АЛЕКСАНДР КАЗАНЦЕВ

МАШИНЫ ПОЛЕЙ КОММУНИЗМА

Рассказы о машинах, их создателях и командирах

Глава 1 «ПОЧТИ ВСЕ ДЕЛАЮТ ЗА НИХ МАШИНЫ...»
Глава 2 ОТ ГОРИЗОНТА К ГОРИЗОНТУ.
Глава 3 ИСТОРИЯ ЧЕРТЕЖА
Глава 4 МАШИНЫ И РОБОТЫ
Глава 5 ОРУДИЯ НАУКИ
Глава 6 ПОЭМА О БОРОНЕ
Глава 7 ВТОРОЙ ПЕРЕВОРОТ
Глава 8 ФАБРИКА ВИТАМИНОВ
Глава 9 ДОЖДИ И СТАЛЬНЫЕ КРОТЫ
Глава 10 УЧАСТНИКИ ВЕЛИКИХ СТРОЕК
Глава 11 ЦЕХ ЖИВЫХ МАШИН
Глава 12 КАБЕЛЬ В ПОЛЕ
Глава 13 НА ПОЛЯХ КОММУНИЗМА

Глава 1
«ПОЧТИ ВСЕ ДЕЛАЮТ ЗА НИХ МАШИНЫ...»

Машины полей коммунизма!
Что это? Мечта? Фантазия? Нечто далекое, еще неочерченное? Можно ли заглянуть в завтрашний день, увидеть их? Можно ли их вообразить сейчас, выдумать?
А если ничего не выдумывать?!
Если пристально оглядеться вокруг...
Протянулись через засушливые степи зеленые полосы дубков и кленов, пока еще похожих на кустарники, но которым суждено завтра прикрыть от суховеев плодородные поля коммунизма.
Гряды степных холмов превратились в берега Цимлянского моря, в котором встречаются ныне корабли из моря Черного и из моря Белого.
Входят в наше хозяйство орошаемые и электрифицированные поля, преобразованные великими стройками коммунизма, ждут освоения новые земли, обрабатывать которые придется не в какое-нибудь отдаленное время, а уже сегодня.
Взойдем на Крымский мост, оглядим Москву. За Кремлем скалистой вершиной поднялся на Котельнической набережной дом-великан — монументальная «черта» архитектурного облика Москвы завтрашнего дня. В самое небо устремил свою башню многоэтажный красавец на Смоленской площади, в кабинетах и залах которого будут работать люди, верша дела коммунистического общества.
Раскинулся на лесистом пьедестале Ленинских гор дом-город Московского университета. Прикрытый дымкой расстояния, и он словно смотрит из завтрашнего дня.
С того же Крымского моста увидел я однажды машины, которые тоже будто заглянули к нам из будущего.
Небо в тот ясный апрельский день было чистое, еще холодноватое, но солнце светило жарко. Снизу, с Москвы-реки, тянуло свежим ветерком от плывущих льдин, а спину припекало.
По мосту, взявшись за руки, шагали девушки и чему-то задорно смеялись. И веселее становилось на душе и от этого смеха и от весеннего воздуха. Казалось, что и дышишь легче и видишь дальше...
Я долго смотрел на гранитную набережную Парка культуры и отдыха имени Горького, на широкую его аллею, идущую от высокого остроконечного обелиска. Один за другим выезжали на нее черно-зеркальные «зимы», целая вереница их, с бумажными номерами «Интуриста» на стеклах.
Вдоль аллеи стояли ряды машин — светлая краска отливала голубизной, поблескивали гнутые стальные детали. Трудно было разглядеть устройство машин, видны были лишь их контуры. Я знал, что именно эти машины привлекли интерес наших иностранных гостей.
Это участники Московского международного экономического совещания, люди разных континентов, разных языков, разных политических убеждений. Это коммерсанты, владельцы фабрик и заводов, доверенные лица промышленных объединений, купцы, как многие из них называют себя. Бок о бок с ними — представители рабочих профессиональных организаций. Здесь люди с Запада и с Востока, из стран народной демократии и из стран капитала. Все они приехали сюда, объединенные общим желанием укрепить торговые связи между странами. И, главное, торговать мирно, без войн.
И они хотят знать, что за удивительные машины производят в Советском Союзе, машины, каких не найдешь ни в одной из стран Запада.
На обелиске надпись: «Выставка образцов сельскохозяйственных машин, тракторов и автомобилей, выпускаемых промышленностью СССР».
Я помню этот обелиск. Его поставили в дни Великой Отечественной войны, когда открывали на этих же самых аллеях парка совсем иную выставку, выставку трофейного вооружения, захваченного у гитлеровской армии.
Целехонькие угловатые «Мессершмитты» стояли тогда здесь смирно, распластав свои темные крылья с крестами. В ряд выстроились мрачные танки, закованные в размалеванную броню, устремив вперед торчащие стволы орудий, с шишками надульных тормозов.
И каких только пушек здесь не было! Длинноствольные и короткорылые, на колесах и на гусеницах, орудия легкие и орудия тяжелые. Дула их казались клыками, вырванными из пасти чудовища.
В павильонах — автоматы и минометы, реактивные снаряды, вылетающие с подставок-ящиков, и авиационные бомбы всяческих калибров.
Помню, долго бродил я тогда в промокшей шинели среди машин и орудий, снарядов и приборов, предназначенных разрушать, уничтожать, убивать.
А теперь я иду по широкой асфальтированной аллее и вместе с гостями смотрю на машины другие. Справа и слева одновременно затарахтели двигатели. Гости двумя группами окружили огромные машины с вращающимися в воздухе мотовилами, легкими барабанами с горизонтальными планками, которые кладут на режущую часть комбайна колосья за рядам ряд.
Здесь два зерноуборочных комбайна: слева — прицепной, справа — самоходный.
В дни уборки урожая мне приходилось проезжать через плодородные земли Крыма, Украины, черноземной полосы. Тысячекилометровой лентой пролегала автомобильная дорога среди желтых нив. В прежнее время в такие дни вое равнины тут пестрели рубашками и платками. И как мало людей встретилось мне сейчас на полях! Да и машин было мало. Лишь изредка попадались на глаза комбайны, иной раз — у самой дороги, порой — на горизонте. Но на шоссе было тесно. Груженные зерном автомашины шли нескончаемой вереницей. И казалось, что хлеб этот сняли не здесь, а везут откуда-то издалека. А между тем какой-нибудь день назад зерно это стояло тут на корню. И сняли его, оказывается, те самые редко встречавшиеся мне комбайны, каждый из которых убирает за сезон по тысяче гектаров. Только в послевоенное время пришло таких машин на наши поля 146 тысяч, снимают они 75 процентов всего урожая страны.
Еще больше механизирована у нас обработка земли. Орудия для этой цели не только помощники людей, но и «помощники плодородия». Они так возделывают землю, что она начинает дарить щедрее. Советский плуг не просто пашет землю, он «формирует», «конструирует», «омолаживает» ее.
Гости осматривают многокорпусный плуг, который оставляет за собой вспаханную полосу, едва ли не с улицу шириной. Перед каждым лемехом — предплужник, «плужок плодородия», осуществляющий фантастическую задачу перемены местами пластов земли.
Вот культиваторы всех систем, целая армия «железных нянек», ухаживающих за растениями, уничтожающих сорняки.
Француз рассматривает гигантский плуг, лемех его похож на рыцарский щит. Это универсальное орудие для виноградарей. На юге Франции очень заинтересуются им. Можно производить и культивацию, и рыхление почвы, и пахоту.
Более трех миллионов почвообрабатывающих, посевных и уборочных машин и орудий пришло на наши поля после войны. Почти вся пахота и три четверти сева были механизированы у нас уже к концу первого года пятой пятилетки.
По другую сторону аллеи, напротив плугов и культиваторов — сеялки.
Это двуколки неимоверной ширины. И они словно катятся на целой батарее колесиков — разрыхляющих дисков, между которыми льются струйки зерна.
Сцепки таких сеялок, по три, по пять, идут за одним трактором, заменяя сотни былых сеятелей.
Не только зерновые, но и другие культуры, а также и травы высеваются у нас с помощью сеялок.
Зерноуборочные и посевные машины гости, может быть, видели и у себя на родине. Встреченные здесь машины могли поразить их производительностью и размахом применения. Но вот группа гостей останавливается перед машиной, о которой они даже и не слыхали.
Она должна идти за трактором. Телескопический, раздвигающийся вал передает вращение от мотора трактора хитрым механизмам, скрытым за щитами кожуха. Поставленные на ребро бесконечные ленты семью дорожками спускаются к земле.
Эта машина не косит, не жнет, не выкапывает. Она выдергивает из земли растения.
Как? Неужели лен?
Да, это первый в мире льноуборочный комбайн. Мы стремимся механизировать все области сельского хозяйства. И механизировать притом сразу на высоком техническом уровне. Уборочная машина должна быть вседелающей машиной — комбайном. Здесь на выставке можно увидеть и свеклоуборочный комбайн — странную машину, похожую на ящера, изогнувшего панцырную спину. Этот комбайн заменяет в поле десятки человек. Он не только выкопает и подберет свеклу, он оставит в поле кучки очищенных от земли корнеплодов и собранную в копны ботву.
Вот картофелекопалка. Но она уже не удовлетворяет советских людей. Они создают картофельный комбайн.
Посетителям выставки можно было бы рассказать и о других комбайнах, создаваемых в Советской стране. Почти все за людей должны делать машины.
Внимание гостей привлечено универсальной мельницей для зерна и сена, стоящей рядом с соломорезкой. В больших хозяйствах очень выгодно механизировать все звенья. Наше сельское хозяйство будет механизировано комплексно. Не должно остаться ни одной трудоемкой операции в сельском труде, которую не выполняла бы машина, управляемая культурным, квалифицированным человеком, крестьянином нового склада.
Задерживаюсь на миг у пьедесталов с гусеничными гигантами Кировского завода в Челябинске. Это могучие машины. Десяток старых колесных тракторов нужно было запрячь, чтобы сравнялись они с одним кировцем. Только социалистическое государство могло себе позволить произвести миллиардные затраты, чтобы заменить сотни тысяч старых колесных тракторов новыми гусеничными, подняв тем механизацию сельского хозяйства на новую ступень.
Группы гостей осматривают самоходную косилку, которая, расправив свои ножи-крылья, захватывает сразу 10 метров. Она может за один час скосить траву на 5—6 гектарах. Сгребают за ней сено гигантские грабли с чуть ли не 15-метровым захватом.
Конечно, такие машины нужны только очень богатым хозяйствам, владеющим такими угодьями, на которых есть где развернуться подобным машинам. Но именно таковы наши укрупненные коллективные хозяйства.
Какие же вилы нужны, чтобы подобрать горы скошенного за считанные минуты сена? Вилы-великаны, закрепленные впереди трактора, — тракторные волокуши. Они подбирают с земли сразу стог сена весом до 1 000 килограммов.
Вместо волокуши по полю может пройти пресс-подборщик. Он на ходу заберет сено и тут же спрессует его в аккуратные тюки.
Задерживаются гости и около хлопкоуборочной машины. Это «умная», «чувствующая» машина. Она ощупывает кустарник и собирает хлопок только из раскрывшихся коробочек.
Множество таких машин работает на наших хлопковых полях. Нужно справиться с гигантским урожаем: только в пяти наших республиках — Узбекской, Казахской, Киргизской, Туркменской и Таджикской — хлопка выращивают столько же, сколько получают его в Индии, Египте, Иране, Турции и Афганистане, вместе взятых.
— Даже леса сажают машинами! — восклицает один из гостей.
Да, у нас сажают леса на тысячи и тысячи километров. Для людей, привыкших к уничтожению лесов, это кажется поразительным. В Дании вырубили дубовые рощи, и Ютландский полуостров покрылся слоем аля — связанного железом песчаника, не дающего растениям развиваться. Унылы там сухие степи, покрытые жестким вереском. В Америке из-за хищнического уничтожения лесов ветер унес верхний слой почвы с миллионов акров земли, и, вчера еще плодородные, они превращаются в изрезанные оврагами пустыни.
Мы же сами наступаем на мертвые земли, меняем облик их. Приводим воду в пески за тысячи километров, защищаем степи лесами, выращиваем на обновленной земле невиданные урожаи. Отводим воду из болот, прорывая машинами рвы, прокладывая в почве трубы-норы, чтобы превратить болота в цветущие поля.
И канавокопатель, похожий на гигантский плуг, и непостижимо простой подземный снаряд «стальной крот», со скоростью пешехода движущийся в глубине земли, — все это может собственными глазами посмотреть каждый из гостей.
Вслед за гостями иду я по рядам машин, и передо мной словно проходят разные области сельского хозяйства, различные края, где растут северные сорта льна и южный хлопок, где пшеницу после уборки просушивают и где машины прокладывают каналы для орошения. Рис и конопля, рожь и виноград — все несчетные сельскохозяйственные культуры нашей страны возделываются с помощью машин, применяемых всюду — от районов вечной мерзлоты до субтропиков.
И недаром гости со всего мира так пристально рассматривают наши машины. Каждый из них найдет здесь полезное для своей родины, передовое, неизвестное ни в одной стране мира.
В некоторых из этих стран видели наши машины полей. Их показывали на выставках в Бомбее, в Париже.
Французские газеты писали тогда:
«...удивление не перестает расти...», «...советские сельскохозяйственные машины у Версальской заставы — самые современные и самые мощные!», что они «гвоздь выставки!», что они «показывают, какие грандиозные перспективы открывают социалистические советские преобразования».
В дни XIX съезда партии мне вспомнились иностранные гости на нашей выставке сельскохозяйственных машин, гости из Франции и Италии, из Индии и Ирана. Они вспомнились в связи с сопоставлениями, которые сделал товарищ Берия. Ведь предприятия одной только Украины производят тракторов по мощности почти в три раза больше, чем во Франции и Италии, вместе взятых. В Узбекистане, где сельское хозяйство до революции было отсталым, на каждой тысяче гектаров работает теперь 14 тракторов, в то время как во Франции — лишь 7, а в Италии — только 4, да и то значительно меньшей мощности. Если же сравнить тот же Узбекистан со странами Востока, то, вместо 70 гектаров посева на один наш трактор, в Пакистане на один трактор приходится 9 тысяч гектаров, в Индии — 13 тысяч гектаров, а в Иране — 18 тысяч гектаров посева.
Так выглядит сравнение наших республик со странами капитализма.
Я вдумываюсь в слова товарища Сталина: «...нигде так охотно не применяются машины, как в СССР, ибо машины сберегают труд обществу и облегчают труд рабочих...», и пытаюсь представить себе рассеянные по всей нашей стране 673 тысячи тракторов, 3 миллиона всевозможных машин и орудий, возделывающих нашу землю, представить всю эту армию машин, изменивших ныне самую сущность крестьянского труда.
— Двадцать лет назад у нас в районе, — говорил мне знатный агроном Павел Никанорович Сергеев, — на каждого работающего приходилось по два гектара, а теперь — тридцать-сорок гектаров. И поля обрабатываем лучше прежнего, и молодежь на новые заводы отпускаем, и стройкам коммунизма помогаем.
Звездой Героя Социалистического Труда и золотой медалью Сталинской премии отметила родина заслуги этого агронома — заведующего отделом сельского хозяйства Ново-Анненского района Сталинградской области.
— Машины сделали нас сильнее, машины, — утверждает он. — С ними легче стало работать, веселее.
Светлые умы прошлого пытались заглянуть в наши дни — Белинский, Пушкин, Чернышевский... Это о наших днях, о наших нивах взволнованно рассказывал Чернышевский, удивляясь, как быстро и весело идет у людей работа на полях. «Но еще бы не идти ей быстро, и еще бы не петь им! — восклицал он. — Почти все делают за них машины, — и жнут, и вяжут снопы, и отвозят их, — люди почти только... управляют машинами».
Сто лет назад... да и сорок лет тому назад это было мечтой.
А в наши дни исполнение этой мечты предопределяют деловые строки решений XIX партийного съезда:
«Завершить механизацию основных полевых работ в колхозах, широко развернуть механизацию трудоемких работ в животноводстве, овощеводстве, садоводстве, работ по транспортировке, погрузке и разгрузке сельскохозяйственной продукции, по орошению, осушению заболоченных угодий и освоению новых земель».
И завтра еще больше машин появится на наших полях.
К 1955 году различные отрасли сельского хозяйства будут механизированы на 80, 90 и 95 процентов.
Почти в полтора раза больше продуктов даст народу к концу пятой пятилетки наше сельское хозяйство, в полтора раза щедрее рожать станет земля, в полтора раза прибавится силы у тружеников полей, прибавится благодаря машинам, тем самым машинам полей коммунизма, которые помогут сделать труд человека, как говорил Энгельс, наслаждением.
Машины эти, чтобы работать им на полях завтрашнего дня, должны быть созданы и создаются сегодня. Их можно увидеть, заглянув через плечо конструктора на чертежную доску, можно увидеть, войдя в лабораторию ученого, задумавшего смелый опыт, встретить в экспериментальном цехе завода или, наконец, на полях наших укрупненных колхозов, где на бескрайных пашнях, нивах и угодьях машины небывалой производительности получили нужный им простор.
Это машины нашего времени.

Глава 2
ОТ ГОРИЗОНТА К ГОРИЗОНТУ.

Плывут в небе облака, белые, легкие, с краев почти прозрачные, то похожие на клубы пара, то на горбатого конька, то на летящего витязя.
Тени от них мчатся по желтым нивам, на миг принося с собой бодрящую прохладу, после которой солнечные лучи кажутся и ярче и теплее.
И пробегают к горизонту золотые волны, словно невидимая, ласковая рука проходит по морю спеющих хлебов, в которых там и тут синеют васильки.
Хочется нарвать васильков...
Стоящий рядом со мной юноша с двухцветным флажком, который он высоко поднял над головой, жестко бросает мне:
— Все бы их вырвать надо, васильки эти окаянные! Сорняк злостный... только поле засоряет...
Прямо на нас бреющим полетом идет самолет.
За ним хвостом кометы тянется дымчатый след.
Пролетит самолет, и оставленное им облачко медленно осядет искусственной росой на спеющие хлеба.
В поэтической сказке, которую я слышал когда-то в казахских степях, рассказывалось о чудесном источнике, до которого было «много дней пути без колодцев». Когда истомленный путник добирался до источника, им овладевало великое искушение — пить. Тут и сказывалось особое свойство «живой воды». Если в меру выпьешь ее — наберешься богатырских сил. А если алчен и от воды не оторвешься — сразу состаришься.
И вот тем же сказочным свойством «живой воды» обладает и искусственная роса, оседающая сейчас в виде облачка, оставшегося за самолетом.
По-хищному алчны сорняки. Они готовы заглушить, погубить растущие рядом злаки, отнять у них все соки, напиться без меры и заслонить собой соперников от солнца. На это свойство сорняков и рассчитали советские ученые искусственную росу. Злакам от нее только веселее расти, а сорным травам — смерть. Недаром зовут новые советские химические препараты гербосидами — травобоями.
Если через три часа после оседания искусственной росы посмотреть, что станется с растениями, увидишь, как свернутся листья сорняков, как поникнут их стебли, словно пришла их осенняя «старость».
Капли росы обжигающим соком проникнут «по сосудам» до самых корней сорняков и погубят эти корни, уничтожат растение, чтобы не подняться ему вновь.
А рожь, овес и пшеница, набравшись от той же росы богатырских сил, победно поднимутся выше к солнцу, закроют от него поникшие к земле васильки или полегшую спутницу былого крестьянского горя — лебеду.
Как же была найдена советскими людьми чудесная роса?
Ученые стремились отыскать средство для ускорения роста растений. Оказалось, найденные химические вещества по-разному действовали на различные растения. Жизнеспособные сорные травы, двудольные, бурно реагировали на самые малые дозы вещества. Культурные же злаки, однодольные, более «толстокожие», требовали больших порций.
Академик Трофим Денисович Лысенко обратил внимание на то, что увеличенные дозы стимулирующих веществ, полезные для культурных злаков, могут оказаться губительными для сорняков.
Так родилась идея «химической борьбы с сорняками». Сталинская премия отметила работу группы энтузиастов химической прополки полей И. И. Гунара, М. Я. Березовского и других. Они создали препараты: «2,4-ДУ» и «2М-4Х». Премудрые наименования этих органических веществ нелегко выговорить — «2,4-дихлорфеноксиуксусная» и «2-метил-4-хлорфеноксиуксусная» кислоты. Но уже если искать название искусственной росе, которой кропят советские летчики наши поля, то назвать ее надо «росой жизни».
И невольно вспоминаешь другую страну...
Южное, знойное небо... Под ним — трудом возделанные поля. И летит там, быть может, в эту самую минуту самолет, и за ним стелется, медленно оседающая на нивы, туча с зловонным запахом.
Свернутся листья, поникнут стебли, засохнет отравленное поле. Пройдут по мертвому этому полю, гневно сжимая кулаки, малайские крестьяне. Не мог ступить на их землю сапог английского солдата, так прилетел английский самолет, смертоносным ядом опрыскав ее...
И идет в Народную армию малайский крестьянин, идет, чтобы бороться с колонизаторами, отвоевать себе свободу.

Другой самолет бреющим полетом летит над другой страной. Бегут дети, бегут женщины и старики.
Пустеют улицы. Притаились в укрытиях бойцы-истребители американских стервятников.
Удаляется рев мотора.
Почему не громыхают взрывы бомб?
В тот день никто еще не понимал этого. Вышедший из укрытия старик поднял с земли аккуратный бумажный пакет и тотчас же бросил его на землю, стал топтать ногами расползающихся насекомых.
Наутро он лежал в жару. Судороги прижимали колени к подбородку, потемневшая кожа обтянула выступающие скулы. Он умер от холеры, болезни уже забытой в тех местах.
На земле корейские ребятишки находили красивые игрушки и со всех ног пускались бежать, чтобы сообщить об этом людям в белых халатах с марлевыми повязками на лицах. В огне сгорят красивые «подарки», ядами будут уничтожены насекомые — носители смертоносных бактерий. Не дадут всходов посевы смерти с американских самолетов.
Посевы смерти и роса жизни...
Карл Маркс говорил: «...в коммунистическом обществе машины нашли бы совершенно иную арену, чем в буржуазном обществе».

