдат, которого каждый мог считать своим братом, сыном, мужем.
Столько лет непрестанно горевший здесь огонь погас...
Доктор Шерц, шатаясь, вышел из-под арки. Теперь все погибло. Надежды нет. Он так загадал...
Шерц не помнил себя. Сам не зная как, он очутился на мосту Александра III. Перегнувшись через перила, он дико смотрел на беспокойную и грязную воду Сены.
На плечо его легла рука.
— Мсье, уверяю вас, здесь слишком грязно, чтобы топиться!
Шерц вздрогнул и оглянулся. На него смотрели веселые глаза человека с седыми усами. Что-то бесконечно знакомое, где-то виденное напомнило Шерцу это лицо.
— Кто вы? — попятился Шерц.
— Такой же, как и вы, последний из живущих на земле! — Незнакомец рассмеялся.
— Почему вы смеетесь? — испугался Шерц.
Француз взял Шерца под руку.
— Пойдемте! Я вам расскажу, почему я смеюсь.
Они пошли по набережной. По реке какой-то смельчак катался на парусной лодке.
— Смотрите, вот едет француз! А вы спрашиваете, почему я смеюсь...
— Может быть, он будет жить? — прошептал Шерц, глотая воздух. Когда он особенно нервничал, дыхание становилось для него мучительным процессом. Нехватку воздуха он начинал чувствовать болезненно.
— Нет, мсье! Жить будут те, кто давно уже уложили свои чемоданы и сейчас сидят около кислородных баллонов... Будь они прокляты, говорю я, потому что у меня нет денег, а если бы деньги были, то я бы тоже трясся за каждый глоток кислорода!
— А у меня были деньги, но мне не дали акции спасения.
— Почему?
— Вельт... — прошептал Шерц.
— Вы капиталист? — спросил незнакомец.
— Нет, я доктор Шерц.
— А! — воскликнул француз и рассмеялся. — Дайте вашу руку! Вы блестяще остроумны, но я почему-то представлял вас веселым остряком.
— Я не могу шутить перед смертью!
— Послушайте! Я уже был в вашем состоянии. Но не потому, что боялся смерти, нет! Я был единственным из всех, который знал об общей гибели. Я был одинок, а это страшно! А теперь я счастлив, мсье Шерц! Я со всеми! Я в толпе и весело гляжу вперед. Вот Трокадеро! Здесь веселятся парижане. Смотрите, сколько цветов!
Шерц и француз вышли на площадь. С одной стороны она переходила в мост через Сену, ведущий к подножию Эйфелевой башни, с другой окаймлялась подковообразным ослепительно белым зданием с колоннадой.
Через реку и площадь с Эйфелевой башни на это здание спускались гирлянды цветов. Они смешивались с раскинутой над всей площадью сетью, в которую тоже были вплетены цветы.
Цветы были повсюду. Они лежали под ногами на прорезиненной мостовой, они украшали каждый столик этого необыкновенного, расползшегося по всей площади кафе, они летели по ветру, попадая в лицо, застревая в волосах... Последняя весна на Земле засыпала цветами последних парижан.
— Мсье Шерц, смотрите! Что может быть лучше цветов? Наивные фиалки, чувственные розы, холодные астры, дурманящие орхидеи, заносчивые гортензии... Их столько же, сколько женских характеров. Женщины потому и любят цветы, что сами похожи на них... Сядем!
Площадь была заполнена народом. Даже ураган не мог рассеять людей. Вместе с цветами ветер нес музыку. Разряженные люди в масках плясали между столиками.
— Это самый замечательный в мире карнавал, мсье Шерц! Ни один из этих людей ни за что не снимет свою маску.
— Потому, что она кислородная, — мрачно сказал Шерц.
— Правильно, мой друг! Потому, что она веселит и удваивает жизнь! Выпьем, друг! Сегодня я вас угощу самым замечательным напитком на земле, только для этого нам надо будет подняться на Эйфелеву башню!
Около столика с бокалом в руке танцевал художник — один из восьмидесяти тысяч, населяющих районы города искусств. На нем была широкополая шляпа, из-под которой выбивались длинные волосы. На лице — резиновая маска, прикрывающая подстриженную бороду. Он держал за тонкую талию девушку с платиновыми волосами; она истерически хохотала. У обоих рвались из рук разноцветные шарики. Рядом, притопывая ногой, стоял худенький француз.
— Вы посмотрите, мсье Шерц, на этого рантье! До сорока лет он накапливал право не работать и расходовать сорок два франка в день! Сейчас он тратит свой сорок третий франк. Он покупает себе желтенький шарик. Но, конечно, он не будет с ним плясать. Вы видите, он присоединил его к маске и сейчас выдавит! Ведь в нем кислород... Смотрите, он дышит обжигаясь. Он уже пьян. Он кричит, поет...
— И плачет...
— Да, и плачет. Ему жаль своих сорока лет лишений, которые он расходует сейчас на пьянящее...
— Дыхание...
— Да-да-да! А вот, смотрите, на соседний столик забрался белобрысый детина! Уверяю вас, это швед! Ветер сдует его со стола или стол сломается... Разве не весело смотреть на все это? Смотрите, как расточительно разбрасывает он деньги! Он покупает кислородные шарики для того, чтобы только раздавить их. Вот это я понимаю! Он молод, и у него никогда не было денег. Ему их давали взаймы. Так у них принято. Если бы он достиг сорока лет, он стал бы отдавать свои деньги, живя в нищете. А теперь ему некому платить долги.
Шарики рвались по ветру. Цветочницы их едва сдерживали. Француз поманил одну из девушек и купил у нее два шарика и цветов.
Девушка смеялась. Кажется, она была пьяна. Она наклонилась и поцеловала француза в усы.
— Это бесплатно! — закричала она смеясь и убежала, проведя нежной рукой по лицу Шерца.
— Да здравствует кислородный карнавал! Пусть безумствуют люди! Полгода назад я смотрел на их веселье и чувствовал себя Мефистофелем. Я знал, что они погибнут, а они не знали. Это ужасно, мсье Шерц, быть человеком, который знает будущее! А теперь... теперь... они все знают, что их ждет. Давайте пить! Ах да, я обещал вам замечательный напиток. Он продается на Эйфелевой башне. Поднимемся.
Шерц и Бенуа встали и, стараясь удержаться на ногах, стали пробираться к мосту.
На Эйфелеву башню было страшно смотреть. Казалось невероятным, что она не падает. У доктора Шерца от этого кружилась голова.
Они вошли в старинный лифт.
— Я люблю этот подъемник, — говорил Бенуа. — В нем чувствуешь, что поднимаешься: есть окна, видишь, как мимо тебя ползут железные конструкции, под ногами разверзается бездна...
Шерц вздрогнул и отодвинулся от окна.
— Не смотрите так мрачно, мсье Шерц! В жизни есть только одна стоящая сторона — это смех. И если смеются все вокруг, то вместе со всеми смеюсь и я.
— Я не могу... — хрипло сказал Шерц.
— Определенно, вы думаете о нарисованных в вашей книге картинах!
— Я думаю об удушье.
— А я об опьянении!
Два раза они пересаживались из одного лифта в другой. Наконец вышли на самом верхнем ярусе.
Там было несколько столиков. К каждому стояла очередь. Многие толпились у барьера с бутылками, которые они прихватывали полотенцами.
— Это жидкий кислород, мсье!
— Жидкий кислород?
— Нет ничего пьянительнее! Это изумительное вино, которое пьянит, даже когда его не пьешь!
В руках Бенуа уже была бутылка. Вместе с Шерцем они подошли к барьеру.
— Держите бокалы, мсье! Мы сейчас будем дышать кислородом на брудершафт!
Внизу расстилался город. Он походил на гигантский макет. Не верилось, что все это настоящие здания. Там и здесь проглядывала тончайшая зелень первой в эту весну и последней в мире листвы. Она казалась нежными расплывшимися пятнами на этой объемной карте.
— Я пью! — воскликнул Бенуа, поднося к губам кислородный бокал. С наслаждением вдохнул он обжигающий газ.
Шерц смотрел вниз. У него кружилась голова. Страшная высота... бездна...
Он бросил вниз свой бокал. Блеснула сверкающая точка и пропала из глаз.
Бенуа смеялся. Глаза его блестели.
— На брудершафт! На брудершафт! — кричал он.
Вдруг Шерц выпрямился и вскочил на барьер. Ветер захлопал полами его пальто. Бенуа выронил из рук бутылку.
Тело доктора Шерца качнулось вперед. Ветер попытался откачнуть его обратно, но было поздно. Бенуа увидел, как черный комок, постепенно уменьшаясь, коснулся на мгновение ажурных стальных конструкций, отлетел в сторону и стал опять уменьшаться...
Бенуа сполз на колени, уткнулся лицом в барьер и дико, истерически захохотал. На полу лежала шляпа Шерца.
Ветер доносил снизу музыку и смех.
Глава VII
ДВА СНАРЯДА
Нарком одернул гимнастерку и повернулся к профессору.
— Так. Резюмирую все сказанное.
Они находились в будке центрального поста управления батареями Аренидастроя. Щит автоматики, два экрана, какие-то аппараты стояли у серых стен.
— Вы продолжаете утверждать, что защитный слой с заменителем Марины Садовской, которым покрыты все заряженные аккумуляторы, нестоек?
— М-да!.. Совершенно верно.
— Есть опасность, что снаряды, несущие энергию для уничтожения очага пожара, разорвутся, едва вылетев из орудия, благодаря удару, который они воспримут?
— Да, таковы мои опасения. Поэтому мой старый радий- дельта был бы надежнее.
