Александр КАЗАНЦЕВ

МИР БУДУЩЕГО
очерк

 
на Нью-Йоркской всемирной выставке 1939 года

Новый мир. 1939. № 12.
Оглавление
ГОРОДА ГРЯДУЩЕГО
ТЕХНИЧЕСКАЯ МАГИЯ
ДОРОГА И АВТОМОБИЛЬ
ОТ РАКЕТЫ ДО РЕЗИНЫ
ПАРОВОЗЫ
МАШИНКИ
ТЕЛЕФОН
НОЧНАЯ СИМФОНИЯ
КОМФОРТ
МИР ЗАВТРА

ГОРОДА ГРЯДУЩЕГО
Я огляделся вокруг. Ярко раскрашенные здания самых неожиданных, непривычных форм окружали меня. На их стенах в неестественных позах распластались непонятные фигуры. Каждое здание, каждая статуя, барельеф хотели быть «невиданными». «Мир завтра»! Я на выставке «Мир завтра». То, что окружает меня, — образцы новой архитектуры... Смотрю, и никак не могу почувствовать себя в будущем.
— Нет, cэp! Вы еще не видели самого главного! Трилон и перисфера! Шедевр архитектуры и строительной техники.
Мистер Бронкс, мой новый знакомый, очень ревностно следил за моими впечатлениями.
Мы были уже близко от центральной площади выставки. Гигантский шар, который вместил бы в себе восьмиэтажный дом, висел в воздухе. Построить дом в виде шара, да еще заставить его висеть на фонтанных струях, маскирующих зеркальные колонны, — это действительно ново и здорово, хотя, может быть, и не очень практично.
Если перисферу принять за гигантского Паташона, то трилон будет Патом. Ростом он 200 метров и представляет собой дом в форме трехгранной иглы. Вблизи эти фантастические здания подавляют, становится даже страшно за будущее, которое они олицетворяют...
Мистер Бронкс остался доволен моим растерянным видом. Выразил он это тем, что любовно стукнул меня по затылку. Взмахнув руками, я удержался на ногах и изумленно взглянул на своего нового друга.
Мистер Бронкс был занят теперь извлечением огня из собственной подошвы.
— Я не буду показывать вам всей выставки. Мы отправляемся к будущему.
По узенькому эскалатору мы поднимались в трилоне.
— Закройте глаза и приготовьтесь! Мы поднялись на пятьдесят лет вперед! — выкрикивал мистер Бронкс. — Сейчас выйдем на палубу дирижабля.
Сойдя с лестницы, я почувствовал, что пол перисферы, где мы оказались, движется куда-то вбок. Мы облокотились о перила в поехали вправо.
Вверху горели заезды. В небе — густом, черном — плыли неясные облака.
— Что такое? Ведь на улице был день!
— Это пятьдесят лет назад был день! Я смотрел вниз. В километре под ногами я увидел рассыпанные огни, темно-синие воды реки. Слышались музыка и голос. Постепенно светало. Прозрачные облака стали отчетливее.
Внизу, под нами, был город. Он лежал сектором круга между излучинами реки. На другом берегу я различил огромный аэродром. На нем стояли самолеты каплевидной формы. У примыкавшего к аэродрому речного вокзала я заметил суда, напоминавшие спины дельфинов.
Центральная площадь города омывалась рекой. К площади примыкал стандартный американский Импайер-стейт билдинг этажей так в сто. Прямо от него шла широчайшая «парк-авеню», разрезая город пополам. Остальные авеню шли радиусами от центра. Стриты ровными концентрическими дугами пересекали их на другом уровне, исключая задержку движения. В каждом квартале стояло только по одному модернизированному небоскребу. Пригородные шоссе и улицы были усеяны мельчайшими точками. Это были автомобили.
Фантастический город удалялся от нас, утопая в наступавших сумерках. Снова высыпали в небе настоящие звезды. Мистер Бронкс тряхнул меня за плечо. Я вздрогнул. Движущаяся платформа завершила полный круг. Мы проехали всю перисферу. Надо было уходить, а не хотелось...
Мы спустились. У подножья перисферы я увидел изящные электрические тележки. Водители, склоняясь к пассажирам, давали им пояснения. Тележки лавировали между пешеходами. Мне понравились эти своеобразные «такси».
— О! — воскликнул мистер Бронкс. — Сейчас мы это устроим для вас.
Он пронзительно свистнул и замахал рукой. Перед нами выросло кресло на двух колесах. Сзади него стоял молодой человек в роговых очках.
— Садитесь! — сказал мистер Бронкс, взгромождаясь на кресло. Я опешил. У кресла не было мотора. Такое же безмоторное кресло проехало мимо. На нем сидели, развалясь, два толстяка с сигарами в зубах. Кресло толкал перед собой коренастый молодой человек с интеллигентным лицом.
— Позвольте! Это же рикши! — не выдержал я.
Мистер Бронкс непонимающе посмотрел на меня.
— Садитесь! — повторил он. — Мы объедем выставку и не устанем.
— А он? — спросил я, не сдержавшись.
— Так ведь он получает за это деньги. Делает свой бизнес.
— Как китайский или японский рикша?..
— О нет! Там вас везет не больше чем лошадь, а здесь перед вами человек с высшим образованием. Он вам все пояснит, коснется философии, даст полезный совет и в то же время незаметно перенесет вас с места на место. Это сервис, сэр!
Рикша непонимающе слушал нас. Я забыл сказать, что мистер Бронкс, как и многие нью-йоркцы, прилично говорил по-русски.
Из-за моего непонятного Бронксу упрямства так мы и не поехали на «рикше».
— Вы просто не дали человеку заработать, — пожал он плечами.
Мы оказались между двумя фиолетовыми зданиями. По стенам одного из них било несметное количество фонтанов, по стене другого извергался водопад.
Внутри павильона нас неожиданно поглотила темнота. Я едва разглядел плотную толпу людей, а за ними беспорядочный узор огней. Приглядевшись, я разобрал, что это были светящиеся окна небоскребов. Значит, вот она, знаменитая диорама Нью-Йорка! Мистер Бронкс шепнул, что она занимает целый блок (квартал), что здесь десяток тысяч светящихся окон. Голос через репродуктор непрестанно объяснял, чем станет в ближайшее время Нью-Йорк, какие новые здания появятся в нем, какие новые линии сабвея заменят надоевшую всем надземку, которую нельзя было снять, так как ее владельцы приобрели на много лет право ее эксплуатации.
Тем временем появился свет, настал «день», и я увидел город. Справа был Гудзон (Хэдсон-ривер, как его в действительности зовут нью-йоржцы). Он показался мне непропорционально узким.
Голос смолк, и я услышал скрип. В разрезе массива острова Манхэттн, в туннелях сабвея двинулись маленькие поезда. Они проходили мимо нас, задерживались на станциях, — мрачных, сырых подземельях, — поднимались, опускались, исчезали. Контакты искрились и поскрипывали. Наконец поезда остановились. На небоскребах стали отодвигаться стены, и мы увидели больницу, спортивный зал, школу... Свет на панораме погас, сеанс закончился.
— Это будущее Нью-Йорка с высоты аэропланного полета. Но Нью-Йорк — старый город. Мы не можем его перепланировать и перестроить, как это вы делаете с Москвой. Ведь дома его принадлежат частным лицам. Сейчас мы посмотрим город, какой нам хотелось бы иметь.
Мы очутились в фантастическом параболоидном здании.
— Человек прикован к месту, дом его неподвижен. Это скучно. Имея прекрасные автосредства, можно перевозить свои дома.
Мистер Бронкс показал мне, как осуществляются эти цыганские идеи в американском будущем. Коттеджи не желающих скучать хозяев утром развозятся по облюбованным местам: на берег речки или в лес (с платой за однодневное пользование специальному землевладельческому концерну). Ночью же, утомленные дневными прогулками, американцы «завтрашнего дня» садятся в удобные кресла около электрических каминов и едут вместе со своими столовыми, кабинетами и спальнями в ночлежное место, где домики их укладываются поленницей, образуя неизменные этажи...
— А вот большой город будущего! В Нью-Йорке небоскребы отнимают много света. Улицы — узкие щели. Стоимость квартир тем дороже, чем выше этаж. Мы решили теперь строить небоскребы по-иному. Располагаем их далеко друг от друга. Смотрите.
Я убедился, что небоскребы отныне будут строиться в узловых точках квадратов, на которые разбивается город. При этом квадраты физически существовали в виде проходящих на разных уровнях эстакадных дорог для автомобилей. Эти дороги пронизывали небоскребы насквозь.
— Там, внутри, на специальных местах кары могут парковаться, не задерживая общего движения.
— То-есть? — переспросил я.
— Автомобили будут там останавливаться, — поправился Бронкс.
Внизу, под эстакадными дорогами, раскинулись парки.
Я вышел из параболоида с полным сознанием того, что американцы ни за что не откажутся от многоэтажности.
— Чтобы почувствовать будущее, чтобы прыгнуть дальше, надо отойти назад. Так? — И мистер Бронкс с присущей ему ловкостью схватил меня за нос.
Ошарашенный, я увидел перед собой часы, с бешеной скоростью вращавшиеся назад!..
Мы миновали ярко освещенный коридор и оказались во мраке. Тишина. Я огляделся. Посетителей не было. Передо мной стоял усатый полисмен, сбежавший с иллюстрации к рассказам Марка Твена. Я попятился и увидел, что вышел из «театра». Так, по крайней мере, гласила вывеска над дверью, в которой стоял еще Бронкс. Я был на мощеной булыжником улице. Напротив торчал старый телеграфный столб. Где-то тихо гудели провода, а над ними чернело небо... Мы оказались в старом-старом городе. Бронкс ткнул пальцем в афишу. «19 сентября 1891 года» — прочел я дату и почувствовал себя, как янки при дворе короля Артура... Откуда-то издалека донесся приглушенный лай. Прогромыхала телега, цокали подковы. Пронзительно тоненько засвистел паровоз. Приближался звук поезда... Вот сейчас вынырнет откуда-нибудь первобытный паровозик «Джон Буль»... Я нескромно заглянул в окна домов... Люди прошлого сидели среди старинной обстановки и занимались минувшими делами... Хозяйка готовила пятьдесят лет назад съеденный обед, ученик зубрил в прошлом веке забытый урок... В витринах магазинов до смешного старомодные вещи. Из полуоткрытых дверей ресторанчика выползает стариннейший вальс. Признаюсь, я был полон очарования ожившей старины.
Мистер Бронкс тянул меня за собой. Мы вошли в дверь какого-то офиса. За древней конторкой сидел человек в старомодных очках и прилежно писал в толстой книге.. Мы тихо прошли мимо. Мне было страшно, что он вернет меня в прошлый век...
Узенький коридор. В иллюминаторах с бесконечно отражающимся стеклом видны надписи. 1900-й год. 1905-й... 1914-й... 1920-й... Наконец 1939-й... 1940-й...
Впереди светлое пятно. Мы повернули за угол и оказались на другой улице... на улице будущего. Меня захватили новые звуки. Шорох бесчисленных шин. Непрестанные гудки. Асфальтовая улица зажата стеклянными стенами. Слепящий электрический свет. В перспективе — небоскребы с несущимися во втором этаже улицы машинами. Из туннеля, представляющего собой перекресток улиц, выезжают великолепные обтекаемые автомобили завтрашнего выпуска «Крайслер», «Плимут»... В окнах магазинов вещи, которые будут покупаться в «Мире завтра». Здесь я ожидал увидеть всю широту американской рекламы, но... Все показалось мне бледным в полупустых витринах и мало отличалось от виденного на «сегодняшнем» Бродвее. Однако в витринах было без числа вещей электрифицированного домашнего быта. Разгадка была проста. Оказывается, павильон принадлежал электротехнической компании, заинтересованной в рекламе лишь собственных вещей...
Дома этой улицы будущего мне не понравились. Тем же изживающим себя искусством повеяло от них, как и от разноцветных претенциозных павильонов выставки.
Какая замечательная мысль — сопоставить два города! Как жаль, что город будущего выглядит таким прошлым!..
ТЕХНИЧЕСКАЯ МАГИЯ
 — Теперь в павильон фирмы «Дженерал Электрик»! О кэй?
Я покорно отправился за своим гидом. По дороге мы увидели огромную нефтяную вышку. Я остановился восхищенный. Это была подлинная вышка. На территории выставка работали настоящие машины, по-настоящему вгрызались в землю американские замечательные буры... Форсированно шло действительное бурение. Я простоял бы
Мы вошли в огромный демонстрационный зал. Он был высотой метров в тридцать. Публика находилась на возвышении, отгороженном сетью проводов, игравших роль громоотводов. Почти в самый потолок зала упирались два конденсатора высокого напряжения. Сзади них стояли трансформаторы со светящейся газотронной установкой.
Начиналась демонстрация. С полу, на специальной выдвигающейся площадке, подняли модель трилона и перисферы. Между висевшим под потолком шариком и перисферой с треском проскочила двухметровая молния.
Следующий разряд должен был произойти на расстоянии метров десяти. Публика приготовилась, стараясь не вздрогнуть... Щелчок отдался эхом и прокатился маленьким громом. Американки взвизгнули.
Делались спешные приготовления к самому эффектному номеру. Люди забрались по лестнице в изолированную будочку. С легким, хорошо слышимым треском загорелись газотронные лампы. Мерно жужжали трансформаторы. Голос из репродуктора объявил: «20 миллионов вольт!!!» Прокатился рокот восхищения. Одновременно в трех точках зала стали подниматься металлические стержни с небольшой, металлической же, перекладиной. От каждого из стержней тянулась проволока. Стержни подняли перекладины на высоту метров десяти и остановились. Перекладины имели на концах перпендикулярно поставленные к ним острия. Острия с легким треском стали светиться, а перекладины медленно вращаться. Сказывалось реактивное действие электрического разряда. Отдача срывающихся с острия электронов заставляла его двигаться в противоположном направлении. Шипение усиливалось. Вместе с тем ускорялось вращение перекладин. Теперь я заметил, что светятся не одни только острия. Ведшие к ним провода походили на огненные гирлянды. Все быстрее вращались перекладины, все ярче становилась фантастическая огненная бахрома на проводах, все громче становился несмолкаемый треск.
Первый удар потряс весь огромный зал. Зигзагообразные колеблющиеся молнии сорвалась со всех трех перекладин и соединялись в одной точке под потолком. В следующую секунду огненные ленты порвались в тотчас появились вновь, соединив перекладины в новой комбинации. Вращение перекладин теперь стало бешеным. Зал трясся от пушечной канонады, сопровождавшей при каждом обороте появление огненных вьющихся змей. Они скакали с одного острия на другое, выписывали ослепительные вензеля, непрестанно соединяя три фазы высокого напряжения то на «звезду», то на «треугольник». Глазам больно было смотреть на эту вакханалию молний, рожденных человеческой техникой.
Последний удар — в все смолкло. Американцы вынимали сигары. Мистер Бронкс «многозначительно щелкнул языком.
— А теперь техническая магия!
И мы отправились в другой демонстрационный зал «Дженерал Электрик».
Мы оказались в... театре. Удобные кресла в партере. Сцена с поднятым занавесом. На сцене непонятные приборы. Наконец между ними появляется молодой человек, отрекомендованный, как "доктор технических наук", — и началась демонстрация «технической магии».
Прежде всего «доктор технической магии», изменяя освещение зала, заставил зрителей превращаться то в нормальных людей, залитых солнечным светом, то в бледные привидения, то в фантастические существа со светящимися ногтями. Глаза у миловидных американок горели, как у волков, а сами они взвизгивали от ужаса, по привычке заглянув глаза своих мирных соседей...
Потом «доктор» занялся диском с нанесенными на нем разноцветными фигурами. Сначала он закрутил его с колоссальным числом оборотов, а потом, освещая его различным светом, заставлял появляться те фигуры, которые можно было видеть только при неподвижном диске. Светом он словно останавливал быстро вращавшийся диск или вызывал на диске самые разнообразные сочетания линий и красок.
Затем он перешел к телеуправлению (к управлению на расстоянии). На столе стояла маленькая модель электровозика. «Доктор», говоря в телефонную трубку, заставлял его то двигаться взад и вперед, то останавливаться. Он разъяснил, что аппаратура реагирует не на слово, а на количество слогов в нем. Покончив с «магически» послушным электровозиком, «доктор» перешел к «магической» радиоле.
С помощью фотоэлементной передачи он заставлял играть одну радиолу, в то время как пластинка была вставлена в другую. Связью служил пучок света. По желанию перегораживая его, «доктор» прекращал звук, проделывая самые невероятные ритмические фокусы с передаваемой музыкой.
Наконец «доктор» заставил большую серебристую чашу повиснуть в воздухе над электромагнитом. Он словно возродил мечтания Уэльса о «кэворите» — материале, не пропускающем силы тяготения, с помощью которого Уэльс отправлял своих героев на луну, или мечту старых ученых об отталкивающем магните. Серебристая чаша, покачиваясь, парила в 'воздухе.
На этом «эстрадное» выступление науки закончилось, и мы перешли в следующее отделение павильона.
— Мистер Кэзэнтсэв, выпейте воды.
— Что вы, мастер Бронкс, я не хочу.
— Нет, вы все-таки попробуйте! Пришлось подчиниться. Я наклонился над фонтанчиком, пытаясь отыскать кран, но вода сама ударила мне в глаз, едва я приблизил свое лицо.
— Фотоэлемент, — заметил мистер Бронкс.