* * *

...Мы с сигнальщиком отошли в сторону. Огромным деревянным циркулем, «двухметровкой», он отмерял расстояние до того места, где должны были мы теперь встать. На поле выпадала искусственная роса. На 3—4 центнера с гектара увеличит она урожай.
Летчик мастерски сделал разворот, потратив на это 56 секунд — на секунду меньше, чем полагалось, и бреющим полетом снова пошел в противоположном направлении. Он летел в пяти метрах от земли, едва не касаясь ее колесами. У летчиков есть поговорка: «Бойся земли!» Пока самолет высоко в небе, пилоту нечего бояться, он всегда выберет место для посадки в случае каких-либо неприятностей. «Удачных посадок!» — так говорят летчику, желая ему счастливого пути. Посадка, вираж и бреющий полет перед нею — это самые ответственные мгновения полета. Летчик напрягает внимание, прикладывает все свое уменье: здесь нужен точный расчет, идеальный глазомер, чувство высоты и расстояния.
А тут, над сельскохозяйственным полем, рядовой летчик, борющийся за повышенный урожай, у меня на глазах делает каждые несколько минут труднейший вираж, летит все время, «не боясь земли». Едва кончаются в бачке запасы «живой росы», он летит на им же самим выбранный и оборудованный «аэродром» — лужайку, в лучшем случае без бугров и уж, конечно, без бетонных взлетных площадок и радиомаяков. Он привычно посадит свой самолет, словно остановит грузовик у склада, наполнит бачок и снова взлетит, чтобы вновь и вновь «челночным способом» летать над полем, с воздуха пропалывая спеющие хлеба от горизонта к горизонту, заменяя труд четырехсот человек.
— У нас свои сельскохозяйственные ассы — «ассы мира», — с гордостью говорил мне старый летчик, лауреат Сталинской премии Иван Владимирович Сазонов, начальник отдела Главного управления гражданского воздушного флота. — В 1922 году в Москве с Ходынского аэродрома поднялся самолет, имевший задание помочь сельскому хозяйству бороться с вредителями. Так появилась первая сельскохозяйственная машина в воздухе. В 1925 году для срочной помощи самолеты были вызваны телеграммой из Изюмского района Харьковской области. Жучок долгоносик губил свеклу. Впервые в мире оказала тогда авиация решающую помощь сельскому хозяйству. Опасный вредитель был уничтожен в баснословно короткий срок, сахарная свекла спасена. Теперь в нашей стране могучая сельскохозяйственная авиация. Ее считают лучшей школой пилотов. Недаром берут у нас летчиков для самых ответственных трасс. Конечно, летать по дальнему маршруту приятно, — старый летчик оживляется, — но только мотоциклист, пригнувшись к рулю, по-настоящему ощущает бешеную скорость. И только наш летчик, летя над самой землей, познает подлинную прелесть полета. А такой не променяет наше дело ни на какое другое в мире.
Видно, что Иван Владимирович душой болеет за своих «ассов мира». Ни одного из них он не хотел бы уступить среброкрылым скоростным гигантам, перемахивающим за один перелет чуть ли не через весь наш континент.
Теперь, когда я слежу за бреющим полетом маленького «По-2», прославленного еще во время Великой Отечественной войны, когда любуюсь точным виражем и заходом на гон, я понимаю, о каких «ассах мира» говорил Сазонов.
Любопытно, что эти «ассы» в основном молодые люди.
Мне привелось беседовать с командиром одного такого авиационного отряда.
— Нет, мы не сразу позволяем пилоту летать над сельскохозяйственным полем, — говорил командир Гуманюк. — Сначала он проходит стаж на обычных полетах — с почтой или грузом. И вот только после специальной тренировки, хорошей выучки и сдачи испытаний, после строжайшей проверки добивается летчик права летать над сельскохозяйственным полем. Работа летчика в сельском хозяйстве — это уже признание его мастерства!
И Гуманюк рассказывает, как, прилетев в колхоз, летчик обязан тут же на месте первого приземления самолета провести разъяснительную работу, рассказать колхозникам о помощи, которую может принести самолет, об осторожности обращения с ядами и с обработанными ими полями.
— В чем преимущество самолета? — увлекается Гуманюк. — В быстроте обработки поля. Одним махом — от горизонта к горизонту! Все под силу самолету: и уничтожение вредителей, и прополка, и подкормка растений. Подкармливать их надо в строго определенное время, на определенной фазе развития растения. Запоздал с подкормкой — и не получишь того эффекта, какой мог быть. Хоть всей деревней на поля выходи, и все-таки во-время не управишься. А самолет мигом облетит все поля и насытит растения именно тогда, когда они нуждаются в подкормке.
Особенно заметны преимущества самолета при ранней подкормке. Снег едва стаял, по влажной почве ни пройти, ни проехать. В такое время о подкормке только мечтали. А теперь — самолет! Он не коснется земли, рассыплет удобрения по ее влажной поверхности за один день на двухстах гектарах. В этой быстроте, в этой гигантской производительности выгода и просто экономическая. Стоимость полета, казалось бы, такой дорогой машины обходится дешевле труда сотен колхозников на тракторных или конных машинах.
Незаменимы самолеты и при борьбе с вредителями сельского хозяйства.
Были годы, когда клоп, вредная черепашка, становился бедствием. На поля выходили школьники, колхозники выгоняли в поле всех кур. Вредные насекомые уничтожались каждое в отдельности.
Самолет пролетает над полем, опрыскивая его ядами. Насекомые гибнут все сразу.
Свекловичный долгоносик еще недавно был страшным бичом свекловодов. С ним боролись с помощью конных опрыскивателей, Самолет, уничтожая долгоносика, химикалиев расходует в два раза меньше и в пять раз уменьшает затраты труда колхозников.
— Говорят, «страшнее кошки зверя нет», — продолжает летчик. — Не было страшнее вредителя, чем американский колорадский жук. Одна самка такого жука, выводя потомство, может уничтожить целое поле картофеля. Всем известно, что американцы забросили свою жучью «армию» из Колорадо в демократическую Германию, оттуда жучки перебрались и в Чехословакию. Но просчитались, господа «генералы от насекомых»! Этих колорадских жучков наши летчики видели в Чехословакии, когда их отряд туда вылетел. Кверху лапками все эти жучки валялись.
Самолет за день может опрыскать ядами двести восемьдесят гектаров, в то время как тракторный опрыскиватель, не говоря уже о конном, не обработает в день больше тридцати шести гектаров.

* * *

Во многих и многих колхозах на Украине и в Сибири, в Приволжье и в Средней Азии радостно встречают прилетевшие к ним впервые самолеты сельскохозяйственной авиации. Сотни тысяч колхозников узнают, какую помощь могут оказать им крылатые машины советских полей. А на следующий год в деревнях и селах уже с нетерпением ждут новых друзей. И не только летом или осенью, но и весной, даже зимой.
...Летят самолеты над снежными склонами спящих полей, над теми самыми склонами, по которым стекают весной бурные талые воды, не успевая насытить почву. Пролетают самолеты, и клубятся за ними черные полосы дыма, оседающего на слепящую искрами гладь. И протянутся по снегу поперек склонов черные ленты шириной метров в двенадцать, пятнадцать.
Пригреет весеннее солнце, и раньше, чем потемнеют, станут пористыми сугробы, на черных полосах уже растает снег. Посыпанный золой, темный, он лучше поглощает солнечное тепло. Но вода не сбегает, как прежде, по уклону. Нерастаявшие полосы снега задерживают ее, и она впитывается в почву. Пусть теперь хоть до конца мая не выпадает здесь дождей! Пролетевшие в марте самолеты заблаговременно «поправили» природу, напоили землю досыта.
И снова летят самолеты над оттаявшей землей, обогащая ее удобрениями.
В конце мая, когда обнаружат на нежных всходах прожорливого жука долгоносика, слетаются к плантациям сахарной свеклы самолеты из многих районов. Теперь они составляют уже настоящую крылатую армию, развернутым фронтом идущую в наступление на вредителей полей. Мельчайшие капельки жидкости падают с неба на молодую ботву. И гибнет долгоносик.
А самолеты, повинуясь приказу, разлетаются по другим районам, чтобы пропалывать с воздуха нивы или отстаивать от вредителей плодовые сады.
Пройдет месяц, и летит крылатая армия через всю страну в Среднюю Азию, на хлопок.
Нужно обработать с воздуха неоглядные хлопковые поля, защитить ценнейшие растения от врагов.
Четыре тысячи хлопководов заменяет при этом каждый летчик! 
Уничтожены вредители хлопка, но все еще не улетают самолеты, — они ждут начала уборочной кампании.
Хлопок убирают машинами. До 70 процентов всего урожая хлопка-сырца будет сниматься к концу пятилетия механическими сборщиками.
Механизаторы создали остроумные машины, которые выбирают только созревшие коробочки. Но зачастую листья тоже попадают в хлопок и снижают его сортность.
На помощь механизаторам пришли агротехники. Решено было подобрать такое химическое вещество, которое заставило бы листья опасть к моменту уборки.
Наилучшим образом действовала смесь цианамида кальция и кремнефтористого натрия. Она заставляла листья не просто желтеть и свертываться, но и отваливаться.
Опрыскивать поля за неделю до уборки должны были самолеты.
Когда проделали это на большом поле, сразу же столкнулись с приятным сюрпризом. Коробочки хлопка, созревавшие прежде неравномерно, из-за чего их приходилось собирать несколько раз, теперь вдруг стали поспевать все разом.
Оказывается, питательные соки лишившегося листвы, но продолжающего жить растения направляются уже не в листья, а только в коробочки. Вот они и вызревают быстрее.
Так самолет стал на хлопковом поле помощником уборочных машин.
Немало побед над врагами урожая на счету советской сельскохозяйственной авиации.
Саранча... Одно это слово стало символом народного бедствия, голода, нищеты, гибели.
Показывалась в небе затмевающая солнце зловещая туча — стон проходил по земле. Люди не знали средств борьбы с саранчой, непостижимо прожорливой, уничтожающей все на своем пути, неуязвимой в своей чудовищной массе, наступающей так же неотвратимо, как наводнение.
Бывали случаи, когда, переползая через железнодорожный путь, саранча останавливала поезд, Колеса паровоза буксовали.
Прежде никто толком не знал, откуда летит этот страшный враг. Лишь в советское время были найдены гнездилища саранчи в плавнях Каспийского и Аральского морей.
Советские самолеты систематически летали над малодоступными плавнями. Все реже и реже появлялись оттуда зловещие тучи.
Командиры крылатых армий доложили:
— С саранчой в СССР покончено.
О саранче Мы теперь слышим только в сообщениях из-за рубежа. В Африке, например, саранча продолжает угрожать посевам. Английской авиации, оказывается, не под силу по-настоящему бороться с саранчой в британских колониях. Зачем капиталистам тратить деньги на истребление саранчи в ее гнездилищах, если она полетит, быть может, не на их плантации, а к соседям. Таков закон частной выгоды! А когда появится в небе саранча, хозяин в панике торопит летчиков. Они обязаны взлететь и принимать «воздушный бой» с насекомыми.
Надо ли говорить, насколько менее эффективен такой «способ» по сравнению с нашим методом, с уничтожением саранчи в местах ее зарождения?
Продолжала саранча губить посевы и в Иране. Зная дружелюбное отношение советского народа, иранское правительство обратилось к нам с просьбой о помощи.
Иранская саранча совсем не грозила советским полям. Места ее зарождения находились где-то около Индии, очень далеко от наших границ. И даже такому прекрасному летуну, как пустынная саранча, которую встречают порой в открытом море за тысячи километров от берега, не долететь до нашей страны.
Но бедствия любого народа, будь то в Иране, Италии или Индии, всегда находят отзвук в сердцах советских людей.
И вот летчики нашей сельскохозяйственной авиации помогают иранским труженикам в борьбе с саранчой так же самоотверженно, как советские врачи борются с другим страшным бедствием в Иране — с эпидемиями.
Скоро саранча и в Иране останется только в преданиях да, быть может, на каких-нибудь памятниках, подобных древнеегипетским, где изображено, как фараону подносят на палочке шашлык из пустынной саранчи.
С помощью самолетов уничтожена в СССР саранча, самолеты же помогли уничтожить у нас и малярию.
И все это знакомые нам «По-2» — скромные тихоходные самолеты с двойными крыльями.
Теперь появились уже и более мощные сельскохозяйственные самолеты. Они поднимают до полутора тонн груза, способны обработать за час 150 гектаров. Такая машина предназначается уже для крупнейших хозяйств, какими и станут у нас хозяйства будущего.
Летчики сельскохозяйственной авиации участвуют в великих стройках нашей эпохи. Они сеют леса.
Это они, пролетев по правому берегу Аму-Дарьи, насадили там кусты саксаула, остановившего движение песков, это они защитной полосой посеяли саксаул вдоль Ашхабадской железной дороги. Им же предстоит создать леса и вдоль Главного Туркменского канала.
Летчики сельскохозяйственной авиации оказывают советскому народу самую многообразную помощь. Они ведут патрульную службу над лесами, борясь с пожарами, они стерегут отары овец, истребляя волков, они перевозят мальков и рыб ценных пород для новых водоемов, пчел на пасеки.
Самолет может быть применен всюду, где есть хотя бы самая маленькая посадочная площадка.
Но даже этого не требуется теперь!
Академик Б. Н. Юрьев, создатель первого русского геликоптера, считает, что современный советский вертолет должен стать превосходной сельскохозяйственной машиной. Эта машина без крыльев, с горизонтальным винтом, поднимающим ее отвесно в воздух, может проводить подкормку, прополку, борьбу с вредителями в самых недоступных местах, на земляных массивах любой неудобной для самолетов формы. Машина может подняться хоть с колхозного двора, опуститься прямо на улицу.
Самолет действительно стал в наши дни самой настоящей сельскохозяйственной машиной, машиной небывалой производительности, которая обрабатывает поле из край в край, позволяет применять самые передовые методы агротехники.
Такая производительность, такой размах характерны для сельскохозяйственных машин будущего. И они уже создаются для всех отраслей сельского хозяйства, машины такой же огромной производительности, как самолет, машины нового уровня техники, новой науки, машины полей коммунизма.

Глава 3
ИСТОРИЯ ЧЕРТЕЖА

Как же и кем создаются машины полей коммунизма?
Как возникает идея машины будущего, ее чертеж?
Плод ли это вдохновения, осенившего изобретателя, случайное ли открытие нового принципа?
Возьмем же в руки чертеж одной из лучших советских машин — льноуборочного комбайна, чертеж машины, которой еще не знала история механизации сельского хозяйства.
Исторические документы говорят, что эта механизация зарождалась в России.
Именно в России в шестидесятых годах прошлого века появился первый комбайн Власенко. В том же прошлом веке построен был Блиновым и первый трактор.
Тогда же при Петровско-Разумовской академии была создана кафедра сельскохозяйственных машин, во главе которой стал выдающийся механизатор профессор Горячкин. Соратник академика Вильямса, он боролся за машину в русском сельском хозяйстве так же, как боролся Вильямс за научное земледелие.
Возделывая землю, даже древний земледелец был вооружен. Он ковырял ее примитивным, но все же орудием — сохой; он жал хлеб серпом, прообраз которого находят при раскопках древних городищ; он молотил цепом, рисунки которого встречаются на памятниках древнего Египта.
Развивалась техника, человек создавал себе машины. В сельском хозяйстве машины сеяли, убирали, обрабатывали по преимуществу зерновые культуры.
А вот лен, издревле одевавший людей, этот лен, как извлекался из земли руками людей племени «неприкасаемых» в Индии, как вытягивался из почвы руками подвластных средневековому рыцарю крестьян, как теребился руками русских крепостных, так теребится и по сей день француженками и голландками, немками и американками.
Рука захватывает пучок льна и вытягивает его из земли. Стебли скользят в зажатой ладони, натирают мозоли. Эти мозоли становятся кровяными. Страшно смотреть на руки труженицы, теребящей лен.
Лен нужно чесать, снять с него головки с семенами. Мельчайшие пылинки носятся в воздухе. Удушливый кашель сотрясает все тело, кажется, что человек не может здесь дышать.
Но человек все-таки дышит. Быстро работают женские руки, мелькают в пыльном воздухе гребни...
Перед нами чертеж современной советской машины, которая вместо человека делает все тяжелые операции: теребит лен, на ходу очесывает его, вяжет льносолому в снопы, сбрасывает их на поле, насыпает в мешки очесанные головки льна.
Как же рождалась эта машина, как создавался этот аккуратно сделанный чертеж?
В сельском хозяйстве — сотни растительных культур, имеющих свои особенности, тысячи операций, которые должны выполняться машинами. Конструктору каждый раз приходится решать задачу по-новому, часто впервые. Его машина должна сделать переворот в той области, в какой призвана работать, и в то же время эта машина должна быть предельно дешевой. Она должна быть тончайшей по замыслу и простой по выполнению. Она должна все делать за человека и не требовать от человека почти ничего.
Все эти задачи стояли перед конструкторами льнокомбайна.
Перед нами первые его схемы. Двадцать лет назад, в 1932 году,, их было предложено две: одна — опытным конструктором Шлыковым, другая — молодыми инженерами Маятом и Моисеевым.
Как мало походят эти схемы на наш чертеж! Немудрено, что сделанные по ним механизмы работали плохо.
Впереди машины двигались «делители» — металлические клинья, которые должны были разделять лен на потоки, попадающие потом между теребильными лентами. Однако клинья были сделаны столь неудачно, что подминали лен, вместо того чтобы его разделять.
Извлекать лен из земли, по замыслу конструкторов, должны были «бесконечные» теребильные ленты, надвигавшиеся на лен следом за делителями. Поставленные на ребро, наклоненные к земле, они попарно прилегали друг к другу, захватывая лен, на который наезжали. Сами же ленты прилегающими сторонами бежали не по ходу комбайна, а назад, и как раз с той же скоростью, с какой двигалась вся машина.
Таким образом, части лент, захватившие пучок льна, не перемещались относительно льна ни вперед, ни назад. И пучок льна не сдвигался бы с места, если бы зажавшие его ленты не были наклонены. Благодаря же этому наклону, место, где зажат был пучок, по мере движения комбайна вперед оказывалось все выше и выше. И лен должен был выдергиваться.
На самом деле, к огорчению конструкторов, это было далеко не так: лен проскальзывал, и теребления часто не получалось.
Выдернутый лен плохо доставлялся транспортером к очесывающему устройству. Словом, в задуманном комбайне все части были так еще несовершенны, что решено было вначале заняться механизмами теребления льна.
Опытный конструктор Шлыков и молодые инженеры Маят и Моисеев стали работать вместе над созданием льнотеребилки.
Этой проблемой занялся и Научно-исследовательский институт льна. Инженер Сиваченко совместно с группой конструкторов проектировал весьма оригинальную льнотеребилку. Чтобы избежать проскальзывания льна между лентами, нужно было добиться у теребильных лент плотного прилегания друг к другу ремней, которые в работе скоро вытягивались. А что, если натягивать эти ремни на криволинейной поверхности? Этим всегда будет обеспечено плотное прилегание ремней друг к другу. В самом деле, сложите вдвое ремень и растягивайте его. Плотность прилегания частей будет невелика. Но натяните ремень на колене, и вы почувствуете, как плотно прильнут они друг к другу на выпуклой поверхности. Так появилась идея криволинейного ручья в теребильном устройстве, то есть такого расположения теребильных лент, чтобы они прилегали друг к другу по кривой поверхности.
Шлыков, Маят и Моисеев тоже увлеклись криволинейным ручьем. Но чтобы сравнить эти два принципа, решили сделать такой ручей лишь в половине секций, а остальные — с прямолинейными теребильными лентами.
Криволинейный аппарат, вопреки ожиданиям, работал плохо. Прямолинейный — лучше, но тоже был далек от совершенства.
Маят и Моисеев решили строить льнотеребилку с пятью прямолинейными ручьями. Шлыков спорил, но вынужден был уступить, передав руководство конструкторской группой Маяту.
Новая льнотеребилка была построена весной 1934 года. Нужно было ее испытать, но не ждать же для этого осени! Надо найти лен, который поспевает в мае.
И конструкторы вместе со своей льнотеребилкой отправились к знойным берегам Каспия, в Ленкорань, чтобы испытать ее там, а осенью, на севере, успеть еще раз проверить уже подправленную машину.
В Ленкорань поехала и конструкторская группа из Института льна.
Сколько труда, выдумки, бессонных ночей, проведенных над чертежами или в экспериментальном цехе, сколько страстной преданности делу и, если хотите, честолюбивых надежд ставилось сейчас на карту! В производство будет принята только одна конструкция, лучшая. Другая будет отвергнута.
Нам знакомы творческие конкурсы.
Музыканты-виртуозы сменяют друг друга на эстраде. Лучшим присуждаются премии. Народ знает, любит и тех, кто получил первую премию, и тех, кто получил вторую или пятую.
На негласном конкурсе, за которым не следили по сообщениям газет миллионы людей, на конкурсе, проходившем на льняном поле, у каспийских берегов, одна группа конструкторов должна была выйти победителем, другая — забросить на пыльную полку эти чертежи, каждая линия в которых обдумывалась долгие часы, вычерчивалась с любовью, а иногда — после горячих споров. Никто не вспомнит уже отвергнутой конструкции; никогда не воспользуются этими чертежами в цехах, не покроются они масляными пятнами, не износятся в изгибах, не будут перепечатываться, не будет на заводских чертежах подписи создателей машины...
Соревнование на ленкоранском льняном поле было нисколько не менее страстным, чем любое другое, хотя напряжение борьбы внешне, может быть, и не проявлялось. При встречах соревнующиеся любезно раскланивались, жаловались на жару, нехотя интересовались, как идет работа, и получали «исчерпывающий» ответ: «Ничего».
Жара; в мае там действительно была изнуряющая. В промежутках между испытаниями инженеры и их помощники, слесари, бежали к реке.
Маят, в первый раз влетев в реку с размаху, едва не выскочил обратно. Он еще «а берегу заметил на поверхности воды темное пятно с двумя дырками. Когда же он с криком, разбрызгивая воду, приблизился к нему, оно засопело, стало подниматься. Появилась темная морда, загнутые рога, мохнатое туловище буйвола, который прятался от жары под водой...
С испытаниями торопились. Обе группы хотели поскорее внести изменения в конструкцию, чтобы осенью, в последнем туре соревнования, победить окончательно.
Лен был еще зеленый. Почва плотная и вязкая. Выдергивать лен из такой земли было очень трудно.
Машины испытывались далеко друг от друга. О ходе испытаний инженеры узнавали вечерами у слесарей, которые помогали и той и другой конструкторской группе.
Моисеев, Маят, Шлыков с волнением опробовали свою теребилку. Поначалу она работала хорошо, славно теребила лен, но... через сотню метров ее приходилось останавливать. Вытягивались ремни, между ними набивалась трава.
Что делать? С криволинейным ручьем такая беда бы не случилась, напоминал Шлыков. Но надо было искать выход.
Конечно, и прямолинейную ленту можно натягивать. Для этого существует натяжной ролик. По мере ослабления ленты его отодвигают. Но при этом увеличивается расстояние между ним и неподвижными, поддерживающими роликами. Ленты там прилегают менее плотно, и в увеличенный промежуток набивается трава.
Вот если бы натягивать ремень, перемещая сразу и первый и второй ролики! Молодые инженеры ухватились за эту мысль. Сразу перемещать не один, а два ролика... Три! Нет, сразу четыре!
Слесарь Павел Иванович Калинин взялся переделать теребилку на месте. Искусный слесарь в те дни один заменил целый экспериментальный цех. Лента натягивалась теперь движением сразу четырех роликов, расстояние между которыми не изменялось. Машина дошла. Конструкторы бежали за «ей по полю. 50 метров, 90 метров... 100! Молодые люди не замечают жары, пот льется со лба на глаза, каплями стекает по щекам.
150 метров! 200! Дыхания уже нехватает, сердце колотится.
Стоп!.. Между четвертым движущимся и пятым неподвижным роликами снова плотный ком травы.
Тяжело дыша, молча стоят инженеры у своей снова отказавшей машины. На горизонте движется льнотеребилка с кривым ручьем.
Как-то там?
Слесарь внимательно смотрит на машину.
— Надо бы и пятый ролик сделать подвижным, — предлагает он.
Всю ночь инженеры работали подручными у слесаря, переделывая льнотеребилку.
А утром машина переродилась. Уже давно остановились, в изнеможении упали на землю молодые люди. Смотрели на безоблачное, словно покрытое эмалью, небо и смеялись.
Льнотеребилка где-то далеко развернулась и пошла к ним. За нею лентой расстилался лен.
Проходил час за часом, а льнотеребилка все работала и работала, почти не останавливаясь. Это уже была большая победа! Пусть волнуется Сиваченко! Он все узнает! Разве удержишь буйную радость, веселье, смех? Тут без чертежей все ясно...
Но снова беда. Сноповязальный аппарат, если его включить, отказывает.
Сиваченко прислал своих помощников с фотоаппаратом. Он хотел заснять «работающую победительницу», но заснял снова разобранную машину.
Выключить сноповязальный аппарат! Пусть машина расстилает лен лентой! Важно главное — лен выдернут из земли!
Так решают Маят и Моисеев. И машина убирает во время испытаний 18 гектаров.
Невиданная производительность!
Маят, Моисеев и Шлыков торжествуют. Они вышли почти победителями. 
Сиваченко повез свою «криволинейку» в переделку.
Теперь машины встретятся на подмосковных полях.