— И вы считаете необходимым задержать выстрел до полного выяснения дела с Матросовым и радием-дельта?
— Совершенно верно.
— Помните ли вы о тех тысячах и тысячах человеческих жизней, которые может унести каждая минута промедления?
— Мне страшно и думать об этом... Но, Василий Климентьевич, если мы все же произведем немедленно залп, то может случиться, что вся накопленная нами с такой изумительной организованностью и таким напряжением энергия пропадет даром, быть может уничтожив и весь Аренидастрой. М-да!.. Мне нет надобности указывать вам на то, что ждет в этом случае человечество...
— Так.
Нарком встал и прошелся по комнате, глубоко задумавшись.
— Хорошо, — сказал он. — Возражения ваши серьезны и глубоки. Я должен поделиться своими сомнениями, получить совет и указания. Вы извините меня, Иван Алексеевич, — и с этими словами нарком прошел в угол комнаты, где стоял красный аппарат прямой связи с Кремлем.
Он говорил долго. Кленов не прислушивался к тихому разговору. Казалось, что усталость бесконечных тревожных дней и бессонных ночей сказалась именно сейчас.
Профессор вздрогнул от голоса наркома.
— Так, — сказал Василий Климентьевич. — Решение по данному вопросу вынесено следующее. Хотя теперь у нас и есть предположения о местонахождении Матросова, ожидание может стоить многих жертв. Мы произведем два пробных выстрела. Если все будет благополучно, то немедленно же мы произведем и залп; если же нас постигнет неудача, реализуем имеющиеся у нас сведения, чтобы добыть радий- дельта. Покроем новым защитным слоем наши аккумуляторы еще раз, поверх заменителя, который уже дал нам возможность зарядить аккумуляторы. Кстати, на пробном выстреле мы проверим прицел наших батарей.
— Великолепно, Василий Климентьевич! Это прекраснейшая мысль. Мы действительно убедимся, как следует нам поступить. Тогда ожидать радия-дельта нужно будет только при неудачном исходе эксперимента. Вы превосходно поступили, воспользовавшись прямой связью.
— Я сейчас же отдам распоряжение Молнии о подготовке выстрела. Мы снабдим снаряд телевизионным передатчиком, чтобы следить за траекторией полета.
Нарком хотел нажать кнопку, чтобы вызвать секретаря, но раньше, чем он успел это сделать, секретарь появился на пороге сам.
— Василий Климентьевич, — сказал он, — на площадку строительства прибыло одно лицо, требующее немедленного свидания с вами или с профессором Кленовым.
Нарком заложил пальцы за борт гимнастерки.
— Так.
— Я пробовал говорить о вашей занятости, но... его настойчивости нет границ. Это очень пожилой человек, Василий Климентьевич, глубокий старик.
— Ну, тогда просите. Стариков надо уважать. Подождите, Василий Степанович! — остановил нарком секретаря. — Вызовите ко мне немедленно Молнию.
— Будет исполнено.
Секретарь вышел. Кленов подошел к окну и стал разглядывать гигантскую эстакаду электрической пушки, уходящую в низкое песчаное небо.
Нарком задумчиво остановился около стола.
Дверь открылась.
— Я должен принести вам, господин уполномоченный по борьбе с катастрофой, свои глубочайшие извинения... — начал вошедший на чистом, но несколько твердом русском языке, церемонно раскланиваясь. — Но обстоятельства необыкновенные привели меня к вам.
— Так, — сказал нарком. — С кем имею честь?
Незнакомец печально посмотрел в сторону Кленова.
Кленов внимательно вглядывался в бородатое лицо незнакомца.
— Я — профессор Кадасима.
— Так. Генерал Кадасима. Чем обязан?
Кленов испуганно смотрел на японца, который подошел к нему, протягивая руку.
— Иван Алексеевич, жизнь привела меня к вам. Никогда в других обстоятельствах не посмел бы я напомнить вам о своей роли в вашем спасении... Вы помните, как устроил я ваш побег из Ютландского замка? Я вырвал вас из рук Вельта...
— М-да... м-да!.. — бурчал Кленов. — Если не вспоминать ничего другого, то... м-да!.. я благодарен вам.
Нарком с интересом наблюдал за беседой двух стариков.
— Иван Алексеевич, я пришел просить вас и господина товарища Сергеева вспомнить эту заслугу... ваше спасение имею я в виду... и удовлетворить мою просьбу...
— М-да!.. Право, я в замешательстве.
— Какова ваша просьба, господин Кадасима?
Старик повернулся к Сергееву.
— Вы видите, я пришел сюда как проситель... Я всегда стоял за дружбу с советскими странами... Мне известно, что вы построили в пещерах прекрасные убежища. Умоляю вас принять в них мою приемную дочь. Она не должна погибнуть!
— Так. Что же, это маленькая девочка?
— Нет, уважаемый господин народный комиссар, это девушка в цвете сил и красоты. Но она должна жить, господин уполномоченный, она не может погибнуть! Вы должны вспомнить, что именно я вернул вам профессора Кленова...
— Мы ценим это, господин Кадасима. Однако боюсь, что удовлетворение вашей просьбы не в моих силах, хотя я и понимаю вас.
— Почему? — испуганно прошептал Кадасима, опускаясь в кресло.
— Я уважаю ваши годы, господин Кадасима, и поэтому я объясню вам. Наши подземные убежища предназначены только для детей. Для всего же остального человечества мы проводим работы, которые вы видите вокруг. Пещеры на случай неудачи существуют только для детей. Ваша же приемная дочь, к сожалению, уже не ребенок. Поэтому...
— Ужас!.. — простонал Кадасима, закрывая руками лицо.
Кленов яростно терзал свою бороду.
Кадасима поднял глаза.
— Господин уполномоченный, сделайте исключение! Я открою вам ценнейшие сведения, которые известны мне, как эксперту, о военной продукции концерна Вельта. Я все сообщу вам!
Нарком еле заметно улыбнулся.
— Не трудитесь, господин Кадасима. Мы хорошо осведомлены о достижениях господина Вельта. Повторяю, что никто не в силах изменить установки нашего правительства относительно населения пещер.
Кадасима повернулся к Кленову.
— И вы, вы, Иван Алексеевич, молчите?.. Просите же его, просите! Я умоляю вас! Когда-то я спас в ущелье вашу невесту — теперь я прошу о спасении девушки...
Кленов болезненно поморщился.
— М-да!.. Право... надейтесь, уважаемый Кадасима. Поверьте, мы уничтожим очаг пожара...
— О, черствые сердца! — воскликнул Кадасима и стал раскачиваться в кресле. — Знайте же, что Вельт уничтожит все ваши сооружения. Он уничтожит вас, а с вами вместе и мою девочку...
На минуту он замолчал, словно задохнувшись. Потом опустил голову, рассматривая свои то сжимающиеся, то разжимающиеся пальцы.
— Я получил эти сведения, — добавил он шепотом.
— Мы тоже получили их, — сказал спокойно нарком.
Дверь быстро открылась. Вбежал секретарь.
— Василий Климентьевич, сообщение с границы! Четыре волны бомбардировщиков летят над нашей страной.
— Уже? Хорошо. Их ждали. Так. Включите, пожалуйста, экраны первой зоны.
Нарком вышел из-за стола и стал расхаживать по помещению центрального поста.
— Василий Климентьевич, осмелюсь вас спросить, что это такое? — заволновался Кленов.
— А вот сейчас увидите, Иван Алексеевич. Приглашаю вас смотреть на этот экран. Центральная оборонная диспетчерская уже действует, сюда транслируется изображение.
Комната внезапно наполнилась шумом моторов. Воздушные корабли, неровно покачиваясь от ураганного ветра, шли боевым строем.
На экране замелькали какие-то цифры.
— Ого! Держат курс прямо на Кара-Кумы. К нам в гости хотят пожаловать.
— Они уничтожат вас. Все бесполезно, — прошептал Ка- дасима.
— Нет, почему же бесполезно? Очень даже полезно. Это тоже следует рассматривать, как эксперимент для будущего времени. Как вы думаете, Иван Алексеевич?
— М-да!.. Я, право, затрудняюсь...
В правом нижнем углу экрана появилась большая цифра «1».
— Операция номер один, внимание! Вражеские самолеты уже далеко вклинились в нашу территорию.
— Почему же их не обстреливают, осмелюсь вас спросить?
— Зачем? — пожал плечами нарком.
Кадасима вскинул на него глаза.
— Цифра один показывает, что эскадрилья входит сейчас в зону бесцветного невидимого газа, обладающего неприятным свойством. При засасывании его в цилиндры мотора исключается возможность вспышки. Мотор задыхается, а боевой самолет мирно спускается на нашу землю, где и вынужден сдаться.
Нарком говорил спокойно, словно читал лекцию.
— Это не поможет! — глухо сказал Кадасима.
— М-да!.. Занимательно... занимательно... Как же достигается это, осмелюсь узнать?
— Очень просто. При вспышке мгновенно происходит реакция с громадным поглощением тепла. Температура сразу падает. В результате этой реакции в цилиндре образуется порошок, который невозможно удалить. Моторы отказываются работать.
Цифра «1» исчезла. Самолеты продолжали лететь.
— Странно! — сказал нарком.
— Самолеты Вельта потребляют жидкий кислород, они не засасывают воздуха, — произнес Кадасима. — Они неуязвимы.
В правом нижнем углу выскочила цифра «2».
— Значит, к ним применят операцию номер два, — сказал нарком.
Комната огласилась страшным грохотом. Кленов вздрогнул. Кадасима поднял глаза.