Потом он провел меня к маленькой сцене, на которой нам предстояло. увидеть самых необыкновенных в мире артистов. Это были умывальник (совсем, как Мойдодыр), плита и шкаф. Они вели между собой оживленную беседу, наполняя «магическую кухню» гомоном не меньшим, чем бывает на многоквартирной кухне. Затем плита возмущенно повернулась спиной, и вместо нее я не оказалась самая совершенная электрическая плита. Неудобно ей было как-то в столь старинном обществе, и, спустя несколько минут, умывальник обернулся электрической судомойкой, а шкаф — ослепительно белым электрическим рефрижератором! Они продемонстрировали нам все свои способности: сварили кушанье, вымыли посуду, закрыли свои дверцы и хором исполнили хвалебный гимн всемирной фирме «Дженераль Электрик».
— О, вы не знаете, что такое иметь электрическую плиту! — сказал мне мистер Бровке, когда мы остановились с ним около новейшего телевизора. — Слушайте, я вам сейчас расскажу. У меня есть такая плита...
И мистер Бронкс исчез. Удивленный, я оглянулся, но его и след простыл. Чтобы не потеряться, я решил стоять на месте и, кстати, стал разглядывать телевизор. Это был изящный шкафчик. На откинутой крышке помещался эк ран величиной с нормальный лист бумаги.
— Я знаю час, когда вернусь. Я хочу есть горячий домашний обед. Но дома у меня нет никого. Я ставлю кастрюлю, наливаю в нее воды, кладу мясо. Укладываю на сковородку свой бифштекс и ухожу... Придя домой точно в назначенное время, я нахожу свой вкусный обед готовым и горячим.
Что за чертовщина! Что за шутки выкидывает этот Бронкс. Но тут я поглядел на экран телевизора и увидел... Бронкса! Я увидел его улыбающееся лицо и продолжал слышать его голос.
— Это потому, что моя плита снабжена реле времени. Уходя, я поставил его на определенный час, рассчитав, в продолжение какого времени понадобится огонь!
Через несколько секунд смеющийся Бронкс был около меня и, в знак того, что это он сам, а не его изображение, угостил меня затрещиной.
— Ведь здесь есть телевизорная студия для всех, — пояснил он.— А теперь к Вестингаузу! Вы увидите нечто не обыкновенное!
В предвкушении необыкновенного я все же никак не мог придти в себя от столь общей для многих американцев манеры обращения.
— Смотрите! Перед нами «бомба времени»! Через пять тысяч лет наши потомки выкопают ее из-под земли и увидят, чем жили их. предки, то есть мы с вами, мистер Кэзэнтсэв! .Мы подошли поближе к толпе людей, стоявших перед павильоном фирмы «Beстингауз». В застекленной витрине я увидел двойника, копию закопанной «бом бы», разрезанную вдоль, чтобы можно было убедиться, что заключено внутри. Тут была и полная британская энциклопедия, и фотоаппарат, дамская модная шляпа и все издающиеся в Америке га зеты. Библия, электрическая бритва, киноаппарат, несколько кинофильмов, инструкция для пользования,. патефон, модные сигареты «Кэмел» и еще куча предметов американского обихода, которых не перечтешь. Перед витриной виднелась горловина глубокого колодца, где была погребена подлинная посылка, адресованная нашим потомкам. Американцы посылали в века «предметы роскоши и благополучия», скромно оставив для настоящего нищету, бесправие и эксплуатацию. Неплохо было бы увидеть среди прочих предметов в бомбе макет фанерной конуры — «особняк» безработного, веревку, которой линчуют негров, и белый - балахон Ку-Клукс-Клана.
Но зачем думать о неприятном? Вы ставка создана, чтобы развлекать. — А теперь вы увидите электромеханического человека, который курит! — радостно заявил мне мистер Бронкс.
Мы вошли в павильон. Прямо на возвышении стояло чудовище с четырьмя конечностями и круглой страшной головой. Это был гибрид водолаза, средне векового рыцаря и цистерны. Грудь была пуста и имела окошечко. За стеклом была лампочка, зажигавшаяся каждый раз, как только «робот» получал приказание по телефону. Показывающий это чудище американец предложил своему питомцу рассказать о себе. Питомец, совсем невпопад открывая рот, принялся рассказывать, что он мотоэлектрический человек, умеет ходить, поднимать руки, сгибать пальцы, разговаривать, различать цвета и, главное, — курить!
Затем способности робота были продемонстрированы. В животе у него загоралась лампочка, после чего он довольно неохотно начинал повиноваться. Поднимал руки, сгибал пальцы с легким пощелкиванием. Потом к его «глазам» подносили разноцветные фонарики, робот громкоговорительным голосом называл их цвета. При этом на красном цвете он заупрямился: так и не сказал ни слова, как ни уговаривал его в телефонную трубку проворный американец. В рот роботу всунули сигаретку, и через определенные промежутки времени он стал выпускать дым через дырки в носу и во рту. Зрители умилились. Сигаретку вынули, но здесь произошел опять казус. Несмотря на отсутствие папиросы, робот продолжал выпускать неизвестно откуда бравшийся дым. Это привело присутствующих в еще больший восторг.
Представление было закончено. Робота повернули, как паровоз на поворотном круге, и он двинулся, перекатывая на колесиках свои тяжелые ноги.
Теперь я заметил, что возвышение представляло собой замаскированное помещение. Там была сосредоточена исключительной сложности автоматика, где все, последние достижения телемеханики были поставлены на службу грубому вживлению громоздкого подобия человека, призванного переносить американцев в желанное «завтра» из столь беспросветного «сегодня».
На эскалаторе мы поднялись во второй этаж. Над нашими головами с шумом проносился гигантский маятник, приводимый в движение огромными песочными часами.
Мы попали в зал всевозможных диковинок. Многое из того, что демонстрировалось у «Дженерал Электрик» в театральном помещении, было выставлено здесь для обозрения, а главное, для непосредственного включения самими зрителями; Известно, что американец ничего так не любит делать, как что-нибудь трогать или включать. Здесь он мог заставить вращаться крохотный двигатель, направив на него свет, вызвать пронзительный звонок, засунув руку в кассирское окошечко, качнуть контактную пружину, сделанную из особого материала, не имеющего инерции, — пружина возвращалась на место и останавливалась, как вкопанная.
— Спорт, сэр! Его одинаково любят и в Америки, и в России!
Я не понял, к чему клонит мистер Бронкс.
— О-о! Вы увидите состязание сегодняшнего и завтрашнего дня!
На подмостках стоял стол и ослепительно белый электрический прибор вроде шкафа. На сцену поднялись две дамы — одна без чулок и в клеенчатом переднике, другая оделась со всеми претензиями моды. Рядом с ними разбитной молодой человек держал микрофон, и пронзительным, за душу хватающим голосом передавал ход состязания.
Каждой даме дали по стопке добросовестно испачканных тарелок, чашек и груду ножей, вилок и ложек. Одна из них должна была мыть все это обыкновенным способом, а другая — сложить в электрический шкаф для мытья посуды.
Дама без чулок развила чудовищные старания, поднимая бурю пены и нещадно колотя, к восторгу зрителей, тарелки. Дама в чулках села читать книжку, изредка поглядывая на прыткого молодого человека, сообщавшего в микрофон, сколько тарелок вымыто и сколько разбито.
В итоге с триумфом победил электрический шкаф и его хозяйка с книжкой. Удовлетворенные зрители расходились, уверенные в победе завтрашнего дня над сегодняшним и в необходимости приобретения электрических шкафов у фирмы «Вестиигауз».
Мы спустились еще в один зал. Пользуясь правом каждого посетителя, мистер Бровкс уселся в имитированное кресло вагоновожатого и продемонстрировал открывание дверей, езду, пуск и торможение маленькой модели самого совершенного трамвая в мире — «Писиси».
Но действительно интересное было в самой настоящей тележке натурального вагона, копировавшей все задаваемые маленькому трамваю движения. Моторы автоматически включались, колеса вертелись, и в нужную минуту начинали действовать тормоза.
Мистер Бронкс с увлечением нажимал кнопки. Когда он встал со своего места, его сменил десятилетний малыш.
ДОРОГА И АВТОМОБИЛЬ
— Сегодня мы увидим с вами американский автомобиль! — сказал мистер Бронкс, явившись с опозданием на пятнадцать минут к условленному месту на Пятом авеню, около Амторга. — Хэл-ло!— И он протянул мне руку.
Поздоровавшись, я многозначительно вынул часы. МистерБронкс не смутился. Стукнув меня по плечу, он засмеялся.
— Кажется, я заставил вас ждать?
— Да. Шестнадцать минут.
— Это не так уж много! — И с невозмутимым видом он повлек меня к станции Пенсильвания.
— Десять центов — десять минут! Вместо сорока на сабвее! Заработаем время!
Нас пропустили в поезд без всяких билетов. Ни один контролер не тревожил нас, и через восемнадцать минут, вместо обещанных десяти, как возвещали многочисленные рекламы, мы были на территории выставки.
— Вот павильон фирмы Коти, — говорил на ходу мистер Бронкс. — Здесь посетители бесплатно могут надушиться и познакомиться с производством духов. Вот павильон медицины. Механический хирург делает операцию механическому пациенту! Блестящее техническое достижение. Пациент дышит и корчится под простыней. Другие экспонаты познакомят вас со строением человека и секретами медицины.
Я готов был уже остановиться, но мистер Бронкс ринулся дальше.
— Сегодня мы начинаем с самого замечательного павильона на выставке — с «Дженерал Моторс»! О кэй, Алэк? — И он вопросительно посмотрел на меня, — Позвольте вас так называть. В Америке это принято.
Несмотря на ранний час, нам пришлось стать в очередь. Хвост тянулся по длинным наклонным и открытым коридорам, красиво обрамлявшим «обтекаемое» здание «Дженерал Моторс».
— Культура и мощь страны — в ее средствах передвижения! — объяснял мне Бронкс. — Современная Америка — это страна дороги и автомобиля. Когда автомобиль доступен, промышленные центры приближены друг к другу. Благодаря этому страна достигла такого изобилия... такого изобилия, что мы сами не можем его потребить...
Стоявший перед нами американец обернулся.
— Нет, сэр. Право, американцы сумели бы потребить все это «изобилие», если бы только к нему имел доступ каждый.
Бронкс рассмеялся:
— Он прав! Мне не приходила в голову такая мысль!
— Да, да... Один имеет все, другой ничего, а пятнадцати миллионам американцев нечего делать...
— Но как же быть иначе?
— Сходите в советский павильон. Вери найс. Прекрасный павильон. Обязательно сходите.
Разговаривая, мы вошли в фантастически освещенный зал с причудливыми переходами, по которым шли теперь два потока людей. Вдоль стены непрерывным конвейером двигались двухместные кресла. Дюжие американцы в формах павильона «Дженерал Моторс» усадили нас с Бронксом в одно такое кресло, и нас понесло неведомо куда — в темноту. Невольно затая дыхание, я приготовился к новым сюрпризам и вдруг услышал, что кто-то говорит мне на ухо. Я вздрогнул от неожиданности. Таинственный голос говорил по-английски. — Это репродуктор в спинке, — шепнул Бронкс и стал быстро переводить.
Перед нами лежал ландшафт Америки. Рельефный, перерезанный великолепными дорогами.
— Вот она, Америка. Вот они, наши знаменитые дороги. Они подобны венам, по которым течет кровь страны непрерывным потоком американских автомобилей.
Не знаю, говорил ли Бронкс от себя или только переводил. Кресла все двигались, а голос рассказывал про замечательные места, которые мы проезжали. Картины менялись: горы, равнины... По великолепным дорогам мчались крохотные машины. Нам встречались городки, заводы, реки с ажурными висячими мостами, возделанные поля, аэродромы, коттеджи, газолиновые станции и снова дороги на эстакадах или в форме застывшей бетонной реки, упрямо разрезающей прерии, холмы и горы.
Мы видели перед собой завтрашнюю Америку, где все, что характеризует ее сегодня, было возведено в квадрат, в куб, в десятую степень...
— Сейчас 1960-й год, — тихо сказал мистер Бронкс.
Я смотрел на город будущего, словно пролетая над ним.
Неизменные небоскребы возвышались, как зубья опрокинутой бороны, охватывая четырехугольное пространство, заполненное парками и красивыми водоемами.
Последний раз мелькнул перед нами ландшафт будущей Америки, и мы выехали в Америку сегодняшнюю, где два совершенно ощутимых американца недвусмысленно предложили нам сойти с кресел.
Бронкс хлопнул меня по спине и сказал:
— Вы это прочувствуйте, Алtк! В этой футураме Хигвэйса и Горизонса 35 тысяч квадратных футов, 500 тысяч домов и строений, миллион деревьев я 50 тысяч движущихся моделей. Она предвосхищает собой тип будущей дороги, не имеющей пересечений. Она дает нам подлинную картину нашего будущего!
— Послушайте, мистер Бронкс... — начал я после минутного колебания.
— Зовите меня Джим... У нас так принято.
— Ну, хорошо, Джим. А в этой завтрашней Америке... у вас все будут иметь работу?
—Не знаю, — задумчиво сказал Бронкс. — Наши ученые говорят, что без резервной армии рабочих не может существовать промышленность. Хотя пример вашей страны опровергает это, так же, как и многое другое... Во всяком случае, — перешел он на шутливый тон, — лично я к тому времени рассчитываю получить работу.
— Как, Джим, разве вы не работаете?
Бронкс пожал плечами.
— Работал... временно... Пока строились эти павильоны... Я — механикер-инженер... В течение нескольких месяцев я имел возможность приходить на одно строительство и включать моторы, а остальное время осматривать павильоны. Потом уволили. Профсоюз потребовал замены меня своим членом.
— Разве вы не состоите в профсоюзе?
— О! Это не так легко! Один вступительный взнос 300 долларов, а только через три года рабочий получает право на работу нашей квалификации вне зависимости от того, что умеет он делать... Однако смотрите! Вот перед нами все новейшие марки автомобилей фирм, объединенных «Дженерал Моторс».
Я внимательно посмотрел на Джима. Он был выше меня, широкоплеч. У него было худое, чисто выбритое лицо с выдающимися скулами и умными глазами. Все олицетворяло в нем неиспользованную силу.
— О’ кэй! Покончим с этим! Фирма «Дженерал Моторс» производит половину всех выпускаемых в Америке автомобилей. Такие прекрасные марки, как «Кадиллак», «Шевроле», «Бюик», доведены сейчас до совершенства. Если бы создателя этих машин могли видеть их сегодня.
—А где они? Разве их нет в живых?
—Таков уж жизненный закон... Инженер Бюик продал свой патент «Дженерал Моторс», сам же умер в нищете... Имя его осталось в одной из лучших марок автомобилей, на которой «Дженерал Моторс» заработал не один миллион долларов... Как это ни странно, но та же участь постигла и инженера Шевроле. Он тоже продал свой патент «Дженерал Моторс», а умер, не имея чем заплатить за квартиру...
Мы прошли в зал, заполненный замечательными автомобилями. «Понтиак», «Олдсмобиль», «Лассаль», «Шевроле», «Бюик», «Кадиллак»... Все они в своем полированном блеске и обтекаемом великолепии, с рукояткой скорости на руле, со скрытой подножкой, с модными, разрезающими воздух ножевидными радиаторами гордо олицетворяли собой Америку сегодняшнего, завтрашнего и любого другого дня.
Американцы любят познавать вещи, а особенно технические, в их самой сокровенной сущности. В этом салоне автомобилей все было к их услугам. Один из автомобилей был сделан из прозрачной пластмассы. Он стоял, словно просвеченный рентгеновскими лучами, и каждый винтик в нем, каждая пружинка были видны посетителю. Другой автомобиль, имевший опереди и сзади по цапфе, медленно поворачивался вокруг горизонтальной оси, давая возможность изучать себя со всех сторон.
Мы спустились в нижний зал не на эскалаторе, на котором можно было только подниматься, а по обыкновенной лестнице. Над нашими головами медленно вращался пропеллер гигантского авиационного мотора.
Царство дизеля. Здесь главенствует двухтактный дизель. Он завладел морскими судами, лодками, легковыми автомобилями, гороподобными грузовиками и стационарными установками. Завершением всего являлись гигантские красавцы-тепловозы, в одном из которых, через стеклянную стенку, можно было видеть работу разрезанного по оси цилиндров двухтактного дизеля мощностью в четыре тысячи лошадиных сил.
Уходя из павильона, я оглянулся на стоявший на улице обтекаемый гигант. Казалось, что он сейчас ринется за нами вслед со скоростью, превосходящей 100 миль в час, унося американского посетителя из страны беспросветной безработицы и застоя в довольно туманное будущее.
— Теперь, конечно, старик Форд! О'кэй?
Мы вошли в вестибюль со стеклянными стенами, вдоль которых стояли автомобили. Я пригляделся и не мог сдержать улыбки.
— Перед нами весь музей старика Форда!
С интересом я знакомился с эволюцией фордовского автомобиля, начиная со смешной каретки, построенной Генри Фордом еще в прошлом веке. Посреди павильона стоял кроваво-красный обтекаемый «Линкольн». Я удивился.
— Джим! Разве «Линкольн» фордовский?
— Конечно. Старик Форд заполучил еще и «Меркурия». Он ведь настоящий американец. Он начал с маленькой мастерской, в которой, ему помогала миссис Форд. Это он показал Америке, как надо делать настоящий стандарт! О! Генри Форд — американский технический гений! Его даже хотели избрать президентом во времена просперити.
—А сколько получают рабочие на предприятиях Форда?
— Да, хотя старик в теории и проповедует, высокую заработную плату, его рабочие все же получают меньше, чем в других компаниях. Он на работу принимает только неорганизованных рабочих. Но зато он делает дешевые автомобили и не прибегает к помощи банков... Он, несомненно, передовой предприниматель и политик...
—Кажется, именно Форд возглавил когда-то антисемитскую кампанию в Соединенных Штатах?