* * *

Маят, Моисеев и Шлыков не выходили из экспериментального цеха. Они были уверены в победе.
Осенью ленкоранская машина и вторая, улучшенная, построенная по ее образцу, выехали на испытания в Волоколамский район.
Ленкоранская «победительница» справилась с 20 гектарами.
А вторая машина, более совершенная, убрала на полях 12 колхозов 60 гектаров. Она безотказно работала по два часа подряд!
Конструкторам, привыкшим к остановкам через каждые пять-семь минут, это казалось невиданным достижением. Но колхозники сразу подошли к полезной машине по-хозяйски и предъявили свои требования. Им в поле во время уборки работать не два, а все десять часов, и в течение всего рабочего дня они хотели убирать лен, а не подправлять машину.
А криволинейная конкурентка все еще «тянулась», тоже теребила лен, хотя и не показывала таких результатов.
Первые 50 льнотеребилок было решено сделать по типу машины Маята, Моисеева, Шлыкова.
Конструкция машины уже была отработана, но технологически она еще не была совершенной, изготовлять ее на заводе было неудобно, детали нужно было менять, упрощать.
Маят две недели не покидал цеха Люберецкого завода. Не отставал от товарища и Моисеев. Скоро все заводские конструкторы пришли на сборку. До глубокой ночи работали они с гаечными ключами в руках. Нужно было во что бы то ни стало выпустить серию машин к сезону уборки.
Задание выполнили. Машины были направлены в колхозы Калининской области. Все заводские конструкторы разделились на группы, каждая из которых взяла под наблюдение четыре-пять льнотеребилок.
Инженеры успевали во-время приходить на помощь колхозникам. И машины работали безотказно, убирая по 60 гектаров.
Осенью «теребильщики», — не было раньше такой профессии среди механизаторов, — собрались на собрание в Калининском обкоме партии.
Колхозники в один голос высказались за новую машину: «Берет любой лен, и низкий и с сорняками. Прекрасная машина. Но вот сноповязальный аппарат надо выбросить, только мешает».
Так и было решено. Машина в этом виде принималась самыми строгими испытателями — колхозниками. Казалось, можно было бы праздновать победу. Но сделать полсотни образцов — это еще четверть дела. Теперь надо освоить серийное производство. К тому же конструкторы — беспокойный народ. Разве они остановятся на достигнутом! Им уже мало пяти пар теребильных лент. Они хотят сделать семь!
В 1937-году был выпущен образец семисекционной машины.
И снова встретилась на поле машина Маята, Моисеева и Шлыкова с конкурирующей, отстающей, но никак не сдающейся «криволинейкой» Института льна.
Семь ручьев говорили сами за себя. «Криволинейка» выглядела кустарной. Казалось бы, теперь и радоваться Маяту и Моисееву, но они ходили мрачные, хмуро принимая поздравления. Только они одни заметили, что рама, несущая на себе не пять, а семь секций, гнется. Она слаба! Завтра, при продолжении испытаний, это выяснится, и машина будет забракована. Победит «криволинейка», хоть она и уступает в производительности.
Маят помчался на завод. Никто не заметил его отсутствия. На заводе под его руководством до позднего вечера сваривали усиленную, более прочную раму.
Ночью, в темноте Маят привез новую раму. Никому из членов комиссии утром и в голову не пришло, что они испытывали, по существу говоря, уже измененную машину.
Но эта законченная ночью в поле конструкция и была той, которая была нужна Советской стране. Свыше 17 тысяч льнотеребилок выпущено уже по сей день.
Но для Маята, Моисеева и всегда спорящего с ними Шлыкова новая машина была всего лишь шагом на избранном ими пути.
Конструкторы давно уже занимались комбайном для уборки льна, который не только теребил бы лен, но и очесывал его, вязал бы льносолому в снопы, предельно облегчая труд людей.
Работая над льнотеребилкой, конструкторы не переставали трудиться и над комбайном, но пока что на чертеже будущей машины четко вырисовывалась лишь теребильная часть.
Как же очесывать лен? Конечно, гребенками. Они должны двигаться друг за другом, закрепленные на бесконечной цепи. После того как они очешут головки, на пути им встретится какой-нибудь скребок, который очистит гребенки.
Много неприятностей доставила конструкция транспортера. Из теребильной части лен выходит в вертикальном положении. Надо ли его класть на бегущую горизонтальную ленту, или придумывать транспортер, стоящий на ребре?
Наконец — сноповязальный аппарат...
Постепенно отдельные узлы будущего комбайна приобретали право на жизнь. Работало и очесывающее устройство, работал и поставленный на ребро транспортер, к которому пружинами прижимались стебли льна, действовал и сноповязальный аппарат. С ним оказалось меньше хлопот, потому что он имел дело с льносоломой, у которой не было сцепляющихся головок, как у льна.
Комбайн работал. Теребильная часть у него состояла из пяти секций. Конструкцию эту, отнявшую столько сил, можно было уже предлагать для государственных испытаний.
Но к этому времени появилась семисекционная льнотеребилка.
Не может же новый комбайн обладать меньшей производительностью!
И конструкторы решают изготовить комбайн тоже с семью теребильными секциями и только после этого представить его государственной комиссии.
Такой комбайн был сделан.
И тут конструкторов ждал неожиданный удар.
Комбайн не работал. Все детали и механизмы, прекрасно служившие при пяти секциях, сейчас ломались, останавливались, оказывались никуда не годными.
В чем дело? Как это могло быть? Ведь работало же вое, работало!
И начались ожесточенные споры. Огорчение переходило в раздражение, раздражение — в ссору. Но вместе с тем творческая мысль стремилась к обобщающим выводам.
— Детали надо делать крепче — тогда не будут ломаться!
Что может быть проще такого решения?
— Механизмы надо рассчитать на большую «производительность и для этого увеличить их размеры.
— Нет! Неверно! Нужно пересмотреть все, все!..
— Ну, уж это почти паника. Почему все?
— Потому, что помочь в нашем деле может только... диалектика!
Нужно было решить основной вопрос: можно ли безгранично увеличивать производительность машины, только изменяя ее размеры, умножая число ее рабочих органов?
Бесспорно, до какого-то предела это было так. А дальше?
Не потребует ли дальнейшее увеличение количества качественного скачка? Не нужно ли искать для навой производительности новых принципов действия каждого механизма?
Да, в какой-то мере это было так.
Чтобы построить льнокомбайн, рассчитанный на более высокую производительность, нужно конструировать некоторые его рабочие органы совсем по-новому!
Маят и Моисеев страстно убеждали в этом Шлыкова.
— Философия машины!.. — иронически говорил тот отмахиваясь.
Но скоро и он понял правоту своих более молодых товарищей и сам увлекся новым подходом к конструированию.
— А ведь верно! Не только утолщением рычагов надо заниматься...
Любопытно проследить, как на протяжении всего времени создания машины менялись отдельные ее части, как искали конструкторы новых и новых решений. Очесывающее устройство. Как добиться, чтобы при большой производительности комбайна головки льна не отрывались? Не в том ли беда, что гребенка захватывает сразу всю головку? Вот если бы она делала это осторожно, нежно, как бабушка расчесывает спутанные кудри внучонка.
Шлыков предлагает поставить гребенки наклонно. Пусть они начинают очесывать лен своей приподнятой частью, захватывая только самый верх головки. Потом лен подвинется и к более опущенной части гребенки, и она войдет в головку глубже. Прошла — снова подвинулся лен. Наконец гребенка берет головку под самое основание. Но уже «расчесаны «кудри», теперь их уже не вырвет «нежная» рука машины.
Маят предлагает ставить гребенки не на цепи, а на барабане. Для того чтобы они всегда оставались параллельными самим себе, он придумывает хитрое — «планетарное», как он говорит, — устройство. Гребенки в машине будут двигаться так, словно их действительно держит ласковая рука.
Быстро движущиеся гребенки надо будет и очищать быстро, а главное — очищать полностью, чтобы они не возвращались засоренными. Конструкторы и тут находят выход. Вращающийся барабан с резиновыми лопастями будто мягкими лапами на мгновение касается гребенок, снимая, с них продукты очеса.
Все это нужно было изобрести, все это нужно было сделать, опробовать, снова изменить, скомпоновать!..
Лишь в 1939 году вышел ,из цехов обновленный льнокомбайн. Он с честью выдержал испытания. Все его рабочие органы служили исправно: и теребильная часть, и стоящий на ребре транспортер, и очесывающее устройство, и сноповязальный аппарат.
Два льнокомбайна выпуска 1939 года убрали по 37 гектаров.
Три машины 1940 года убрали уже по 53 гектара.
В 1941 году на полях должно было работать 20 машин. Но они так и не вышли из заводских ворот. Началась война.
Конструкторов комбайна давно уже не видели за соседними столами. Маят стал главным конструктором завода, Моисеев — главным технологом, потом начальником отдела технического контроля. Шлыков работал в научном институте, ведя там исследовательскую работу, связанную с льнокомбайном.
Только в 1946 году смогли конструкторы снова заняться льнокомбайном. Удалось закончить две машины, готовившиеся в 1941 году.
В 1948 году окончательно был готов чертеж, который положили мы перед собой в начале главы. Это чертеж «вседелающей машины». Она пройдет по льняному полю и оставит после себя на земле аккуратные снопы льносоломы и мешки с очесанными головками.
Чертеж размножен, разослан по заводам. Новая машина вышла уже на поля многих льноводческих колхозов.
Высокая награда — Сталинская премия присуждена А. С. Маяту, А. С. Моисееву, М. И. Шлыкову — создателям замечательной машины, не имевшей предшественников ни у нас, ни за границей.
Где же те, кто подписал чертеж?
Старейший из конструкторов М. И. Шлыков преподает в вузе, готовит новую армию конструкторов!. Немало интересных случаев из своей конструкторской практики расскажет он студентам!
А. С. Маята мы находим в кабинете директора ВИСХОМа — Всесоюзного научно-исследовательского института сельскохозяйственного машиностроения. Он руководит сейчас созданием десятков новых машин, которые завтра выйдут на поля коммунизма.
Нынешний директор ВИСХОМа вспоминает о пятнадцати годах, посвященных льнокомбайну, как о счастливейших в своей жизни.
Так же оживляется, вспоминая о льнокомбайне, и А. С. Моисеев.
— Мы, — говорит он, — рассчитывали льнокомбайн на производительность в четыре гектара в день. Льноводы полюбили нашу машину, показывают на ней чудеса,-умудряются убирать не четыре, а восемнадцать гектаров в день! Начиная работу над комбайном, мы даже и не смели мечтать, что он заменит в поле шестьдесят человек. Однако мало сделать только одну конструкцию машины. Мало применить комбайн во многих льноводческих колхозах. Девятнадцатый съезд партии указывает, что к концу пятилетки до девяноста процентов всего урожая льна-долгунца должно убираться машинами. Дело теперь за заводами.
Междугородная телефонная станция на время прерывает нашу беседу, происходившую в кабинете заместителя министра сельскохозяйственного машиностроения СССР А. С. Моисеева. Он-то непосредственно и руководит теперь этими заводами.
Окончив телефонный разговор с производственниками, заместитель министра с увлечением говорит о машинах полей коммунизма, которые приблизят сельскохозяйственное производство к индустриальному, к производству с машинным ритмом, построенному на поточном методе, к передовому коммунистическому производству.

Глава 4
МАШИНЫ И РОБОТЫ

На завод должны были приехать гости из страны народной демократии.
Двор завода необычайно преобразился. За ночь на каменных плитах двора «выросла» хлопковая аллея. Рабочие останавливались около «кустов хлопчатника», внимательно рассматривали макеты раскрывшихся и еще не раскрывшихся коробочек.
— Да в них вата! — радостно воскликнул ученик ремесленного училища, решивший проверить «хлопок» на ощупь.
— Машина тоже на ощупь берет, — смеялись рабочие.
Аллея хлопчатника опустела. На ней остались только инженеры из конструкторского бюро, в последний раз обходившие «хлопковое поле». Они заботливо осматривали коробочки, похожие на бутоны огромных цветов. В «бутонах» действительно была заключена обыкновенная вата.
Со стороны проходной показалась группа людей в широких светлых пальто и мягких шляпах.
Гостей сопровождал директор завода. Он говорил, обращаясь к главе делегации:
— Вот условное хлопковое поле, товарищ министр. Здесь и покажем работу машины.
Немного отстав от группы гостей, шли два очень непохожих друг на друга человека. На одном из них, сутулом и длинном, пальто сидело горбом. Его свисающие вниз, огромные, натруженные работой руки и загорелое, обветренное лицо с морщинами, похожими на крупные складки, выдавали крестьянина, привыкшего к труду и нелегкой жизни.
Второй — тяжеловатый, но с лицом, сохранившим прежнюю худобу, пожалуй, напоминал заводского человека, мастера или квалифицированного рабочего. В глаза бросался пустой рукав, засунутый в его правый карман.
Первый действительно был крестьянином, а вернее сказать, батраком, который никогда в жизни не имел своего хозяйства. Тридцать пять лет он ездил на чужих лошадях, пахал чужим плугом чужую землю, снимал и обмолачивал чужой хлеб, спал в чужом доме, своими руками по-хозяйски убирал чужой двор.
Собственная земля, лошадь, плуг, дом — все это было предметами его зависти и мечты. Со временем мечта стала казаться неосуществимой.
И вот свершилась великая перемена. Его страна была освобождена победоносной Советской Армией, рвущейся к границам гитлеровской Германии. Изумленно и недоверчиво смотрел батрак на советские танки, на могучие орудия, на грузовики с металлическими дорожками для разбега реактивных «катюш». Он смотрел на усталых, но веселых людей в пилотках, и когда они дружелюбно кричали ему, он ловил себя на том, что улыбается в ответ. Он редко улыбался.
А потом новое, народное правительство разделило между крестьянами помещичью землю. Получил свой надел и бывший батрак.
Он стал хозяином! Самостоятельным хозяином!
Любовно создавал бывший батрак свое хозяйство. Народное правительство помогало ему в этом. Оно дало ему лошадь. Бывший батрак становился на ноги, приобретал примитивные, но все же свои собственные орудия. Он продавал на сахарный завод свеклу. Доставалась она ему тяжело. Чем в более позднее время выкопать ее, тем больше будет в ней сахара, тем больше заплатят за нее на заводе. Выкапывать свеклу надо было перед самыми заморозками, но так, чтобы мороз не прихватил ее, не погубил урожай. И он не жалел своего труда, тщетно стараясь убрать свеклу так же быстро, как на соседнем поле сельскохозяйственного кооператива, где командовал однорукий председатель.
Этот председатель сельскохозяйственного кооператива шел сейчас рядом с бывшим батраком. Он хоть и был из той же самой деревни, но работал в городе на заводе, понимал толк в машинах в до войны был искусным механиком. При фашистской оккупации он попал в тюрьму, потом в концлагерь, бежал оттуда, ушел в горы и вступил в партизанский отряд, помогавший Советской Армии. Там и потерял правую руку. После войны на заводе он работать уже не мог. Вернулся в свою родную деревню, где в ту пору организовался сельскохозяйственный кооператив. Его выбрали председателем.
Попав с делегацией в СССР, односельчане держались вместе. Председатель у себя дома не уговаривал соседа вступить в кооператив, понимая, как нелегко тому расставаться с только что созданным своим собственным хозяйством. Но здесь в Советском Союзе он умело обращал внимание своего спутника на неисчислимые преимущества колхозного хозяйства, предоставляя ему самому сделать выводы.
...Из-за угла выехал трехколесный трактор на резиновых шинах. На нем была навешена сверху скрытая щитами машина. Ярко выкрашенные щиты делали машину нарядной.
Не сбавляя скорости, трактор покатил по искусственной аллее хлопчатника, между двумя рядами словно осыпанных снегом макетов кустов. Они на мгновение скрывались за щитами брони и появлялись позади машины уже без белых комков ваты — голые палки с одинокими «нераскрывшимися» коробочками.
Чуть согнувшись, бывший механик старался разглядеть устройство диковинного механизма.
Когда у остановившейся машины сняли щиты, она стала походить на ежа. В обе стороны по ее бокам торчали иголками зазубренные пальцы. Все вместе они напоминали жесткую щетку, похожую на ребром поставленную бесконечную ленту; при движении этой «бесконечной щетки» каждый ее палец вращался вокруг своей оси.
Щит, захватывая куст хлопчатника, прижимал его к щетке. Какой-нибудь из вращающихся пальцев непременно задевал за коробочку. Если она была закрыта, вращающийся палец как бы ощупывал ее, отодвигал в сторону и приближался к другой, уже раскрытой коробочке, вата ее зацеплялась за зазубрины и наматывалась на палец. Если теперь палец проходил еще раз мимо раскрывшейся коробочки, то оставлял ее в покое, так как его зазубрины были скрыты намотавшейся ватой. Палец отталкивал в сторону коробочку, уступая ее идущему следом за ним другому — свободному. Пальцы с «добычей», двигаясь, как на бесконечной ленте, попадали в глубь машины, где уже переставали вращаться. Там, проходя мимо гребенок, они оставляли, на них вату — хлопок. Воздушный поток пневматического транспортера захватывал вату и относил ее по трубе в бункер. Совершая бесконечное движение в машине, пальцы щетки снова выносились на ее рабочую сторону, начиная вращаться, готовые захватить содержимое новых раскрывшихся коробочек, которые встретятся им на пути.
Все это, конечно, удалось рассмотреть только на остановившейся машине. Во время ее работы гости видели лишь чудесное исчезновение «хлопка».
К механическому сборщику хлопка подъехала тележка, и в нее из бункера вывалилась кипа собранной ваты.
Гости окружили директора завода.
— Сколько работников заменяет такая машина? — интересовался председатель кооператива.
— До шестидесяти человек.
Председатель кооператива записывал цифры в большой блокнот. Бывший батрак смотрел на него с недоумением: «Зачем пишет? Разве у нас хлопок растет?»
И ему на миг представилось соседское свекловичное поле, покрытое спинами работающих женщин. «Шестьдесят человек заменяет одна этакая машина!» Он облизнул пересохшие губы и спросил хрипловатым басом:
— В Америке есть такой механизм?
— Такой машины нет, — ответил ему министр. — Там девяносто восемь лет бились над хлопкоуборочной машиной, выдали тысячу патентов, но... — он посмотрел выжидающе на директора.
Тот продолжал.
— Наша машина рассчитана на большие урожаи, чем бывают в США. Американская машина не допускает высадку рядов хлопчатника ближе, чем на метр. Советская, по требованию селекционеров, рассчитана на междурядье в семьдесят пять сантиметров. Создавали мы ее семнадцать лет, вместе с селекционерами.
— Как вместе с селекционерами? — спросил седой профессор в синем берете.
— Совместная работа инженеров с селекционерами, пожалуй, наиболее характерный принцип создания новых машин для советских полей, — говорил директор. — Получив заказ на машину от селекционеров, мы, в свою очередь, потребовали от них выведения таких сортов хлопка, которые удобно было бы собирать машинами.
— Какой же сорт вам понадобился? — интересовался профессор.
— Не столько сорт хлопка, сколько «сорт кустарника». Нам требовалось, чтобы кусты росли собранно, поджато, чтобы их удобно было захватывать щитами на определенной высоте. Нам вывели такой сорт хлопчатника. К этому времени и мы сконструировали первую машину для сбора хлопка. Их уже много работает сейчас в Средней Азии. Новые машины будут еще производительнее, они будут убирать своими вращающимися пальцами хлопок еще чище. Ведь уже в 1955 году нам предстоит, выполняя решения девятнадцатого съезда партии, снимать машинами до семидесяти процентов хлопка-сырца. Помнится, как мешали ним первое время листья хлопчатника. Селекционеры опять пришли на помощь. Придумали опрыскивать химикатами поле за неделю до уборки. Листья отваливались, а коробочки поспевали скорее и равномернее. Это навело селекционеров на новую мысль: вывести такой сорт хлопчатника, у которого листья сами бы отваливались, едва коробочки начнут поспевать.
— Неужели можно вывести такой сорт? — изумился профессор,
— Уже вывели. Теперь снова очередь за нами, механизаторами. В неполивных районах растет очень низкий хлопок. Для него нужна специальная уборочная машина. Мы пробуем сделать ее на пневматическом принципе. Хлопок из раскрытых коробочек будет засасываться могучими вентиляторами.
— Это уже не просто дружба между конструкторами и селекционерами, — сказал министр. — Это уже творческое соревнование.