На экране то там, то здесь возникали взрывы. Объятые пламенем самолеты падали вниз.
— Что это? — спросил Кленов.
— Это детонирующая звуковая волна. Луч такой направленной волны настигает корабль. Взрывчатые вещества в бомбах корабля в силу детонаций взрываются. Результат вам виден.
— М-да... виден! — покачал головой Кленов.
— Не все... не все взорвались! У Вельта должны быть особые бомбы. Я знаю, они не взорвутся от детонации!
Кленов посмотрел на Кадасиму, потом на экран.
— Конечно, не все, — сердито сказал он.
Нарком подошел к аппарату, нажал кнопку и спросил:
— Сколько машин прошло две оборонные зоны?
— Девять тысяч самолетов приблизительно, — сказал голос из репродуктора.
— Девять тысяч! — ужаснулся Кленов.
— Они долетят — погибнет все! — сказал Кадасима.
— Что вы каркаете?.. М-да!.. Собственно, что вы каркаете? — рассердился Кленов.
Кадасима устало посмотрел на него.
Самолеты покачивались на экране.
— Пройдена половина пути, — нахмурился нарком.
Самолеты проходили зону зенитных батарей. Все небо между машинами наполнилось черными расплывающимися пятнами. Это были взрывы снарядов. То и дело падали объятые пламенем самолеты, но остальные стаей саранчи летели дальше.
— Достаточно, чтобы долетела только одна сотая часть этих машин — и все погибло! — сказал Кадасима.
Кленов очень волновался.
Самолеты бомбили зенитные батареи, отвлекали на себя их огонь, а в высоте над ними шли жужжащие тучи черных машин.
Вдруг на экране появились движущиеся черные точки.
— Ракетные торпеды!
Торпеды взрывались и около самых машин и вдали от них.
— По-видимому, у врага есть средство и против наших торпед. Он взрывает их на расстоянии.
— Конечно, есть... У него все есть! — прошептал японец.
Самолеты то и дело падали вниз, но места их тотчас же заполнялись другими.
— М-да!.. Об этом страшно даже подумать! Если бы мы создали Аренидастрой не в такой отдаленной местности, все погибло бы уже, — сказал Кленов.
— Мы должны были учесть и эту возможность, — сказал нарком.
Он был по-прежнему спокоен, но Кленов, привыкший уже к нему, замечал в нем неуловимую перемену.
Василий Климентьевич подошел к аппарату вплотную и тихо разговаривал с невидимым собеседником.
— Всего выведено из строя около шести с половиной тысяч вражеских машин, — наконец повернулся он.
— Сколько же осталось? — заволновался опять профессор.
— Около четырех тысяч.
— Это чудовищная цифра!
— Истребители! — воскликнул нарком радостно. Видимо, он давно уже ждал этого момента.
— Наконец-то, наконец-то! — закричал Кленов. — Как они медлили!..
Навстречу туче бомбардировщиков двигалась стая вертких машин.
— Еще есть время. Надо было беречь наши машины.
— И людей! — воскликнул Кленов.
Нарком улыбнулся.
— Это радиоистребители, — сказал он.
— Что такое?
— Это истребители без людей. Человек сидит в своем кабинете на земле, но видит и управляет истребителем, словно находится в воздухе. Сейчас мы проследим за боем с борта одного из самолетов, а кстати, вы увидите одну знакомую вам фигуру.
Нарком нажал кнопку.
На втором экране возникло изображение комнаты, в которой помещалась модель кабины самолета в натуральную величину со всеми приборами управления.
В комнате было несколько военных. Вдруг они вытянулись и отдали военные почести. В комнату вкатили кресло на колесах. В нем сидел седой человек с бритым энергичным лицом и генеральскими отличиями в голубых петлицах. На груди его блестели три «Золотые Звезды» и три ордена Ленина.
Профессор Кленов радостно улыбнулся и взглянул на наркома. Видимо, он сразу узнал этого человека.
Человек в кресле был серьезен. Он отдал несколько приказаний. Его подкатили к приборам управления.
— Значит... значит... он снова полетит? — взволнованно произнес Кленов.
— Снова полетит его истребитель, — сказал нарком.
Вспыхнули лампочки перед пилотом в кресле. Появилось голубое небо за стеклами кабины, чье-то заглянувшее в кабину лицо, крыло соседнего самолета...
Седой пилот положил руки на рычаги.
Несколько молодых военных оживленно зашептались.
За окном самолета побежали самолеты и постройки аэродрома.
— Поднялся, — сказал Василий Климентьевич.
За стеклами виднелось синее небо и плывущие облака. Но вот в белой дымке показались черные точки.
— Вот они! — сказал нарком.
В то же время на первом экране был виден набирающий высоту истребитель.
За окнами кабины появился бомбардировщик. Седой пилот нажал рычаги. Бомбардировщик исчез.
На другом экране было видно, как, кувыркаясь, летел он вниз. Истребитель подходил уже к другому.
Насколько краток воздушный бой! Зритель не мог уловить, что происходит, хотя наблюдал за боем одновременно с двух точек: из кабины истребителя и со стороны.
Еще два бомбардировщика один за другим были сбиты старым заслуженным пилотом.
— Здорово! М-да!.. Это замечательно! — трясся от возбуждения Кленов.
Вдруг за окном кабины что-то блеснуло.
— Столкнулся! — сурово сказал пилот. — Себя не пожалел.
Кленов видел, как, слившись в один огненный клубок, падали вниз два самолета.
Седой пилот покачал головой и, обернувшись к молодым, сказал:
— Характерный прием, товарищи. Они прибегают к столкновению, как к последнему средству. Вам надо будет учитывать это в своей практике. В следующих теоретических занятиях мы познакомимся с этим подробно.
Он нажал рычаг, и за окном его кабины появилось изображение аэродрома. Седой пилот поднимал с земли новый истребитель. Снова за стеклами кабины закачались вражеские самолеты.
— Каковы потери врага? — спросил нарком.
— Не больше полутора тысяч машин продолжают полет.
— Но и это чудовищно... чудовищно! — воскликнул Кленов.
— Вот они, наши соколы! — закричал возбужденно нарком. Кленов впервые видел его таким. — Вот когда начинается настоящее дело!
— Что такое? Что такое?
— Видите, идет отряд настоящих машин. Это эскадрилья Героев Советского Союза.
Верткие красные истребители врезались в самую чащу бомбардировщиков. То и дело вниз факелами летели сбитые аэропланы.
Вот развернулся парашют, один, другой...
— И наших сбивают! — сердито сказал нарком.
— Флагман! Смотрите, флагман! — Нарком схватил за руку Кленова, указывая ему на черный маленький самолет с белыми крыльями, к которому приближался советский истребитель.
— Он погибнет, этот русский пилот! — сказал Кадаси- ма. — Флагман — сам знаменитый Копф.
— Летчик-то не погибнет! — ответил нарком. — Он по радио управляет.
С напряженным вниманием следили все за единоборством двух машин. Радиоистребитель ловким маневром заставил флагмана изменить курс. Он старался подняться выше. Флагман сделал мертвую петлю и полетел вверх колесами в противоположную сторону, поливая красный истребитель огнем пулеметов. Истребитель гнался за ним.
Но здесь произошла странная вещь. Вся воздушная флотилия повернула за своим флагманом и полетела назад.
— Побежали! Побежали! — закричал Кленов.
Из репродуктора послышалось:
— Враг в составе шестисот машин уходит!
Несколько минут все молчали. Потом голос в репродукторе сказал:
— Враг сбрасывает груз бомб на наши колхозы и города. Есть жертвы.
— Гады! — скрипнул зубами нарком.
На втором экране седого пилота вывезли на середину комнаты.
— Товарищи, — сказал он, — сейчас мы с вами подробно разберем сегодняшнюю операцию.
Нарком многозначительно взглянул на Кленова и выключил второй экран.
На первом экране не оставалось больше самолетов: он был пуст.
— Бежали! — сказал нарком и улыбнулся. — Героев наших не выдержали. Люди страшнее машин оказались.
Кадасима встал и, не глядя на наркома, подошел к Кленову.
— Иван Алексеевич, могу я просить вас об одолжении выйти со мной на улицу... лишь на одну минуту...
Кленов пожал плечами.
— Извольте, я могу.
Едва вышли они на воздух, как неприятный песчаный ветер ударил их.
Кадасима шел понуро, ни на что не обращая внимания.
— Вот, господин Кадасима, осмелюсь обратить ваше внимание... Это должно укрепить в вас надежду. Вот электрическая пушка сверхдальнего боя. Весь ствол ее представляет собой два полюса магнита, между которыми создается сильнейшее магнитное поле. Все получается, как в моторе постоянного тока. Через снаряд из наших аккумуляторов пропускается громадной силы электрический ток. Он взаимодействует с магнитным полем. Каждый знает, что магнитное поле не терпит присутствия электрического тока, который искажает его, поэтому оно с колоссальной силой выталкивает снаряд с током прочь. Начальная скорость, обретаемая снарядом, достаточна, чтобы перебросить его через два океана. М-да!.. Позвольте, господин Кадасима... Я осмелюсь выразить опасение, что вы не слушаете меня.
— Да, я не слушаю вас, господин Кленов, хотя в другое время я заплатил бы вам за эти сведения немалые деньги. Сейчас у меня с вами иной разговор. Моя ставка проиграна. Как истый японец я должен уйти из жизни и ждать другого перевоплощения. Но я должен выполнить это согласно всем нашим обычаям.
— М-да!.. Хорошо ли я вас понимаю?
— Я уничтожен, я не нужен никому... Нет никого, кто внял бы последней моей мольбе. Я должен умереть!..