Мистер Бронкс смутился.
— Это верно, Алек... Вы рассуждаете, как посторонний наблюдатель. Нам же, американцам, трудно отрешиться от преклонения перед удачей... или способностью разбогатеть...
Мы прошли в главный зал павильона. Слева от нас с грузной медлительностью вращался огромнейший конус; на вершине его стоял, как идол-божество религии американизма, сверкающий, манящий и доступный фордовский автомобиль!
Склоны конуса были покрыты восхитительными фигурками и макетами. У подножья конуса уморительный негр, налегая на пневматический молоток, добывал руду. Чуть выше по склону, в доменных и мартеновских печах, она превращалась в металл. Еще выше — металл в форме раскаленных кусков затягивался валками прокатных станов, превращаясь в нужные для автомобиля профи-аи. Конус поворачивался, и перед нашими глазами, у его подножья, медленно проходил процесс добычи сырья и для резиновых покрышек, и для небьющегося стекла, и для подушек, и для проводов магнето... Последовательные операции технологических процессов всех отраслей промышленности, обслуживающих автомобиль, сходящимися лучами поднимались вверх. Деревянные, сделанные с большим юмором, человечки, перерабатывали сырье в полуфабрикаты. Полуфабрикаты поступали в станки, прессы. Детали шли на конвейеры, стекаясь в конце концов к подножью великолепного «форда» выпуска 1939 года.
Напротив «конического автомобильного алтаря» стояли настоящие машины, прессы, станки. Перед посетителями изготовлялись части автомобиля, демонстрировался подлинный технологический процесс. Безукоризненно одетые джентльмены обслуживали эти сверкающие хитроумные машины и рассчитанными движениями демонстрировали их работу.
— Смотрите, Алэк! Старик Форд никогда не боится показывать свои методы и достижения. Он говорит: «Все, что вы видите у меня сегодня, завтра для меня будет только «вчера».
Выйдя из главного зала, мы оказались на галерее, где стояли выпускаемые стариком Фордом автомобили.
Да, старик Форд давно уже отрешился от старых традиций, будто самое главное в автомобиле — его доступность. Современный «форд» не напоминает больше своих славных предков, он не отличается внешне от респектабельных «шевроле», «крайслеров»... У него такая же ласкающая глаз форма. У него модный радиатор, закругляющийся от вертикального ребра. В Америке все качества автомобиля забудутся, если радиатор его устарелой формы. Кажется, единственной фирмой, упорно не считающейся с модой, является «Рольс-ройс». Эти традиционно-миллионерские машины по-прежнему кичатся своими острыми углами и прямой лобовой плоскостью радиатора. Еще бы! Ведь это английская машина! Англичане же во всем консерваторы.
—Американец только тогда убеждается, что машина хороша, когда сам возьмет ее в руки, — сказал мистер Бронкс. — Хотите, Алек, сами проехаться вот на этой машине? — И мистер Бронкс похлопал по ослепительному корпусу лимузина. Я замялся.
— К сожалению... видите ли, Джим...Я не блестяще владею рулем...
Джим не понял меня. Как это так? Человек не умеет управлять автомобилем? Может быть, я скажу еще, что не умею держать в руке карандаш? Словом, мистер Бронкс обязательно хотел, чтобы я поломал этот очаровательный фордик собственными руками, уверяя, что это будет стоить только тридцать центов. За эти незначительные деньги я могу, сидя за рулем, проехаться по специальному спиральному треку, архитектурно связанному с основным зданием павильона Форда. Надо ли говорить, что я был настолько малодушен, что ограничился лишь созерцанием того, как дотошные американцы пробуют новый форд «на зуб» и сами обкатывают его.
ОТ РАКЕТЫ ДО РЕЗИНЫ
— Мы обойдем павильон Крайслера так, как это рекомендует мистер Крайслер, — заявил Бронкс, когда мы покинули Форда.
Мы вошли в темное помещение, самым странным образом освещавшееся громадными спиралями газосветовых ламп. Свет все время менялся, создавая впечатление, что по обеим сторонам помещения расположены гигантские раскаленные пружины, мерно сжимающиеся и разжимающиеся. При этом свет от этих пружин был необъяснимого свойства. Он способствовал появлению перед глазами синих кругов, галлюцинациям, фантастическому бреду, но отнюдь не освещал помещения. Возможно, что это как раз и входило в задачи талантливых осветителей... Приглядевшись немного к окружающим предметам, я заметил, что мы находимся в просторном зале, вся центральная часть которого занята неким сооружением.
— Это ракет-порт завтрашнего дня,— шепнул Бронкс.
Мой интерес удвоился.
Прямо передо мной на скалистом берегу моря возвышалась железобетонная коническая башня. Далеко в воду уходили ее стойки-колонны, словно растопыренные лапы. Башня была пуста и походила на гигантскую пушку. Жерло заканчивалось четырьмя направляющими, связанными между собой металлическими скобами. Они странно поблескивали каждый раз, как изменялся свет пружин-ламп. От этой башни к фантастическим ангарам и кражам двумя могучими стенами шла железобетонная дорога.
Голос из репродуктора возвестил, что сейчас в межпланетное пространство будет выброшена ракета! Публика заволновалась, нему всячески способствовали неведомо откуда несшиеся звуки. Что-то пыхтело, скрежетало. Отдавались команды. Властный голос спросил, готов, ли корабль к полету в космос. Голос командира ракеты браво отрапортовал. Звякнул закрываемый люк. Что-то загремело и свистнуло. И вдруг из ангара медленно-медленно поползло длинное веретенообразное тело. Оно было подвешено к арочному крану, тихо двигавшемуся по двум железобетонным стенам. Кран грохотал. Ракета медленно приближалась. Наконец на глазах у молчавшей толпы она скрылась в пушечной башне. На некоторое время все смолкло. Я слышал, как тикали часы на руке у мистера Бронкса. Шли томительные мгновения. Я боялся моргнуть, чтобы не пропустить момента... Глазам было больно от менявшегося света...
Удар был такой, словно рухнул потолок, а молния, как у «Дженерал Электрик». В голове звенело... Перед глазами плыли пятна. В уши влезал неприятный, сначала пронзительный, а потом' затихающий вой умчавшейся ракеты... Все было кончено. Народ расходился. Американки пудрились.
Мистер Бронкс торжественно посмотрел на меня. Я продолжал стоять. Наконец я увидел, что в пушку-башню забрался откуда-то снизу человек и унес подмышкой никуда не улетавшую ракету. Удовлетворенный, я пошел следом за Бронксом. Представление действительно закончилось.
— Когда мы с вами, Алек, окончательно убедимся, что работы нам в этом мире не найти, мы в такой ракете полетим на Марс. — Бронкс расхохотался, потом притих и добавил: — Пожалуй, мне придется лететь одному... без вас, Алек...
Мы пошли молча.
— А теперь, мистер Кэзэнтсэв, мы увидим с вами чудеса.
Бронкс ввел меня в театральное помещение павильона Крайслера. Мы заняли места. При входе каждому из нас были вручены картонные очки с какой-то одноцветной прозрачной массой вместо стекол.
Я был занят тем, что наблюдал, как моя толстая соседка-американка тщетно пыталась водрузить эти очки на свой нос, занятый тяжеловесным пенсне. Я последовал ее примеру, но прорез в очках был явно не для моего носа. Пришлось придерживать очки руками.
Тем временем в воздухе перед экраном повисла надпись. Затем появился «объемный» джентльмен, рассказавший, как следует пользоваться картонным» очками, сделанными на принципе поляризации.
— А я думал, что у вас объемное кино уже без очков, — сказал я Бронксу. Тот пожал плечами.
На экране демонстрировалась сборка автомобиля «Плимут». Но ни один человек не принимал участия в этой «магической сборке». Под звуки лихого фокстрота детали вприпляску, парами или поодиночке, приближались к своим местам и садились, куда им положено. Целые блоки (рама, мотор) изящно неслись по воздуху, с разгону проносились мимо экрана и летели прямо на публику. По залу прокатывался крик испуга, а блок, подразнив еще немного экспансивных зрителей, возвращался на экран, чтобы спокойно там приземлиться. На глазах у публики, действительно, чудесным способом, — тем способом, о котором так мечтают капиталисты, — вырастал автомобиль. Без единого рабочего, без прикосновения человеческой руки...
Я снял очки. Весь эффект объемного изображения исчез. На экране все расплылось, раздвоилось. Каждое из «стекол», будучи одного и того же цвета, тем не менее пропускало только одно из двух проектировавшихся на экран изображений, соответствующих тому, что видит один глаз. В результате каждый глаз видел только одному ему предназначенное, создавался, таким образом, стереоскопический эффект.
Наконец роскошный «плимут» выпуска 1939 года собран. И вот не изображение автомобиля, а подлинный автомобиль выезжает из плоскости экрана и едет на испуганную публику. Раздаются крики и визг. Американцы срывают с себя очки, счастливо избегая беды.
— Каково? — опрашивал торжествующий мистер Бронкс.
— Когда же вы ликвидируете очки? — в свою очередь спросил я.
Мы прошлись по павильону Крайслера. Мистер Крайслер, когда-то бывший вице-президентом «Дженерал Моторс», благополучно конкурирует с ним, а кстати и со стариком Фордом.
Мы посмотрели модель его завода, проследив весь технологический процесс изготовления автомобиля последовательно во всех цехах и отделах. Затем перед аэродинамической трубой нас убедили, путем наглядного опыта, что обтекаемая форма автомобиля, принятая у мистера Крайслера, имеет большие преимущества по сравнению со старыми автомобилями с незакругленной лобовой частью. Потом мы попали в необыкновенно уютный зал с пальмами, где нежились великолепные крайслеровские автомобили самого новейшего выпуска. На расставленных тут и там мягких креслах и диванах посетители могли предаваться мечтам о собственном автомобиле фирмы «Крайслер».
— Хороши автомобили? — спросил меня Бронкс.
— Да, новее ничего не придумаешь.
Бронкс захохотал.
— Вы совсем не коммерсант, Алек! Автомобильные фабриканты не показывают в «Мире будущего» моделей 1940-го года. Они их берегут для нового сезона. Иначе все посетители Всемирной выставки не захотят покупать моделей 1939-го года, а ведь их надо сбывать.
Я не мог скрыть своего изумления.
— Алек! Чтобы сделать Америку такой, какой вы ее видите, надо было научиться делать три вещи: автомобиль, дорогу и резину! Сейчас мы отправимся в «Ферстуан билдинг». Тогда вы поймете, что такое резина.
Мы отправились смотреть резину, которая сделала автомобиль «американским». Подковообразное помещение напоминало амфитеатр, но без сидений. Посетители сплошным потоком двигались вдоль поставленных друг за другом машин.
Джентльмен в белом халате закладывал в первую машину кускообразное сырье. Там оно превращалось в толстую и широкую ленту. Эта лента, последовательно проходя ряд машин, развальцовывалась, уплотнялась, склеивалась, я в конце концов из нее выдавливалась прабабушка будущей покрышки. И перед нами в строгой очередности стали проходить следующие покрышечные поколения. Наконец внутрь резинового круга, уже напоминавшего покрышку, вложили автомобильную камеру. Вместе с ней будущая покрышка поступила в пресс, где камеру наполнили воздухом, и... перед нами предстала готовая покрышка! Но нет! Она еще не вполне готова... Сейчас она вместе с заложенной в нее надутой камерой поступит в герметический сосуд для термической обработки. Последняя операция. Джентльмен вынимает из готовой покрышки камеру. Покрышка поступает в автоматическую упаковочную машину, выходя оттуда аккуратно обмотанная бумажной лентой, заклеенная и даже со штемпелем, удостоверяющим, какого числа на глазах у посетителей Нью-Йоркской: всемирной выставки она изготовлена.
Мы вышли из павильона.
— Резина в сельском хозяйстве!
Мной завладели покрышки — огромные для тракторов или фургонов, специальные для косилок, жнеек или других сельскохозяйственных машин, крохотные для умилившей меня тачки.
— О, вы еще не знаете, что такое американская покрышка! Вы еще ничего не знаете, дорогой Алек! Самое интересное еще впереди! — И мистер Бронкс поднял палец:
«Гудрич компани билдинг».
Через павильон мы промчались стрелой. Я едва успел заметить выставленные там покрышки, одна из которых, огромная и волшебная, магическим способом, без чьей-либо помощи, каталась из угла в угол. Мельком я успел заметить еще и другие применения резины — до дамских вечерних платьев включительно.
— Начинается, начинается! — с азартом шептал Бронкс.
Невольно и я заразился волнением своего гида. Нам еще посчастливилось занять места на трибуне. Приди мы на минуту позже, пришлось бы стоять.
Прямо перед нами был автомобильный трек. Завернувшись у трибун, дорожка уходила в противоположный конец, где поворот был уже не в горизонтальной плоскости, а на наклонной горке, делавшей угол с землей чуть ли не в шестьдесят градусов.
Без дорожки прямо на публику мчалось нечто вроде танкетки. Приближалось оно со страшной быстротой... Кажется, что вот сейчас с ревом врежется дикая машина в человеческие ряды. Но веселые водители и не думают сворачивать. Последняя возможность поворота упущена... Раздается женский визг. Машина у трибун. Сильное желание сорваться с места... Раздалось "тррр»... Непостижимым способом танкетка повернулась вокруг вертикальной оси и помчалась в прямо противоположном направлении.
— Здорово! — невольно произнес я, вытирая пот с лица.
— Резиновые гусеницы фирмы «Гудрич», — радостно шепнул мне Бронкс.
Взбесившаяся танкетка волчком кружилась по полю. Перед трибунами появился клоун. Он скакал из стороны в сторону, поворачивался и извивался, а настигавшая его танкетка в точности копировала его заячьи движения.
Седой солидный джентльмен, стоявший на возвышении, что-то возвестил в микрофон. Репродукторы усилили его голос. В толпе зашептались.
— Он назвал имя знаменитого драйвера! — сказал Бронкс.
От ряда стоявших на поле машин отделилась одна. Сделав крутой поворот, она, набирая скорость, помчалась на трибуны. Вертлявая танкетка несколько раз пересекла ей дорогу, едва избежав столкновения. Драйвер (шофер) с «американской скоростью» гнал на трибуны... И этот так же? Но ведь он же без резиновых гусениц! Но зато на американских покрышках!!! Хэлло! Раздается визг... Но это не дамы, а тормоза!.. Знаменитый драйвер совместил поворот с экстренным торможением. Это уже за пределом возможного. Аплодисменты и восторженные свистки неслись ему вслед.
— Американцы очень любят крутой вираж...— сказал мистер Бронкс, ерзая на своем месте.
Автомобиль мчался на горку, но, достигнув наибольшей крутизны, вдруг остановился... Я не верил глазам... Автомобиль не скользит вниз! Возможно ли? Да! Он стоял на наклонной плоскости, словно прилипнув.
Драйвер опять мчался на трибуны. У зрителей захватило дух. Теперь совершенно ясно: повернуть с такого хода невозможно. Я приготовился ко всему. Автомобиль не повернет! Однако он умудрился затормозить. «Знаменитый драйвер» стоял рядом с уцелевшим автомобилем и, улыбаясь, раскланивался. Публика ревела от восхищения.
Молодой человек снова занял место в своей сверхъестественной машине на сказочных шинах и помчался по треку. Пока он делал круг, какие-то люди выскочили на дорожку и поставили довольно высокий трамплин.
Машина, спускаясь с горки, мчалась на трамплин. Со снайперской точностью драйвер направил одно колесо на препятствие. Автомобиль жутко накренился... Мгновение... Подскочив высоко вверх двумя колесами, машина тяжело ухнула на землю. Возможно ли, чтобы ничего не сломалось?
Со всего размаха остановив свой чудный автомобиль, драйвер, соскочив на ходу, раскланялся, как балерина. Американцы повскакивали с мест и выли.
Автомобиль снова несся по треку. Люди готовили для него двойной по высоте трамплин. Я отчетливо видел, как мелькнули в воздухе колеса. Корпус подпрыгнул... Перевернулся... Но нет! Вот он мчится опять на публику. Снова кланяется драйвер.
Теперь уже два автомобиля один за другим несутся по трэку. Им поставлены два трамплина. С поразительной точностью, ни на один сантиметр не вырвавшись вперед, оба автомобиля подпрыгивают на трамплинах, накреняются и, как ни в чем не бывало, опускаются на землю...
— Ковбоя, ковбои! Это автомобильные ковбои, мистер Кэзэнтсэв!
Драйверы уехали. На треке теперь появился новый автомобиль. Его появлению предшествовало широковещательное объявление о том, что публика увидит сейчас «автомобиль завтрашнего дня». Но по треку ехал старомоднейший автомобиль с плоским радиатором. Верхом на этом допотопном радиаторе сидел клоун и держал в руках старые веревочные поводья. И странно... диковинный автомобиль во всем повиновался его веревочкам. Американцы закатывались, словно их щекотали. Клоун соскочил со своего коня. Но конь у него был с норовом. Как ни тянул за поводья всадник, взбесившийся автомобиль задним ходом убежал с трека.
На дорожку снова выехал ковбойский автомобиль. Он был встречен гробовым молчанием. Зрители что-то знали! По полю ехал грузовик. Он приближался к приготовленному за время выступления клоуна огромному трамплину и остановился в нескольких метрах от него. Служители, торопясь, откидывали борта.
Знаменитый драйвер промчался мимо заканчивающих приготовления людей и по обыкновению круто повернул перед публикой. Все сосредоточенно молчали... Я огляделся. Две бойких американочки, забравшись на скамейки, судорожно пудрили носики... Сосед-толстяк с кряхтением стаскивал пиджак, оставаясь в подтяжках. Такой костюм его нисколько не смущал. В Америке так принято. Сидевшая поодаль парочка, воспользовавшись случаем, отчаянно целовалась! Драйвер во весь опор гнал свой автомобиль на трамплин и стоявший сзади него грузовик.