* * *

Гости шли по двору завода к экспериментальному цеху.
Десятки лет они прожили в стране, смотревшей на Запад. Десятки лет они привыкали думать, что цивилизация с ее достижениями «несравненной» техники идет с Запада. Почему же здесь, в стране, которую не так давно еще считали отсталой, создаются чудо-машины, каких и в помине не было на Западе? Почему талантливые западные инженеры и умелые рабочие на западных заводах не могут построить подобных машин? Разве они не могли бы этого сделать?
Применение машин в капиталистическом обществе ограничено корыстью. Выгода — вот основная движущая сила капитализма. А если выгоднее губить «чернокожих рабов» на хлопковых плантациях, зачем покупать машины? А если выгодно грошами оплачивать почти даровой женский труд «белых рабынь» на плантациях свеклы, зачем заказывать машины?
Сталин учит, что «Капитализм стоит за новую технику, когда она сулит ему наибольшие прибыли. Капитализм стоит против новой техники и за переход на ручной труд, когда новая техника не сулит больше наибольших прибылей».
Капиталисты, когда это им выгодно, стремятся, конечно, механизировать и автоматизировать свое заводское производство. Они совершенствуют машины. Они даже мечтают о машинах-роботах, но которые не избавляли бы человека от тяжелого труда, а заменяли бы человека вообще, заменяли бы рабочего, который «осмеливается мыслить», способен бастовать, грозить революцией. Жрецы религии капитализма выдумали псевдонауку «кибернетику». Они хотят с помощью электронных ламп и реле заставить машину думать, но думать в строго заданных пределах, без «опасных» мыслей. Они ссылаются на счетные машины, решающие сложные уравнения, и воображают, что если можно сделать счетную машину, то можно сделать и машину, играющую в шахматы, — эдакого «электроннорелейного чемпиона мира», будто можно сконструировать универсальный робот, способный заменить рабочего. Страх перед рабочим классом, перед пролетариатом заставляет капиталистов механизировать свое индустриальное производство, сводить роль рабочего к роли бездумного рычага машины, наконец — освобождаться от «мыслящего рабочего» вообще.
Несколько лет назад я имел возможность видеть американского робота, которого безудержно рекламировали, как технику будущего. Он демонстрировался сотням тысяч посетителей Нью-Йоркской международной выставки. Ее лозунгом было — «Мир завтра».
В павильоне, на специальной эстраде стояло чудовище с четырьмя конечностями и круглой страшной головой. Это был гибрид водолаза, средневекового рыцаря и цистерны. Грудь была пуста и имела окошечко. За стеклом — лампочка, зажигавшаяся каждый раз, как только робот получал приказание по телефону. Показывающий это чудище американец предложил своему питомцу рассказать о себе. Питомец, совсем невпопад открывая рот, принялся рассказывать, что он, мотоэлектрический человек, умеет ходить, поднимать руки, сгибать пальцы, разговаривать, различать цвета и, главное, курить!
Затем способности робота были продемонстрированы. В животе загоралась лампочка, после чего он довольно неохотно начинал повиноваться. Поднимал руки, сгибал пальцы с легким пощелкиванием. Потом к его «глазам» подносили разноцветные фонарики. Робот громкоговорительным голосом называл их цвета. При этом на красном цвете он заупрямился: так и не сказал ни слова, как ни уговаривал его в телефонную трубку проворный американец. В рот роботу сунули сигаретку, и через определенные промежутки времени он стал выпускать дым через дырки в носу и во рту. Зрители умилились. Сигаретку вынули, но здесь произошел опять казус. Несмотря на отсутствие папиросы, робот продолжал выпускать неизвестно откуда бравшийся дым. Это привело присутствующих в еще больший восторг.
Представление было закончено. Робота повернули, как паровоз на поворотном круге, и он двинулся, перекатывая на колесиках свои тяжелые ноги.
Теперь я заметил, что эстрада представляла собой замаскированное помещение. Там была сосредоточена исключительной сложности автоматика, где все последние достижения телемеханики были поставлены на службу грубому оживлению громоздкого подобия человека, призванного переносить американцев в желанное «завтра» из столь беспросветного «сегодня».
И на эти-то «сооружения» из металла, стекла и проводов хотели бы всерьез делать ставку жрецы религии капитализма!
Но на пути их непреодолимые препятствия. Можно сделать повинующуюся куклу, можно сделать вычислительную машину, но никогда нельзя создать даже подобие творчески мыслящего мозга человека, каким бы количеством электронных ламп ни пользоваться.
Рассуждения о замене человека роботом нелепы еще и потому, что вся сущность капитализма состоит в эксплуатации человека. И никогда капитализм не откажется от этой эксплуатации, не подрубит сук, на котором сидит. И как бы ни кричали жрецы капитализма о возможности создания электронного мозга, на деле они не способны бороться с кризисами в промышленности, преодолеть отставание сельского хозяйства.
В нашей стране иностранные гости видят не «роботов», а машины, которые делают человека в десятки раз более сильным, ловким, выносливым, напрягающим не свои мускулы, а повелевающим стальными мышцами послушных механизмов. «...Механизация процессов труда, — как говорил в 1931 году товарищ Сталин, — является той новой для нас и решающей силой, без которой невозможно выдержать ни наших темпов, ни новых масштабов производства».
Процессы труда у нас механизируются для того, чтобы облегчить труд человека, сделать этот труд более производительным, стереть существенную разницу между трудом физическим и умственным. И мы механизируем, в частности в сельском хозяйстве, такие процессы труда, над которыми и не задумываются на Западе.
Не удивительно ли, что разведение сахарной свеклы, в немалой доле обеспечивающей сахаром население земного шара, не механизировано нигде в мире!
Нам ясно теперь, что это прежде всего было невыгодно капиталистам. Но и технически осуществить такую задачу было бы крайне трудно. Извлечь с каждого гектара до 100 тысяч растений вместе с корнеплодами! А каждое растение имеет свою собственную корневую систему, свою величину, степень развития, ботву. Кроме того, надо отрезать ботву, рассортировать корнеплоды.
Вот почему так поражены были гости-свекловоды, когда директор завода подвел их к странной машине с тремя зубчатыми хребтами, объявив, что перед ними свеклоуборочный комбайн.
Да, в Советской стране, единственной в мире, была рождена машина для механизации необычайно трудоемкого процесса — уборки сахарной свеклы.
И создавалась она вдохновенным трудом.
Как помочь свекловодам? Может быть, подкопать клубни плугом, чтобы собрать с земли? Нет, это было бы только полдела!
Зерновой комбайн не только жнет, но и молотит, очищает зерно. Свеклокомбайн должен не только извлечь корнеплоды, но и осторожно отрезать от них в самом выгодном месте ботву, наконец отдельно выгрузить ботву и корнеплоды.
Такая машина была задумана еще до войны В. Д. Павловым, С. А. Герасимовым и академиком М. С. Сиваченко.
Нелегко создать вседелающую машину. Было решено конструировать и проверять последовательно отдельные части будущей машины. Сначала вытаскивать свеклу из земли, складывать корнеплоды вместе с ботвой в копны. Это самое трудное.
Единственная машина, вытаскивающая растения из земли, — льнотеребилка. В ее создании принимали участие теперешние конструкторы свеклокомбайна. Они решили применить для вытаскивания свеклы теребильные ленты. Идущий впереди лемех подкопает свеклу. Ботва ее попадет между двумя движущимися наклонными лентами. Они потянут ее вверх, и корнеплод выдернется из земли.
Так появился первый в мире «свеклокопнитель». Но для конструкторов это был лишь первый «рабочий орган» будущей машины. И она появилась, эта универсальная машина, в 1940 году. Конструкторы мечтали улучшить ее, но война оторвала их от созидательной работы. Один из них ушел в армию, другой — на завод. Умер их руководитель академик Сиваченко.
Лишь после войны вернулись Павлов и Герасимов к любимому своему детищу. Они посмотрели на него уже «чужими» глазами, многое решили переделать. Работали Павлов и Герасимов на том же заводе, директор которого принимал теперь гостей из дружеской страны.
В 1947 году первый в мире свеклокомбайн прошел испытания и получил хорошую оценку.
Ни в одном виде техники практика не вносит таких поправок в конструкцию, как в сельскохозяйственном машиностроении. Ведь машина должна работать в самых тяжелых условиях — в пыли, в грязи, на рытвинах и ухабах, на разных почвах — и рыхлых и вязких, в сушь, после дождя, иметь дело с растениями, порой резко отличными друг от друга.
...Снова в комбайне обнаружены недостатки. Опять сутками не выходили из цехов конструкторы. Не раз вспоминались им советы покойного руководителя.
И, наконец, появился свеклокомбайн «СПГ-1» — машина Сиваченко, Павлова, Герасимова. Обслуживаемый одним человеком, комбайн шел по ряду свеклы, подкапывая ее, извлекал корнеплоды за ботву из земли, аккуратно отрезал ботву, складывал корнеплоды и ботву в раздельные валики.
Новая машина значительно ускоряла уборку, экономила 18—20 человеко-дней на каждом гектаре по сравнению с плугом, который только выкапывал свеклу. В десятки раз повысилась производительность человека.
Машина получила высшую оценку — создатели ее были награждены Сталинской премией.
И тем не менее не комбайн «СПГ-1» стоял перед гостями. Не на один ряд свеклы, а на три был рассчитан новый комбайн.
Его зубчатые хребты были тремя «бесконечными» цепями, состоящими из отдельных захватывающих лап. Когда трактор тянет свеклокомбайн, бесконечные цепи бегут над землей в сторону, обратную движению комбайна, и как раз с той же скоростью. Пружинные лапы, касаясь специальных планок, поставленных в определенных местах, в нужный момент раскрываются и захватывают ботву, как птицы клювом или как хозяйка зажимает белье пружинными защепками. Захватившие ботву лапы находятся на наклонной бесконечной цепи. По мере ее движения они поднимаются над землей, хотя и не перемещаются вдоль нее. Получается, что лапа, ухватив ботву, начинает строго вертикально подниматься и вытаскивать подкопанный лемехом корнеплод. Бесконечная цепь несет внутри комбайна зажатую в лапах «добычу». По пути дисковый нож аккуратно отрежет от ботвы корнеплод. Он упадет на один транспортер, а ботва, мгновение спустя, на другой. Транспортеры вынесут корнеплоды и ботву в разные бункера, оттуда они время от времени будут вываливаться копнами на землю. Автомашины потом подберут эти копны с поля.
— Вот это машина! — раздался восхищенный возглас бывшего батрака-свекловода. — Вот это механизм!
Он сбросил пальто, встал на колени и рассматривал захватывающие лапы, когда они чуть только приоткрываются, когда раскрыты, когда, наконец, захлопываются, чтобы захватить ботву. Он пробовал большим пальцем правой руки острие дискового ножа.
Министр знал об «СПГ-1». Его поразила быстрая замена недавно принятой и,казалось бы, безупречной машины. Да, такая быстрая замена конструкций, такая бурная творческая инициатива невозможна была бы в капиталистическом обществе. В буржуазном обществе техника стареет, но там, где с-ее помощью можно извлекать прибыль, дряхлая, она продолжает жить. В Нью-Йорке по Гудзону ходят допотопные паромы с гребным колесом за кормой, которые перевозили еще Авраама Линкольна. Они плывут рядом с современным глиссером. Владельцы паромов, умножая прибыль, не хотят их менять. Зачем? Ведь они обладают монополией перевоза!
Советские люди, вчера выпустив на поля однорядные свеклокомбайны, сегодня заменяют их трехрядными.
Колхозники, с радостью приняв новую машину, однако первые поставили вопрос о еще более производительном свеклокомбайне. Не один ряд, а три!
Новый коллектив конструкторов начал с того, на чем кончил прежний. Кореньков, Еремеев и Мельников использовали весь опыт создания первого свеклокомбайна, но не стали слепо копировать, «утраивать» его рабочие органы.
При современном уровне техники изобретения не рождаются внезапно, «на голом месте». В прошлом веке, когда появлялись новые области техники, связанные с паром, электричеством, новая конструкция часто не походила ни на что, прежде существовавшее, строилась на совершенно новых принципах. При современном развитии всех отраслей техники новая конструкция, как правило, вырастает уже из прежних, работавших, опробованных. Новое в технике подобно кирпичу в каменной стене, который кладется на уже уложенные, тем самым поднимая стену еще выше. Да и этот «кирпич» почти никогда не кладется одним человеком. Это оказывается под силу лишь творческому коллективу.
Так и в случае с свеклокомбайном. Новый коллектив заменил теребильные ленты цепями из захватывающих лап, применил раздельные, периодически опоражнивающиеся бункеры. И снова создатели свеклокомбайна были удостоены Сталинской премии.
Новая трехрядная машина пришла на свекловичные поля, и оказалось, что ей тесно в границах колхозного звена. Как тракторы могли развернуться лишь на полях вновь созданных колхозов, подобно тому, как высокопроизводительный комбайн или сенокосилка-гигант с десятиметровым захватом по-настоящему могли показать себя лишь на полях объединенных колхозов, так и новый свеклокомбайн был против «звена» — он был за бригаду, за новую форму организации труда в колхозе.
Обо всем этом рассказывал гостям директор.
Бывший батрак в задумчивости стоял около полюбившейся ему машины. Может быть, он не понял всего, о чем говорил директор, но то, что машина хороша, что свеклу она может убрать быстро, что она словно удесятеряет у тебя руки, это он понял отлично. Так же хорошо осознавал он, что эту машину ему не купить, пока он держится за свое хозяйство. Он посмотрел на председателя сельскохозяйственного кооператива. Тот уже приценился к свеклокомбайну, отметил, что он заменит в поле до 60 человек, и прятал сейчас блокнот в карман. Через всю страницу он написал: «95 процентов!!» Директивы XIX съезда партии предусматривают, что к концу пятилетия до 95 процентов всего урожая свеклы в Советском Союзе будет убираться машинами. Можно понять, какой скачок сделает механизация этой области сельского хозяйства», если вспомнить, что в первый год пятилетки была выпущена лишь первая партия трехрядных свеклокомбайнов.
...Гости покидали завод. Все, что они видели, заставило их о многом подумать. Советские машины не призваны заменять человека, как об этом мечтают капиталисты, заказывающие инженерам «роботов с электронным мозгом». Машины коммунизма в десятки, сотни раз умножают силу человека, который поднимается от исполнителя приемов физического труда до командира машин, во много раз быстрее выполняющих этот труд.
Труд же командиров машин, готовящих их к работе, организующих технологический процесс, становится творческим трудом культурных, владеющих техникой людей, трудом, который лишь несущественно будет отличаться от умственного.