— М-да!.. — сказал Кленов и растопырил локти.
В этот момент мимо прошел полковник Молния. Профессор вежливо поздоровался с ним.
— Я должен умереть, Иван Алексеевич! Но у нас есть традиции, которые я не могу переступить. У меня есть в мире только один человек, на дружбу которого осмеливаюсь я рассчитывать. И этот человек вы, Иван Алексеевич.
— Я? М-да!.. — удивился Кленов.
— Да, вы. Вы единственный человек, который может и должен оказать мне последнюю услугу.
— Услугу? М-да!.. Пожалуйста... что могу... извольте!
— О, я знал это! Я не мог сомневаться. Мы связаны кровью... пусть случайно не пролитой, но все же кровью!
— М-да... м-да!.. — сразу рассердился Кленов.
Японец выхватил кинжал. Профессор в испуге попятился.
— Не бойтесь! Это священный вакасатси. Я ношу его с собой как защиту от всех жизненных невзгод. У японского дворянина из жизни есть только одна дверь, на пороге которой лежит этот кинжал...
— М-да!.. Но я не вполне понимаю...
— В древней стране Ямато есть священный обычай сеп- пуку, или харакири... Этим кинжалом японец взрезает себе живот, а друг его, выполняя роль кайтсаки, должен отрубить ему в этот момент голову. Я привез для этого саблю... Иван Алексеевич, об этой дружеской последней услуге и прошу я вас!
— Что?! — в испуге закричал Кленов, отскакивая от японца.
Лицо старого японца исказилось от внутреннего страдания.
— Я не могу уйти из жизни иначе. Поэтому я прошу, я умоляю вас, профессор: отрубите мне голову, когда я вспорю себе живот!
— М-да!.. Но, позвольте... ведь я же не умею рубить головы.
Японец упал на колени и, держа в одной руке кинжал, другой хватался за полы пальто профессора.
Вдруг к ним подошел секретарь наркома.
— Василий Климентьевич просит вас на испытание, профессор. Сейчас будет произведен эксперимент выстрела. Всем предлагается скрыться за прикрытия.
— М-да!.. Я сейчас, сейчас... — растерянно говорил профессор, глядя на распростертого на песке японца.
Секретарь остался возиться с хнычущим японцем, а Кленов повернулся спиной и зашагал. Два раза он сердито обернулся.
— Мы ждем вас, — сказал нарком, увидев Кленова.
— М-да!.. Понимаете, задержался... Какие-то совершенно необыкновенные предложения... Никогда в жизни не слышал ничего подобного!
Руки у профессора тряслись.
— Товарищ полковник!
— Есть.
— Все ли готово?
— Есть, все готово.
— Ваши координаты?
— Триста сорок семь и девятьсот восемьдесят четыре.
— Так. Подождите. — Нарком полез в карман гимнастерки и вынул маленькую записную книжку. — Я, друзья, на досуге прежде астрономией и математикой занимался. Вот и решил траекторию подсчитать... Подождите, посмотрю, что у меня получилось. Так.
Молния удивленно смотрел на наркома.
— Триста сорок семь и девятьсот восемьдесят шесть? — спросил Василий Климентьевич, суетливо и застенчиво перелистывая книжку.
— Нет, триста сорок семь и девятьсот восемьдесят четыре, — твердо сказал Молния.
Нарком нашел нужную страницу, голос его сразу стал, как и прежде, уверенным.
— А по-моему, девятьсот восемьдесят шесть. Я учел некоторые дополнительные моменты притяжения космических тел. Знаете, задача о притяжении трех тел?..
Молния пожал плечами.
— Я могу изменить прицел. Промах не играет сейчас роли.
Василий Климентьевич нахмурился.
— Сейчас, может быть, и не имеет. Но мы с вами ведь собирались взорвать остров Аренида. Точность прицела решает в таком случае все.
— Какие будут приказания? — сухо спросил Молния.
— Что ж, проверим? Тогда, товарищ полковник, будьте любезны изменить прицел.
С безразличным видом Молния подошел к аппарату и отдал распоряжение.
Пока ждали сигнала готовности, все молчали.
Кленов, растопырив локти, хмуро смотрел в пол. Наконец сигнальная доска засветилась. Нарком взглянул на Молнию.
— Огонь!
— Есть огонь! — Молния нажал кнопку.
Задрожали стены. Пол под ногами заколебался. За окном взметнулись тучи песку.
Нарком указал глазами на экран.
В первое мгновение ничего нельзя было разглядеть. Потом стала отчетливо вырисовываться Земля, словно видимая с громадной высоты. С непостижимой быстротой она сначала превратилась в вогнутую чашу, с одного конца которой виднелось море. Потом чаша эта, постепенно поворачиваясь и удаляясь, стала закругляться с краев, превращаясь в шар.
Молния, Кленов и нарком переглянулись.
Они видели земной шар, который благодаря полету снаряда заметно поворачивался. Сквозь просветы между облаками угадывались неясные очертания материков и морей.
В немом молчании смотрели люди на чудесный экран телевизора, принимавшего передачу со снаряда.
Люди потеряли счет времени. Тяжело дыша, они не отводили от экрана взоров.
Вместе со снарядом неслись они сейчас в верхних слоях стратосферы.
Наконец все заметили, что земной шар стал расти, по- прежнему продолжая поворачиваться. Он становился все больше и больше. Скоро всю видимую площадь стала занимать вода, походившая на ослепительную эмаль.
— Тихий океан, — спокойно произнес нарком и вынул из бокового кармана трубку.
Внезапно в самом углу экрана появилась светлая точка. Постепенно она стала расти и шириться. Она походила на огонь электросварки, только кроваво-красного цвета.
Очень быстро огненная зона захватила весь экран. На него стало больно смотреть.
Вдруг в центре появилось что-то фиолетово-черное, и все сразу исчезло.
— Всё, — сказал нарком, раскуривая трубку.
— Есть попадание! — сказал Молния. — Признаю свой расчет неверным. Верен ваш, товарищ уполномоченный правительства. Прошу отстранить меня.
Нарком внимательно посмотрел на Молнию.
— Просишь? А еще военный! Прошлый раз я тебя как будто не спрашивал... — и нарком выпустил клуб дыма.
— Теперь надо... м-да!.. второй. И если все будет в порядке, тогда уж, благословясь, и залп...
Нарком спрятал в карман книжку, которую держал все время в руках, и дал предупредительный сигнал по строительству. Потом посмотрел пристально на Молнию:
— Огонь!
— Есть огонь! — ответил полковник и нажал кнопку.
Только на секунду появилась на экране Земля. В следующий момент все исчезло.
Молча смотрели люди на пустой экран.
Спустя несколько секунд страшный огненный вихрь пронесся над строительством.
Затряслась центральная будка управления. Повалилась одна ее стена. Кленов, нарком, Молния лежали на полу...
Снаряд разорвался, едва вылетев из орудия.
Глава VIII
ПОСМЕРТНЫЙ БОЙ
Специальная яхта агента Интеллидженс Сервис не рискнула ночью приблизиться к западному берегу Ютландии.
Два якоря едва удерживали ее на месте.
Старый сыщик знал эти места: мелкое, опасное море и бесконечные дюны на берегу, похожие на большие застывшие, а потом засыпанные песком волны.
Сыщик с трудом дождался утра. Кутаясь в развевающийся на ураганном ветру плащ, он стоял на палубе, вглядываясь в пустынный, мертвый берег. По временам он заходил в каюту.
Висящий на стене репродуктор мерно отсчитывал: «ти- ти-ти...»
Загадочная волна еще не исчезла. Агент успокаивался, и в нем росла уверенность, что он откроет эту последнюю тайну Земли.
Когда рассвело, сыщик вызвал капитана яхты.
Капитан явился вместе со своим помощником. Оба они, один толстый и низкий, другой высокий, молча остановились перед ним, придерживая рукой срывающиеся фуражки.
Сыщик сказал:
— Я отправляюсь на берег. Если понадобится, пересеку полуостров.
Моряки одновременно кивнули.
— Вам надлежит перевести яхту к восточному берегу Ютландии.
Моряки взглянули по направлению на восток, потом друг на друга и на сыщика.
— Это все, — закончил агент и приказал спустить шлюпку.
Моряки повернулись. Впереди пошел, страдая особенно усилившейся за последнее время одышкой, капитан, сзади, выставив из воротника свою тощую шею, помощник.
Через час, с опасностью быть разбитой штормовыми волнами, шлюпка высадила агента № 642 на берег Ютландии. С ним вместе был и его несколько странный багаж — мотоцикл с радиоприемником, расположенным на багажнике.
Сидевшие в шлюпке матросы видели, как хозяин яхты, сев на мотоцикл, скрылся за дюнами, въехав в плотную тучу песка.
Сыщик пересекал полуостров Ютландия по геометрической прямой. На пути его лежали бесконечные сухие степи, покрытые скучным жестким вереском.
Когда-то прежде здесь росли дубовые леса, погибшие от неумеренных порубок. Впоследствии на месте их гибели образовался слой аля — связанного железом песчаника, не дававшего возможности растениям развиваться.
Скрытые в кожаном шлеме наушники передавали мерные звуки. Сыщик мчался вперед, руководствуясь волной как радиопеленгом.
К вечеру на горизонте показалась буковая роща, но, кроме ветхих полуобломанных вершин, сыщик увидел и еще кое- что, заставившее его остановиться и наблюдать за происходящим на некотором расстоянии.
Ему был хорошо виден старинный замок с зубчатыми стенами и высокими остроконечными башнями. К этому замку прямо через дряхлые деревья рощи шел подлинный морской крейсер, застилая небо срывающимся с труб дымом.