Все длилось какую-то долю секунды. Автомобиль взлетел, как птица, и, пролетев по воздуху несколько метров, очутился на кузове грузовика, снова повис в воздухе и опустился на землю, подпрыгнув на пружинах. Еще несколько секунд — и он затормозил перед трибунами, словно вкопавшись в землю. Машина сделала глубокий реверанс, раскланиваясь вместе с драйвером, снимавшим с головы защитный шлем, который предохранял его от удара.
— Вот, мистер Кэзэнтсэв! Как это называется у вас по-русски?
— Джигитовка.
— Джи-ги-тов-ка... — с трудом выговорил мистер Бронкс.

ПАРОВОЗЫ
Когда мы с мистером Бронксом в третий раз ехали на выставку, я спросил его, женат ли он. Мой вопрос Бронкса совсем не обрадовал.
— Вы видите меня способным улыбаться, Алек, только потому, что я не женат.
— Разве семейная жизнь навсегда лишает счастливого супруга способности улыбаться?
— Не шутите, Алек... Вы не знаете Америки. Вот уже несколько лет я люблю одну очень хорошую девушку... Мы не можем пожениться, пока я не получу более или менее постоянного места.
— Кто же она, Джим?
— Очень одаренная девушка, музыкантша... Пишет неплохие фортепьянные вещи и могла бы давать концерты.
— Могла бы? Так почему же она их не дает?
Бронкс горько усмехнулся.
—Моя невеста была в Советском павильоне восемнадцать раз.
Я весь превратился в сдержанное удивление.
—Она приходит туда, садится и смотрит, смотрит... Она видит себя в той стране, где бы она могла давать концерты и сочинять музыку...
— А здесь?
— А здесь ей наконец удалось устроиться продавщицей сувениров на Нью-Йоркской выставке.
Дальше мы шли молча. Бронкс пришел в свое обычное состояние и хлопнул меня по затылку, чем искренно меня обрадовал. Я успел полюбить этого непосредственного и жизнерадостного американца.
—Сегодня мы посвящаем себя железной дороге. Вы увидите, как технический гений превращал страну лихих ковбоев и переселенцев в страну автомобиля.
Напротив железнодорожного павильона стояла формалистическая, но чрезвычайно динамичная скульптура. «Бык, похищающий Европу». Вероятно, это олицетворяло собой один из видов первобытного транспорта, давшего начало современной железной дороге. Спрашивать об этом Бронкса я не стал. Мы вошли в павильон.
— Конечно, вы, Алек, не имеете ни малейшего представления о том, кто изобрел паровоз?
Я промычал что-то насчет Стефенсона. Мистер Бронкс иронически захохотал, схватил меня за рукав и повлек за собой. Мы перенеслись с ним на 260 лет назад — в год 1680-й.
Перед нами стояла реактивная паровая телега, сделанная по идее Ньютона. С чувством почтительности, смешанной с суеверным страхом, прикоснулся я к древнейшей прабабушке всех современных «пацификов», «плимутов» и «фордов»... Это был подлинный первобытный самодвижущийся экипаж.
— Где только они его достали? — прошептал я восхищенно.
Мистер Бронкс выглядел победителем.
Еще один скачок во времени — и мы оказались в году 1769-м.
— Первая паровая телега «Кюньо»,— провозгласил Бронкс.
С неменьшей почтительностью я осмотрел этот первый, еще безрельсовый паровоз.
Затем мистер Бронкс продемонстрировал мне подлинный шагающий паровоз 1813 года.
На это чудовище, имевшее две специальные наги со ступнями, которыми оно отталкивалось от земли, передвигая тем всю телегу, я смотрел со скрытым чувством страха — так оно было ужасно.
— Это брентоновская паровая лошадь, — сказал Бронкс.
Еще один год вперед, и я увидел паровоз с уаттовской паровой машиной и шестеренной передачей на ведущую ось.
— Блюхер! 1814-й год! А вот первый паровоз на рельсах! Джонсон — 1831-й год! Хотя, — тут же поправился мистер Бронкс, — паровозы на рельсах ходили уже и в 1829 году. Это Том Тумб, Рокет, Стурбридж! Чувствуете, сколько? А вот и знаменитый «Джон Буль» — патент Стефенсона! Просуществовал, все время находясь в эксплуатации, с 1831-го по 1865-й год! Вот почему считают изобретателем паровоза Стефенсона. Он дал практически пригодную модель. Но вот смотрите, тут же рядом модели, относящиеся к тому же времени. «Меркурий» — 1830-й год! Напоминает Стефенсона? Вот вам «Темис» с вертикальным коническим, котлом и наклонной двухцилиндровой паровой машиной. Построен в 1831-м году. На паровозе «Балтимор сен», тоже с вертикальным котлом, ездили уже в 1830-м году.
Я молча ходил за мистером Бронксом и глядел на многочисленных музейных предков современного паровоза.
— Ни одно изобретение не делается одним человеком, — назидательно говорил Бронкс. — Идея паровоза в тридцатых годах прошлого столетия была подобна инфекции. Она заразила много конструкторов. Конкуренция же между ними создала локомотив. О! Конкуренция — это наш бог прогресса! «Дженерал Моторс» заставляет конкурировать между собой даже дочерние фирмы. Бюик и Шевроле засекречивают друг от друга производство. Их инженеры под видом простых рабочих проникают друг к другу на заводы, изучая технологический процесс. Объединение следит только за тем, чтобы они не перегрызли друг другу горло. Так и живем мы в капиталистическом лесу, где инженер инженеру волк! Но у нас и автомобиль паровозу — волк. Конкуренция, создавшая локомотив, хочет теперь погубить его. По нашим бетонным путям несутся ураганные пассажирские «басы» и гороподобные грузовики. Они отнимают у железных дорог пассажиров и грузы. Их перевозки дешевле. Они стараются обогнать паровозы, столкнуть их с рельсов.
Разговаривая, мы перешли в другой зал. Мы обошли по специальной дорожке огромную искусственную горку, увидев весь процесс изготовления паровозов и вагонов, начиная от добывания руды и кончая формированием составов.
На выставке не рассказывают, что ждет завтра зажатого в тиски экономической непроглядности американца, но с охотой развлекают демонстрацией производства отдельных машин.
— Недаром Америку считают страной техники. Америка достигла такого успеха именно потому, что технику знает и любит каждый американец. Ваша страна, Алек, становится технической. Ваши дети станут техниками, не выходя из детского возраста, если уже не стали ими.
— Вы угадали, Джим, правда, они интересуются и многим другим! — воскликнул я и в американской манере хлопнул Бронкса по затылку.
Мистер Бронкс поперхнулся, изумленно посмотрел на меня, расхохотался и заявил:
— Я же говорил, что американцы и русские — это одинаковые люди!
— Только в разных условиях, — тихо добавил я.
Между тем мы подробно рассматривали модели цехов паровозо- и вагоностроительных заводов. Доменная печь, мартеновская... Металл поступает в нагревательные колодцы. Затем его раскатывают на огромных автоматических листопрокатных станах. Вот оно, котельное железо (вернее, великолепная сталь)! Это оно дает возможность создавать современные паровозы на десятки атмосфер давления. Вот прессовые цеха. Здесь листы и стальные профили принимают нужные формы и для котлов, и для рам. Американцы везде предпочитают пресс. Они даже заклепки на рамах в автомобилях предпочитают расклепывать специальными гидравлическими (масляными) прессиками на 300 атмосфер давления.
— Мы обладаем замечательной техникой, — сказал Бронкс, — но наша техника специфична. Этого многие не понимают. Я слышал русскую поговорку о том, что русский подковал блоку. Вот подковать блоху американец никак не сможет. В Америке такое необычное задание, несомненно, осилили бы, если бы появился массовый спрос на сотни миллионов кованых блох! Тогда американские инженеры разработали бы замечательные приспособления, сконструировали бы блохоподковные машины, запроектировали бы безукоризненный технологический процесс, обязательно поставили бы блох на конвейер и разбили бы всю операцию ковки на элементарные движения. И только эти элементарные движения поручили бы американским рабочим.
Американские рабочие часто разочаровывают иностранцев на так называемой свободной работе, не упрощенной, где нужна инициатива. Здесь американец, годами приспособленный к простейшей, другими продуманной операции или вовсе отвыкший что-либо делать за годы безработицы, — бессилен... Он будет очень долго думать и сделает недостаточно хорошо. Это не стандарт. Америка — страна стандарта. Вот почему американец, в отличие от русского, не умеет подковывать блох.
Я привык верить в американскую технику и в американцев, поэтому слова Бронкса были для меня совершенно неожиданны.
— Теперь, Алек, мы осмотрим с вами модель американской железнодорожной станции.
С интересом наблюдал я за движениями маленьких электрифицированных поездов, которые проделывали сложные маневры: прицепляли и отцепляли вагоны, становились под погрузку и разгрузку, проходили по стрелкам, подъезжали к перронам и отправлялись на следующую станцию.
— Смотрите, всеми этими сложными движениями поездов управляет вот тот джентльмен. — Мистер Бронкс показал мне на диспетчера этой маленькой станции, нажимающего какие-то кнопки. — Не правда ли, замечательно? — опросил Бронкс. — Ведь у вас в России нет таких прекрасных моделей?
— Таких нет. Но я знаю аналогичную модель, где поезда проделывают все те же операции, что и здесь, но без участия человека.
— Как так? — воскликнул Бронкс. — Все полностью автоматизировано, — спокойно ответил я. — Эта модель была сделана в Ленинграде. Сейчас она в Московском доме техники железнодорожника.
— Прекрасно! Я не ожидал, что автоматика у вас развита больше, чем показывается на выставке «Мир завтра».— Бронкс покачал головой, вздохнул и сказал: — А теперь я покажу вам американскую оперу. Вы удивлены? Вы привыкли думать, что американцы не имеют своего искусства и сдают в аренду свои театры для европейских гастролей? Гак позвольте вас переубедить. Мы покажем вам, мистер Кэзэнтсэв, оперу, которую создала страна техники для выставки техники будущего.
Представление называлось «Железнодорожный, парад».
Мы оказались на трибунах, напоминающих устройство стадиона, или, еще лучше, ипподрома. Внизу перед нами виднелась сцена. Собственно говоря, представляла она собой три огромнейшие сцены, расположенные на разных уровнях и соединенные между собой широкими ступенями.
Действие начиналось. На сцену вышли двое. Леди и джентльмен. Она — с длинным шлейфом, он — в причудливом цилиндре. Они заняли две трибунки по обе стороны первой сцены. Там они, используя прекрасную радиоаппаратуру, принялись по очереди читать стихи и петь арии, что в точности совпадало с транслируемой через репродукторы музыкой. Потом вдали показался корабль.
— 1825-й год. Нью-Йорк! — прошептал мистер Бронкс.
Перед кораблем появились моряки, которые распевали песни, исполняя замысловатые морские танцы. После того как эти американцы столетней давности пропели и отплясали все им положенное, сцена опустела, а через некоторое время на рельсовом пути переднего плана показалась... пара быков!
Быки везли... некое сооружение на четырех колесах — вертикальный котел, напоминающий станционный самовар. Кроме всего прочего, на этом допотопном паровозе была паровая машина и два спокойных американца, управлявших бычьей двигательной силой их паровоза.
— 1826-й год! — наклонился ко мне мистер Бронкс.
— Бедные быки! — прошептал я.
Быков отцепили, и актеры американской оперы лениво удалились под звуки боевой музыки.
Потом вокруг вытащенного быками «паровозозавра» происходили танцы. Затем паровозозавр запыхтел, медленно сдвинулся с места и... поехал, Этот подвиг всех умилил.
На этом закончился первый акт. Без перерыва начался второй.
Перед нами проходила история Америки, рассказанная паровозом. Иллюстрируемая массовым пением, танцем, колоритным костюмом тех времен, проходила она из года в год, и, как вехи исторического пути, на рельсах гигантских сцен показывались паровозы.
Смешно пыхтя, они вытаскивали за собой следом причудливые вагоны, похожие то на кареты, то на венецианские гондолы, то на колыбели. В них сидели дамы в кринолинах. А взапуски с этими поездами бегали мальчишки.
Медленно со скрипом проехали по сценам крытые фургоны времен колонизации. Пронеслись на диких конях родоначальники ковбойского племени.
Сцена опустела, и по ней в коляске проехал живой Авраам Линкольн. Патриотичные американцы встретили его аплодисментами. Мистеру Линкольну подали вагой, уже похожий на современный. Вагон этот был запряжен «Джон Булем», который и повлек его за собой во славу и президента, и Стефенсона. По рельсам шли благодарные негры и приветственно махали руками стоявшему на задней площадке президенту-освободителю.
Паровозы, вагоны, поезда сменяли друг друга под не смолкавшую оперную музыку с необыкновенной быстротой. Они были подлинными актерами этого представления, точно так же, как и индейцы на бешеных мустангах, проносившиеся по воображаемым прериям в предчувствии появления локомотива.
И еще одна дата.
С песней сближаются друг с другом две строительные партии. Справа — белые, слева — китайцы. Рабочие разных групп в соблюдение традиций ссорятся между собой. Но вот уложен последний рельс. Смыкаются два железнодорожных пути, идущих с двух беретов континента. Джентльмен в цилиндре в такт музыке забивает последний костыль, а с обеих сторон к нему подходят два паровоза — с востока и с запада! Америка празднует еще одну победу: закончена трансконтинентальная железная дорога.
Наступает финал. Завтрашний день.
Следом за отрядом фантастически одетых леди на средней сцене, друг другу навстречу, появляются два паровозных прародителя, а на передней сцене по могучему рельсовому пути медленно движутся закованные в обтекаемые кожуха гигантские паровозы завтрашнего дня.
Гремит музыка, вторит ей хор, и загудели паровозы, отделенные друг от друга целым веком развития техники. Люди повскакивали с мест.
Парад паровозов — парад всей американской истории в изложении Нью-Йоркской выставки — закончен.
МАШИНКИ
Нью-Йоркская выставка знаменита не только своими павильонами. С большим мастерством и богатством выдумки сделаны аллеи выставки. Запоминается главная аллея, ведущая от трилона и перисферы к памятнику Вашингтону и дальше — к «Лагуне наций». Посреди нее идут непрерывные фонтаны, каскады, выступающие из воды статуи. С обеих сторон этой своеобразной реки фонтанов растут большие, пересаженные сюда деревья.
Вдоль аллеи, лавируя между пешеходами, проносились электрические такси, обгоняя «высокообразованных» рикш, изнемогающих под лучами жаркого нью-йоркского солнца. Издалека приближался простенький музыкальный мотив. Пешеходы отошли в сторону. По аллее ехал целый поезд. Открытые вагончики с удобными креслами. В них сидят объезжающие выставку. Водитель, сидящий в переднем вагончике, непрерывно дает свой сигнал «ля-ля-ля-ля». Это один из тех мотивов, которые никак не выгонишь из памяти. Все прохожие идут и насвистывают его. Его насвистывают в лифтах лифтеры, девушки в модных магазинах, продавцы кока-колы. Насвистываю его и я. Это как бы гимн выставки «Мир завтра».
— Итак, Алек, теперь мы посвятим себя сервису. Вы, конечно, вдоволь наслышались о нем? О нас рассказывают много сказок. Об Америке принято говорить только необыкновенное, и все человеческие черты американцев приобретают чудовищные размеры, словно мы больны слоновой болезнью. А мы вовсе не так деловиты, практичны или аккуратны, как принято думать. После времен кризиса и застоя мы привыкли опаздывать на деловые свидания, не выполнять обещаний и никак не можем устроить свои личные дела, хотя и мечтаем разбогатеть.
Мистер Бронкс повел меня в павильон фирмы «Ундервуд». Мы очутились в просторном зале, заполненном разнообразными пишущими и счетными машинами, за которыми сидели изящные мисс.
Мистер Бронкс обратил мое внимание на то, что рядом с машинкой, на которой печатала мисс, стоит другая машинка. За этой второй машинкой сидел не кто иной, как сам «уэльсовский невидимка»... Он проворно щелкал невидимыми пальцами по клавишам, а на валике появлялись аккуратные строчки.
Мисс мелодичным голосом что-то спросила меня. Я понял, что она спрашивает мой адрес, и немедленно ответил ей. Прежде чем мистер Бронкс успел удержать меня от этого необдуманного шага: «Кэй-эй-зи-эй-эн-ти-зи-и-ви», — по американскому обычаю по буквам продиктовал я свою фамилию. Пальцы мисс отщелкали нужные буквы по клавишам, и, к своему удивлению, я заметил, что вторая машинка, за которой сидел мистер «Невидимка», также напечатала мой адрес и фамилию.
Я определенно был этим взволнован, в то время как мистер Бронкс был взволнован чем-то другим.
Он стал горячо объяснять очаровательной мисс, что я вовсе не предполагаю покупать эти спаренные машинки и что их вовсе не следует присылать мнз на дом по записанному ею адресу. Мистер Бронкс спас меня от непрактичного расхода, лишив тем самым мисс ее законного комиссионного процента. Мисс вздохнула и стала печатать на машинке.
— Будьте осторожны, Алек, и не сообщайте всюду свой адрес. В Америке любят сбывать товар...
— Прекрасные машинки! — сказал я виновато-восторженным тоном. — Но ведь можно пойти еще дальше. Скажем, печатать по телефону...
Мистер Бронкс усмехнулся и протянул вперед руку.