Глава 5
ОРУДИЯ НАУКИ

Косилка и жатка, комбайн и молотилка — все эти машины снимают и обрабатывают уже выросшую на поле сельскохозяйственную культуру. Они освобождают тружеников полей от наиболее тяжелого физического труда.
Но есть такие сельскохозяйственные машины и орудия, которые обрабатывают почву, высевают семена, ухаживают за растениями, подкармливают их, борются с сорняками, непосредственно влияют на урожай.
В капиталистических странах каждая фирма производит орудия обработки почвы собственной конструкции, навязывая свою продукцию покупателю. Более двух тысяч систем плугов рекламируется на Западе. Покупающий их крестьянин или фермер не имеет представления о том, хорошо или плохо эти орудия обрабатывают землю. А между тем именно орудия, возделывающие землю, должны полностью отвечать современным требованиям агротехнической науки.
В старое время крестьянин ковырял землю сохой, чтобы хоть как-нибудь разрыхлить ее. Он и не подозревал, что может существовать «наука» о том, как пахать.
Соху сменил плуг. По-прежнему шел за ним пахарь. Лемех отваливал тонкий пласт земли. Особенно тяжело было пахать целину. Но тяжкий труд окупал себя. Только с целины можно было снять хороший урожай. Земля, уже паханная, год от году рожала все меньше и меньше. «Истощается», — поспешили сделать вывод западные ученые.
Простой земледелец знал, как надо поступить в таком случае. Если дать земле отлежаться лет 20—25 «в перелоге», тогда она, «отдохнувшая», снова будет дарить щедро. Но мало земли у людей, где же им ждать 25 лет! Приходится запахивать землю раньше. А она, уставшая, рожает все меньше.
Западные ученые всерьез занялись «истощающейся» землей. Наиболее прогрессивные из них, такие, как Либих, не хотели верить, что земля не может восстановить своего плодородия, ведь «отдыхает» же она в перелоге.
Все дело в ее химическом составе, решают они. Растения во время своего развития берут у земли нужные им вещества. В земле не остается этих веществ. Их надо вернуть! И на «истощившуюся» землю везут скрупулезно подобранные удобрения.
Но почему-то опять урожаи не увеличивались, а уменьшались!
Значит, недостаточно только вернуть земле израсходованные вещества, решает Либих. Надо ускорить процесс выветривания. Ведь, очевидно, благодаря этому процессу минеральные вещества лежащих в перелоге почв становятся годными для пищи растений. И «либиховцы» советуют пахать совсем по-особенному, ставить пласт дыбом, чтобы его обвевал ветерок со всех сторон. Тогда будет «совсем так, как в перелоге». Английские инженеры даже выдумали плуг, пашущий «на взмет».
Но и это не помогло. На вздыбленной взметом пашне урожаи падали еще быстрее.
Со злорадным удовлетворением зафиксировали это «идеологи» капиталистического общества.
Земля истощается, урожаи падают! Иначе и быть не может!
На весь мир провозглашают они вновь «открытый», непререкаемый «закон природы» — «закон убывающего плодородия». Оказывается, отпущенные природой запасы «безвозвратно уничтожаются». Тщетно искать путей восстановления богатств земли. Они подобны банковскому счету, который безрассудно используется слишком многочисленными наследниками, обреченными на разорение. Слишком расплодилось человечество!
Снова на свет вытаскивается теорийка хитрого попа Мальтуса. Нужно уменьшить количество наследников. Спасение человечества в сокращении его численности. Благостно все, что способствует этому сокращению. Само провидение ниспосылает безрассудным людям, не желающим сократить рождаемость, войны и эпидемии, которые унесут «лишние рты».
Эти «научные теории» наруку империалистам, которые готовят и уже применяют самые подлые средства массового уничтожения людей. Циничные генералы рекламируют смертоносные газы и искусственно вызванные эпидемии, как самые «деловые» и выгодные способы ведения войны. Уничтожаются только люди, а дома и заводы остаются целыми. Пусть сохраняются материальные ценности; чем больше умрет людей — тем лучше! Земле все равно не прокормить их всех. Таков «закон природы», «один из важнейших законов цивилизации».
В. И. Ленин в свое время разоблачил защитников этого закона, указывая, что «закон» этот понадобился им для того, чтобы «...оставить в тени капиталистические препятствия земледельческому прогрессу, чтобы свалить все на естественный «закон убывающего плодородия почвы...». Ленин писал, что «...ни о каком «законе» и даже ни о какой кардинальной особенности земледелия не может быть и речи».
В корне неверно было брать укоренившуюся в некоторых странах отсталую систему возделывания земли, вообразить ее застывшей и неизменной для всех времен и провозгласить, что раз земля практически дает из года в год продуктов меньше, то это и есть «закон природы». А между тем, говорит Маркс: «С развитием естественных наук и агрономии изменяется и плодородие земли, так как изменяются средства, при помощи которых элементы почвы делаются пригодными для немедленного использования».
Основываясь на работах Маркса и Энгельса, Владимир Ильич Ленин опроверг аргументы защитников пресловутого «закона», основанные на теории «извечности», на теории «отрицания развития всего существующего». Ленин показал, что дело не в ограниченных производительных силах, а в способах сельскохозяйственного производства, от которых, в конечном счете, и зависит плодородие земли.
Передовые методы сельскохозяйственного производства недоступны капиталистической системе, ибо одно из основных положений теории Маркса и Энгельса говорит, что противоположность между городом и деревней при капитализме «...разрушает необходимое соответствие и взаимозависимость между сельским хозяйством и промышленностью». Экономической основой этой противоположности, учит Сталин, «...является эксплуатация деревни городом, экспроприация крестьянства и. разорение большинства деревенского населения всем ходом развития промышленности, торговли, кредитной системы при капитализме».
Передовые способы сельскохозяйственного производства, разработанные наукой о плодородии, становятся достоянием лишь социалистической системы, так как «...почва для противоположности между городом и деревней, между промышленностью и сельским хозяйством уже ликвидирована нынешним нашим социалистическим строем», подчеркивает И. В. Сталин в своем гениальном труде «Экономические проблемы социализма в СССР».
Советская наука о плодородии, развитие которой было предопределено гениальными трудами В. И. Ленина, показала, в чем сущность плодородия почвы и как можно этим плодородием управлять.
Дело не только в химическом составе почвы, дело в ее структуре.
Еще русский ученый Костычев установил, что целина состоит из крупиц, комочков, величиной от горошины до орешка. Эти комочки земли вбирают в себя влагу подобно губкам. После дождя вода, насытив комочки, может свободно пройти между ними, задерживаясь лишь на подпахотном горизонте, где сохраняется не испаряясь. Между комочками легко проникает и воздух, необходимый для жизнедеятельности аэробных, любящих воздух бактерий, «заготовляющих» из органических веществ почвы пищу растениям.
Какой же становится почва после выращивания на ней злаков?
Люди и орудия, которыми они пользуются при обработке полей, разрушают комочки земли в верхнем слое почвы. Разрушаются эти комочки и от жизнедеятельности бактерий-кормилиц. Заготовляя из органических веществ пищу для растений, эти бактерии расходуют также и перегной, цементирующий комочки, которые, потеряв перегной, распадаются. Почва перестает быть комковатой, становится бесструктурной, как пыль на дороге. Если пройдет дождь, смочит поверхностный слой, то он заплывет. Влага теперь будет проникать вглубь уже не по свободным промежуткам между комками, как в структурной почве, а по капиллярам, образованным между мельчайшими частичками почвы. Движение влаги будет медленным. При сильном дожде она не успеет проникнуть вглубь и стечет по поверхности. Оставшаяся в заплывшем слое влага закупорит все капилляры, оставит без воздуха воздухолюбивые бактерии, прекратит их работу по заготовке пищи растениям. Верхний слой почвы скоро высохнет. Тотчас по капиллярам, как керосин в фитиле лампы, начнет подниматься влага, она будет высасываться из глубины и испаряться на поверхности. Почва станет высыхать, чего не было при ее структурном строении, когда ушедшая вниз влага никак не могла подняться по широким каналам между комками.
И вот в земле, где питательных веществ, по расчетам химиков, более чем достаточно, растения хиреют от жажды и голода, даже если и прошли сильные дожди. Для них гибельна бесструктурная почва.
Эту глубочайшую истину установили русские ученые, создавшие науку о почве: Докучаев, Костычев, наконец академик Вильямс.
Для восстановления плодородия нужно вернуть почве структурность. Советская наука о плодородии почвы, наука Вильямса, указывает, как сделать из бесструктурной земли структурную, как спрессовать в глубине почвы комочки, спаяв их связующим веществом, нерастворимым в воде. Подобные вещества в коллоидной химии называются гелями, или цементами. Таким цементом для почвы, как указывает Вильямс, служит перегной.
Всю эту колоссальную работу по переделке почвы могут выполнить растения. Это они, специально подобранные, высеянные в годы, последующие за урожаем зерновых, должны проделать в почве те изменения, которые происходят в течение 25 лет при перелоге, но лишь в значительно более короткий срок. В чередовании и в подборе этих сменяющих друг друга растений и заключен один из важнейших принципов травопольной системы земледелия. После уборки урожая злаков в следующем году на поле посеют смесь бобовых и злаковых трав, обладающих необычайно разветвленной корневой системой, которая густой сетью пронижет почву, разделит ее на мельчайшие комочки. Развиваясь, эти корни увеличиваются в объеме и сжимают комочки, уплотняют их. Скошенные осенью бобовые и злаковые травы оставят в земле свои разветвленные корневища. Корни сгниют, и место, которое они занимали, превратится в наполненные воздухом промежутки между сжатыми комочками земли. Вещество же корней, переработанное бактериями, даст связующий «цемент», делающий комочки прочными, не распадающимися даже в воде.
Теперь земля «сформирована», стала снова структурной. Она будет впитывать и сохранять влагу, она даст воздух для воздухолюбивых бактерий, которые примутся усердно приготовлять пищу растениям. Земля готова для выращивания новых культурных растений. Но злаки не сразу придут на приготовленную землю. Растения в строгом плане будут сменять друг друга, не истощая, а обогащая землю нужными веществами, в частности азотом, для будущего посева зерновых.
Так растения с их корнями превратились у советских ученых в послушные «орудия обработки земли», придающие ей утраченную структурность.
Ныне научная система земледелия стала единственной в нашей стране. XIX съезд партии в своих директивах указывает: «Земледелие должно стать еще более продуктивным и квалифицированным, с развитым травосеянием и правильными севооборотами...»
Но мало создать «культурную почву», как называл Вильямс землю, получающуюся в результате применения травопольной системы земледелия, надо эту культурную почву уберечь от вредных влияний иссушающих ветров — суховеев, спасти ее от выветривания — эрозии. Поэтому наряду с травопольной системой в общий комплекс научного земледелия входят и защитные лесные полосы и водоемы.
Эти лесные полосы и водоемы, предусмотренные великим сталинским планом преобразования природы, появляются сейчас в степных районах нашей страны, оберегая посевы, оберегая созданную там культурную почву.
Культурная почва не может быть обработана как угодно. Она требует, как говорил В. Р. Вильямс, культурной вспашки. Для этого земледельцу нужны орудия совершенно определенного, продиктованного наукой типа.
Для создания. таких орудий ученый и инженер должны работать рука об руку.
Не сразу добились ученые единения с инженерами. Не сразу механизаторы сельского хозяйства стали и передовыми агротехниками. Вильямсу и его соратникам пришлось вести страстную борьбу за превращение технических орудий, какими были до сих пор орудия обработки почвы, в орудия науки.
Именно такой была борьба за плуг с предплужником, борьба за глубокую вспашку. Поверхностный слой, теряющий свою структуру, имеет глубину 10 сантиметров. Под ним находится комковатый слой. Его и надо использовать, вынуть его со дна глубокой борозды, сбросить в эту борозду бесструктурный слой, а поверх него положить поднятый из глубины, комковатый.
Вот какие операции должен проделать плуг. Этим диктуется и форма и конструкция плуга. Тут нужен «двойной плуг» — плуг с предплужником. Они должны быть копией один другого, только в разных масштабах, строго параллельные, жестко закрепленные. Идущий впереди маленький плужок-предплужник снимает верхний бесструктурный слой и сбрасывает его на дно образованной в предыдущий заход глубокой борозды. Основной плуг прокладывает следующую борозду, заполняет, заделывает прежнюю вынутым из глубины комковатым слоем.
Эффективность предложенного наукой плуга с предплужником оказалась грандиозной. Теперь плуг с предплужником наряду с глубокой вспашкой применяется в нашей стране повсеместно, на практике став подлинным орудием науки.

* * *

По требованию науки плуг с предплужником пашет землю не весной, когда в былое время выходил в поле крестьянин с сохой. Он пашет осенью, проводя зяблевую вспашку тогда, когда поднимутся, прорастут оставшиеся после уборки урожая сорняки. Вместе с личинками вредителей они будут похоронены, сброшены в глубокую борозду и накрыты свежим слоем земли.
Чтобы при зяблевой вспашке вернее погибли все сорняки, примерно за месяц до этого надо создать для них наилучшие условия, «спровоцировать» их рост.
Для этого наука потребовала проводить обработку жнивья — лущение и сконструировать специальные орудия — лущильники. Они должны были, как настойчиво требовал Вильямс, незамедлительно после снятия урожая разрыхлять стерню с поверхности, чтобы земля, потерявшая растительный покров, не лишилась бы влаги. После такой обработки семена сорняков «провоцируются», начинают бурно развиваться, чтобы через месяц погибнуть при зяблевой вспашке.
Вильямс добивался, чтобы лущение проводилось не только незамедлительно, но лучше всего одновременно с работой комбайна. Лущильник должен быть прицеплен к комбайну, идти сразу за ним, обрабатывая жнивье!
Новое всегда рождается в борьбе со старым.
Ученый встречал упорное сопротивление. Были инженеры, которые утверждали, что «мощности трактора нехватит на комбайн и еще на лущение. Да, кроме того, лущильник и не сможет обработать такую широкую полосу, как комбайн». Словом, «выполнить мечтания ученых невозможно». Пришлось ученым самим «засучить рукава».
Один из научных сотрудников Вильямса, И. С. Нестеренко, переконструировал дисковый лущильник и доказал возможность одновременной работы этого лущильника и комбайна.
Так лущильник, прицепленный к комбайну, стал «орудием науки». Он представляет собой батарею дисков, посаженных на одну ось. Поставленные под углом к линии движения, эти диски врезаются в землю и разрыхляют ее с поверхности.
Глубина взрыхления жнивья тоже стала предметом ожесточенного спора между учеными и инженерами. До вмешательства Вильямса конструкторы стремились делать лущильники, взрыхляющие землю на большую глубину. Казалось бы, чем глубже — тем лучше. Ученые поправили инженеров. Если взрыхлить глубже шести сантиметров, то предплужник работать не сможет. Ему нечего будет срезать. Рыхлый слой земли будет сгребаться в вал, не сбрасываясь в борозду. В таких случаях предплужник просто приходилось снимать, а следовательно, отказываться от «культурной вспашки».
Так рождался современный лущильник — подлинное орудие науки, — обрабатывающий землю тогда и именно таким образом, как требует наука о плодородии.
Научный подход при конструировании орудий обработки почвы теперь стал единственным в практике механизаторов советского сельского хозяйства.
В нашей обширной стране существуют самые различные почвенные условия. Для некоторых мест юга было бы выгодно сменить весь пахотный слой. Для этого глубинный слой нужно вынуть, сохранив на месте подпахотный слой, хорошо удерживающий воду, то есть поменять местами первый и третий слои почвы, оставив на месте второй, средний слой. Поистине фантастическая задача, если учесть, что создавать, по сути дела, новую почву придется на площади в десятки тысяч квадратных километров!
И все же инженеры в содружестве с учеными успешно решают такую задачу. Автор этой идеи В. П. Мосолов получил Сталинскую премию. На Одесском заводе имени Октябрьской революции делают плуг конструктора Чикалики. Этот замечательный плуг с 60-сантиметровой глубины взметает тучный, никогда не служивший людям слой, а на дно борозды сбрасывает сверху плохо рожавшую землю. Средний же, подпахотный слой водворяет на место.
Современный советский плуг, выполняя все требования науки, одновременно становится и орудием высокой производительности, многокорпусным. Сразу несколько плугов с предплужниками совместились в одном.
До сих пор плуг имел свои колеса, и трактор тащил его за собой. А нельзя ли делать плуг без колес, делать его не прицепным, а воспользоваться ходовой частью трактора, его гусеницами и приделать лемехи к трактору? Не навечно, конечно, приделать, а соорудить такую раму плуга, которую можно было бы навешивать на трактор, надевать на него, как своеобразное «седло». Трактор с таким навешенным на него орудием на время превращается, по существу говоря, в самоходный плуг.
Навесной плуг легче обычного, удобнее в обращении, наконец дешевле. Он уже нашел у нас широкое применение.
Все двух-трехкорпусные плуги станут навесными, самоходными. Прицепными плугами останутся лишь многокорпусные, которые идут за особо мощным, например электрическим, трактором и поднимают землю с глубины 60 сантиметров, а иногда и одного метра.
Именно такой могучий плуг испытывался не очень давно на известном «Электрическом острове», где бок о бок работают инженеры-электрики и агротехники.
Знаменит этот остров еще с очень давних времен. Это же красочно описанный Гоголем остров Хортица! Когда-то чубатые «лыцари» из Запорожской сечи писали здесь озорное письмо турецкому султану. Теперь на этом острове, расположенном чуть ниже плотины Днепрогэса, испытываются сельскохозяйственные машины и орудия, использующие для своего движения электрическую энергию.
Нас сейчас интересует необычного вида, как бы крылатый, плуг, идущий за электрическим трактором. Поражают виднеющиеся над ним, поблескивающие на солнце стальные крылья. Нет, это не крылья — это поднятые вверх лемехи. Что это? Плуг перевернут вверх ногами? Зачем?
Как известно, плуг отваливает пласт земли в одну сторону, оставляя борозду. Чтобы поднять нетронутый пласт и уложить его в борозду, плуг должен идти в том же самом направлении, в каком он двигался, прокладывая первую борозду. Но ведь трактор должен возвращаться, и плуг будет сваливать землю совсем в другую сторону. Как же быть?
Практически из положения выходят, деля поле на две половины. Одну плуг пашет в том направлении, в каком проложена начальная борозда, вторую — при возвратном движении, когда пласт кладется на противоположную сторону. Естественно, что при этом трактору приходится переходить с одной части поля на другую.
Если для обычного трактора это связано с нерациональным расходованием горючего, то с электрическим дело еще сложнее. Лишь возвратно-челночное движение позволяет ему правильно сматывать и наматывать на катушку кабель. Перпендикулярные перемещения с одной части поля на другую электрическому трактору неудобны.
Плуг с опрокинутыми, торчащими вверх лемехами сконструирован именно для того, чтобы обойтись без разбивки поля на правый и левый отвалы. Его конструкторы — инженеры Ивановы, муж и жена Ивановы, авторы плугов самых разнообразных моделей.
Конструкторы» наблюдают сейчас за работой своего плуга. Когда он проходит мимо них, видно, что в земле движутся пять корпусов, пять лемехов, отваливающих землю влево, а пять зеркальных изображений работающих лемехов, таких же лемехов, но только правого отвала, находятся вверху и поблескивают на солнце.
Плуг Ивановых — двойной плуг. Два многокорпусных плуга совмещены вместе. На передней части плуга, между его колесами, видно гидравлическое устройство с трубками, тянущимися к трактору. Оно позволяет трактористу движением рукоятки переворачивать части плуга: поднять левые корпуса, которые только что пахали землю, и «заглубить» правые. Это будет нужно, когда машина дойдет до конца поля. Тогда тракторист повернет назад, перевернет лемехи плуга, чтобы в землю вошли корпуса правого отвала, и поедет обратно. Корпуса правого отвала заделают борозду, проложенную корпусами левого отвала.
Итак, двойной плуг! Только такое простое решение и приемлемо для сельского хозяйства! Плуг — массовое орудие. Ведь за один только 1951 год промышленность выпустила около двух миллионов (!) сельскохозяйственных машин и в том числе особенно много почвообрабатывающих орудий!
Большое значение для выращивания высоких урожаев имеют и орудия механизированного сева.
Прочное место в нашем сельском хозяйстве заняли сеялки с сошниками, поставленными под углом друг к другу дисками, прокладывающими борозду, в которую из трубок рядками сыплются семена.
Единый принцип, положенный в основу всех видов сеялок для злаков и трав, для бобовых и других типов растений, позволил провести полную унификацию этих машин. Все они состояли из одних и тех же деталей, которые можно было изготовлять на заводах в массовом порядке. При сборке этих деталей лишь 8—15 процентов подбирались специально для каждого выпускаемого типа сеялок, остальные же детали были совершенно такими, как и у других сеялок. Это чрезвычайно упростило и удешевило их производство.
Казалось бы, инженеры достигли полного технического совершенства посевных машин. Они уже задумывались над тем, чтобы облегчить управление сеялками, сократить число обслуживающих машины людей. Если сеялки сцеплять по пять штук за одним трактором, то на каждой можно установить электрические автоматы, которые бы управлялись самим трактористом.
Но агротехническая наука не стоит на месте. Ученые задумались: «Достаточен ли простор для каждого из 5 миллионов высеянных на гектар семян?» Ведь зерна ложатся на землю рядками с промежутками, величина которых зависит от конструкции дисковых сеялок.
А что, если использовать промежутки между рядками? Что, если рядков этих сделать больше при том же количестве семян, то-есть распределять семена равномернее по засеваемой площади? Были проделаны многочисленные опыты.
Результаты превзошли все ожидания.
Два-три лишних центнера с гектара!
Разве из-за этого не стоило пересмотреть принципы конструирования механизмов сева?
Но вот беда — в колхозах работает множество дисковых сеялок, рассчитанных так, что расстояние между сошниками у них никак не сделаешь меньше 15 сантиметров. На заводах налажен массовый выпуск деталей таких сеялок. Перестраивать заводское производство для сеялок совершенно новых конструкций было бы очень трудно.
Решили отрегулировать существующие сеялки так, чтобы из них высыпалось вдвое меньше семян, проходить же сеялками по полю два раза, в перпендикулярных направлениях — сеять «вперекрест».
Тогда удастся высеять положенные 5 миллионов зерен на гектар на двойном количестве рядков, то есть зерна будут распределены по засеваемой площади более равномерно.
Новый способ посева дал 2—3 лишних центнера с гектара, но нужно было вдвое больше сеять, на больший срок занимать трактор, вдвое больше расходовать горючего.
Инженеры не хотели с этим мириться — они взялись найти способ механизированного узкорядного посева, создать новое орудие науки.
Конструктор В. Д. Богачев, награжденный впоследствии Сталинской премией, предложил сеялку, которая с виду, казалось бы, ничем не отличалась от обычной. Те же диски, правда, поставленные под более тупым углом, те же сошники, но... в каждом сошнике — две трубки, из которых зерно сыплется в два рядка, с расстоянием между ними в 7,5 сантиметра!
Конструкция В. Д. Богачева позволила заводам, не меняя обычных унифицированных, годных для любой сеялки деталей, выпускать новый тип сеялок для узкорядного сева.
Сколько зерна будет дополнительно снято с полей благодаря этому простому усовершенствованию, продиктованному требованием науки!
Так создаются новые советские машины, способствующие получению изобильных урожаев. Они помогут механизировать к 1955 году, как решил XIX съезд партии, 95 процентов всей пахоты и всего сева в стране.
Единение ученых и инженеров стало характерной особенностью нашего времени. Машины, рождающиеся благодаря этому единению, становятся подлинными «орудиями наук и», проводниками в жизнь достижений передовой советской науки.