Сыщика ослепил огонь. Потом он увидел рухнувшую башню. Наконец до него докатился звук выстрела.
Сыщик решил, что он сошел с ума.
Среди леса стоял морской корабль и обстреливал из восьмидюймовых орудий средневековый замок.
Да, действительно гибель мира близка! Что можно придумать невероятнее!
Обстрел продолжался.
Теперь сыщик увидел еще, что замок весь окружен машинами совершенно невиданного им типа.
Через несколько минут во многих местах стены замка обвалились. Наконец на одной из башен появился белый флаг.
Сыщик тихо повел свой мотоцикл к месту этого необыкновенного боя.
Навстречу попался английский солдат. Лицо у него было бледное, небритое.
Сыщик спросил его, что здесь происходит.
Солдат, услышав прекрасную английскую речь, несказанно обрадовался.
— Этими машинами завладели рабочие, сэр. Они сагитировали водителей. Мы стояли здесь, девятнадцатая дивизия оккупационной армии. Никто не ожидал такой стремительной атаки машин... Да никому и не было охоты драться! Сейчас рабочие берут замок.
— А чей это замок?
— Вельта.
— Вельта? — воскликнул сыщик, и глаза его сузились. Побагровел старый шрам.
Вдруг сердце сыщика почти остановилось. Прекратились таинственные звуки «ти-ти-ти...», в унисон с которыми билось и его сердце.
В этот момент на стене замка показалась фигура. Ветер трепал на ней одежду.
— Эй вы, отродье свиней и сусликов! — загремел хриплый бас, уносимый бешеным ветром. — Какого черта вам нужно?.. Зачем вы повернули хозяйские машины и заставляете их стрелять в хозяйское же добро?
На мостик сухопутного дредноута взошел молодой человек.
— Господин слуга своего хозяина! Прежде всего нам надо, чтобы вы прозрели так же, как прозрели те парни, которых вы послали на дикую авантюру. Мы, немецкие, датские и шведские рабочие, пришли сюда вместе с вашими вернувшимися машинами с требованием выдать нам одного советского парня, который заточен у вас в подземелье. Он поможет всем людям не задохнуться.
— Откуда вам это известно? — заревел Ганс.
— Слухом эфир полнится. Мы войдем в замок, возьмем парня и спокойно уйдем, не разбив даже ни одного окошка, кроме тех, которые уже разбиты.
— С вами ли сын мой Карл?
— С нами, герр Шютте, с нами!
— Пусть поговорит со мной он!
На площадке броненосца показался Карл.
— Герр Шютте! — закричал он. — Служа врагу человечества, вы ведете к гибели мир! Пряча в подземелье советского летчика, вы обрекли на смерть от удушья тысячи и тысячи людей... на ту самую смерть, которая унесла мою мать... С катастрофой борются наши братья в советских странах, вы же мешаете работать им. Отец, неужели ты слеп и не понимаешь, что делают твои руки? Неужели ты не поверишь мне, своему сыну?
Сыщик увидел, что фигура со стены замка исчезла.
Агент был одновременно и смущен потерей волны и заинтересован всем происходящим.
Все пространство между бронированными машинами было заполнено сейчас людьми. Сыщик подъехал к ним и смешался с толпой.
Где-то наверху послышался звук пропеллеров. Все подняли головы. По толпе скользнула двутавровая тень.
В небе летели словно два сцепившихся хвостами самолета. Но это был один аппарат.
Сделав круг, странный самолет стал снижаться, заглушая скрип ворот, которые открылись, казалось, бесшумно.
Рабочие, выскакивая из бронированных машин, бросились к мосту. Завыли сирены на сухопутном дредноуте.
Агент Интеллидженс Сервис не отставал от толпы.
Когда Карл и его товарищи вбегали во двор замка, Ганс с невероятным напряжением, задыхаясь от недостатка воздуха, отвалил надгробную плиту. Вконец обессилев, он все же спрыгнул в подземелье. Сразу же он наткнулся на что-то мягкое.
— Эй, вставай, парень! Не думал я, что мне придется тебя отсюда вытаскивать!
Ганс взял на руки тяжелое обмякшее тело и попытался поднять его наверх. Звякнула цепь. Ганс вспомнил про кандалы и, вынув из кармана ключ, освободил Матросова.
Он поднял безжизненное тело Дмитрия и передал его подошедшим рабочим, потом с трудом выбрался сам.
Вдруг, к величайшему его изумлению, Карл с товарищем скрылись в подземелье, хотя делать им там было заведомо нечего.
— Карл, что ты там еще ищешь? Ведь парень-то наверху.
— Подожди, отец! Я ищу то, за чем этот парень приезжал.
Ганс сел и стал смотреть, как рабочие, вооружившись кислородной маской, возились с полузадохнувшимся Матросовым.
— Есть! — закричал снизу Карл.
Через минуту он стоял перед отцом, держа что-то в руках.
Ганс качал головой.
— Нет, скажи мне, как вы об этом догадались? — уже в который раз спрашивал старый Шютте.
— Ах, отец! Человек, владеющий знаниями, обеспеченный заботой других, может дать о себе весть даже из подземелья.
К разговаривающим подошел сыщик.
Пришедший в себя Матросов открыл глаза.
— Вот ты скажи мне, парень, как это ты дал знать о себе? — обратился к нему Ганс.
— Очень просто... по радио, — с трудом выговорил Дмитрий.
— Как по радио? Что вы морочите мне голову!
Столпившиеся вокруг рабочие расхохотались.
— Что вы дерете глотки, любезнейшие! Как может человек передавать что-нибудь по радио, не имея радиопередатчика!
— Я передавал... на обратной волне...
При слове «волна» сыщик насторожился.
— Какая такая обратная волна? — загремел Ганс.
— С момента моего отъезда из советских стран вдогонку мне все время посылали радиоволну. Моя забота была лишь отразить ее, послать обратно...
Ганс удивленно хмыкнул.
— Прибор у меня был такой... Профессор Кленов его сконструировал.
— Опять Кленов?
Дмитрию трудно было говорить, но он делал над собой усилие, чтобы не показать свою слабость.
— Да-да... прибор Кленова... Только, выпрыгнув из окна, я его сломал...
— Так чем же вы отражали?
— Вероятно, вот этим! — сказал Карл, поднимая над головой странное сооружение из обрывков цепи, металлических прутьев и кусочков кости вместо изоляторов.
Ганс и сыщик удивленно выпучили глаза.
— Да, сломанные части... пришлось самому сооружать. Да ничего... делать-то ведь нечего было. Спасибо Вельту, о материале он позаботился.
Все весело рассмеялись.
У ворот послышался шум. Над толпой возвышался человек с рыжими развевающимися по ветру бакенбардами.
— Эй, Дмитрий, черт тебе в крыло! Как живем? Мы за тобой!
Матросов слабо помахал рукой, улыбнулся и попытался сесть:
Сыщик склонился к нему и тихо спросил:
— Простите, сэр, не звуки ли «ти-ти-ти...» передавала ваша волна?
— Кто говорит тут про «ти-ти-ти»? — закричал подошедший владелец бакенбард, обладавший, видимо, тонким слухом. — Нам это «ти-ти-ти» все уши просверлило! Дай, Дима, я тебя обниму! Ну, как живешь? Однако, брат, давай сразу же в путь... Время не ждет. Где радий-дельта?
— Вот он, — сказал Карл. — Он был там, где закопал его товарищ Матросов из предосторожности, на случай собственной гибели.
Внезапно часть стены замка отодвинулась, оказавшись замаскированными воротами. Раздался оглушительный звук мотора и сирены. Люди бросились врассыпную. Один только Карл остался стоять с поднятой рукой. Из зияющего отверстия потайных ворот вырвался сверхскоростной автомобиль, похожий на придавленную к земле лягушку. Из окна виднелся сморщенный лоб Вельта.
— Измена! — закричал он и выстрелил через стекло.
Карл покачнулся и упал на автомобиль. В руке он сжимал коробочку с радием-дельта.
Все оцепенели от неожиданности. Карл медленно сгибался и сползал по гладкой, полированной обшивке автомобиля.
Вдруг через опустившееся окно протянулась сухая старческая рука. Быстрые пальцы ощупали рукав Карла, спустились до кисти и наткнулись на коробочку с радием-дельта.
Матросов закричал и рванулся. В тот же миг коробочка исчезла в проеме окна.
Мотор заревел. Обмякшее тело Карла, потеряв опору, скатилось на землю. Автомобиль дал задний ход. Кто-то закричал, попав под колеса.
Опомнившиеся рабочие стали стрелять вслед удалявшемуся автомобилю. Машина мчалась прямо на толпу. Приходились давать ей дорогу. Еще мгновение, и дикий автомобиль скрылся за воротами.
Ганс вскочил на плиту и разорвал на себе рубаху.
— Проклятье тебе, босс! — закричал он. — Наконец-то я понял тебя! Эх, если бы я мог тебя догнать!
В бессильной ярости Ганс опустился на камень.
— Я помогу вам, сэр, — сказал тихо сыщик. — У меня к мистеру Вельту есть один неоплаченный счет.
— Вы? — заревел Ганс поднимаясь.
— За мной! — спокойно сказал сыщик и добавил несколько слов, взглянув на Ганса своим выразительным прищуренным глазом.
— Так вы тот самый сыщик Джимс? — вскричал Ганс. Сыщик кивнул головой.
На стене стоял человек с развевающимися бакенбардами и, положив на левый локоть револьвер, стрелял в удаляющийся автомобиль.
Ганс бежал за сыщиком. Вдруг около ворот он остановился.