Я увидел высокий и изящный деревянный ящик. Нижняя часть его имела стеклянное окно, и там виднелась обыкновенная машинка, клавиши которой щелкали с лихорадочной поспешностью. Непрерывная лента бумаги поднималась от нее вверх.
— Вот, мистер Кэзэнтсэв, пишущая машинка, связанная с другой такой же без всякого провода. Оригинал находится на острове Манхэттн, в Нью-Йорке, в радиостудии.
Мистер Бронкс подвел меня еще к одной машинке, лениво пощелкивавшей клавишами оттого, что их слегка задевали гусиные перья, а потом еще к одной мисс. Велико было мое изумление, когда мистер Бронкс продиктовал ей мою фамилию!.. Не успел я опомниться, как мисс вынула из машинки картонную карточку и вручила ее мне. Я смог разглядеть на ней только несколько беспорядочно расположенных дырок.
— Теперь на специальной машине, с помощью этой картонки, ваша фамилия, мистер Кэзэнтсэв, может быть отпечатана в любом количестве экземпляров,— с пафосом возвестил Бронкс.
— А мне не пришлют на дом эту типографскую машину? — робко спросил я.
Оказалось, что фирмы, выпускающие пишущие и счетные машины, изготовляют также и электрические бритвы. Об электрических бритвах я много слышал и не мыслил приехать домой без этой новинки.
— Электрическая бритва? — вскричал Бронкс. — За мной!
Мы оказались в оригинальной парикмахерской с несметным количеством небольших зеркал. Перед некоторыми из них сидели джентльмены — посетители выставки. Около них суетились джентльмены — служащие павильона.
Один из таких молодых людей стоял уже перед нами.
— Ах! Электрическая бритва. Иес, сэр. — Через секунду передо мной лежала раскрытая коробочка с великолепной электрической бритвой.
Молодой человек немедленно усадил меня на стул и прикоснулся жужжащей штучкой к моей ненамыленной щеке.
— Смотрите, как гладко бреет... — умилялся молодой человек. Его голос, его вид — все выражало предел восторга и восхищения. Окончив бритье моей незадолго перед тем выбритой щеки, молодой человек осведомился, не желаю ли я взять бритву с собой или ее надо прислать мне на дом. Узнав, что это будет стоить 15 долларов, я употребил все свое искусство, чтобы не очень огорчить симпатичного молодого человека, и даже записал его фамилию, чтобы купить бритву только у него. Провожая нас до дверей павильона, молодой человек ласково нам улыбался, а на своих товарищей, могущих подсунуть нам бритвы, посматривал со свирепой ревностью.
ТЕЛЕФОН
— Теперь телефон, сэр! Телефон концентрирует жизнь и помогает бизнесу! Павильон «Белл-телефон-компани»! О кэй?
Вскоре перед нами были стены павильона, с которых смотрели семь систем телефонов компании, семь периодов развития американской техники, семь эр процветания Америки, опирающегося на телефон.
Я разглядывал стену зала, на которой было изображено круглое карикатурное лицо. Прямо под ним, над прибором, напоминавшим фисгармонию, сидела очень хорошенькая леди с распущенными локонами, а рядом с ней, перед микрофоном, стоял полный джентльмен в серой паре.
— Леди и джентльмены! — говорил он. — Инженерам нашей фирмы удалось установить, что английская речь состоит из 28 звуков. (Впрочем, я не ручаюсь за точность. Может быть, этот толстый джентльмен назвал и какую-нибудь другую, близкую, цифру.)
— Сейчас, — продолжал полный джентльмен, — мы вам продемонстрируем эти звуки, производимые не человеческим голосом и не воспроизводящие человеческий голос. Они создаются нашей .говорящей машиной из элементарных звучаний.
Мистер Бронкс больно толкнул меня в бок и подмигнул.
По знаку джентльмена в серой паре девушка стала нажимать клавиши на пульте, а «машина» стала шипеть, свистеть, мычать, стонать, кряхтеть и наконец лаять, то есть стала воспроизводить все те элементарные звучания, из которых состоит мелодичный английский язык.
Мистер Бронкс и я были в восхищении.
Покончив всю гамму звуков на скрежетании, машина перешла к воспроизведению отдельных букв английского алфавита. Особенно привело меня в восторг произношение созвучия «ти-эч». У машины это получалось куда лучше, чем у меня или нашей преподавательницы английского языка.
Дальше серый джентльмен задал машине вопрос, умеет ли она говорить, на что стена с возмущением ответила:
— Щур, — что означало «конечно».
Джентльмен попросил машину трижды произнести фразу «Она ждет меня» с разными оттенками.
Публика замерла в недоверчивом любопытстве.
— Она ждет меня, — произнесла машина с тем равнодушием, на которое в подобной фразе могла быть способна только машина.
— Она ждет меня!.. — Это прозвучало так взволнованно, что многие мисс, стоявшие подле нас, несомненно, покраснели.
— Она ждет меня!!!— Это был вопль страха и ужаса. Я был потрясен, а американцы вместе с мистером Бронксом безудержно смеялись.
Леди за пультом длинными, наклеенными ресницами прикрыла глаза. Уголки рта ее улыбались.
Полный джентльмен в сером обратился к публике с просьбой побеседовать с машиной.
— Как вы смотрите на свое будущее? — спросил кто-то из публики.
— О, несомненно, лучше, чем любой из моих слушателей! — нагло заявила машина под общий хохот присутствующих.
— Что такое любовь? — спросила моя хорошенькая соседка и покраснела.
— Где можно узнать свое будущее?— спросила со вкусом одетая негритянка.
— Наше будущее?. В Советском павильоне! — четко выговорила машина.
Настало мгновение тишины. Мистер Бронкс разинул рот. Потом раздался общий взрыв рукоплесканий, свистков, криков одобрения и негодования.
Прелестная леди перестала улыбаться. Она наклонила голову к самому пульту.
Бронкс покачал головой и сказал тихо:
— Я боюсь, Алек, что она будет сегодня же уволена...
Полный джентльмен быстро прекратил беседу, перестал улыбаться и перешел к элементарным звучаниям. Сеанс начался снова.
Из соседнего зала доносился отчаянный хохот. Войдя туда, я увидел карту Соединенных Штатов во всю стену огромного зала.
— Это зал обнаженного телефона! — торжественно возвестил мистер Бронкс и, видя мое изумление, принялся объяснять: — Эти светящиеся точки на карте —американские города. Наша страна — сплошной телефонный город с общей телефонной станцией! Каждый из нас может войти вон в ту стеклянную будочку и у всех на виду вызвать знакомого из Майами, Сан-Франциско или Сиэтла. Окружающие увидят, как будет протекать процесс междугороднего вызова, и даже услышат разговор.
Тут я заметил, что все весельчаки прижимали к уху прозрачные телефонные трубки. Между двумя стеклянными будочками за специальным стендом сидела восхитительно-хорошенькая телефонная барышня и у всех на виду совершала таинство соединения телефонных номеров коммутатора целой страны.
— Это очень интересно, но почему же все так смеются?
— О, Алек! Принято думать, что телефонные разговоры подслушиваются, но ни один американец не подслушивал сам. В этом павильоне открываются все телефонные тайны! Наши парни веселят друг друга. Как-то раз одна леди решила отомстить за что-то своей подруге и, вызвав ее из Питсбурга, убедила, что разговор идет на специальной аппаратуре, что подслушивание невозможно. Представляете, сколько было рассказано дамских секретов, как все подслушиватели смеялись!
Я с любопытством огляделся.
— Подождите, — шепнул Бронкс, — сейчас я насмешу всех, как никто другой. Я вызову Сан-Франциско! Берите трубку.
— Но ведь я ничего не пойму.
— Все поймете, сэр. Считать-то вы умеете?
Через полминуты Бронкс оказался в «обнаженной телефонной будочке».
Слева от карты стали зажигаться вертикальные столбики, состоящие из отдельных точек, соответствующих секунде.
— Сан-Франциско!
Быстро мелькнули руки впервые видимой телефонной барышни. Побежали вверх секунды первого столбика. Одновременно на карте змейкой поползла огненная линия, проходя через все пункты, по мере их включения, через которые пролегал телефонный провод. Назван номер сан-францисской городской сети. Все присутствующие приготовились услышать никому не известный голос с «того берега».
Мне было интересно, что выкинет мой Бронкс.
Зажегся последний столбик. Вызов закончен.
В трубке, которую я прижимал к уху» что-то зашумело. Потом послышался до слез монотонный голос, который замогильно произнес:
— Три часа и сорок две минуты после полудня.
Что-то опять щелкнуло, и все смолкло.
Грянул взрыв хохота. Публика аплодировала.
Сияющий Бронкс вышел из будочки и направился ко мне.
— Каково? Я ведь вызвал автомат! И узнал с побережья Тихого океана, который сейчас час! Для нас не существует расстояний! Но смотрите, как довольны эти ребята! Они ждали пикантностей! Ха-ха-ха! Как вам понравился автомат?
— Я в Москве этим способом проверяю часы.
— Как? У вас в России есть такая штука?
— Есть, — ответил я, улыбаясь.
Мистер Бронкс почесал затылок.
В следующем зале, вдали, перед толпой, виднелась сцена. Там в удобных креслах сидели две леди и четыре джентльмена. Стоявший там же стендист оживленно беседовал с ними.
Мистер Бронкс указал глазами на толпящихся у стены людей. Там стоял телефонный аппарат, к нему, выстроившись в очередь, подходили посетители и набирали номер. Если номер совпадал с тем, который задумала и поставила у себя сидевшая у телефона высохшая мисс, аппарат давал соответствующий сигнал, и счастливец проходил за барьер, чтобы подняться на сцену.
— Какой театр вы предпочитаете? — Спрашивал стендист у счастливцев этой своеобразной телефонной лотереи.
Весьма толстая и старая леди с модной прической ответила:
— Цирк.
— Прекрасно! — воскликнул стендист. — А вы, сэр, присутствовали у нас на выставке во время конкурса на типичную американскую девушку?
— Нет, сэр. Но сожалею. Говорят, там были очаровательные мисс.
— О! Конечно! Американские девушки не могут быть иными! Скажите, джентльмены, кого бы вы хотели видеть победителем в матче на первенство мира: негра Джо Люиса или итальянца Коленто — «Круглого Тони»?
— Конечно, белого!!! — хором ответили все джентльмены.
— А кто победит?
— Джо Люис...
— Леди и джентльмены! Чего вы больше всего на свете боитесь?
Первая леди ответила, что мышей. Из остальных пятерых двое больше всего боялись войны, а трое — «потерять работу»...
— Были ли вы в Советском павильоне?
— О, да!!! Щур!!! Прекрасный павильон! Очень дорогое здание! Это дворец! Очень красиво! Восхитительно!
— А что вы скажете о красной звезде, которую так высоко держит рабочий?
— Я считаю это возмутительным, — сказал суровый толстяк. — Недопустимо, чтобы все американские национальные флаги были ниже этой большевистской звезды!
Кто-то хотел возразить, но проворный стендист прервал сеанс и вскричал:
— Совершенно верно! Вот мнение истинного американца! Теперь, леди и джентльмены, уступим наши места машинам.
Все встали, но два американца остались сидеть. Один был старик, а другой — средних лет. Старик сказал:
— Красная звезда — это наша звезда. Пусть будет еще выше!
— Ок-ки доки!!! — сказал другой, и оба они встали и сошли следом за всеми.
Раздался легкий шорох, и сцена поползла вправо. На ее место выехала другая сцена, где стояли такие же кресла, как и на первой. В этих креслах сидели манекены, вроде тех, что стоят обычно в витринах магазинов.
Потом манекены заговорили. Собственно, они не говорили, а молча сидели, как и подобает истуканам, но с их стороны слышались те самые голоса, которые минуту назад раздавались на этом месте. Мы еще раз прослушали весь диалог между стендистом и счастливцами телефонной лотереи. Однако две последние дополнительные реплики не прозвучали. Умная американская капиталистическая машина немедленно сломалась или автоматически выключилась.
— «Ок-ки доки» — это искаженно «о кэй», вроде вашего «на ять», — объяснял мне мистер Бронкс.
Мы прошли в следующий зал, где имели возможность услышать в телефонной трубке собственный голос, которыи секунду спустя повторял сказанную вами фразу.
— Красная звезда — это наша звезда, — сказал Бронкс, а, услышав это в своей трубке, воскликнул:
— Ок-ки доки!!! — и подмигнул мне.
НОЧНАЯ СИМФОНИЯ
На территории выставки уже стемнела. Первое, что я увидел, выйдя из павильона «Белл-телефон-компани», были трилон и перисфера. Но это были совсем другие трилон и перисфера. Я не верил глазам. Гигантский шар повис в воздухе, излучая приятный голубой свет, И вся перисфера медленно-медленно поворачивалась... Проплывали смутные очертания материков. Это вращался земной шар! Но нет... Шар стоял неподвижно. Это по его поверхности плыли облака. Стремящаяся в черное небо игла трилона светилась зеленым светом.
Оглядевшись вокруг, я не узнал места. По всем правилам выставочной магии нас перенесли в другое незнакомое место.
Мы пошли с мистером Бронксом по аллее, то и дело оглядываясь на трилон и перисферу. Гигантский голубой шар казался фантастическим мыльным пузырем, тончайшая оболочка которого, прозрачная и колеблющаяся, каждое мгновение могла разорваться, лопнуть...
Все здания выглядели по-новому. Ночное освещение преобразило их. Стены отодвинулись куда-то вглубь. Появились портики, выступы, невидимые прежде. Барельефы стали подчеркнуто выпуклыми. При этом здания вовсе не казались освещенными — они светились сами!
— Да, да, Алек! Американцы умеют освещать здания, они заставляют их светиться! Посмотрите вон на ту аллею. Кажется ли вам странным ее освещение?
— Да, правда, Джим! Какой-то не-привычный свет!
— Ведь это же самый настоящий дневной свет! Стопроцентный солнечный спектр!
— Дневной спектр... А ведь и правда! До чего же непривычно видеть ночью солнечный свет!
— Это флуоресцирующие ртутные лампы. Стенки стеклянных трубок покрыты особым веществом, начинающим светиться под действием света ртутных паров. Спектр этих ламп близок к солнечному. Начиная с этой выставки, флуоресцирующие лампы найдут себе широкое применение. Появятся новые области искусственного освещения. Здесь выстроен знаменитый павильон шедевров, в котором собрана редчайшая коллекция картин Рубенса, Рембрандта, Леонардо да Винчи... В этом павильоне нет ни одного окна. Только искусственный солнечный свет! Осветительные лампы можно расположить самым выгодным образом.
Я невольно остановился около «реки фонтанов».
С одного конца в нее лились широкие струи воды, которые внезапно окрасились в желтый цвет, превратившись в расплавленный металл. Вдоль всего бассейна реки шли ряды фонтанчиков и распылителей. И вот вылившийся в бассейн расплавленный металл побежал ярко-желтым пятном по полосам тумана. Высовывавшиеся из воды статуи оживали, окрашиваясь в раскаленные цвета. Тем временем падавшие в бассейн струи стали синими. Теперь, догоняя уплывшие расплавленные пятна, двигались голубоватые полосы, а падавший в бассейн поток снова стал горяще-желтым.
— Вдоль всего бассейна двойной ряд подводных синих и желтых ламп Элементарным приемом бегущего огня достигается весь этот замечательный эффект.
Я согласился с Джимом — американцы умеют пользоваться светом.
— Свет — душа рекламы, а реклама — мать выгоды. Американцы должны быть хорошими светотехниками. Но если вы хотите, Алек, видеть подлинное светопредставление, в буквальном смысле слова, то я вам это сейчас покажу.
Мистер Бронкс повлек меня вдоль аллеи к «Лагуне наций». По дороге я обратил внимание на фантастический вид деревьев. Освещенные снизу скрытыми в земле прожекторами, они становились воздушными, отделялись от земли.
«Лагуна наций» оказалась большим водоемом. Вокруг стояла ожидавшая толпа. Джентльмены в щеголеватых костюмах, дамы в изящных платьях сидели, тесно прижавшись друг к другу, прямо на газонах.
Посреди «Лагуны наций» действовал ряд низеньких фонтанов, напоминающих лес подстриженных деревьев. Черное небо пересекалось яркими белыми полосами невидимых прожекторов. Где-то очень высоко они соединялись ажурными стропилами, образуя над «Лагуной наций» фантастический световой купол.
Неожиданно раздался мощный органный аккорд, и в тот же момент из воды «Лагуны наций» взвились три группы прозрачно-зеленых , фонтанов. Это было величественно.
Аккорд перешел в первую часть органной симфонии. Откуда-то из воды полились глубокие медленные звуки... Но эти звуки не только неслись по воздуху, навевая картины горного озера, звуки сами поднимались из воды динамичными струями, меняя свою окраску, форму, движение...
Музыка нарастала. Выше вздымались теперь оранжевые фонтаны. Загремели сильные, полные удары, и яркокрасной струей крови взвился из середины водяного леса семидесятиметровый фонтан... Вверху он блеснул красными рубинами и упал вниз. Он замер вместе с аккордом... И это, действительно, был не фонтан, не луч света, не струя воды... Это был подлинный аккорд. Заколыхались вместе с музыкой, то припадая, то вздымаясь, танцующие струи. Но снова грянуло «форте». Фонтаны взвились чашами, расцвели вверху сиреневыми цветами и загорелись ослепительно-белыми столбами. А среди этих звенящих водяных стволов пылал огонь. Языки пламени лизали водяные деревья, они дрожали в такт вибрирующим звукам, они бросались вверх вместе с неожиданным пассажем, они зловеще просвечивали сквозь воды, странные, невозможные, волшебные...
Ударил гром... Ухнул, покатился его раскат... Разлетелись водяные столбы, а из воды взвились метеоры. Они взорвались под черным сводом, и вместе с рассыпавшейся барабанной дробью помчались вниз мириады бисерных искр...