Глава 6
ПОЭМА О БОРОНЕ

Пятнадцать председателей колхозов Днепропетровской области собрались в кабинете у главного инженера завода имени Ворошилова.
Многие одеты в гимнастерки военного покроя, кое-кто — в пиджаках. У большинства — орденские планки.
— Что скажете о наших культиваторах, товарищи председатели? — спрашивает инженер.
— Добрые машины для господарства. Только вот... — начинает один из гостей.
— Все выкладывайте, — поощряет инженер.
— Рычаг у культиватора надо бы делать потолще, — советует инженеру один из председателей.
— Ломается? Учтем. Спасибо.
— Порадовали вы нас, товарищи инженеры, навесными культиваторами, — говорит другой. — Раньше их на колесах делали. Колес миллионы, а зачем они? Ведь не лошадь — трактор запрягаем. Так и навешивай сразу на него. И металла много экономится, и машина легче, да и тракторист один теперь с ней справляется.
Инженер объясняет, что промышленность переходит на изготовление не только навесных культиваторов, но и плугов, окучников и даже некоторых уборочных машин.
Этим машинам-орудиям принадлежит будущее. Легкие, они без труда снимаются и надеваются на трактор, как седло на лошадь. И «оседланный» трактор превращается, таким образом, или в самоходный плуг, или в самоходный культиватор. Гидравлический подъемник, установленный на тракторе, позволяет движением рукоятки поднять машину в нерабочее положение.
Главный инженер продолжает интересоваться мнением колхозников о продукции завода, спрашивает, как ведет себя новый садовый культиватор, призванный уничтожать сорняки между деревьями.
Председатели переглядываются:
— То добрая машина. На поле хороша.
— Как на поле? — удивляется инженер. — Садовый культиватор?
— Он самый. Да вы приезжайте к нам, поглядите, как наши комсомольцы садовым культиватором на поле орудуют. Они у нас о чудо-машине мечтают, какую вы еще и не придумали.
Колхозники метко судили и о других машинах, об их конструктивных недостатках и достоинствах.
Главный инженер тщательно записывал все советы и претензии.
...Мне захотелось воспользоваться приглашением колхозников.
На железнодорожном разъезде меня встретил Сережа Краснюк, комсомолец.
По дороге к колхозу он говорил о множестве предметов. Будут ли поворачивать вспять Енисей, чтобы он впадал в Каспий? Правда ли, что астроном Тихов, создатель астроботаники, науки, изучающей растения на других планетах, марсиан признает? Правда, что самая трудоемкая работа в поле это уход за растениями? Маяковский — вот это боевой поэт.
Упоминание о Маяковском было неслучайным. Сережа сам писал стихи и, конечно, признался в этом. Он пишет поэму. О чем? О бороне.
О бороне? Что же поэтического можно найти в бороне?
Я не запомнил стихов Сережи. Может быть, поэма сельскою комсомольца была не столь уж совершенной по форме, но услышал я в ней такое, что осталось в памяти надолго.
...Старая борона с железными зубьями. Приснилась она ночью бедняку, у которого ничего, кроме нее, не было. Просит борона, чтоб бедняк оживил ее, и тогда сослужит она ему невиданную службу. Проснулся крестьянин и стал «оживлять» борону. Все дела забросил. Поле у него сорняками заросло, добрые люди над ним смеются, головами качают, а он все «оживляет» борону. Кузнеца позвал. Молотом бьет — звон по всему селу. Добрые люди в поле работают, спины гнут, свеклу да картошку пропалывают, а бедняк выехал в поле со своей бороной. Люди глядят, ухмыляются — бороновать-то сейчас не время. Да и надо же так борону изуродовать! Зубья не зубья, а гнутые лапы. Даже ступни у них, как у гусака, только заостренные. В землю лапы зарываются — и сорнякам конец. Проехал бедняк по своей полоске, и нет на ней больше сорняков. Лапы острые корни-жилы, как ножом, перерезают, — сорнякам и не подняться. Сбежался народ, дивуется. Лапы-то у бороны, гляньте, живые! Не только меж рядами идут, сорняки подрезают, но и в ряды просовываются, там сорняки приканчивают, да осторожно так, чтобы ботву не задеть. Дойдут до ботвы и сразу спрячутся, а потом снова высунутся. А бедняк кричит: «Давайте сообща жить! Борона моя простору просит! Стирайте межи, я вам все поля прополю, спину гнуть не будете».
Так вот о чем рассказывается в поэме! О культиваторе. Это он, проходя по полю, подрезает своими лапами сорняки. Но подрезает, конечно, только между рядами. А в самих рядах пропалывать руками или сапкой приходится. Тут уж Сережа замечтался!
Мы подошли к плодовому саду колхоза.
Здесь, словно ожидая нас, стоял трактор с прицепленным к нему садовым культиватором, о котором шла речь на совещании у главного инженера завода.
При виде нас тракторист тронул машину. Я заметил, что в сторону от культиватора выступает какая-то палка. При движении культиватора палка задевала за дерево, отгибалась назад, потом, соскользнув со ствола, занимала прежнее положение.
— Вот она — живая борона! — смеялся Сергей, показывая на лапы культиватора. Кроме обычных лап, неподвижно прикрепленных к раме, на культиваторе были еще и подвижные секции лап, которые могли выдвигаться в сторону или убираться.
Когда культиватор двигался по междурядью от дерева к дереву, подвижные секции находились в выдвинутом положении и их лапы захватывали сорняки между деревьями. Если не принять мер, то лапы этой секции наткнутся на дерево и повредят его. Теперь понятна стала роль выступающего в сторону щупа. Когда этот щуп задевал за ствол дерева, включалась муфта, которая, начиная вращаться, убирала дополнительную секцию, и культиватор проходил мимо дерева, не задевая его. Щуп тем временем соскакивал со ствола, и дополнительная секция снова выдвигалась, уничтожая сорняки не только в междурядье, но и в ряду деревьев. Культиватор, таким образом, обрабатывал всю площадь-сада, за исключением занятой самими деревьями.
Совсем как в поэме, которую читал сияющий теперь Сережа.
— В саду, может, и выходило, а как же в поле на свекле или картофеле? Стволов-то там нет? За что же будет зацепляться щуп?
Тракторист поехал из сада на картофельное поле. Сережа вскочил на культиватор.
На поле трактор до предела замедлил свой ход. Сережа ухватился за щуп, пытаясь вручную управлять культиватором, чтобы дополнительные секции выдвигались в момент прохода культиватора между кустами. Работал мой мечтатель с необычайной ловкостью. И все же пропалывать в ряду ему удавалось только потому, что в этой части поля картофель был посажен очень редко, видимо специально для того, чтобы испытать в поле садовый культиватор.
Запыхавшийся комсомолец бегом вернулся ко мне.
— Конечно, в поле он еще «наполовину живой», — указал он на культиватор. — Но его непременно оживят! А что вы думаете! — запальчиво заговорил он. — Для уборки урожая машину еще древние римляне пытались применять. Бык толкал перед собой колесницу, на которой стоял раб и палкой сшибал в колесницу колосья. А теперь у нас комбайн! Так же и с моей «бороной» будет. Думаете, не оживет? Оживет! Автоматическим культиватором станет. Все поля от сорняков избавит. И, может быть, еще раньше это будет, чем я поэму свою закончу. Ее бы теперь подшлифовать...

* * *

Несколько месяцев спустя я вспомнил юного поэта и будущего механизатора, мечтавшего о новых свойствах «оживленных» машин.
Руководитель лаборатории техно-экономических исследований ВИСХОМа Михаил Иванович Горячкин знакомил меня с проблемой механизированного ухода за растениями.
Диаграмма загрузки рабочей силы по колхозам Каширской МТС напоминала контур Казбека. Те же две вершины с седловиной посередине.
Второй пик, как и следовало ожидать, приходился на период уборки урожая, а первый... Нет, вовсе не на посевную кампанию! В районе, который обслуживает Каширская МТС, немалую роль играет картофель. Огромные его поля надо несколько раз пропалывать в значительной части сапкой или руками.
Первый пик падает на уход за растениями.
— История механизации сельского хозяйства, — говорит Горячкин, — показывает, что в первую очередь механизировались отдельные, разрозненные процессы обработки почвы, уборки урожая. Никто прежде даже и не задумывался над механизацией операций, казавшихся второстепенными. И, конечно, ни в одной стране Запада не интересов вались механизацией всего комплекса сельскохозяйственного производства. Разными фирмами изготовляются различные машины и орудия. Конкуренция только разъединяет их. Лишь в нашей стране впервые был применен научный подход к вопросам комплексной механизации сельского хозяйства. Комплексно механизировать — это механизировать все, абсолютно все процессы, требующие затрат тяжелого физического труда. А для этого нужно прежде всего экономически изучить эти трудовые процессы. Глядя вот на эту диаграмму, сразу видишь, где и каких машин нехватает колхозникам. Все мы привыкли считать, что страдная пора самая тяжелая. Именно на это время колхозники обеспечивались машинами. Эти машины конструировались, изготовлялись. А вот экономический анализ показывает, например, что уход за растениями требует не меньшего напряжения, чем страдная пора. В это время в поле увидишь тысячи согнутых спин. На помощь колхозникам пришли культиваторы, но...
Я вспомнил Сережу Краснюка. Сорняки в рядках между ботвой!
— Но культиваторы не могут обрабатывать рядки сельскохозяйственной культуры. Сорняки в этих рядках все равно приходится полоть руками?
Горячкин посмотрел поверх очков:
— Совершенно верно. Существующие машины не могут этого сделать. Но должны.
Должны? Выводы ученого и колхозного комсомольца полностью совпадали!
— Методы для этого найдены, машины создаются, — продолжал экономист-механизатор. — Практика выдвинула метод квадратно-гнездовой посадки картофеля.
Чтобы уничтожать сорняки не только между рядами, но и между кустами в ряду, надо сажать картофель в узлах квадратов. Тогда культиватор может пройтись по полю по двум взаимно перпендикулярным направлениям. Куст окажется обработанным со всех четырех сторон, и в то же время он наиболее удален от соседей, чувствует себя просторно, может в полной мере использовать отведенную ему площадь земли.
Значит, не нужны культиваторы с автоматикой, не нужны ожившие бороны из поэмы моего колхозного поэта?
Впрочем, не будем спешить с выводами. Все это не так уж просто.
Просто начертить на бумаге квадраты с помощью линейки, а потом в узлах квадратов поставить точки. А как поступить в поле? С помощью существующих машин никак не добиться точности при посадке. А если точности не будет, то культиватору не пройти в двух перпендикулярных направлениях, он повредит не только сорняки, но и высаженную культуру. Как же тут быть?
Колхозники поступают так, как сделал бы каждый из нас, если бы ему было предложено поставить точки в узлах квадратов. Но чертят эти квадраты не на листе бумаги, а... на поле. Оно «маркируется». Культиватор, тот самый культиватор, который призван потом ухаживать за полем, проходит по нему перед посадкой в двух направлениях, «вперекрест». Четко очерченными оказываются те самые квадратики, куда следует посадить картофель.
Но способ этот слишком дорог и хлопотлив. Нужно загрузить трактор на длительный срок, проходя поле дважды, тратить горючее и, в конце концов, сажать картофель вручную.
Но механизаторы уже приходят на помощь труженикам полей.
В ВИСХОМе создается машина для автоматической посадки картофеля в узлах квадрата. Не нужны будут ни маркировка, ни ручной труд.
Об этой машине рассказывает инженер Зволынский, руководитель лаборатории, где она разрабатывалась.
— Перед нами стояла практическая задача — уже весной этого года применить машины для квадратно-гнездовой посадки картофеля во многих колхозах Подмосковья. Машину нужно было не только сконструировать, но и испытать в поле, более того, — изготовить на заводах сотни таких машин. Времени было мало, всего лишь несколько месяцев. Это и определило подход к решению задачи. Конечно, не мы одни взялись за новое дело. Нам пришлось соревноваться с другими конструкторами, начавшими раньше нас и уже заканчивающими конструкцию нужной машины на совершенно новом принципе. Мы рассудили, что совсем новую машину быстро не изготовить на заводе, не выпустить большое количество таких машин. Вот мы и задумали специальное приспособление к уже существующим картофелепосадочным машинам, чтобы они смогли высаживать картофель точно в узлах квадратов.
— Можно ли посмотреть ваше создание?
Инженер развел руками.
— К сожалению, нет. Машина — на картофельном поле.
— На картофельном поле? Но ведь на дворе зима!
Оказывается, ее увезли на Кавказ, на Черноморское побережье, чтобы испытать много раньше, чем начнется посадка картофеля под Москвой.
Это характерно для советских методов. Точно так же поступали создатели льнотеребилки. Так же поступал и академик Т. Д. Лысенко, когда под Одессой выводил свои сорта пшеницы, — ему тоже некогда было ждать. Он создавал зимой «лето», чтобы за один календарный год в его теплице прошло бы несколько «опытных лет». И добился своего!
Итак, картофелепосадочная машина отправилась на Черноморское побережье. Только там в эту пору можно посадить картофель. Поднявшись с покрытого снегом Внуковского аэродрома, самолет через несколько часов опускается на зеленый приморский луг.
...Передо мной испытываемая машина. Она похожа на двуколку. Сзади — ящик с картофелем. На запятках стоит инженер, следя за работой машины, выполняющей все операции самостоятельно.
Клубни картофеля из ящика попадают в гнезда вращающегося вертикального диска, по одной картофелине в каждое гнездо. Когда все гнезда заполнены, диск уже не забирает больше картофелин, потому что клубни до поры до времени из него не могут вывалиться.
Что же управляет посадочным аппаратом? Движение колес? Нет! Неровности почвы и налипающая на колеса земля помешали бы точности работы подобного механизма. Задача решена совсем по-иному.
Трактор тащит машину вдоль протянутой через все поле проволоки. Через равные промежутки на ней узлы. У посадочной машины есть специальная лапа с вилкой, которая ползет по проволоке. Когда попадет узел, он заставляет лапу «дать команду» — и на короткий миг открывается окошечко, чтобы из диска вывалились картофелины из двух гнезд. Вслед за картофелинами в борозду сыплется удобрение.
Так обеспечивается строгая геометричность посадки картофеля и в дальнейшем удобство культивации.
Значит, мечта моего энтузиаста механизации об автоматическом культиваторе была напрасной?
Мечта!.. Она подсказывается практической необходимостью.
«Надо мечтать!» — говорил Ленин.
В нашей стране мечта, не оторванная от действительности, животворящая мечта становится первым этапом проектирования.
Мысль об автоматическом культиваторе владела не только деревенским автором «поэмы о бороне».
Рядом с корпусами Тимирязевской академии в Москве, на знаменитой Лиственничной аллее, находится здание Всесоюзного научно-исследовательского института сельскохозяйственного машиностроения — ВИСХОМа. Войдем туда.
Пожилой инженер Михаил Владимирович Кузичев несколько смущен. Ведь законченной, испытанной машины еще нет. Можно ли говорить об опытах, замыслах, набросках?
— Это автоматический культиватор, — объясняет инженер. — Он обладает подвижной секцией подобно садовому культиватору. Вы видели когда-нибудь садовый культиватор?
Видел ли я? Еще бы! Знает ли инженер Кузичев, что он воплощает в жизнь не только свою собственную мечту!..
— Управлять подвижной секцией автоматического культиватора будет электричество. Мы разрабатываем эту конструкцию совместно с Московским институтом механизации и электрификации сельского хозяйства.
Палку, которая задевает за деревья в садовом культиваторе, у нас в машине заменит электрический контактный щуп. Он устроен так, что тонкие стебли сорняков не воздействуют на него, но развившаяся ботва культурного растения заставит соединиться контакты — включится электрическая муфта, специальный механизм тотчас уберет, дополнительную секцию, которая пропалывала сорняки между кустами. Работа такого культиватора заменит ручной труд колхозников, которым пять-шесть раз в сезон вручную приходится пропалывать поле.
Вот она, «ожившая», «чувствующая» борона, которая приснилась бедняку в поэме комсомольца, никогда и не видевшего этого чертежа!
Но не закончена поэма! Нужно продолжить ее. Не только ожившими стали лапы бороны! Они сами стали давать жизнь растениям.
Вот они передо мной, эти лапы, которые ставят на культиватор вместо обычных. Стойки этих лап полые. В них — канал, соединенный с тоже полыми, подкормовочными ножами. Культиватор с такими лапами становится растениепитателем. Нужные для растений вещества из установленных на раме бачков идут по каналам стоек в подкормовочные ножи.
Борона стала совсем чудесной: она и оберегает растения от врагов, она и подкармливает их. Человек теперь только управляет этими новыми машинами да ухаживает за ними. И это тот самый крестьянин, который сорок лет назад гнул спину над сохой, который только во сне мог увидеть «ожившую» борону, так же как только во сне мог увидеть себя хозяином машин. А теперь он стал командиром машин, да еще каких машин!

Глава 7
ВТОРОЙ ПЕРЕВОРОТ

Сельское хозяйство нашей страны — это грандиознейшее производство. Одного только зерна к концу пятилетки мы будем иметь в два с лишним раза больше, чем получала вся аграрная царская Россия. Малейшее улучшение технологического процесса в какой-либо отрасли сельского хозяйства, механизация, связанная с этим экономия рабочей силы, если их распространить на всю страну, дают ни с чем не сравнимый эффект.
...В ветреный летний день я шел по необозримым золотисто-солнечным полям. Со скоростью мчащихся машин проносились по ним тени облаков, на мгновение делая более сочной окраску несжатых еще хлебов, чтобы минуту спустя они вновь засветились, словно изнутри, желтым солнечным светом.
Вдали у горизонта плыли корабли-комбайны, и невольно в моем воображении вставали картины труда, на смену которому пришли машины.
В страдную пору поле покрывалось бесчисленными белыми платочками женщин. Левая рука захватывает пучок, правая отводит серп. Жикающий звук, шаг вперед, мерные, автоматические движения одно за другим. Словно и не человек повелевает руками, а они сами, один раз заведенные, повторяют и повторяют заданные движения легко и свободно. И только когда женщина на мгновение разгибает занемевшую спину, когда проводит рукой по коричневому, влажному лбу и, высоко Поднимая грудь, старается захватить побольше воздуха, поймешь, что не сами собой ходят эти руки, не сами собой валятся наземь срезанные стебли.
Их заботливо свяжут потом в золотые снопы, свезут снопы на ток, где будут молотить, размеренно взмахивая цепами.
Давно прошедшие, казалось бы, забытые времена!
На смену серпам, а потом и косам на поля вышли первые машины — конные жатки. Вначале они только косили хлеб, который женщины подбирали за ними, вязали в снопы. Но сколько экономилось уже сил! Насколько производительнее становился труд человека!
Прошло время, и на полях появились тракторные жатки-сноповязалки. Они не только скашивали хлеб, они и вязали его в снопы.
Снопы свозились подводами на тока, складывались в огромные скирды, потом попадали в молотилки, исчезая в них, чтобы наполнить подставленные мешки золотым зерном, чтобы желтым факелом соломы вылететь из конца трубы на вершине горы-омета.
...Но вот они, степные корабли, как народ окрестил эти, плывущие по хлебным полям «фабрики зерна».
Когда-то у старых пароходов колесо с плицами вертелось за кормой. У приближающегося степного корабля похожее колесо, но оно расположено впереди. Это мотовило. Вращаясь, оно кладет хлеб на режущую часть комбайна, на хедер, где в неуловимо быстром движении мелькает острый нож, подрезающий стебли. Они попадают на транспортер. Желтым потоком бегут колосья, исчезая в пасти машины. Дрожит ее корпус, нескончаемой пулеметной очередью обрушиваются на колосья удары стальных бил. Металлические рычаги неистово трясут решетки, просеивают и провеивают зерно, заменяя многие сотни людей, занятых прежде на этой работе.
Из колосьев, попавших в молотильную часть, почти молниеносно вымолачивается зерно и тут же очищается — мощное «дыхание» вентиляторов обдувает его.
Позади комбайна виден движущийся на собственных колесах огромный прицепной ящик. В нем скапливаются выброшенные из комбайна солома и полова. Задняя стенка ящика только что приподнялась, и на жнивье вывалилась копна соломы.
Между комбайном и прицепным соломокопнителем движется ряд дисков, врезающихся в землю. Это лущильник. По завету академика Вильямса, он одновременно со сжатием хлебов обрабатывает жнивье, чтобы проросли на нем сорняки, обреченные на гибель при зяблевой вспашке.
Группа машин движется мимо. Тракторист с кирпичного цвета лицом задорно подмигивает. Поравнялся стоящий у штурвала комбайнер. Он сосредоточенно строг. Глаза его напряженно прищурены. Заметив впереди бугорок, он движением штурвала поднимает хедер.
На мгновение этот человек представляется мне дирижером оркестра стройно работающих, в буквальном смысле слова связанных между собой, соединенных в один организм разнородных машин, режущих, обмолачивающих, просеивающих, провеивающих, собирающих солому в копны.
Каждый из этих механизмов, частей машины еще задолго до страдной поры заботливо налаживался комбайнером. Подобно оркестрантам «репетировали» они свои «партии», чтобы исполнять их безукоризненно сейчас, в «симфонии» уборки.
Грузовик едет рядом с комбайном. Над его кузовом конец наклонной трубы, идущей от комбайна. Шнек, бесконечный винт, гонит по ней обмолоченное зерно. Золотой струей, продуваемой довольно сильным ветром, оно льется в наполовину заполненный кузов. В глаз мне что-то попадает. Убеждаюсь на опыте, что зерно еще нужно дополнительно провеивать. В кузове, направляя струю зерна, стоит подросток. На его обязанности разравнивать в автомашине пшеницу, всего лишь минуту (!) назад стоявшую на корню.
На площадочках по обе стороны соломокопнителя виднеются фигурки двух женщин. По самые глаза повязанные платочками, они разгребают в ящике копнителя ниспадающую туда потоком солому.
Тракторист, комбайнер, шофер — командиры машин. Мне немного обидно за девушек и подростка. Только они и заняты здесь физическим трудом. Но их только трое — трое осталось там, где стояли прежде сотни с серпами и цепами.
Что же дал сельскому хозяйству комбайн, эта чудо-машина, механизирующая все операции уборки — от срезания колосьев до очистки зерна?
Не будем сравнивать комбайн с допотопными орудиями — с серпом и цепом, — сравним его с самыми лучшими жатками-сноповязалками и сложными молотилками, которые сами по себе тоже кажутся чудо-машинами.
Экономисты ВИСХОМа подсчитали, что:
при уборке хлеба жатками-сноповязалками, с доставкой его на ток, и при обмолоте молотилками требовалось на один гектар, условно говоря, занять одного человека на 73,4 часа, затратить 73,4 человеко-часа;
при уборке комбайном «Сталинец-6» на все эти процессы расходуется 4,3 человеко-часа — в 17 раз меньше!
при среднем урожае можно считать, что на каждый пуд зерна экономится по 0,5 человеко-часа.
Попробуем представить себе, что выиграла страна в целом от применения комбайнов.
Наше сельское хозяйство получило за послевоенное время 146 тысяч комбайнов. Если их поставить друг за другом, то они протянулись бы от Москвы до самого Черного моря.
В 1952 году эта армия комбайнов сняла три четверти урожая. Урожай этого года дал нам 8 миллиардов пудов хлеба, значит, на долю комбайнов пришлось 6 миллиардов пудов.
На каждом пуде экономится по половине человеко-часа. Это значит, что за весь период уборки сбережено 300 миллионов человеко-дней (при 10-часовом рабочем дне в горячую пору).
300 миллионов человеко-дней!
Это месяц работы десяти миллионов человек!
Вот откуда берутся у нашего народа силы для небывалого подъема всех отраслей сельского хозяйства и промышленности, для возведения невиданных в мире сооружений великих строек коммунизма.
Вот почему советский народ, вооруженный ныне самой передовой техникой, сумел дать за 1951 и 1952 годы, как указал товарищ Берия на XIX съезде партии, на 22 процента больше промышленной продукции, чем за первую и вторую пятилетки, вместе взятые.

* * *

По кубанским полям плывут гиганты-комбайны. В невиданные прежде сроки закончена уборка урожая. Засыпаны до самых своих небоскребных высот многочисленные элеваторы — наши «башни изобилия». Мимо идут поезда с комбайнами на платформах.
Куда их везут?
Славно поработавшие на юге комбайны держат теперь путь через всю страну — с юга на север, с запада на восток.
В Сибири, бескрайной житнице Союза, урожай поспеет как раз к тому времени, когда подойдут поезда с кубанскими комбайнами и лихими казаками-комбайнерами. На своих комбайнах они успеют снять еще один богатый урожай, сибирский урожай.
На каждый комбайн, на каждого его командира за сезон придется по 2 тысячи гектаров снятых хлебов!
Кончена уборка и этого урожая.
Быть может, снова подойдут поезда, чтобы доставить комбайны обратно на Кубань?
Нет, на Кубань вернутся только комбайнеры. Комбайны «осядут» здесь, на востоке, как осталось тут во время войны оборудование переброшенных с запада заводов. И как наполнились новыми станками коробки опустевших на западе заводов, так пополняются хозяйства кубанских совхозов и колхозов. Для будущей уборки они получат новые комбайны.