— Подождите! — крикнул он.
Вернувшись назад, он забежал в будку привратника. Оттуда он вернулся, держа что-то в руках. Сыщика он догнал около самого мотоцикла. Оба хрипло дышали.
За скрывшимся автомобилем, сминая все на своем пути, ринулся броненосец, поливая его огнем пулеметов и пушек, но сверхскоростной автомобиль обладал заячьей верткостью. Он вертелся по полю волчком, постепенно увеличивая расстояние между собой и чудовищной машиной. Автомобиль оказался быстрее раздавленного зайца.
Мотоцикл мистера Джимса обладал огромной скоростью. Скоро вдали показался автомобиль. Недалеко от него то и дело взлетал в небо песок: это стреляли с броненосца.
Ганс, сидя сзади Джимса, высоко подскакивал на каждом ухабе, но крепко держался за сыщика. За спиной у него что- то болталось.
Вельт знал, что за ним гонятся, но он знал также, что море близко!
Машины мчались на восток без дороги, по знаменитым датским лугам, мимо наклонившихся в одну сторону деревьев.
Временами мотоцикл подскакивал, сотрясаясь так, славно под ним взрывались мины. Ни Ганс, ни сыщик не знали, проживут ли они больше секунды, и если они не падали на землю, то только потому, что, обладая чудовищной скоростью, мотоцикл не успевал упасть...
Расстояние заметно уменьшалось. Автомобиль Вельта ехал как-то боком. Вероятно, его все-таки задело осколком снаряда.
Показалось море. Там, меж прибрежных утесов, колыхался на волнах гидросамолет.
Комендант Вельттауна генерал Копф, ожидавший хозяина, поднялся на крыло. Копф был невероятно зол. Не прошло и часа, как он прилетел на поврежденном самолете из неудачного рейда на Аренидастрой!
Копф увидел, как остановился у обрыва автомобиль хозяина. Мистер Вельт, сойдя на землю, более чем поспешно стал пробираться меж камней. Копф видел его черную фигуру, с безумной неосторожностью спускавшуюся по серым угловатым скалам. Местами Вельт скатывался вместе с камнями.
— Он прилетит в свое ледяное царство весь в синяках! — сказал комендант Вельттауна.
Когда мистер Вельт был уже близко к воде, на обрыве показался мотоцикл. Его силуэт ярко вырисовывался на фоне красного заката.
Господин комендант увидел, как соскочивший с мотоцикла человек снял из-за спины лук.
Вельт бежал по берегу зигзагами, как заяц. Господин комендант не видел стрелы, но он догадывался, что она летит, и он знал, почему она не пролетит мимо.
Вельт упал у самой воды.
Буро-пенные волны лизали его скрюченную руку. Коробочка с радием-дельта откатилась немного в сторону и застряла между двух камней...
Копф приказал свезти себя на берег. Сидя в шлюпке, он видел, как спустившиеся с обрыва люди склонились над телом Вельта.
Когда комендант достиг берега и подошел к трупу, силуэт мотоцикла на обрыве исчез.
Господин комендант приказал перенести тело Вельта в гидросамолет. Вернувшись на борт, он сказал своему адъютанту:
— Ну вот... Пора нам лететь в нашу проклятую пещеру. Надо отвезти туда хозяина. Там по крайней мере он не испортится.
— Совершенно верно, господин комендант. Жизнь на Земле с каждой минутой становится опаснее...
— Что совершенно верно? Ничего вы не знаете! Надо понимать, что значит конец авиации... Я не могу забыть своей клятвы сбить сотый аэроплан!
— Совершенно верно. Вы почти имели эту возможность сегодня над Советами, однако он не пошел на ваш тонкий маневр, не погнался за вами.
— Да! — пробурчал Копф отворачиваясь.
— Да, сотый самолет!.. — вздохнул адъютант. — Ведь больше уже не будет воздуха...
Некоторое время они посидели молча. Ветер выл снаружи, унося столь необходимый для подвигов господина коменданта воздух на костер острова Аренида...
Вдруг адъютант вздрогнул. Генерал Копф оглянулся в ту сторону, куда смотрел его помощник. Не говоря ни слова, он бросился к рулю.
— О! Ваше превосходительство, неужели вы хотите догнать этот самолет? — в волнении спросил адъютант.
— Конечно! Черт побери, ведь это же мой сотый номер! Запишите в наш журнал номер сто!
— Слушаюсь... Но чей это аэроплан?
— Проклятье! Какое мне дело? Я военный, и у меня сейчас больше нет хозяина! Это же номер сто!
Гидросамолет уже мчался по бурному морю.
Высоко в небе летел странный спаренный самолет. Копф дал руль высоты и повел свою машину ему наперерез.
— Проверьте пулеметы и орудия! — крикнул он своему помощнику.
Паролет вел второй пилот Сашка Бирюков.
Матросов, радостный и взволнованный, бегал по коридору между силовой станцией и штурманской рубкой.
— Понимаешь, — хлопал его по плечу высокий пилот с бакенбардами, — решили мы за тобой на паролете лететь! Воздух-то разреженный, и паролет к этому приспособлен, как никто другой, а потом скорость, сам понимаешь... Конечно, всю сопровождавшую нас охрану мы обогнали! Где они, голубчики? Ха-ха-ха!
— Молодцы вы, ребята, честное слово! На вас глядя, за себя стыдно становится...
— Молодец вот тот здоровенный дядя, что над сыном так убивался... Жаль его! Он мне тут одну штуку дал, велел передать нашему правительству. Говорит, что за смерть сына хочет отплатить хозяину.
— Да, жаль... — Матросов задумался. — А ты Марину давно видел? — добавил он робко и сразу смутился под пристальным взглядом товарища.
— Гидросамолет внизу справа! — крикнул штурман.
Матросов подошел к окну.
— Интересно, что ему надо? Держит курс нам наперерез.
— Ну и черт ему в крыло!
— Нет, брат, надо быть начеку! Хватит впросак попадать! Эй, Сашка! Сажусь за руль, сменяйся, — приказал Матросов.
— Это почему? Смена моя еще не кончилась.
— Сменяйся, говорю! Кто здесь командир на корабле?
— Есть сменяться, товарищ командир!
— Стать к орудиям и пулеметам! Паролет набирал высоту.
— Кажинный раз на этом самом месте! — почесал затылок Саша Бирюков. — Опять бандиты напали!
Гидросамолет гнался за паролетом. Внизу было море. Ураганный ветер трепал оба аппарата.
В кабине паролета все стонало и скрипело, за окном ревело и выло. Паролет подбрасывало одновременно и вправо и влево; он то подпрыгивал, то проваливался. Команда была спокойна. На каждом летчике была кислородная маска.
Гидросамолет приближался.
— Это самолет Вельта! — крикнул штурман.
Все промолчали, только мускулы у них напряглись.
Гидросамолет выстрелил из орудия. Снаряд задел центральную будку.
— Опять выбыло из строя радио! — крикнул штурман.
— Огонь! — скомандовал Матросов.
Сашка Бирюков нажал кнопку. Заработала автоматическая пушка.
Гидросамолет стал ввертываться вертикально вверх. Матросов тоже повернул свой тяжелый самолет.
— Огонь! — снова скомандовал он.
Затрещали взрывы.
Гидросамолет оказался над паролетом. Как ястреб, ринулся он вниз. Матросов перевел машину в штопор. Гидросамолет пронесся мимо. Излюбленный трюк Копфа не удался.
— Он сумасшедший! — закричал Бирюков. — Он хочет погибнуть вместе с нами!
— Нет, брат. Это летчик классный!
Матросов выровнял машину и оказался над противником. В тот же миг он нажал рычаг бомбомета. Паролет теперь был оборудован несколько лучше, чем в прошлом году...
Гидросамолет, сделав совершенно невозможный пируэт, избежал неминуемой гибели. В первую секунду казалось, что он летит камнем в море, но в следующую стало ясно, что он выравнивается.
Гидросамолет снова ввинчивался в воздух.
Копф закусил губы и яростно оглянулся на бледного адъютанта. По дну кабины из стороны в сторону каталось непривязанное тело Вельта.
Вельт давал свой посмертный бой. Лицо его прильнуло к стеклу и смотрело на оказавшийся снова внизу паролет. Один глаз трупа был прищурен, словно он прицеливался.
Копф решился на последнюю, но испытанную меру. Он перешел в пике для удара вниз.
Быстро приближался двутавровый контур паролета.
Копф целился в переднюю кабину. Но в самый последний момент что-то изменилось...
Такой неуклюжий с виду паролет внезапно повернулся и подставил удару свою заднюю кабину.
От страшного толчка комендант ударился обо что-то лбом. Паролет грузно тряхнуло. Все повисли на ремнях, привязанные к своим местам.
Вокруг грохотало...
Матросов тщетно пытался выровнять паролет. Снизу бешено мчались на кабину серые волны.
Глава IX
ЗАЛП
Впервые за все время существования Земли по всей ее поверхности с одинаковой разрушающей силой мел свирепый ураган. Он разрушал дома, уносил крыши, валил деревья, выводил реки из берегов, топил суда, делал затрудненным и без того тяжелое дыхание и дул, дул со все возрастающей силой, вселяя в сердца людей ужас.
Несмотря на этот неослабевающий вихрь, самолеты шли в воздухе.
Это были грузовые самолеты, поднявшиеся с различных мест советских стран. Все они слетались к одной точке земного шара, к громадному аэродрому, расположенному в нескольких километрах от строительства Аренидастрой.