Общий вздох прокатился в толпе.
И, снова нарастая, загудели басы, задрожали барабаны, грянули фанфары, и понесся вверх разливающийся аккорд, а вместе с ним в небо помчались огненные стрелы, оставляя за собой слепящий след. Снова гордо вырос теперь уже белый семидесятиметровый фонтан. Вокруг него летали кометы. С шипением рвались вверх фиолетовые струи, оттеняя собой чистоту главного фонтана, как оттеняли собой басы высокую ноту заключительного аккорда.
Еще раз глубоко вздохнул орган, последним ливнем рассыпались в небе вылетевшие из воды звезды, и вместе с замирающим звуком пал на «Лагуну наций» неожиданный мрак.
Первые секунды толпа молчала. Потом задрожало все вокруг от аплодисментов. Публика кричала.
А из воды плыли медленные, успокаивающие звуки, и вместе с ними поднимались ровные, спокойные, голубые струи. Мистер Бронкс молча смотрел на меня.
— Музыка, огонь, вода, свет, ракета и мрак... Вот это настоящая симфония! — сказал я.
— О, да, мистер Кэзэнтсэв! Насос, газ, электричество, радио, пиротехника и автоматическая синхронизация! Вот это настоящая симфония.
КОМФОРТ
— Многие судят об американском сервисе по обслуживанию автомобилей, — говорил мне Бронкс, когда в следующий раз мы с ним встретились на выставке. — Это действительно поставлено у нас хорошо, в противном случае в стране не нашли бы себе сбыта десятки миллионов автомобилей, которые приобретаются людьми, не могущими исполнять черную автомобильную работу. Вообще же, американцы любят обслуживать себя сами. И вот в Америке делается все, чтобы людям было удобно обслуживать самих себя. Возьмите наши кафетерии... И, кстати, выпьем чашку кофе!
Мистер Бронкс повлек меня к прозрачной двери, за которой виднелась длинная стойка и толпящиеся около нее люди. Я протянул руку, чтобы открыть дверь, но она оказалась максимально предупредительной и открылась сама... словно для этого достаточно было одной моей мысли.
— Фотоэлемент! При вашем приближении меняется его освещенность, дается сигнал исполнительному механизму, открывающему дверь.
Я улыбнулся объяснению Бронкса.
— У нас, в СССР, подобные фотоэлементы управляют подачей болванки к блюмингу.
— Неужели, Алек, это серьезно?..В России блюминг работает без участия человека?
Я рассказал Бронксу об автоматизации производственных процессов, так широко у нас применяющейся.
— Мы строим новые отрасли промышленности. Естественно, что мы применяем и самое совершенное техническое вооружение.
— Это верно... Я не подумал об этом... — сказал Бронкс.
Взяв деревянные подносы, мы покатили их по некоторому подобию рельсового пути, который шел вдоль длинной стойки. Проезжая мимо всевозможных яств, мы могли ими нагружать наши подносы. На конечной станции этой своеобразной железной дороги нам сообщили, сколько следует заплатить, вручив чек на эту сумму. Дальше предстояло «проехать» кассиршу. Я хотел заплатить, но мистер Бронкс остановил меня:
— Нет, нет, Алек! В Америке платит тот, кто пригласил.
Я пробовал протестовать, зная, что мой друг без работы, но мистер Бронкс оказался настойчивым, и пришлось ему уступить. Бронкс отдал долларовую бумажку, девушка нажала кнопку, и сдача, сама отсчитавшись, выскочила прямо к Бронксу на поднос.
После кафетерия Бронкс подвел меня к стеклянному круглому зданию, к которому примыкал стеклянный же коридор. Вдоль всего коридора стояли... коровы. Они остановились перед своеобразными турникетами. Когда мы по» дошли вплотную, «коровий турникет» открылся, и сытая, довольная своей судьбой корова отправилась вперед по коридору, пока через несколько шагов не остановилась перед следующим турникетом. Оказывается, так и двигался этот своеобразный «коровий конвейер».
— Я же говорил вам, Алек, что американцы любят все ставить на конвейер.
Двигаясь вместе с конвейерными коровами, мы приблизились к круглой части здания. Там нам представлен был полностью автоматизированный процесс механической дойки. Переходя от одного аппарата к другому, коровы мылись, скреблись и подготовлялись к дойке. Затем к вымени прикреплялся электрический отсосник, и «безусловно свежее молоко» стекало для дальнейшей переработки. Можно было видеть, как в сепараторах отделялись сливки, в маслобойных машинах приготовлялось масло, или молоко шло на переработку в другие продукты. Тут же можно было зайти в молочную, и все эти приготовленные при вас продукты испробовать. К сожалению, я уже побывал в кафетерии, и качество «конвейерного молока» должен был принять на веру.
Облегченные коровы удалились в свои блистательные хлевы, но мы с Джимом сбились с «коровьего конвейера» и отправились в другую сторону.
— Сегодня мы должны уяснить себе, что такое комфорт! Газ! Могущественный конкурент электричества! Вы видите этот горящий факел? Это павильон газа!
Факел горел, а от него во все четыре стороны шли высокие, ни с чем не связанные стены.
В павильонах «Дженерал Электрик» всех посетителей талантливо убеждали, что будущее принадлежит электричеству, что кухня должна целиком перейти во власть проводов, что нет на свете ничего удобнее, чище и экономичнее, чем электрическая кухня! Здесь, в павильоне газа, было уже другое государство, где, вероятно, за высказывание подобных «электроеретических» мыслей виновные приговаривались к мучительной смерти на медленном огне самой усовершенствованной газовой горелки. Посетители газового павильона, несомненно, выходили оттуда в полной уверенности, что «Мир завтра» будет спокойным и счастливым только потому, что существует еще на свете светильный газ, удобные и экономичные газовые плиты, газовые колонки, газовые лампы «Диадема», газовые камины (верх аристократического комфорта!), газовые печи, газовые калориферы и даже... холодильники.
Стоявший около аппарата стендист что-то горячо объяснял здоровенному и загорелому американцу без пиджака и в подтяжках. Американец хмыкал и недоверчиво поглядывал то на аппарат, то на стендиста. Наконец он повернул к нам красное добродушное лицо и сказал:
— Хэлло! Джентльмены! Где же это видано, чтобы для замораживания надо было подогревать? Чтобы огонь делал холод? А? — И он неуверенно засмеялся.
Признаться, я и сам был не прочь присоединиться к его неверию.
— Да, Алек, — сказал Бронкс, — чтобы сохранить продукты, зажгите только газовую горелку, и все будет «о’ кэй». Электротехники хотели погубить газ рефрижератором. Но не тут-то было! Конкуренция может сделать все! Газовые инженеры хорошо знали термодинамику. Чтобы понизить температуру, надо затратить энергию, а ее можно получить, сжигая газ. Значит, принципиально это возможно!
Американец открыл рефрижератор и залез внутрь, чтобы убедиться, действительно ли там холодно. Потом он тщательно обследовал, не подходят ли к этому «газовому рефрижератору» электрические провода и не загружается ли он попросту льдом. Словом, человек он был дотошный и доверием не баловал. Стендист только успевал отвинчивать гайки. Американец встал на четвереньки и просунул под рефрижератор руку, потом он поднялся, смущенно почесал затылок, охватил рефрижератор, представлявший узкий длинный шкаф, и попробовал его поднять, чтобы прикинуть «на вес».
Наконец он полностью убедился, что его не обманывают, и в знак такого своего решения стал безжалостно колотить стендиста по спине и плечам. стендист вежливо увертывался, с мольбой глядя на нас с Бронксом. Чтобы спасти стендиста, Бронкс заговорил с американцем. Нам удалось увлечь его в ледяной грот, откуда мы вышли в кафе, где все приготовлялось, подогревалось и замораживалось только при помощи одного всемогущего светильного газа.
Нашего нового знакомого звали мистер Малыген.
— Может быть, Малыгин? Вы не русский?
Наш новый знакомый немедленно заявил, что он ирландец и что его фамилия состоит из вдвое большего количества букв, чем выговаривается. Кроме того, он сообщил нам, что его зовут Билл, что мы славные парни и что если мы ничего не имеем против, то дальше он отправится вместе с нами.
Узнав, что я русский, мистер Малыген спросил, удалось ли мне убежать от большевиков или они меня из России выгнали. Сообщение о том, что я в Америку приехал по доброй воле и скоро предполагаю вернуться, повергло Биля в непередаваемое изумление. Мне даже показалось, что он хочет обследовать меня, как рефрижератор, и даже попробовать «на вес».
Потом он оживился, заявил, что он не трусливого десятка, и стал безбоязненно задавать мне вопросы.
— Скажите, парень, правда, что там у вас в России голод? Сильная ли У вас авиация? Выходят ли у вас женщины замуж? Сколько у вас получает рабочий? Остались ли у вас фермеры? Приедет ли президент Калинин на выставку? Будет ли в Европе война? Ездят ли у вас на автомобилях? Что такое пятилетка?
Мистер Бронкс слушал с улыбкой, а Билл удивлялся, как ребенок, узнавая, что у нас, в СССР, давно отменена карточная система, что у нас сильнейшая авиация, что мы высоко чтим советскую семью, что рабочий имеет возможность каждую неделю ходить в театр и что мы не только ездим в автомобилях, но в результате наших пятилеток даже сами строим их.
К последнему мистер Малыген отнесся явно скептически, и труд убеждавшего его Бронкса пропал даром.
Тем временем мы продолжали осмотр американского комфорта. Мистер Бронкс с присущей ему стремительностью переводил нас из павильона в павильон, и перед нами проносилось американское счастье.
— Великолепные радиаторы! Наивыгоднейшей формы! Экономичные! Красивые! Непременная составная часть комфорта!
Мистер Малыген ощупывал радиаторы руками, заглядывал внутрь, узнавал цену за штуку и при оптовой покупке пробовал «на вес»,—и мы отправлялись дальше.
— Камины! Прекрасные электрические камины! Они располагают к отдыху, чтению и к мыслям, как наилучшим образом устроить свои дела! Грейтесь около электрических каминов! Они украшают ваш дом, создают уют и комфорт!
Наш Билл самолично включал и выключал камин, пробовал от него закуривать, обжигал о решетку руку, пытался согреть свои огромные ноги и возмущался, что не может потушить в павильоне электричество, чтобы узнать, можно ли читать при одном каминном освещении.
— Антрацит! Жгите антрацит в ваших домах! К вашим услугам великолепные автоматические печи для центрального отопления. Они самрегулирующиеся. Никогда не надо заботиться о подаче в них топлива. Топливо подается архимедовым винтом, который вращается со скоростью, зависящей от температуры воды в отопительной системе. В вашем доме будет гарантированная температура и влажность.
Наш Билл немедленно брал в работу стендистов. Он записывал в свою записную книжку, величиной с добрый альбом, сколько стоит печь каждого типа. Интересовался, какие возможны скидки, льготы и другие условия поставки, чем не только стендистов, но и меня привел к убеждению, что он самым серьезным образом намеревается жить в полном комфорте.
— Ванны! Дивные ванны, в которых купаются лучшие кинозвезды Америки! Приняв ванну, вы приведете свое тело в состояние блаженства, а ум к самому холодному и острому мышлению, что, несомненно, поможет вам устроить свою жизнь еще лучше, еще комфортабельнее. —: Если вы хотите удовлетвориться только душем, который принимает в Америке каждая красивая женщина, каждый знаменитый спортсмен, то нет ничего лучше душа с пневматическим катарактом. Один раз нажав кнопку, вы позволите вылиться на вас строго определенному количеству воды, экономя тем ее расход и избавляя себя от необходимости заботиться о закрытии крана. Прекрасные комфортабельные души в стене, за ширмой, в туалетной комнате, над ванной. Душ вселит бодрость в тело и освежит утомленную голову!
Мистер Малыген вымерял ванны и в большинстве случаев убеждался, что они созданы не для его роста. Тогда он проявил внимание к ваннам для сидения и долго приценивался к некоторым из них.
Мы обходили павильон «домашнего уюта». Перед нашими глазами предстал весь «Мир завтра» среднего американца. Мы узнавали, что в Америке есть такие фирмы, которые чуть ли не в течение только одного дня выстроят вам чудеснейшие коттеджи. А здесь, в павильоне, можно было осмотреть и выбрать такое расположение комнат, которое устраивает ваш притязательный вкус, и такую наиудобнейшую и наикрасивейшую обстановку, которую предпочитаете вы иметь в своем будущем доме.
Билл заставил нас вместе с ним осмотреть и «столовые» из прекрасного дуба, и «гостиные» с непременной радиолой и электрическим камином и, наконец, солидно-уютные спальни с непомерно широкими «даблбед».
Наконец мы попали в царство пылесоса. Пылесос — это главный бог, Перун, Зевс, Юпитер, американского домашнего уюта! С помощью этого самого пылесоса американцы добиваются в своем доме блистательной чистоты, прямо противоположной тому беспорядку, какой оставляют они в любом общественном месте, где побывают. Американец «свободен», и эту «свободу» он распространяет на целый ряд «европейских условностей». Простота и никаких ограничений — вот американская свобода. Поэтому американец задирает везде ноги, ходит в подтяжках, работает в жилете. Поэтому он в любом месте в билдинге или на улице бросит на пол газету, плюнет, насорит. В Нью-Йорке это свободолюбие приняло угрожающие размеры, особенно в сабвее (подземке), где пришлось вывесить убедительное объявление: «Всякий, плюнувший на пол в вагоне, подвергается штрафу в 500 долларов (!) или пяти месяцам тюрьмы (!), или тому и другому вместе (!!!)». Теперь нью-йоркский сабвей — единственное место, где на пол не плюют, но газеты бросают попрежнему, доставляя тем не меньший доход, чем от штрафов за плевки.
Итак, пылесос—это то, что делает личный дом американка непохожим на общественное место. Пылесосы встречаются всех родов и размеров — от крошечного, доступного для рук миниатюрных мисс, до гигантских, разъезжающих по улицам и проглатывающих тонны валяющейся там бумаги.
На пылесосе закончилось и наше кругосветное путешествие по уютным странам американского комфорта. Билл испещрил свою книжку заметками и ценами.
— Вот это все я обязательно куплю, парень, когда разбогатею, — сказал он без тени иронии в голосе.
Я попробовал разобраться во всем виденном, и мне показалось, что мы совершили путешествие по бесчисленным витринам магазинов. Может быть, на эту мысль меня навел Билл...
Мы осматривали один из павильонов, рекламирующих новые виды печенья, консервов и всяческих иных питательных продуктов, каковые посетителям надлежит покупать в «Мире завтра». Пришлось и мне попробовать сложный вкусовой гибрид перца, уксуса, кипятка, мороженого и жевательной резинки, после чего, опомнившись, я сказал:
— Мне кажется, будь я американец, — я уже точно знал бы, что следует мне покупать «завтра».
— О'кэй, — сказал мистер Бронкс.— Американская выставка «Мир завтра» — это, прежде всего, грандиозная реклама изготовленных сегодня товаров, которые «завтра» следует купить. Ваше убеждение, к которому вы пришли, стоит вложенных в выставку затрат!
— О кэй!— подтвердил Билл. — Я непременно куплю все это, когда разбогатею. — И он стал перечислять длинный список, кончившийся собственным домом. — Ведь это же будет «завтра»... — добавил он, как-то робко взглянув на нас.

МИР ЗАВТРА
Мистер Бронкс торжественно поднял вверх палец и сказал по-английски:
— А теперь, товарищи (слово «товарищи» он произнес по-русски, но тем не менее Билл его понял), а теперь, товарищи, мы отправляемся осматривать русский павильон!
Павильон стоял на берегу реки, вытекавшей из «Лагуны наций». В воде отражалась стоявшая на высоте двадцатиэтажного дома статуя рабочего и красная звезда в его руке. Билл запрокинул голову. Он все опрашивал Бронкса: неужели эта статуя стальная? как же ее поднимали? сколько футов до красной звезды и сколько это могло стоить?
Высоко вверх уносил эту сверкавшую на солнце статую красномраморный пилон, а по обе стороны его возвышались желтовато-розовые мраморные стены, соединенные между собой широчайшими ступенями. По ним сплошным потоком поднимались люди. Они казались крохотными пигмеями по сравнению с дворцом, в который входили. Мраморные утесы не зажимали лестницы, они были естественно связаны с ней, придавая ей торжественность и значительность.
Мистер Малыген стоял, стоял, смотрел, смотрел, а потом, виновато улыбаясь, стал натягивать пиджак.
— Вот это билдинг! Вот это билдинг! О! Джентльмены, в него не войдешь не в парадной форме! Эх, где бы почистить ботинки?
Мистер Бронкс молчал, но старательно смахивал пыль с рукава.
— Это Ленин, а вот это Сталин, — сказал он мистеру Малыгену, показывая на барельефы, выступавшие на монолитах.
Билл как-то странно посмотрел на Джима.
— Эх, парень! А я бы не догадался, — покачал он головой.
Мы долго смотрели на простую и величественную гармонию трех монументов мраморного дворца, и что-то родное, близкое, где-то виденное и в то же время новое и сложное было в этой законченной простоте.
— Смотрите, Билл! — сказал Бронкс. — У монументов вы видите группы. Это люди, которые трудятся и владеют страной.
— Трудятся и владеют страной... — повторил Билл. — Да, да... Я верю, что это люди... Русские как - то странно делают статуи. Они у них похожи на людей! А у нас непременно загнули бы им головы и вывернули руки.
Бронкс улыбнулся и направился к лестнице. Билл шел следом, поправляя галстук. Взойдя на первую ступень, он постучал крепко каблуком, попробовав мрамор «на звук». Потом подошел к стене и стал ее гладить, пощелкивая языком.