Так, по-хозяйски насыщалась наша страна комбайнами. Больше 60 процентов всего урожая нашей страны убрано комбайнами в 1951 году. 75 процентов снято в 1952 году.
Непрестанно совершенствуется эта подвижная фабрика зерна. Она уже обрела самоходность, не нуждается больше в тракторе.
Появился советский самоходный комбайн, успешно конкурирующий с прицепным.
Доктор технических наук, лауреат Сталинской премии М. Л. Пустыгин и инженер И. С. Иванов стремились сделать эти комбайны «живыми, осязающими существами».
Хедер, режущая часть обычного комбайна, должен идти на определенной высоте над землей. При изменении рельефа почвы комбайнер должен поднять или опустить хедер. Особенно трудно управлять машиной в ночное время, когда приходится работать при свете фар. При высоких и густых хлебах комбайнер для надежности ведет хедер более высоко над землей, чем это необходимо.
Новый комбайн сам нащупает копиром рельеф местности. Если необходимо поднять или опустить хедер, электрический ток, включающийся от обычного аккумулятора, воздействует на вентиль, с помощью которого комбайнер обычно управляет хедером. Нагнетаемое насосом масло поднимет или опустит режущую часть комбайна на нужную высоту. Комбайнер может теперь не бояться, что хедер зароется в землю, может не задерживать ради осторожности ход комбайна и вести уборку на предельной скорости.
Испытания этого приспособления показали, как много ценных качеств приобретает «ожившая» машина.
Не дает покоя создателям новых комбайнов и тяжелый труд двух девушек, вынужденных стоять ныне на запятках машины и разравнивать солому в копнителе. Трудно им поспевать за такой производительной машиной, как комбайн! А разве нельзя придумать такое приспособление, которое разравнивало бы солому в копнителе? Конечно, можно, оно будет создано, но... достаточно ли и этого?
Остающаяся в поле солома причиняет много забот. Ее нужно собрать в гигантские скирды. Потом она будет служить и для корма скота, и как строительный материал, и как топливо. А быть может, лучше сразу уплотнить или даже спрессовать солому тут же на ходу, в прицепленной к комбайну специальной машине? Насколько будет удобнее перевозить соломенные тюки!
...Я давно уже вскочил на подножку грузовика, кузов которого заполнился зерном. Автомашина выезжает на пыльную дорогу.
— Куда мы едем? На элеватор? — спрашиваю я через окно кабины.
Бригадир, сидящий рядом с молодцеватым шофером, отвечает мне:
— Кабы на элеватор! Было б то добре!
И обстоятельно объясняет, что такое зерно кондиционное и что такое — некондиционное.
— На чистку еще зерно треба подать. Хорошо, оно сухое. В северных районах, особенно после дождя, без сушки — никуда.
Наш грузовик подъезжает к току.
Здесь людно и шумно. Не двигаясь с места, грохочет трактор. Через шуршащие приводные ремни мотор его заставляет работать две веялки. По обе стороны их — два золотистых конуса непровеянного и уже провеянного зерна.
Бойкие женщины, пересмеиваясь, взобрались в кузов и выгружают теперь зерно из нашей машины на землю. Другие женщины подбрасывают зерно лопатами к веялкам. Молодая девушка, нагибаясь и разгибаясь, зачерпывает большим совком зерно и засыпает его в веялку.
Кроме веялок, на току стоит зернопульт — наклонный транспортер. К нему подгребают лопатами зерно, и он уносит его наверх, чтобы с силой выбросить в воздух рассыпающейся струей.
Под золотым ее дождем на глазах растет второй конус готового зерна.
Грохочут машины, спешат. И людям много дела около них.
Очищенное зерно ссыпают в мешки. Их приходится вручную подтаскивать к весам.
Работа кипит. Вскидываются лопаты, сыплется зерно, трясется веялка, нарастает желтая гора, отъезжают и подъезжают грузовики. Люди соревнуются и между собой и с машинами.
А должны ли люди соревноваться с машинами? Почему зерно, прошедшее комбайн, где к нему не прикоснулась человеческая рука, должно подаваться теперь в веялки красавицей казачкой, напрягающей спину?
Повязывая косынку, она подошла к бригадиру:
— Зараз посылайте меня на машину в поле. Надоело, с совком да с совком, как с горшком у печи.
Девушка обращается ко мне, словно я отвечаю за всех конструкторов и механизаторов:
— Что ж вы, товарищи, ничего тут не придумаете! Разве это машина? — и она с укором показывает мне свой совок.
Трудно с ней не согласиться. Перевожу глаза на мешки, которые люди бросают на весы. Здесь тоже что-то недоделано...

* * *

Я еще раз в кабинете у энтузиаста комплексной механизации Михаила Ивановича Горячкина. На этот раз речь идет о том, сколько рабочей силы нужно на операции по дополнительной очистке зерна после комбайна.
Оказывается, доставка к токам и обработка там зерна, уборка соломы и половы требуют еще затраты 76,9 человеко-часа на один гектар.
76,9 человеко-часа! Сюда входит труд женщин с лопатами, казачки с совком, людей с мешками и у весов, наконец вывозка соломы, скирдование и все недостаточно механизированные процессы, вчера казавшиеся второстепенными.
— Можно ли все это механизировать?
— Конечно. До сих пор мы механизировали главное: обработку земли, уборку урожая, уход за растениями. Теперь доходит очередь и до «мелочей». Товарищ Сталин указывает нам на один из важнейших заветов Ленина — никогда не отказываться от малого в работе, «ибо из малого строится великое».
— Что же даст механизация всех этих «мелочей»?
— Столько же, сколько дал комбайн. Простые эти слова буквально ошеломили меня.
— Значит, механизировав работу на токах, можно добиться в сельском хозяйстве такого же переворота, какой был произведен комбайном?
— Да, «из малого строится великое». Это будет второй переворот. Люди будут освобождены от погрузочных и разгрузочных работ. Взвешивать не мешки или носилки, а целиком автомашины или возы. Никаких лопат! Только транспортеры или нории с ковшами на бесконечной цепи. А в итоге — по всей нашей стране сберегутся месяцы работы миллионов человек.
Мой собеседник продолжает сидеть, но кажется мне и шире в плечах и выше ростом. Этот человек живет в будущем и борется за него.
— Сделать все это так же трудно, как создать комбайн?
— Вовсе нет. Значительно легче. Веялки есть. Сегодня их можно связать между собой транспортными механизмами. Завтра — создать комплексный агрегат.
Я уже вижу, что совок в руках знакомой мне девушки превращается в десятки таких совков, связанных между собой цепью, приводимой в действие машиной.
Я рассматриваю чертежи механизированного тока.
Автомашина подъезжает к завальной яме-бункеру, чтобы осыпать зерно. К нему не прикоснутся лопаты. Под зерном в кузове лежит брезент. Теперь, откинув заднюю стенку кузова, закрепляют за неподвижные крюки край брезента у кабины водителя. Машина полегоньку движется вперед. Крюки при этом стаскивают брезент, заставляя все зерно высыпаться в яму.
Мелочь? Чья-то простая выдумка? Но какой она дает эффект! Колхозные изобретатели придумали и другие не менее остроумные способы, берегущие труд грузчиков.
Из завального бункера зерно зачерпывается ковшами норий, нанизанных на «бесконечную» цепь. Они доставляют зерно сначала в веялку, а потом — в сушилку. Ведь для ряда районов просушка зерна обязательна. После сушилки опять же нории подадут зерно в веялку. Дальше, в случае нужды, оно само пересыплется в стоящую внизу зерноочистительную машину или попадет в бункер, откуда прямым путем в автомашину.
Посевной материал при этом будет рассортирован по удельному весу каждого зерна. Машина превращает зерно в «жидкость». Слой зерна продувается снизу потоком воздуха, вспухает. При этом масса зерна ведет себя точно так же, как жидкость. Наверху оказываются более легкие зерна, внизу — более крупные. Теперь их уже нетрудно отобрать, отвести по специальным трубам в мешки.
К зерну за все время его обработки не прикоснется человеческая рука. Знакомая мне девушка, работавшая с совком, будет обходить эти машины, будет их командиром!
Много ли существует полностью механизированных токов в колхозах?
Да, они появлялись по инициативе наиболее передовых колхозов, по инициативе Всесоюзного института механизации сельского хозяйства — ВИМа. Такие тока работают в колхозе «Труд» Загорского района Московской области, в колхозе «Борец» Бронницкого района той же области, в колхозе имени Ленина Тугулымского района Свердловской области, в колхозе имени Буденного на Кубани и еще во многих других местах.
— Подобные тока будут созданы повсюду, во всех колхозах без исключения и в первую очередь на Кубани, — говорит руководитель лаборатории зерноуборки ВИМа Я. М. Жук. — Мы разработали и применили простейший передвижной механизированный ток на салазках. Боюсь, что он не произведет на Вас такого впечатления, как «корабль пшеничного моря» — комбайн.
Он действительно неуклюж с виду, этот механизированный ток, который хоть сегодня может сделать у себя каждый колхоз. Но именно этой своей простотой он и подкупает!
Ток состоит из двух веялок и двух бункеров над ними, оборудованных нориями.
— Применение таких токов в девять раз сокращает потребность в рабочей силе, — заверяет Я. М Жук. — Их можно использовать всюду, где не нужна сушка.
Инженер с увлечением рассказывает, как можно механизировать процесс уборки соломы и половы.
Перед моими глазами возникают сети, которые забрасывают не в море, а в поле, на растянутые ряды копен. Трактор тянет сети, и за ним нарастает движущаяся скирда.
Инженер показывает, как из двух обычных весов можно оборудовать платформу для взвешивания целиком «автомашины-бестарки» с зерном. Не нужны мешки! Не нужно их «ворочать»!
По постановлению правительства колхозы и совхозы Кубани должны завершить комплексную механизацию по зерну, подсолнуху, кукурузе в 1952—1954 годах. Именно там наметило наше правительство провести сначала второй переворот в сельском хозяйстве, подобный тому, который повлек за собой комбайн. И уборочная кампания в кубанских колхозах и совхозах прошла совсем в иных условиях, чем в предыдущем году.
Все трудоемкие работы на токах механизированы.
На току колхоза имени Мичурина Ново-Кубанского района совсем не видно людей. Там работа-юг одни машины. Для очистки зерна колхозники сами соединили четыре сортировки. Для погрузки зерна колхозник-рационализатор Д. Н. Плахти изготовил зернопогрузчик. Очищенный хлеб попадает в бункер, откуда сам высыпается в автомашины.
В одном Ново-Кубанском районе действуют 22 механизированных и электрифицированных тока, а в целом по краю их уже насчитывается свыше тысячи.
Комплексная механизация позволила по-новому организовать труд. В передовых колхозах и МТС Кубани введен поточно-часовой график. Впервые его применил Герой Социалистического Труда бригадир Малороссийской МТС Иван Бунеев, работая с полеводческой бригадой сельхозартели «Путь к коммунизму». Еще днем хлеб стоял у них в поле на корню, а на следующее утро, как и предусматривалось графиком, поле было обработано, зерно снято, обмолочено, очищено и доставлено на элеватор, солома подтянута и собрана в скирды. Ничего не оставлено «на потом»!
Новые методы труда при комплексной механизации позволили Кореновскому, Курганскому и многим другим районам сдавать за день государству по 2,5—3 тысячи тонн зерна — по нескольку тяжело груженных поездов!
Кубань превратилась в гигантскую лабораторию комплексной механизации и передовых методов организации труда.
Эти передовые методы сельскохозяйственного производства подхвачены и в Ставропольском крае, где уже появилось около тысячи механизированных токов. Эти методы находят широкое применение и на Украине. Наряду с механизированными токами украинские колхозники оборудовали у себя полторы тысячи электрифицированных токов.
Эффективность механизации этих трудоемких процессов оказывается огромной. В самую горячую пору колхозы не ощущают недостатка в людях, справляются с работой заблаговременно и без напряжения. Результаты, достигнутые в передовых колхозах, показывают, какие неисчислимые ресурсы повышения производительности и облегчения труда людей таятся в завершении механизации всего нашего сельского хозяйства, намеченной директивами XIX съезда партии.
Для решения задач комплексной механизации конструкторы объединяются уже не только с агротехниками, но и с экономистами. Дело не только в том, чтобы изобрести, сконструировать замечательную машину, но прежде всего в том, чтобы решить, какая нужна машина, какие процессы труда или какой их комплекс должна она механизировать.
И снова первое слово принадлежит сельским механизаторам, самим хозяевам машин. Их не устраивает уже, что комбайн не очищает зерно полностью. На очень многих комбайнах они установили механизм третьей очистки. Это позволило некоторым колхозам сдавать зерно сразу же после комбайна на элеватор, минуя ток.
К концу пятилетия 90 процентов урожая зерновых культур и подсолнуха будет убираться комбайнами. Появится новый комбайн, конструкция которого подсказана сельскими механизаторами. Этот комбайн будет производить на ходу окончательную очистку зерна. Если сушка не нужна, зерно можно везти на элеватор. Механизированный ток будет нужен лишь там, где по климатическим условиям зерно требует сушки.
Научно обоснованный план комплексной механизации захватит все области сельского хозяйства.
В разработке его уже участвуют не только инженеры-механизаторы, не только селекционеры и агрономы, животноводы и почвоведы — его уже создают сами колхозники, эти неоценимые научные сотрудники величайшей в мире лаборатории новаторства, помещающейся под небом Кубани и Подмосковья, Украины и Сибири...

Глава 8
ФАБРИКА ВИТАМИНОВ

Поезд шелк Ленинграду.
Город-герой. Нева с отражениями золотых шпилей и дворцов. Мосты, которым нет равных в Европе. Проспекты прямые, как меридианы. Много памятников — страницы русской истории. Много заводов — страницы русской революции...
Скоро я увижу город. Пока за окном простирается болотистая равнина. Низкий, чахлый кустарник. Суровая природа окрестностей северной столицы.
Промелькнул заросший травой противотанковый ров. Где-то здесь проходила линия обороны, через которую не смог прорваться враг, тщетно затягивавший петлю блокады.
Сколько ленинградцев выходило в те дни на эти равнины, чтобы возвести укрепления, сделать город неприступным. Профессора и рабочие, студенты и домохозяйки — все работали тогда здесь с киркой и лопатой. Их подвиг — часть великого подвига города-героя. Он не сотрется в памяти народа.
Но что это? Ожившая страница истории? Откуда появилось вдруг здесь, на равнине, такое множество работающих людей?
В эти осенние дни 1951 года тысячи и тысячи ленинградцев действительно выходили на болотистые равнины, как в памятном 1941 году.
Воздух оглашался грохотом могучих тракторов. Бульдозеры гнали перед собой бугры земли, сгребая их в гигантский вал.
Буксуя на болотистой почве, один за другим подъезжали грузовики.
Над болотом вырастала земляная гряда шириной в восемь метров и высотой около метра. Ее насыпают на низинных, болотистых участках, где застаиваются талые и дождевые воды. Машины сгребают верхний плодородный слой к середине гряды. Подпочвенные слои, вынесенные наверх, еще будут предметом заботы занимающихся ими людей. Землю эту станут культивировать, делать плодородной по методу профессора Н. Жучкова, которому за его метод выращивания плодовых деревьев под Ленинградом присуждена Сталинская премия.
Да, за метод выращивания плодовых деревьев.
Кольцо вокруг Ленинграда, о котором идет речь, это не кольцо укреплений. Это зеленое кольцо.
Фруктовые сады окружат город Ленина, город-герой, один из крупнейших культурных и индустриальных центров нашей страны, удаленный от южных, богатых фруктами садов. Сады теперь появятся там, где никогда не росли плодовые деревья. Они протянутся к Ленинграду 150-метровыми полосами вдоль железных дорог и шоссе — от Пушкина и Гатчины, от Ижоры и Петродворца, — и через несколько лет от них в проезжающую машину будет доноситься сладкий аромат.
Тысячи ленинградцев закладывают зеленое кольцо. Но они вооружены не лопатами и кирками, которыми рыли здесь когда-то противотанковые рвы. Тарахтят тракторы, ровняют землю грейдеры, бороздами, будто проведенными плугами великанов, появляются глубокие выемки за канавокопателями, с грохотом вываливается земля из колоссов-самосвалов. Вот они — машины беспримерной мощности, которые уже названы на великих стройках техникой коммунизма! Здесь, под Ленинградом, люди с их помощью создают сады, которым цвести при коммунизме.
Сады вырастут на огромных грядах, возвышающихся над болотистой равниной. Под деревьями будет плодородный слой в 70—100 сантиметров вместо обычных 18—20. Профессор Жучков доказал, что на такой почве деревья развиваются быстрее, легче переносят северную зиму. Высаженные на грядах фруктовые деревья могут и будут расти под Ленинградом.
И ленинградцы вышли на пригородные равнины, как вчера выходили на строительные леса, где каждый ленинградец клал свой кирпич в восстанавливаемые здания любимого города. Уже высажено 136 тысяч фруктовых деревьев, около 300 тысяч ягодных и декоративных кустарников. Завтра их будет 13 тысяч гектаров, не считая отведенных под колхозные сады.
Целая фруктовая тайга вокруг Ленинграда.
Такие же плодовые леса должны быть и под Москвой.
Никита Сергеевич Хрущев с трибуны совещания работников сельского хозяйства Московской области призвал создать близ столицы и в Подмосковье многие тысячи новых плодовых садов.
Плодовые деревья должны расти в каждом колхозе, в каждом селе, вдоль каждой железной дороги, вдоль каждого шоссе.
Разве не об этом мечтал Мичурин, выводя своп чудесные плоды? Мы знаем их по выставкам, мы удивлялись всегда, глядя на них. Реже мы пробовали их на вкус. А ведь они могут расти в каждом палисаднике. Так почему же не выращивать миллионы этих сочных мичуринских плодов и под Ленинградом и под Москвой?
Передовые колхозы уже взялись за это важнейшее дело.
Герой Социалистического Труда, председатель колхоза имени Владимира Ильича в Горках Ленинских Иван Андреевич Буянов рассказывает, что молодой плодовый сад в их колхозе разбит был в 1940 году на 8 гектарах. Теперь он расширяется до 50 гектаров. Колхозники ежегодно шлют в Москву фрукты лучших мичуринских сортов на 300 тысяч рублей.
Скоро выйдут на подмосковные поля вооруженные передовой техникой энтузиасты мичуринского дела, чтобы так же, как и ленинградцы, заложить под столицей «фруктовую тайгу».
И будут летать завтра под Москвой по «Большому фруктовому кругу» самолеты сельскохозяйственной авиации, опрыскивая миллионы плодовых деревьев и ягодных кустарников. И будет Москва иметь вскоре такое же изобилие фруктов и ягод, как и овощей.
И это будет, будет, ибо XIX съезд партии говорит: «Увеличить за пятилетие площади садов и ягодников в колхозах, примерно, на 70 процентов...»