На аэродроме стоял полковник Молния. Он осунулся еще больше. Из-под запорошенного песком капюшона смотрели холодные, серые, чуть усталые глаза.
Молния наблюдал, как перегружали привезенные гладкие цилиндры на грузовики. Прибывали последние аккумуляторы. Отдаленные электростанции посылали плод своей многомесячной работы — сгустки энергии, заключенные в полированные оболочки обыкновенных электрических катушек, замороженных до температуры жидкого гелия.
Полковник сделал отметку в своей книжке.
Всё. Он больше не ждал аккумуляторов. Необходимый для залпа запас энергии был доставлен. Молния устало засунул книжку под капюшон.
В этот момент он увидел круто идущий вниз белый самолет. Приземлившись, летчик вырулил машину и лихо подвел ее к полковнику, едва не задев его крылом. Но Молния стоял неподвижно и не посторонился.
В небе кружил, готовясь к посадке, еще один самолет.
Из кабины легко выскочил взволнованный человек и подбежал к полковнику.
— Товарищ полковник, Куйбышевская энергоцентраль прислала со мной последний аккумулятор!
Вынесли продолговатый цилиндр. Полковник посмотрел на него холодно и равнодушно.
— Вы опоздали. Я ничем не могу помочь. Машины уже ушли.
— Товарищ Молния! — ужаснулся прилетевший. — Так ведь это же сверх плана! Неужели не пригодится? Мы-то старались!
Молния печально пожал плечами.
— К сожалению, я не рассчитывал на это. Мне не на чем отправить ваш аккумулятор.
Человек непонимающе смотрел на полковника, потом схватил его за руку.
— Товарищ Молния, выручай! Ведь мы же с тобой оба спортсмены... Помните меня? Я Зыбко. По бегу я... Товарищ Молния, по-дружески... как спортсмена прошу...
— Что же я могу сделать? — улыбнулся Молния. — Машин-то нет уже, а время на исходе.
— О! Вы, может быть, думаете, что нас никто не встречает? Ничего подобного! Я вижу здесь самого полковника Молнию.
Молния обернулся. Перед ним стоял доктор Шварцман. Сзади доктора застенчиво улыбалась Марина.
Подойдя к полковнику, она протянула руку.
— Скажите, Молния... о Дмитрии... нет сведений?
Молния почувствовал, что рука Марины немного дрожит.
— К сожалению, — Молния посмотрел в землю и пожал плечами, — официально установлено, что паролет вместе со всем экипажем и запасом радия-дельта пропал без вести.
Марина опустила голову.
— Так, значит, все потеряно... Вот почему принято решение о залпе!..
Марина отвернулась.
Доктор забеспокоился. Он подбежал сначала к Марине, потом к Молнии.
— А как же машина? Вы доставите, надеюсь, нас к батарее?
— Машина ждет вас.
— Как? — вскричал Зыбко. — Значит, есть автомобиль? Товарищи, очень прошу отвезти наш аккумулятор! Ведь это же сверхкомплектный!
— Хорошо, — сказал Молния, — аккумулятор поедет вместо меня. Я останусь здесь.
— Как? Почему? Вы, может быть, думаете, что я не могу остаться?
— Нет, доктор, — печально покачал головой Молния, — вы заслужили честь присутствовать при залпе. Я остаюсь здесь. Аккумулятор нужнее.
Подъехал двухместный скоростной автомобиль на гусеничном ходу.
— Вы умеете управлять машиной, доктор?
— Я, может быть, и смог бы... но... — Шварцман взглянул на свой пустой рукав.
— Я умею управлять машиной, — сказала Марина.
— Тогда садитесь. Товарищ Зыбко, поместите аккумулятор в машине. Хорошо, что она сделана, как и все на строительстве, из немагнитной стали.
Зыбко радостно укладывал в автомобиль свою ношу.
Марина взглянула на Молнию. Молния опустил голову.
Через минуту полковник и Зыбко провожали взглядами быстро удалявшуюся машину.
— Всем самолетам немедленно покинуть район залпа! — отдал распоряжение Молния.
— Разрешите мне остаться с вами! — попросил Зыбко.
— Хорошо, — сказал Молния и пошел, надвинув на глаза капюшон.
Скоро два последних самолета скрылись в низком серокоричневом небе.
Волны песка бежали по пустыне, как волны океана. Ветер сдувал их гребни, закручивал и уносил вверх, к самому небу. От этого небо было низким, давящим, песчаным.
Марина и Шварцман вошли в центральную рубку управления. Василий Климентьевич и Кленов радостно приветствовали их.
— Ну-с, Мариночка, — сказал нарком, пожимая девушке руку, — правительство решило произвести залп с вашим защитным слоем. Каждая минута промедления уносит тысячи жертв. Доля риска в этом есть, но все же у нас достаточно уверенности в благополучном исходе.
Марина посмотрела в пол, потом схватила наркома за руку.
— Значит, это правда? Правда то, что нет уже надежды на возвращение паролета?.. Дима! Дима!.. Его не будет больше?
Нарком взял девушку за обе руки.
Марина совсем низко опустила голову.
Василий Климентьевич выпустил бессильно упавшие руки Марины и, притянув ее голову, поцеловал девушку в лоб.
Кленов и доктор разговаривали в другом углу.
— М-да, доктор!.. Во время эксперимента один снаряд достиг цели, другой взорвался. Как видите, риск велик... Тем не менее мы решили стрелять. Гибель Матросова с ради- ем-дельта — непоправимый удар не только для всех нас, но и для всего мира. От успеха выстрела будет зависеть судьба человечества... М-да!.. Риск велик, Исаак Моисеевич... Ну, а как ваша правая рука? Все ли еще чешутся у вас кончики пальцев?
— Да, представьте себе! Ужасно нелепо. Теперь уже не кончики пальцев, а ладонь у меня страшно чешется... Отсутствующая ладонь... Удивительно, право!.. Но, кстати, почтеннейший: мне совсем не нравится, как вы дышите! Вы не дышите, а задыхаетесь!
— Что ж делать! — вздохнул профессор. — Немало воздуха сгорело...
— Все в порядке. Теперь я приехал, чтобы не отойти от вас ни на шаг.
В комнату вошли несколько военных.
— Товарищи, — сказал нарком, — объявляю, что по постановлению правительства залп из всех орудий сверхдальнего боя будет произведен сегодня ровно в двенадцать часов по московскому времени. Через семнадцать минут все должны находиться на предусмотренных инструкцией защищенных местах.
Военные вышли.
— Так, — сказал нарком, заложив руку за борт гимнастерки, и стал расхаживать по комнате.
В молчании проходили нескончаемые минуты.
Доктор Шварцман тоже расхаживал по помещению, все время встречаясь с наркомом. На несколько заданных Кленовым вопросов он только молча кивнул головой.
Тяжелые, гнетущие минуты были длиннее лет.
Марина стояла у стола и теребила платок. Из-под ногтей выступила кровь, оставляя на платке пятна. Заметив это, доктор остановился около Марины и назидательно произнес:
— Типичное проявление горной болезни, результат разреженной атмосферы.
Несколько раз девушка взглядывала на стрелку часов. Снова, как и тогда, перед защитой диссертации, она казалась ей неподвижной. Только секундная стрелка, пугливо вздрагивая, судорожными скачками двигалась вперед.
Нарком остановился и, повернувшись к присутствующим, начал:
— Товарищи, назначенная правительством комиссия по производству залпа в лице меня, профессора Кленова и научной сотрудницы Садовской в сборе. Недостает лишь двух членов: полковника Молнии и летчика инженера Матросова, которые к назначенному сроку прибыть не могут, а потому прошу товарищей членов комиссии приготовиться.
Секундная стрелка нервными скачками двигалась вперед.
Полковник Молния взглянул на хронометр и сказал Зыбко: — Пора! Надо уйти за прикрытия.
Зыбко медлил. Он почему-то уставился в небо.
Молния нехотя тоже посмотрел вверх. Проходили мгновения.
Молния опять взглянул на хронометр. Потом, не говоря ни слова, оба побежали к радиобудке аэродрома.
Яростный ветер сбивал их с ног, но оба бежали размеренным, легким, тренированным шагом, как бегают только спортсмены.
Над землей, совсем низко, неуклюже переваливаясь с крыла на крыло, летел четырехкрылый самолет.
Молния знал, что во что бы то ни стало должен добежать до будки. Надо успеть дать знать! Надо успеть предотвратить рискованный залп!
Гул пропеллера, сопровождающийся какими-то странными перебоями, слышался над самой головой.
Вдруг Зыбко схватил Молнию за руку. Оба упали. Гигантский паролет со свистом пронесся над ними и с размаху ударился в радиобудку аэродрома.
Молния уже бежал к изуродованному самолету. В голове его тяжелой ртутью стучала мысль: «Связь прервана... прервана... прервана!..»
Из обломков паролета выскакивали люди. Молния увидел Матросова.
Полковник налетел на него и обнял, но в следующий же миг бросился к будке.
Второй пилот и штурман вынесли из кабины чье-то бесчувственное тело и положили его на песок.
Мертвенно-бледное лицо оттенялось огненными бакенбардами. Вернувшийся Молния склонился над ним.
— Вот радий-дельта, черт ему в крыло!.. — пролепетал раненый, протягивая тяжелую коробочку.
— Товарищи, — сказал Молния, — до выстрела осталось десять с половиной минут! Из-за аварии связь прервана.
— У нас тоже не работало радио, — сказал Матросов.
— Надо предотвратить губительную трату энергии на рискованный залп. С центральным постом нет никаких сообщений. Туда надо бежать!..
Никто не ответил полковнику.
Три фигуры побежали по песку. Это были Молния, Зыбко и Матросов.