— И это все привезли из России? — спросил он.
— Да, на советских пароходах, — подтвердил Бронкс.
— И повезут после выставки обратно? — почти с ужасом спросил Билл. Бронкс пожал плечами и посмотрел на меня,
— Это, несомненно, случится, если у наших правителей не хватит здравого смысла, деловитости и практичности.
— О-о! Я стал бы голосовать за то, чтобы купить этот билдинг. Сколько он может стоить ?
— У нас, в Америке, давно уже не строят мраморных зданий, — рассказывал Бронкс. — Здесь даже вывелись специалисты по полировке. При постройке этого павильона были большие затруднения с рабочей силой. Это в Америке-то! Ездили по всей стране, чтобы найти 200 мраморщиков.
Мы остановились вместе со многими американцами перед пилоном. На нем был изображен герб СССР и написана 1-ая статья Конституции:
«Союз Советских Социалистических Республик есть социалистическое государство рабочих и крестьян».
Мы повернули направо, чтобы пройти в павильон. Перед нами за строгой колоннадой была сплошная стеклянная стена; там мы видели плотную толпу людей, стоявших к нам спиной. Над головами высились статуи: Ленин и Сталин. На полированный мрамор, к подножью кто-то положил живые цветы. Из противоположного зала по широким мраморным ступеням навстречу вошедшим в зал спускались еще люди. Мне показалось, что я вижу знакомые лица. Но полно, кого я мог знать в Америке?
Вместе со всеми мы вошли во «вводный зал». Теперь я понял свою ошибку: это было огромное портретное панно! Радостные люди шли с этого панно навстречу американцам.
— Эх, парень! Вот это картина! И люди, как люди. Веселые.
Около панно стояла невысокая, плотная девушка с выразительными глазами. Она присматривалась к нам.
— Послушайте, мистер русский, а что это за люди?
Я уже хотел ответить Биллу, так как узнал многих, но девушка неожиданно вступила в наш разговор:
— Это знатные люди нашей страны, которых знает и любит наш народ.
— Знатные люди? — протянул разочарованно Билл. — А я думал, что вы выгнали всех аристократов!
— Нет, нет! — улыбнулась девушка. — Знатными у нас становятся рабочие, колхозники, инженеры, ученые, летчики, — словом, все, кто своей работой оказывает величайшие услуги стране.
— Вот как? — Билл почесал затылок. — Скажите мне, леди, что сделал вот этот человек в белом костюме?
— Это Папанин! Он вместе со своими товарищами зимовал в Арктике, проплыв на дрейфующей льдине от Северного полюса к Гренландии.
— А у нас, — сказал раздраженно Бронкс, — первые зимовщики на севере под командованием лейтенанта Грили были брошены на произвол судьбы. В течение трех лет из двадцати четырех человек семнадцать умерло с голоду. А семеро вернувшихся на родину были всеми забыты.
— А эта молодая леди в красном платье?
— Это наша стахановка Виноградова. Она, работая на ткацких фабриках, сумела внести в производство такие методы, которые увеличили производительность в десятки раз.
— Это называется у них стахановское движение, — сказал Бронкс.
— Эх, парни! Хотелось бы мне, чтобы мой портрет Америка выставила на Лондонской выставке за то, что я буду заворачивать вдвое большее количество гаек на своем конвейере... — Билл комично хлопнул себя по шее.
— Завтра, —. сказал неопределенно мистер Бронкс, — может быть...
— Скажите, леди, почему вас советское правительство прислало сюда? Вы жена комиссара или агитатор?
Девушка улыбнулась.
— Я училась в школе ФЗУ и стала слесарем. Потом, работая, я поступила в институт иностранных языков. Научилась говорить на шести языках, вот " меня и прислали.
Билл уставился на нее и долго рассматривал с удивлением. Бронкс потянул его за рукав и подвел к карте СССР.
Карта была сделана из самоцветных камней. Билл категорически отказался этому верить.
— Не может быть, — говорил он упрямо. — Вот драгоценные камни я видел в английском павильоне. Ими были украшены там короны! Так ведь то же короны! У нас драгоценности носят богатые леди. Неужели Россия богаче Англии и Америки?
— Дело не в этом, сэр, — сказала девушка, которую звали Марусей. — В нашей стране не осталось корон, наши девушки не носят драгоценных камней— они их не любят. Мы вполне можем себе позволить делать наши экспонаты на всемирной выставке яркими и красочными. Богатый павильон должен быть насыщен богато. Не правда ли?
— О'кэй! — закричал Билл. — Это вы здорово сказали, леди! Когда я вспоминаю о наружном виде вашего билдинга, то готов поверить, что даже пол его выложен из драгоценных камней!— Билл вытащил свой записной альбом и стал подробно записывать, из какого количества и каких именно камней сделана карта СССР. Он обязательно хотел представить все в долларах. Маруся помогала ему. От усердия Билл даже вспотел: Бронкс все спрашивал, не собирается ли он приобрести эту карту или хотя бы какую-нибудь автономную республику, если не весь Советский Союз. Билл отмахивался. Наконец он вытер платком лоб.
— Ну вот... Может быть, в вашей стране и не имеют таких меню, как на «Нормандии», но кто же поверит, что у вас голод, если вы позволяете себе строить мраморные дворцы для шестимесячной выставки, а целые стены делать из драгоценных камней, которые под стать английским коронам!
Маруся проводила нас до мраморной лестницы, ведшей в другой зал. Билл и Бронкс яростно трясли ей руки. Билл справлялся, замужем ли она. Бронкс уговаривал отправиться вместе на воскресную прогулку. Маруся помахала нам рукой.
Мы вошли в зал социалистического труда и народного хозяйства и остановились перед киноэкраном, сделанным в форме красного знамени. Его древко светилось красивым рубиновым светом. Перед американцами в багровом зареве знамени проходили сцены взятия Зимнего... Они видели, как русские рабочие и крестьяне в серых солдатских шинелях и черных матросках вырвали власть у буржуазных министров, чтобы изменить жизнь страны. По обеим сторонам экрана медленно зажигались и гасли цифры, говорящие о том, как исчезли помещики, капиталисты и кулаки, как выросла промышленность и возросло количество рабочих, как крестьянство превратилось в социалистический коллектив. Билл аккуратно записал эти цифры.
Соседний стенд. Трактор, кабинет ученого, токарный станок, линкор. Вот подходят люди к избирательным урнам, Они выбирают своих делегатов — людей, работающих на тракторе, за профессорской кафедрой, на токарном станке, на линкоре. Вспыхнула вся стена, и появились миллионы людей, избравших свой Верховный Совет.
— Да, — сказал Бронкс, — русские умеют выбирать для управления государством трактористку, матроса, ученого и токаря. Мы очень демократичны, но, как это ни странно, выбираем всегда политиков-профессионалов. Даже здесь сказывается специализация. И бизнесмен, и конгрессмен — оба стоят у конвейера американского благополучия, притом рядом...
Билл уже смотрел другой киноэкран, где проходили одно за другим новые возникшие в СССР производства. Изумлению Билла не было конца. — Подождите! — кричал он. — Ну, я допускаю, что у вас сильная авиация. Но кто заставит меня поверить, что аэропланы вы делаете сами! До сих пор я слышал, что вы их заказываете в других странах. А разве вы не пользуетесь больше американскими автомобилями? Что же врут наши газеты? Пусть я буду последним негром, если не прекращу подписки на эту лгущую бумагу! Подождите! Вы и резиновые покрышки сами делаете? Металлургия? Оставьте, парень! Самые лучшие заводы — это американские!
Перед нами была огромная панорама, подобная многогранному сверкающему камню. В синем сумраке неба вырисовывались ослепительно яркие серебряные силуэты доменных печей и кауперов. Сделанные с поразительной тщательностью, высились металлургические агрегаты. Тончайшие переплеты ферм, блестящие змейки газопроводов, стрелки труб, крыши мартеновских и прокатных цехов, — все это горело блеском металла, сверкало алюминием, заставляя забыть всю условность изображения и окраски. Там, за доменными печами, где виднелась эстакада с поездом руды, алюминиевый блеск отдавал багровым отсветом плавки, а крохотные чугунные и. шлаковые ковши казались наполненными расплавленной массой.
— Это Магнитогорский металлургический завод, — с жаром объясняла. миниатюрная девушка в таком же платье, как и Маруся. — Он один выплавляет больше металла, чем вся металлургическая промышленность царской России.
— А скажите, леди... Вот вы... Неужели вас действительно интересует этот чугун? Вы рассказываете о заводе, словно читаете стихи!
Девушка вспыхнула. Вокруг нее уже образовался маленький кружок.
— Вы правы, сэр. Я говорю с тем самым увлечением, с каким еще недавно, мы все это строили.
— Браво! — восхитился Билл.
— Увлечение! — иронизировал кто-то из толпы. — Говорят, у вас, в России все построено на этом. А что будет, ко» гда у вас пройдет увлечение производственными успехами?
— Сэр, — вмешался Бронкс. — Я склонен провести границу между понятиями. Мы, американцы, увлекаемся чемпионами бокса, детективами и кроссвордами, русские же увлекаются строительством тракторных заводов. Вернее сказать, они строят их с энтузиазмом!
— Правильно! — заметили в толпе.
— Мы не успеваем опомниться, как с энтузиазмом построенный русский завод начинает выпускать тракторов больше, чем наши заводы.
— А скажите, мисс, — продолжал все тот же ехидный джентльмен, — вот там я вижу цифры, которые говорят, что в целом ряде промышленных производств вы стоите на первом и на втором месте в мире. Так отчего же нам. пишут, что у вас трудно достать себе костюм, ботинки? Почему вы одеваетесь хуже нас?
— У нас 170 миллионов населения, — начала девушка. — Большинство этого населения ходило прежде в армяках и плело себе лапти (обувь из древесной коры) . И вот представьте себе, что больше ста миллионов этого населения вдруг желает одеваться по-городскому. Им нужны модные костюмы и туфли. Их благополучие, связанное с коллективным ведением хозяйства, позволило предъявить эти требования. Наша страна в короткий срок смогла дать своим гражданам возможность предъявить такие требования, но полностью удовлетворить их она не успела. Вообразите себе, что вдруг с завтрашнего дня все население Соединенных Штатов пожелало бы ходить в рыцарских доспехах. В какой срок могла бы промышленность Америки удовлетворить такую неожиданную потребность?
— Не так-то скоро! — засмеялись в толпе. Билл хлопнул девушку по плечу. — Не смейтесь, сэр! В царской России, увидев американцев в рыцарских латах, изумились бы гораздо меньше, чем при виде мужиков в галстуках или баб на высоких каблучках...
Все смеялись, а девушка Зоя серьезно продолжала:
—В докладе на XVIII съезде коммунистической партии товарищ Сталин говорил, что мы перегнали главные капиталистические страны в смысле техники производства и темпов развития промышленности... Но этого мало... Только в том случае, если перегоним экономически главные капиталистические страны, мы можем рассчитывать, что наша страна будет полностью насыщена предметами потребления. Товарищ Сталин поставил задачу перегнать капиталистические страны и достичь изобилия предметов потребления.
— И они это сделают! — заявил мистер Бронкс.
Ехидный джентльмен больше не язвил.
Мистер Бронкс указал мне на панораму Магнитогорска.
— Смотрите, Алек, я говорил же вам, что русские умеют подковывать блох. На этих прекрасных моделях выведена каждая заклепочка. А разве так выглядят наши американские панорамы? После этой не хочется их смотреть. Ведь у нас нет массового производства панорам,— добавил он извиняющимся тоном.
Наш Билл все еще был около девушки- стендистки. Рядом с ним я заметил, еврейского раввина. Остальные разошлись.
— Как рад я, — сказал раввин, — видеть среди присланных из России девушку-еврейку. Но скажите мне, дитя мое, правда ли, что в вас нет больше огня веры?
— Нет, погас! — сказала девушка Зоя.
Раввин ужасно огорчился.
— Прискорбно видеть такое забвение, хотя я и ожидал его встретить. Позвольте же приложить усилие, чтобы вернуть вас...
Зоя посмотрела на нас умоляюще.
— Хэлло, сэр! — закричал Бронкс, хватая за рукав раввина.— Знаете ли: вы, как надо подковывать блох? Так я вам покажу!
Оторопевший раввин испуганно смотрел на ажурные переплеты доменных печей. стендисткой же тотчас завладел Билл. Он немедленно справился, замужем ли она и как попала в Америку. Была ли у нее протекция или ее специально к этому готовили?
— Нет, —. ответила девушка робко: — мне просто очень захотелось поехать в Америку. Я пришла и предложила, свои услуги. Меня и послали... Только вот с работы меня никак не отпускали...
— Так просто взяли и послали? — восторженно удивлялся Билл. — А нам говорят... — И Билл махнул рукой. Эту руку на лету подхватил мистер Бронкс и, не отпуская раввина, повлек обоих к следующему стенду.
— Хэлло, джентльмены! Русские награждают своих людей за производственные успехи, за хорошие стихи, за научные открытия, за новые конструкции, за искусство играть на сцене или в шахматы. — Он показал на огромные, модели орденов СССР.
— Сэр, вы верите в чудеса? — неожиданно спросил он раввина.
— История моего народа... Моисей...
— Так смотрите, джентльмены! — И снова, как в американских павильонах, Бронкс с видом мага и волшебника протянул руку.
Небольшая панорама. На пригорке, освещенная луной, раскинулась грязная бедная деревенька. Вдали виднелись традиционные колонны помещичьего дома, высилась церковь.
— Внимание, внимание! — шептал Бронкс: — Жила бедная и убогая Русь...
Потом произошло нечто совершенно непонятное. Поневоле не поверишь глазам. Я старался не моргать, но тем не менее ничего не понял. Пригорок, речка, холм, улица, вдоль которой стояли хибарки... Все оставалось на месте... Однако у нас на глазах, при полном освещении, покрытые соломой грязные избы превратились в хорошенькие, залитые солнцем домики, непролазная улица мгновенно вымостилась, река преградилась плотиной, рядом выросла гидростанция. Невольно я взглянул на дом с колоннами. Он стоял на месте, а. на нем была вывеска: «Школа».
— Селение коллективных фермеров. Колхоз. Сегодняшняя Россия.
По шоссе ехал автомобиль. Вдали стоял трактор.
— Здорово! — резюмировал Билл.— Но что же такое колхоз? Как это коллективно работают фермеры?
Бронкс оглянулся и увидел смотрящую на него, немного улыбающуюся стендистку.
— Хэлло! — закричал Бронкс. — Мисс Софа!
— Здравствуйте! — сказала Софа, пожимая ему руку.
— Вот этот джентльмен интересуется, как это в ваших колхозах осуществляется раздел доходов.
В руках у Софы была указательная палочка. Она взмахнула ею, стала в позу, и мгновенно вокруг нее образовался кружок.
— По социалистическому признаку, джентльмены! Если оценивать всякую выполняемую работу в трудовых днях, к концу года будет известно, сколько затрачено труда всеми и каждым в отдельности. Общий годовой доход делят на общее число трудодней, и каждый получает столько, сколько трудовых дней он выработал..
— Интересно! — Билл занес это в книжицу. — Это значит, сдельная работа. А у нас в Америке профсоюзы добились, чтобы работа проходила в ряде случаев только поденно.
— Ваш рабочий заинтересован дольше работать, — сказала Софа..
— Верно! — вставили из толпы.
— Наши рабочие заинтересованы больше сделать.
— Хорошо так делать у вас, — сказал высокий джентльмен с горбатым носом, — говорят, у вас каждый может работать.
— Да, да, леди, — попросили из толпы, — как это может быть, чтобы все могли работать?
— Развитие отраслей промышленности и регулирование их производства не наугад, а на основании зрелого расчета, дает возможность втянуть в работу всех способных к труду. Даже еще не хватает.
— Значит, все работают? А если кого-нибудь уволят за провинность?
— Он поступит на другое место, но не будет пользоваться теми льготами и уважением, которыми окружены у нас хорошие производственники. У нас труд воспитывает людей.
— А если у вас прогорит предприятие?
— Наши предприятия принадлежат только государству. Они не могут прогореть, если даже и работают временно убыточно.
— Эх, парень! Вот страна! Нам бы такое «завтра»!
— Это наше «сегодня», — сказала спокойно Софа.
Мы стояли перед огромной панорамой. Вдаль на десятки километров раскинулись поля. А на них росла настоящая золотистая рожь. Широта горизонта и его удаленность были сделаны с поразительной естественностью. Бронкс подробно расспрашивал Софу о каждом видневшемся вдали комбайне, где и на каком заводе такие делаются, о каждой группе домов, оказывавшейся машинно-тракторной станцией или молочной фермой.
Билл же молчаливо стоял и размышлял. Может быть, на тему: что такое «завтра» и что такое «сегодня»? Он уже не восхищался больше тем, что на соседней панораме лошадь и соха превращались в трактор.
Тем временем Софа подвела нас к « стенду науки» и рассказывала волшебные вещи о том, что пшеница ученого Цицина растет, как сорная трава, и если даже захочешь, так от нее не избавишься, все будет ежегодно приносить зерно; рассказывала про чудеса Мичурина, «конструировавшего» и изготовлявшего фрукты, как какие-нибудь детали машин, про другого: преобразователя природы, молодого академика Лысенко. Говорила она остро и убедительно. Аудитория кочевала за ней. Наш Билл по пути увлекся челябинским трактором, выставленным в зале, и вскоре оказался под ним.
Мы распрощались с Софой, а с трудом вылезший из-под трактора Билл, задержав ее руку в своей, спросил, замужем ли она и как она проводит воскресенья. Определенно наш Билл запутался в своих симпатиях к русским девушкам. Узнав, что Софа преподает в высшем учебном заведении, он страшно смутился и сообщил на ухо мистеру Бронксу, что его новая знакомая профессор!
Мы перешли в зал транспорта и энергетики. Нас заинтересовала карта Советского Союза, сделанная из дюралюминия. На ней возникали железнодорожные, водные и воздушные пути, существовавшие прежде и появившиеся теперь. Особенно убедительной стала разница, когда вся карта загорелась разноцветными линиями неоно-аргоновых огней. По обе стороны карты через каждые несколько секунд сменялись огромные фотомонтажи, рассказывая о жизни, труде и быте наших транспортников.
— Живут и не думают о том, что потеряют работу... И это у них «сегодня». — Билл помрачнел. Однако снова обрел хорошее настроение, когда увидел две грандиозные панорамы, занимавшие всю противоположную стену.
— С водой! — закричал он восторженно. — С настоящей водой? — И он стал бесцеремонно протискиваться к барьеру. — Что это такое? Что? — спрашивал он стендиста-инженера, объяснявшего панорамы Днепровской и Куйбышевской гидростанций.
— Так вот оно как выглядит! — волновался Билл. — Значит, вы это построили? А здорово, парень! И вы там сами были? И оно именно так выглядит? 750 000 киловатт? А рядом та, Куйбышевская? Три миллиона! Нигде в мире? И вы ее строите? Сами? Без американцев?
— Иес, сэр! — отвечал инженер-стендист. — Куйбышевский гидроузел только часть работ по реконструкции Волги. Ее воды уже доведены до Москвы.
Он показал Биллу оригинальную карту водных путей СССР. На ее серебристой поверхности были видны синие ленты рек и узоры морей.
«Так было прежде» — говорила надпись в левом нижнем углу карты. Вдруг что-то щелкнуло, надпись переменилась. Ленты рек завились по-иному, расширились. Появились голубые пятна новых озер, водохранилищ, Балтийское море соединилось синим путем с Белым морем, широкая Волга разлилась весенним разливом, превратившись в длинное море, а приток этого нового моря повернул к яркой рубиновой звездочке — Москве.
«Так стало теперь».
— Здорово, парень! Как это вы ловко показываете!
— Что же здесь ловкого? — раздалось сзади. — Если бы это было автоматизировано. Мы-то ведь знаем, что в России нет своих реле!
— Так что же заставляет карту меняться? — обиделся стендист.
— Вероятно, такой же, как и вы, молодой человек, которому платят деньги за его автоматическую работу.
— Нет, сэр, — вмешался Бронкс: — Россия очень широко применяет автоматизацию.
Красивый джентльмен с седыми висками улыбнулся и очень вежливо сказал:
— В этом меня не могут убедить даже слова моего соотечественника.
— Прошу вас, сэр! — сказал покрасневший инженер-стендист. — Не угодно ли вам пройти со мной и посмотреть?
— Прекрасно! — уверенно воскликнул Бронкс.
Джентльмен смешался, но стоявшие сзади начали недвусмысленно улыбаться. Пришлось джентльмену с деланным спокойствием пожать плечами и отправиться следом за стендистом. Они скрылись за служебной дверью. Присутствующие не расходились.
Мистер Бронкс изучал водные пути старой России, которые вновь появились. Билл что-то записывал в свою книгу.
Наконец мы увидели неверующего джентльмена. Он с независимым видом прошел мимо.
— Да, действительно, там, у них применена собственная автоматика. Толпа загоготала.
— Ага,— закричал вслед ему Билл, — вот такие, как вы, засорили нам мозги враньем о Советской России!
Мы перешли к стенду авиации. На киноэкране мои американцы увидели подлинные советские самолеты. Билл качал головой.
— Эх, и врет же этот мистер Линдберг! Сидели они, сидели где-то там, в Европе, и научились сами машины строить!
Потом он запрокинул голову и стал рассматривать портреты героев-летчиков.
— Ага... мистер Громов, мистер Чкалов, мистер Коккинаки... Хорошие парии... И машины у них были хорошие!
— Вот это-то и удивительно, — вмешался в разговор пожилой, несколько тучный человек. — Я уехал из России тридцать пять лет назад. Это была голая, нищая страна! У меня не было охоты слушать о ней! Теперь бываю здесь, смотрю и понимаю, что вот моя родина.,. Верите, джентльмены, я здесь уже восьмой раз... И я горжусь! Ведь это же моя Россия! Страна, где я родился! Честное слово, я плакал! Стоял вот около русской барышни и плакал... Дочкой моей она мне казалась... дочкой!
— Не одни только русские американцы ходят по восемь раз в Советский павильон, — сказал мистер Бронкс.
Мы перешли в зал «Культуры и отдыха».
— О-о! — воскликнул Билл и уставился на скульптуру «Футболисты».
Два футболиста боролись за мяч. Но что за положения были у них!.. Один почти падал на пол, другой застыл в прыжке... Их зафиксировали в одну пятисотую секунды!
— Постойте, парни! — закричал Билл после того, как он ощупал диковинную скульптуру. — Значит, у вас, в России, играют даже в футбол?
— И даже очень неплохо, — ответил я.
— Вот здорово! А я ведь до сих пор играю голкипером!
Я осмотрел внушительную фигуру Билла и почувствовал спокойствие за охраняемые им ворота.
Прямо перед скульптурой, сливаясь с небом, синело море, на зелени горного склона рассыпались белые пятна домов.
— Ух, ты, как красиво! — Билл даже крякнул.
Вокруг стояло много женщин. Она на все лады восхищались панорамой. Девушка Фаня с пушистыми, откинутыми назад волосами рассказывала им про Боровое, Сочи, Кисловодск.
Билл внимательно слушал.
— И у вас каждый рабочий имеет отпуск? Он ничего не делает, а ему платят деньги? Чудеса! Как же у вас не прогорают заводы? А если он захворает, ему тоже платят? Значит, не надо оставлять себе денег да черный день ?
— У нас нет черных дней, — просто ответила Фаня.
— Потеряешь работу, сразу тебе дадут другую... А я три года ждал, когда мне подвернется работа... Теперь хоть работаю, но захвораю, — и все мои сбережения уйдут на докторов, а на мое место у конвейера возьмут другого.
— А вот у меня сплошной отпуск,— горько усмехнулся мистер Бронкс, — только без сохранения содержания.
К Бронксу обратилась изящно одетая дама.
— Мы видим здесь подлинно красивое, билдинг превосходит все показанное на выставке, но рассказывают нам еще более удивительные вещи... О каком-то утопическом людском обществе. Неужели это правда?
— Пропаганда! — презрительно фыркнула другая дама.
Билл угрожающе обернулся, а Бронкс улыбнулся.
— Леди! То, что мы видим и слышим, поразительно стройно и красиво... как самая сокровенная наша мечта.
— Да, да... Но неужели это правда?
— Пропаганда, — криво усмехнулась вторая дама.
—. Леди, разве найдется на земле такой гений, который может так стройно, увлекательно и красиво соврать? Разве это в силах человека?
Дама рассмеялась.
— О кэй! Ничто не убедило бы меня так, как ваши слова, сэр! — воскликнула она.
— Мы никого не агитируем, — сказала Фаня ,— мы рассказываем, как живет наша страна! Разве рассказ о действительности — пропаганда?
— Эх, парни! Я хотел бы, чтобы у нас было так завтра, как у них сегодня. — Билл комично хлопнул себя по шее.
— Америка естественным путем приведет нас к этому завтра! — убежденно сказал мистер Бронкс.
— Эх, парень! Держи карман шире!
Фаня показала нам на дневном киноэкране физкультурный парад в Москве. При виде стройно шагающих девушек мистер Бронкс закричал:
— Смотрите, смотрите! Ведь это же дамы! Как дивно они идут! Они маршируют лучше, чем солдаты!
— Какие здоровые и веселые леди!— сказал Билл сокрушенно. Вероятно, в душе он огорчался, что не может спросить у каждой из них, замужем ли она и как она намерена провести свой выходной день.
На соседнем стенде американцы увидели, какой заботой окружены в СССР мать и дитя.
Билл перестал записывать. Бронкс замкнулся в себе. Мы прошли мимо панорамы Артека, где за стеклом под южным солнцем бежали волны прибоя. Перед стеклом, взявшись за руки, кружились бронзовые статуэтки детей.
Билл с восторгом рассматривал модели, сделанные детскими руками.
— Даже бензиновый моторчик сделали! — восхищался он.
— Вы были правы, Алек, когда говорили, что ваши дети уже стали техниками.
Подошли к стенду народного образования.
— Подумайте! — говорил все тот же седой тучный человек, который встретился с нами у стенда авиации. — Сейчас в России каждый обязан, понимаете, обязан учиться! И в университет может каждый поступить, ему за это деньги платят.
— Как так платят? — рассердился Билл. — Я всему верю, что здесь показывают, но нельзя же рассказывать небылицы.
— Да нет! Уверяю вас! Им платят за то, что они учатся. Это называется у них стипендией! А за учение студенты ничего не платят!
Билл обратился ко мне за подтверждением. Я сказал, что это действительно так. Моя жена завершает обучение «на инженера» и получает стипендию.
— Женщина-инженер! — пожал плечами Билл. — Люди зарабатывают себе деньги тем, что ходят в школу! И это у них «сегодня».
— Да, да. А ведь еще вчера я жил в России, а грамоте учился здесь, в Америке... Мой брат остался в России и сейчас доктор! Честное слово, доктор, а я маляр!.. — Седой человек махнул рукой.
— Эх, парень! Вы маляр! Нам с вами надо перекрасить наше сегодня. А? Как вы думаете, парни?
— Америка — великая страна! Она всегда будет впереди! — воскликнул Бронкс.— Нас приведут к этому «завтра».
— Только это «завтра» показывают не в американских павильонах, — буркнул Билл.
— В американских павильонах показывают прекрасную технику, машины... — То-то, машины, парень... А здесь…
Потом Бронкс и Билл долго смотрели на статую, для которой величайшее здание мира будет служить пьедесталом.
— Ленин! — сказали они оба.
Потом мы прошли в дверь под большой буквой «М».
— Что это? — спросил мистер Малыген, оглядываясь. — Это какой-нибудь парадный зал во Дворце Советов?
— Нет, сэр! Вы ошибаетесь! Это — Московский сабвей! Подземная железная дорога!
— Станция «Площадь Маяковского»!—воскликнул я вне себя от изумления.
Мистер Бронкс, улыбаясь, подвел Билла к краю платформы и показал уходящие вдаль рельсы.
Мы были на подземной станции метро, выполненной в натуральную величину. Вверх поднимались такие знакомые мне стальные колонны. А там, наверху, словно из окошка светлого мира смотрела на нас радостная мозаика.. Целый пролет мраморной станции был. привезен из СССР, а сплошные зеркальные стены удлиняли его на сотни метров, создавая полное впечатление, что мы в Москве, на подлинной станции метро.
От этого мне стало одновременно и радостно, и грустно. Как далеко почувствовал я себя от родины!.. Через секундy я стряхнул с себя навеянное чудесным кусочком родины настроение. Неверно! Здесь я дома, у себя! Я в нашем радостном «сегодня», среди простых и замечательных советских людей!
Мы вышли с волшебной станции, и на нашем настоящем, московском, эскалаторе поднялись в зал искусства.
— Какой фирме заказываете вы эскалаторы? — спросил мистер Бронкс, когда они с Биллом перестали восхищаться нашим метро, вспоминая унылые, серые стены мрачного Нью-Йоркского сабвея.
Я удивленно посмотрел на мистера Бронкса.
— Джим! — сказал я с укоризной. — Мы проектировали и делали наши эскалаторы сами. Разве вы все еще не поняли?
— Простите, Алек... Но эскалаторы... Хотя это смешной, правда, непосредственный вопрос... Надо не только понять, но и привыкнуть...
Американцы оглядывались по сторонам.
— Какие картины! — говорил мистер Бронкс. — Я думал, что не люблю и не понимаю живописи, но это следует отнести к французской школе, которой мы подражаем. Ваши русские картины, понятные народу, волнуют меня, Алек...
— Кто этот седой джентльмен, который стоит за этим роскошно убранным столом? — спросил Билл.
— Это — Станиславский, — ответил я, — великий артист, создатель нашего лучшего театра художественного реализма.
— О-о! Я видел ваш Художественный театр, когда он приезжал в Америку. Тогда один из наших крупнейших актеров вышел на сцену, схватил себя за волосы и спросил: «Как... как вы это делаете?». С тех пор я не люблю ходить на наши спектакли, где актеры ходят в ногу и декламируют хором.
Появился Билл, куда-то исчезавший.
— Как он здорово рисует, ваш художник. Я узнал, что это как раз тот парень, который нарисовал ту большую картину, похожую на зеркало!
Билл уже побеседовал со стендисткой.
Мы подошли к театральным макетам. Я, как умел, рассказывал своим спутникам, как наши театры ставят свои пьесы. Бронкс переводил. Неожиданно я заметил, что окружен толпой американцев. Невольно я превратился в стендиста. Я смутился, но увидел веселый, ободряющий взгляд высокой русской женщины. Я улыбнулся в ответ и продолжал. Однако, попав в стендисты, я должен был по-настоящему побывать в их шкуре.
— Спросите этого джентльмена, — обратился к Бронксу худой и желчный человек, — почему в русских театрах идут только просоветские пьесы? Не было поставлено ни одной, направленной против советского строя, в то время как русские говорят о свободе слова.
Я видел, что высокая стендистка хочет придти мне на помощь, но я кивнул ей головой, как старой знакомой, и ответил сам:
— Передайте этому джентльмену, Бронкс, что каждый советский гражданин может обсуждать вместе со своим правительством те или иные мероприятия, законопроекты, но также вместе со своим правительством советский гражданин никогда не позволит своему любимому театру стать трибуной врага! Против врагов мы боремся с помощью нашей демократии, но не превращаем демократию в его оружие. Врагу мы не дадим ни театра, ни книги, ни кафедры, как не дадим ему своей винтовки. Борьбы с ним мы не ослабим ни на минуту!
Бронкс перевел, и американцы живо обсуждал» мой ответ.
— У нас пишут против Рузвельта! У нас демократия! — кричал один.
— Вот потому вы и проваливаете все мероприятия, направленные на помощь трудящимся и безработным! Вот потому вы и клевещете на Советский Союз в своих лживых газетах! К чорту, парень! Прикрываясь демократией, мы разоружаемся, тем вооружая наших врагов. Мы кичимся тем, что позволяем всякой продажной гнуси открыто вредить народному благополучию. Потому у нас и живут гангстеры и бандитские объединения!
Билл разошелся. На помощь ему пришел еще и Бронкс:
— У русских слово свободно! У них свободно всякое слово, которое приносит пользу трудящимся и их дальнейшей судьбе! Но тех, кто хотел вести назад, хотел вредить и уничтожать достижения, уже заставили замолчать. Им не дадут оружия, как не подставят бандиту спину. Советские люди крепко стоят за себя. Потому они и сильны!
— Правильно, парень!
Разговаривая, мы вышли на внешний амфитеатр, охватывавший двор павильона. Здесь люди сидели, слушая русскую музыку. Я часто слышал потом, как насвистывают американцы «Если завтра война».
Здесь же стояли наши замечательные автомобили «ЗИС-101а» и «ЗИС-102». Билл не удивлялся, глядя на них. Он любовно похлопал их полированные поверхности и по-хозяйски сказал:
 
— Вот они! Вот они, советские машины! Посмотрите-ка, парни!
Толпа окружила автомобили, а Билл стал объяснять, что такое Советская Россия и почему она умеет делать такие машины.
Бронкс шепнул Биллу:
— Вы скажите им, что если они хотят посмотреть советский аэроплан, тот самый аэроплан, который перелетел через Северный полюс, то пусть они пройдут к Советскому павильону Арктики. Там все подлинное оборудование экспедиции на Северный полюс!
— О кэй! — сказал Билл и отстал от нас, превратившись в стендиста Советского павильона.
Мы были в зале печати. Мы с Бронксом снова остались одни. Он долго и внимательно рассматривал советские книги. Я рассказывал ему о советской литературе.
Смотря на статую молодого Горького, Бронкс сказал:
— Я люблю этого писателя. Он умел писать красиво и непримиримо, он звал вперед, как зовет и сейчас вся ваша литература!
Он обернулся к статуе сидящего Ленина и тихо сказал:
— Завтра... наше завтра... Завтра нашей славной Америки... нашего мира капитализма... А у вас уже сегодня!
Незаметно мы перешли с ним в огромный подковообразный зал. Мы увидели даль, настоящую, покрытую дымкой расстояния, даль. Там виднелись горы, леса, степи, города. Мы видели огромнейшую панораму наших советских просторов, преображенных трудом и энтузиазмом миллионов.
А на переднем плане шли люди. Радостные люди всех наших национальностей, которые создают свою счастливую жизнь собственными руками, которые не думают о черном дне, всегда найдут, где приложить свои силы в увлекательной работе, которых ждет отдых после каждого года труда, братская помощь в болезни и старости. Счастливые люди!
Мистер Бронкс крепко сжал мне руку.
— Как я хотел бы, Алек, стоять вместе с вами среди этих людей, людей вашего «сегодня». На выставке много павильонов. Мы осмотрели только несколько глазных. Везде машины. Их будущее. А здесь, Алек...— Бронкс волновался. — А здесь, Алек, я увидел человека и его будущее. На нашей американской выставке все-таки показан «мир завтра», и показан он здесь, у вас, в Советском павильоне! Ваше «сегодня» для нас счастливое «завтра». Теперь мы будем это знать!
 
Нью-Йорк — Москва.
Июль — октябрь 1939 г.