Они не держались друг за другом, как делают на стадионах. Они бежали рядом, упорно не давая друг другу выйти вперед.
Ураганный ветер дул им в бок, заставляя противоестественно наклоняться. Он валил с ног, выхлестывал глаза, засыпал песком уши, нос, рот...
Молния взглянул на хронометр, сбросил плащ и прибавил темп. Спутники его не отставали. При каждом шаге нога глубоко уходила в песок. Глаза почти ничего не видели. Рот судорожно открывался. Дышать было нечем! Легкие готовы были вывернуться наизнанку. От сердца, казалось, отваливались кусочки. Кровь перестала циркулировать.
А Молния все прибавлял и прибавлял темп. Трудно было поверить, что это живой человек.
Перед глазами прыгали мутные круги, из-за них нельзя было разглядеть вырисовывающиеся в песчаном тумане силуэты орудий.
Ноги подгибаются, тело готово упасть вперед, в затылке что-то хрустит и накапливается тупая боль, сердце останавливается... Воздуху! Воздуху!.. Это не бег — это безумное ныряние под водой! В ушах все заглушающий, разрывающий мозг шум...
В кулаке зажато клейкое, липкое... это кровь из-под ногтей. Земля кружится под ногами...
Нет! Не сдавать! Держаться... держаться!.. Сейчас придет дыхание... второе дыхание... Неужели Молния опять прибавляет темп? Это безумие!.. Но кто-то должен добежать, приостановить залп... приостановить во что бы то ни стало!.. Где же силы? Где воздух?.. Воздуху... хоть каплю!
Марина увидела в окно бегущего человека и вскрикнула. Рука наркома, дававшего предупредительный сигнал, дрогнула.
Человек, не добежав двух десятков шагов, упал.
Нарком быстро открыл дверь и выбежал на улицу.
В комнату ворвался вихрь. Марина, задыхаясь, бежала за наркомом. Она видела его широкую спину. Оба склонились над бесчувственным человеком.
— Я не знаю его, — сказал нарком, тяжело дыша.
— А я где-то видела... и не могу вспомнить!
В это время подбежал доктор.
— Ба! Кого я вижу! Чемпион комплексного бега Зыбко!
Нарком удивленно посмотрел на доктора.
Лежавший на песке открыл глаза и прошептал:
— Матро... Матро... сов... привез радий...
— Что? — закричала Марина, вскакивая с колен.
— Нужно перенести его, — сказал нарком.
Девушка снова опустилась на колени.
— Где... где Дима? Где Димочка?
— Сзади... Отстал... — прошептал Зыбко, и едва заметная улыбка скользнула по его измученному лицу.
Марина уже бежала в пустыню. Платье ее развевалось по ветру.
Доктор тщетно пытался догнать Марину. Когда же наконец он подбежал к ней, то смущенно отвернулся и сказал сидевшему на песке полковнику:
— Вы, может быть, думаете, что здесь нужна медицина? Ничего подобного!
Молния улыбался.
— Уважаемый Иван Алексеевич, — говорил нарком час спустя, — я вас прошу, вы сами проследите за тем, чтобы все снаряды были покрыты вторым защитным слоем с радием- дельта.
— Осмелюсь заверить вас, Василий Климентьевич, все будет исполнено, как требует того наука. М-да!.. Все будет исполнено. Я знаю, какое количество жизней от этого зависит.
Церемонно раскланиваясь, Кленов вышел.
Нарком остался один. Он долго ходил из угла в угол, чему- то лукаво улыбался. Потом к нему забежал доктор.
— Понимаете, Василий Климентьевич: у них был необычайный бой с неизвестным гидросамолетом! Противник вывел из строя их силовую станцию и радио... Правда, при этом он разбился сам... Вы, может быть, думаете, что они погибли? Ничего подобного! Их понес ураган. Они стали планировать!
Нарком кивал головой.
— Понимаете? Радио у них выбыло, моторы испортились! А их несет... Занесло куда-то на остров в океане. Там им удалось восстановить половинную мощность... Сесть же на обратном пути нигде не могли. Во-первых, населенных мест не было, во-вторых, шасси у них в бою было повреждено, не выдвигалось. Вот они и полетели сюда. 
— Знаю. Все это уже знаю. Мне докладывали, — говорил нарком, тепло улыбаясь.
— Ах, знаете? Ну тогда я побегу кому-нибудь еще расскажу.
Доктор исчез, а нарком опять стал ходить, все так же немного лукаво улыбаясь.
Вдруг доктор опять вернулся.
— Послушайте, Василий Климентьевич! Я забыл у вас спросить, что за таинственную фиолетовую бутылку прислал вам какой-то Ганс Шютте? Что в ней такое?
— Газ, — спокойно ответил нарком.
— Газ? Почему же он в пивной бутылке?
Василий Климентьевич улыбнулся.
— Ганс Шютте собрал его в бутылку для личного употребления. Он уверяет, что это лучшее в мире газообразное пиво.
— Зачем же вам этот газ? — удивился доктор.
— Чтобы сделать его химический анализ.
— А! — хлопнул себя по лбу доктор. — Вы хотите производить такой газ, чтобы использовать его замечательное свойство!
— Да, некоторые из его замечательных свойств, — уклончиво сказал нарком.
Залп был отложен на двое суток. Через два дня, в одиннадцать часов пятьдесят минут по московскому времени нарком снова обратился к членам комиссии:
— Товарищи, назначенная правительством комиссия в лице меня — уполномоченного правительства, заслуженного деятеля науки профессора Ивана Алексеевича Кленова, магистра физических наук Марины Сергеевны Садовской, доктора баллистических наук полковника Молнии и доктора технических наук и самолетовождения инженера Дмитрия Матросова, при участии доктора медицины Исаака Моисеевича Шварцмана полностью в сборе. Через девять с половиной минут будет произведен залп из орудий сверхдальнего боя по очагу воздушного пожара. Все ли готово, по мнению комиссии, для этого залпа?
— Всё.
Нарком первым подписал протокол залпа. Затем все стали по своим местам. В абсолютной и торжественной тишине прошло несколько минут.
Василий Климентьевич дал по строительству предупредительный сигнал. Долго и тревожно выли сирены.
За тридцать секунд до двенадцати часов Молния подошел к огневым приборам.
— Приготовиться! — скомандовал нарком.
— Есть приготовиться! — отозвался Молния.
Сергеев смотрел на стенной хронометр.
— Огонь! — скомандовал он.
— Есть огонь!
Молния нажал кнопку.
Затряслась будка центрального поста управления. Заколебалась почва под ногами людей.
Взметнувшееся вверх песчаное облако насыпало новые холмы за много десятков километров от места выстрела.
Каждое из ста двадцати орудий сверхдальнего боя напрягло свое магнитное поле; через каждый снаряд ринулся колоссальной силы электрический ток, исказивший магнитное поле, превратив его в чудовищную взведенную пружину. И сто двадцать пружин с непревзойденной силой выбросили в черное песчаное небо сто двадцать снарядов.
Это не сопровождалось оглушающим звуком. Выстрел был бесшумен. Но отдача фантастических лафетов прокатилась подземным гулом, как страшное землетрясение. Удар этот был отмечен сейсмографическими станциями даже в Мексике. Во многих городах советских стран остановились потревоженные стенные часы.
Снаряды пробили слой атмосферы, как броню, и понеслись в почти безвоздушном пространстве по заранее с идеальной точностью рассчитанным кривым.
Наконец они снова повернули к Земле и помчались к кроваво-красным бушующим волнам Тихого океана.
Отблеск воздушного пожара освещал клочковатую пену, делая океан похожим на расплавленную медь.
В центре ослепительного и в то же время густого зарева чернел пылающий остров Аренида.
Стая снарядов приближалась к нему. Еще мгновение, и они врежутся в буро-желтые скалы...
Но ни один снаряд не попал в остров. Ни один!
Что это? Неверный расчет?
Правильным кольцом легли снаряды вокруг очага пожара. Они углубились в толщу вод и там взорвались, выделив все несметное количество запасенной в них энергии.
И тогда вскипел, покрылся язвами Великий океан.
Над каждым снарядом родилась воронка, похожая на кратер вулкана с бешено крутящимися стенами. С шипением вырвались из кратеров столбы ослепительного пара и врезались в небо удивительной колоннадой. Ветер рвал, валил эти колонны, но они неуклонно расползались по небу.
Миллионы тонн воды, десятки кубических километров ее мгновенно превратились в туман, черной толщей придавивший океан.
Ураган повлек его тяжелыми, низкими тучами, срывавшими пену с остатков океанских вод. Помчался мутный ураганный туман!
Над пылающим островом тучи столкнулись. Блеск ударивших молний затмил воздушный пожар. Раскололись ржаво-желтые скалы... Чудовищный взрыв грома закачал космическую глыбу, и на дрожащий остров рухнул испаренный океан.
Это не был ливень — это было повисшее в воздухе море. На короткий миг водяной горой поднялся в этом месте океан. Остров и раскаленная атмосфера над ним погрузились на мгновение в воду.
Сокрушительная тяжесть воды опрокинула остров, он скатился в черную пучину. Сомкнулись над ним клокочущие воды...
Гением человека созданный ливень, какого не знала вселенная, потушил воздушный пожар и начисто смыл и налеты серого окисла азота и сам пылавший остров.
Все станции советских стран уже отдавали свою энергию на восстановление атмосферы.
А люди? Что сталось с ними?
Люди сами определяют свою судьбу. Каждый герой нашего романа, каждый человек спасенной Земли почувствовал, как никогда глубоко, в какой части мира он живет.