* * *

Овощи.
«Огородная культура».
До сих пор слова эти звучали как синонимы ручного, физического труда.
Никогда ни в одной стране мира не механизировалось огородное дело. Да и как сделать это? Овощи не посеешь дисковыми многорядными сеялками, их не сожнешь, не скосишь уборочными машинами.
К тому же многие овощи высаживаются на грядке в виде рассады. Выращивать ее надо под стеклом парниковых рам. Разве придумаешь машину, которая переносила бы едва развившиеся растеньица из парников на огород?
Может быть, в самом деле есть в сельском хозяйстве своя специфика и правы те «огородных дел мастера», которые говорят:
— Огородники, как и художники, должны руками работать.
Самое простое согласиться с этим, поверить, что с рассадой машинами не сладишь.
А между тем решения XIX съезда партии требуют самым широким образом развернуть механизацию трудоемких работ в овощеводстве, которое невиданно разовьется за годы пятой пятилетки.
Растут, ширятся социалистические города и промышленные центры нашей родины. Нескончаемыми вереницами идут к ним поезда и автомашины. Многие вагоны, многие грузовики нагружены овощами. Чем скорее доставлены будут овощи, тем больше сохранится в них витаминов.
...В устье Гудзона, на тесном каменном острове Манхеттен приютился чудовищный людской муравейник. Чтобы прокормить восемь миллионов человек, в десятки слоев живущих друг над другом, нужно везти овощи даже из далеких штатов. Монополиям, захватившим в свои руки снабжение нью-йоркцев овощами, выгоднее сбывать консервированные или замороженные продукты, конечно, уже не содержащие витаминов. И свежие овощи становятся не по карману простому рабочему, продавщице или клерку.
Люди советских городов должны всегда и в изобилии получать свежие овощи, богатые витаминами. Для этого овощи должны выращиваться вблизи городов, чтобы сберегалось время на доставку их, уменьшалась загрузка транспорта.
И XIX партсъезд записывает: «Увеличить производство овощей, картофеля... в пригородных зонах Москвы, Ленинграда, городов Урала, Донбасса, Кузбасса и других промышленных центров и крупных городов; создать картофельно-овощные базы в новых промышленных районах».
Для выполнения этой задачи наши пригородные сельские хозяйства должны превратиться в грандиозную фабрику витаминов.
Современная фабрика — это высокоорганизованное механизированное производство. Неужели может стать таким и овощеводство?
Попробуем найти на это ответ и войдем в Колонный зал Дома союзов в столице в дни совещания работников МТС и сельского хозяйства Московской области.
Сюда собрались труженики подмосковных полей. Они решают здесь свои дела...
В Америке бывают съезды фермеров, участников которых волнует только одно — цены.
Продажная буржуазная печать, безудержно рекламируя «американский образ жизни», кричит о «процветании фермеров». На деле же засухи и вредители сельского хозяйства губят урожаи. Если взять урожай пшеницы в 1948—1949 годах за 100 процентов, то, последовательно снижаясь из года в год, он скатился в 1951—1952 годах до 75,6 процента. Урожай хлопка в 1950 году по сравнению с предыдущим годом уменьшился на 38 процентов.
Капиталистические монополии, скупая у фермеров по ничтожной цене продукты их труда, наживают огромные прибыли, а доходы фермеров с 1947 года по 1950 год фактически уменьшились на 44 процента. Это признала даже сенатская комиссия по вопросам сельского хозяйства. За последнее десятилетие 7 миллионов фермеров разорились и бежали из деревни.
Сотни тысяч фермеров дошли уже до того, что работают на земле капиталиста, отдавая ему половину урожая. Их выгоняет на поля окрик надсмотрщика. Эти так называемые «кропперы» уже ничем не отличаются от «крепостных», от рабов, полностью утративших самостоятельность. А те из фермеров, кто не потерял еще призрачной самостоятельности, судачат на съезде... о ценах.
Никто из американских правителей не ищет выхода из тупика, в который уперлось сельское хозяйство Америки, никто из них не задумывается над тем, как бороться с засухой, как насадить леса взамен вырубленных «хищниками от доллара», как использовать богатейшие водные ресурсы таких рек, как Миссури и Миссисипи, как спасти почву от эрозии. Не интересует разоряющихся фермеров и агротехника или научные методы обработки земли, не заботятся они о выращивании новых сортов или о совершенствовании сельскохозяйственных машин.
Какие уж там машины, если почти четверть всех фермерских хозяйств в США не имеет ни трактора, ни лошади, ни какой-либо тягловой силы!
В чем же выход? Во взвинчивании цен?
Но оставим американских фермеров. Легенда об их процветании давно рухнула...
Вернемся в Колонный зал Дома союзов. В президиуме — Никита Сергеевич Хрущев и академик Трофим Денисович Лысенко, председатели лучших колхозов и руководители передовых машинно-тракторных станций.
С трибуны совещания звучат голоса известных ученых, которые рассказывают о том, как обрабатывать землю, удобрять ее, как снимать высокие и устойчивые урожаи. Руководители колхозов и машинно-тракторных станций передают свой опыт, говорят о том, как лучше использовать могучий, предоставленный государством парк машин, сосредоточенный в МТС, ставших ныне решающей силой в сельском хозяйстве.
Здесь, в Колонном зале, говорят о высоких и устойчивых урожаях, о квадратно-гнездовом методе посадки картофеля и других культур, перекрестном севе зерновых, о всем передовом, что выдвинула сегодня наука, о задачах, которые ставятся перед колхозниками и механизаторами партией и правительством.
Снабжение овощами столицы — одна из основных задач подмосковных колхозов.
Может быть, потому с таким вниманием слушает сейчас зал выступление известного ученого:
— Прежде рассаду высаживали руками из парников в грядки. Вытаскивали молодое растеньице вместе с корнями из земли, в которой оно начало расти, и пересаживали в другую землю, где оно должно было вновь привиться. Не лучше ли пересаживать рассаду вместе с землей? Лучше. Но «земля», в которой растет рассада, должна быть особенно богатой всем необходимым для развития растения. Такой «землей» для рассады, вместе с которой она должна быть перенесена на грядку, могут стать «питательные кубики». Эти кубики прессуются из торфоперегнойной массы в виде шестигранных стаканчиков. Они плотно прилегают друг к другу, как плитки паркета. В них и прорастает рассада под парниковыми рамами. Высаживается такая рассада вместе со своим питательным кубиком. Выгоды огромны. Урожай овощей значительно повышается. Применение таких торфоперегнойных горшочков в одном из подмосковных колхозов принесло колхозникам дополнительный доход в сто девяносто две тысячи рублей.
Ученый увлеченно говорит, что кубики из торфоперегнойной массы ничего не стоит сделать в любом колхозе. В фойе можно посмотреть ручной станок для их прессовки.
— Нажал ручку — и сразу несколько штук спрессовано. Стоит такой кубик пятачок, а дополнительного дохода приносит на три рубля!
Никита Сергеевич из президиума поправляет оратора:
— Не пятачок, а полторы копейки.
По залу пробежал шорох.
— Вот видите, — обрадовался ученый. — Три рубля можно получить за полторы копейки. Кто может пройти мимо такой возможности?
Едва ли на съезде американских фермеров кто-нибудь мог разгласить с трибуны секрет метода, дающего 2 тысячи процентов прибыли.
Этого никогда не могло быть в капиталистической стране.
А в нашей стране уже многие колхозы установили у себя ручные станки для прессовки питательных кубиков.
Но скоро ручной станок-пресс перестал удовлетворять наших механизаторов. Зачем каждому колхозу самому себе кустарно готовить питательные кубики? Они нужны всем, их надо изготовлять массовым порядком для всех, не на ручном станке, а на станке-автомате.
Такой станок рождается сейчас в одной из лабораторий ВИСХОМа.
Это уже типичный производственный автомат. Приготовленная машинами торфоперегнойная масса поступает в него с одного конца, а конвейер выносит с другого бесконечную вереницу аккуратных отштампованных шестигранных горшочков.
Там же в ВИСХОМе создается и машина для высадки рассады вместе с питательными кубиками.
Горшочки прямо из-под парниковых рам переносятся в короб машины. Когда посадочная машина идет над грядкой, кубики с рассадой скатываются по наклонному желобу, один за другим попадая в углубления на грядке.
Рассада перекочевывает на грядку вместе со своим высокопитательным «земельным наделом». Растению не нужно приспосабливаться к новой среде, оно быстро развивается и дает большой урожай.
Так сочетается механизация трудоемкого, не поддававшегося прежде механизации процесса с высокоэффективным агротехническим методом.
Снова проявила здесь себя характерная для наших условий черта тесного взаимодействия творческой мысли агротехников и механизаторов.
На том же совещании в Колонном зале один из председателей колхоза рассказывал, что для отопления парников у них используют теплую воду 70—90°С — отходы ближнего завода. Овощи поставляются теперь в Москву круглый год. Колхозники приступили к созданию парникового комбината, который будут обслуживать всего 40 человек, а дохода он даст 40 миллионов рублей в год.
Поступить так может не только тот колхоз, которому повезло на соседство с заводом. Многие колхозы имеют собственные кирпичные заводы. Дымовые газы могут быть использованы для подогрева парников, выращивающих овощи круглый год.
А как же картофель, эта самая массовая после хлеба культура Подмосковья? До сих пор механизация уборки картофеля ограничивалась плугом, который выкапывал клубни.
На том же совещании, где обсуждались многие насущные вопросы подмосковного сельского хозяйства, мне привелось услышать о существовании картофелеуборочных комбайнов. Это до странности длинная, приземистая машина. Она прицепляется к трактору, от которого через длинный вал и приводятся в действие все ее механизмы.
Лемех подкапывает кусты картофеля, и они поступают на решетчатый транспортер. На нем часть земли отбивается. Клубни же с ботвой попадают между двумя, плотно прилегающими друг к другу резиновыми валиками. Картофелины вминают их поверхность и проскакивают, вылетая с большой скоростью и отрываясь от ботвы, которая все еще зажата между валиками. Еще более отделяется от картофелин и земля. Клубни подпрыгивают, скачут на наклонном решетчатом транспортере, который одновременно, окончательно очищая клубни от земли, доставляет их к корзинам. Стоящий на запятках машины человек подставляет эти корзины под «картофельный поток». Нажатие педали — и наполненная корзина проваливается, оставаясь лежать в поле, пока к ней не подъедет грузовик.
Такой комбайн работает на легких почвах очень хорошо. Убирает в день до 5 гектаров, в 4—5 раз уменьшая затраты труда по сравнению с выкапыванием картофеля плугом.
На трудных почвах комбайн еще не дает подобных результатов. Снова берутся конструкторы за карандаши, изучают результаты испытаний, изменяют детали, узлы, ищут новых решений.
Новые машины, о которых не слыхали на Западе, над которыми даже не задумывались там, выходят у нас из стен научно-исследовательских институтов. Эти машины идут не только на колхозные нивы, они идут и на огороды. Созданы даже специальные огородные тракторы, колеса которых помещаются между грядками.
Машины эти в корне меняют специфику огородного дела, превращая его в «огородное производство», так же оснащенное машинами, как и любая другая отрасль сельского хозяйства.
Тракторы для садов и огородов, культиваторы, новые посадочные машины, наконец проектируемые сейчас комбайны меняют облик наших пригородных хозяйств, высвобождают рабочую силу для индустриальных центров.

Глава 9
ДОЖДИ И СТАЛЬНЫЕ КРОТЫ

Полуторка неторопливо катилась по пыльной дороге.
В этой степи даже осенью бывают душные дни. Пыль, поднятая встречной машиной, как дым от зажженных «степных палов», стелется над бурой, чахлой травой. Вдали — лиловые холмы, округленные, одинаковые... мертвые волны...
Унылая дорога. По обе стороны — высохшая на корню трава. Вверху — бледное, словно покрытое пылью или полинявшее от зноя небо.
Поглядишь вокруг — до одури тоскливо, тяжело дышать — готов поверить, что лиловые холмы превратятся в песчаные барханы, что сухой бурьян уже не поднимется вновь.
Западные ученые твердят о неизбежности наступления пустынь:
— Общее потепление... конец ледникового периода... Льды отступили на север... С юга придут пустыни. Такова геологическая история земли, — и они беспомощно разводят руками.
Я видел американского фермера, уныло сидевшего на краю оврага. Этот овраг образовался на его земле, которую он еще недавно пахал. Сегодня ему уже нечего было пахать. Обнищавший, со всей семьей он должен был ехать в стареньком «форде» и искать себе пропитания, разъезжая по бетонным дорогам. Нищий на автомобиле. Голодный владелец машины, которую никто не купит. Это может быть только в Америке! Бедняга фермер не понимал, а ученые его страны не могли объяснить ему, что овраги изрезали землю, делая ее непригодной для земледелия, благодаря хищническому, неправильному ведению хозяйства. Капиталистическое хозяйство не может быть иным.
Мне приходилось проезжать по территории Штатов, где над ровной прерией поднимались скалистые возвышения с отвесными стенами. Поверхность их была гладкой и ровной, они походили на столы. Трудно поверить, что когда-то уровень прерии был на 100 метров выше, а эти стены не были видны, покрытые плодородным слоем. Это ветер унес стометровый слой земли! И только там, где грунт был скалистым, он остался на месте.
Эрозия почв, их выветривание, ежегодно уничтожает в Америке огромные пространства вчера еще плодородных земель.
Разоряются фермеры, пополняют армию бездомных бродяг, безработных. Сказывается хищническое ведение хозяйства. Никто не спасает гибнущей земли, никто не сажает защитных лесов, не пытается упорядочить систему земледелия. Зачем? На рынке и так слишком много сельскохозяйственных продуктов. Не для потребителей, конечно, много, а для продавцов. Чтобы повысить цены на хлеб, его все равно приходится сжигать или топить в море. Пусть же гибнут плодородные земли, этим улучшена будет «конъюнктура» на рынке! Больше прибыли будет у концернов. И доходными оказываются мрачные теории о неизбежном наступлении пустынь.
Но народ всегда проклинал «дыхание пустыни».
...Сидевший на дороге грач лениво поднялся в воздух, пролетел метра три и опустился на белый лошадиный череп. Кто знает, сколько времени лежат здесь эти высушенные суховеями кости!
Суховей!.. ветер голода и слез.
Можно ли укрыться от него, защитить растрескавшиеся от жажды поля?
— Можно!
В прошлом веке это гордо сказанное слово прозвучало вызовом.
Его бросил Докучаев, создатель науки о почве, о земле, которая кормит человека.
Ни почву, ни климат он не рассматривал, как нечто данное свыше, неспособное изменяться по воле человека.
— Оградите поля лесами, создайте водоемы, заботьтесь об ежегодной смене растительности, чтобы восстановить структуру почвы, — и земля преобразится.
Докучаев хотел доказать это на самом гиблом месте земли русской — на Каменной степи, пустыне русских равнин, покрытой мертвой коркой, через которую с трудом пробивались чахлые ростки. Он мечтал о лесах, об озерах, о цветущих полях на этой погибающей земле.
Еще при жизни Докучаев начал осуществлять свой дерзостный опыт, создавая будущий зеленый заслон, шелестящий листьями «забор», который должен был прикрыть в Каменной степи будущие посевы.
Лишь в наше время воспользовались труженики полей замечательным наследием русского ученого.
Другой светлый русский ум сто лет назад тоже мечтал о «несбыточном».
« — Но мы в центре пустыни?» — восклицала перенесенная им в будущее героиня.
« — Да, в центре бывшей пустыни... у них так много таких сильных машин, — возили глину, она связывала песок, проводили каналы, устраивали орошение, явилась зелень, явилось и больше влаги в воздухе».
Об этом мечтал Николай Гаврилович Чернышевский в своем романе «Что делать?».
«Мы живем в эпоху, когда расстояние от самых безумных фантазий до совершенно реальной действительности сокращается с невероятной быстротой...» Так говорил Горький.
...Шофер остановил полуторку. Дорога вплотную подошла к широкой, более темной, чем бурая степь, полосе. Плавно изгибаясь, она проходила по вершинам холмов.
Три трактора, чуть отстав друг от друга, двигались между рядами кустиков.
Нет, это не кустики.
Подойдя ближе к полосе, я вижу, что передо мной... будущие деревья. Дубы и клены!.. А вон ряд ягодных кустарников. Когда они вырастут все, то образуют сплошной непродуваемый зеленый «забор». Кустарники прикроют просветы между стволами, в одну стену сольются с кронами соприкасающихся деревьев.
Вот она, одна из великих государственных лесных полос, прокладываемых по сталинскому плану преобразования природы. Они протянутся на тысячи и тысячи километров, преграждая путь суховеям. В невиданных масштабах осуществляется идея Докучаева.
Как исполнение заветной его мечты, как план наступления на природу воспринимаются директивы XIX съезда партии: «Обеспечить дальнейшее расширение работ по полезащитному лесоразведению в степных и лесостепных районах, проведение агролесомелиоративных мероприятий по борьбе с эрозией почв... Заложить в течение пятилетия не менее 2,5 миллиона гектаров защитных лесных насаждений в колхозах и совхозах и около 2,5 миллиона гектаров посевов и посадок государственных лесов».
Тракторы, держа строй, проезжают мимо нас. На каждом из них навесная рама культиватора. Позади — гнутые рычаги с невидимыми сейчас, вошедшими в разрыхляемую землю, лапами.
Эти машины заботливо уничтожают сорняки, ограждают еще слабые деревца от «соперников».
Дорога идет теперь вдоль полосы. Проехав по ней час, начинаешь представлять себе весь гигантский размах плана переделки природы.
С севера на юг тянется будущая зеленая стена, как проходил здесь когда-то фронт Великой Отечественной войны, проходил стеной, о которую разбились гитлеровские полчища.
Завтра о новую, проходящую по водоразделу стену — ветроломную лесную полосу — разобьется враг плодородия — суховей. Он наткнется на нее, взметнется вверх, пролетит над посевами, не затронув их.
Я вижу одну гигантскую лесную полосу, а ведь уже посажены и посеяны 1 350 тысяч гектаров новых лесных насаждений! Это же целая новая Беловежская пуща!
Но что это?
Почему внезапно оборвалась полоса? Разве работы кончаются здесь? Не нужна дальше стена?
Впереди все та же степь с сухой, колючей травой.
Шофер указывает на горизонт:
— Там снова полоса начнется. Здесь водохранилище будет, канал...
Вот как! Мы едем по дну будущего моря. Вода придет в сухие степи, заполнит изрезавшие их балки, вместе с новыми лесами неузнаваемо изменит край.
Не только здесь, в засушливой степи, осуществляется мечта лучших умов прошлого. Там, на родине суховея, движутся сейчас верблюжьи караваны. На горбах раскачиваются треноги и геодезические приборы. Там намечается трасса Главного Туркменского канала. По мертвому руслу Узбоя, заснувшей на тысячелетия реки, вновь потечет вода, превратив Черные Пески — Кара-Кумы в цветущий край.
Осуществляется великий план преобразования природы, намеченный Иосифом Виссарионовичем Сталиным еще в 1924 году. Тогда, во время сильной засухи, охватившей Поволжье, он поставил грандиозную задачу: «...застраховать нашу страну от случайностей погоды навсегда».

* * *

В прошлом веке великий русский поэт Некрасов скорбно описывал строительство первых железных дорог. Тогда простой крестьянский люд шел на эти строительства, чтобы работать с лопатой да с тачкой, пока хватит сил.
Теперь на великие стройки коммунизма советская деревня шлет не воспетых Некрасовым землекопов; она шлет туда крестьян иного толка, отлично справляющихся с трактором и комбайном. И эти новые участники великих строек командуют машинами-исполинами, гигантскими экскаваторами, каждый из которых, захватывая землю в стальной кулак размером с крестьянскую избу, шагая на стальных лапах, заменяет труд 10 тысяч землекопов. Или работают на землесосах, похожих на баржи, что под песню тянулись бурлаками, но способных проглатывать берега, выполняя труд 25 тысяч человек!
Тот, кто проезжал вдоль строящегося Волго-Донского канала, поражался, не видя там людей, почти не видя людей. Экскаваторы и бульдозеры, эти машины, гонящие перед собой вал земли, землесосы и скреперы, эти стальные исполинские муравьи, способные растащить гору или засыпать ущелье, — все они движутся словно сами собой.
А ведь всего лишь тринадцать лет назад, когда колхозники Ферганской долины, выполняя слово, данное товарищу Сталину, вышли на стройку канала, от горизонта к горизонту виднелась армия работающих людей.
Они выполнили слово — преобразили свою долину.
Теперь люди, управляющие техникой коммунизма, техникой, освобождающей их от тяжелого физического труда, в тысячи, в десятки тысяч раз повышающей производительность строителя, теперь люди великих сталинских строек преобразовывают страну, создают в центре нашего континента как бы новый материк, с новыми лесами, проведенными как по линейке, с новыми прямолинейными реками, живописными озерами, даже морями, с норой почвой, е-новым климатом, с новым плодородием. Этот новый край уже назвали «материком плодородия».
Советский человек не посчитался с «грядущей геологической историей земли», уготовившей ему наступление пустынь. Он внес поправку в эту «историю» и сам преобразовывает землю, так меняя ее лик, что перемены можно было бы увидеть в телескоп с Марса. И если марсиане, живи они на той далекой скудной планете, до сих пор не могли решить вопрос, населена ли их более близкая к солнцу соседка-планета, то после появления на ней не существовавших прежде зеленых полос, исчезновения коричневых пятен пустынь далекие астрономы смогут сделать вывод, что. видят плоды преобразующей, творческой деятельности разумных существ, организованных в высший общественный строй.
И уже закончена первая великая стройка коммунизма. Вступили в строй первые 100 тысяч гектаров орошенных земель, вступят вслед за тем в Сталинградской и Ростовской областях 750 тысяч орошенных и 2 миллиона гектаров обводненных земель, получающих воду для поселений и водопоев. Подсчитано, что освоение всех этих земельных массивов даст стране в год около 80 миллионов пудов пшеницы, 160 тысяч тонн риса, десятки тысяч тонн хлопка, свыше 600 тысяч тонн картофеля, овощных и бахчевых культур и, наконец, около 1,5 миллиона тонн грубых и пастбищных кормов. А эти корма дадут возможность увеличить поголовье скота на 1 200 тысяч голов. Страна получит дополнительно молока 300 тысяч тонн, масла 38 тысяч тонн, шерсти 6 тысяч тонн!..
И это только первый дар, который отдаст земля советскому человеку за заботу о себе.
За все тысячи лет, в течение которых человек преобразовывал землю, он смог во всем мире оросить 80 миллионов гектаров земли.
Великие стройки за какую-нибудь минуту на часах истории введут в строй 28 миллионов гектаров орошенных и обводненных земель. В горсть собрать нужно несколько западноевропейских стран, чтобы получить эту вновь рожденную страну невиданного плодородия и невиданной техники, где урожай соберут не один раз в год, где будут выращивать самые ценные культуры, где влагу не будут ждать с неба, а приведут по каналам, где дожди будут лить после включения рубильника.
Более тридцати лет назад на VIII Всероссийском съезде Советов В. И. Ленин сказал: «...если Россия покроется густою сетью электрических станций и мощных технических оборудований, то наше коммунистическое хозяйственное строительство станет образцом для грядущей социалистической Европы и Азии».
Сбывается гениальное пророчество!
Вдохновлены великим примером советских людей страны народной демократии. В то время как в США 10 штатов; Алабама, Арканзас, Георгия, Кентукки, Миссисипи, Северная Каролина, Южная Каролина, Теннесси, Мен и Массачусетс и большая часть штата Миссури — охвачены засухой и объявлены «районами бедствия», в то время как американские железнодорожные магнаты отвергли робкую просьбу правительства о снижении тарифов на перевозку кормов в районы бедствия, в Китае ведутся работы социалистического размаха на реках Хуайхэ и Хуайхэ и Великом канале. В год, когда необузданная Миссисипи небывалым наводнением нанесла непоправимый вред жителям городов и сел, который может сравниться лишь с несчастьем итальянцев, живших в районе разлившейся реки По, в Румынии прорывается канал из Дуная в Черное море, в Венгрии создается оросительная система на реке Тисее, в Болгарии орошается Биленская и Софийская низменности.
На великие стройки коммунизма с надеждой смотрят миллионы людей разных стран. Советские люди, дерзнувшие на невиданное до сих пор преобразование, природы, должны решить тысячи больших и малых вопросов, первыми пройти школу созидания, передать свои знания и опыт друзьям за рубежом.
Как иметь дело с новой техникой, с могучими машинами, с электротракторами и комбайнами, с культиваторами и караванами прицепных сеялок, как применить все эти машины, требующие простора, если на поливных полях они наткнутся на бесчисленные каналы?
Ведь орошаемые поля обычно были изрезаны арыками. Воду требовалось подвести к каждому квадратному метру жаждущей земли. Арыки отстояли друг от друга на 80 — 150 метров. Они заботливо обсаживались деревьями, которые хранили воду, но вместе с тем делили поле на узенькие полоски, на которых не развернуться современным машинам.
Но поля коммунизма — поля сплошной механизации, новой, высокой агротехники. Эти поля не могут быть перерезаны никакими межами, сужающими размах механизации.
В 1950 году было опубликовано историческое решение Совета Министров СССР о ликвидации системы орошения, искусственно делящей поле на узкие полосы.
Постоянных поливных каналов не должно быть. Останутся только магистральные и распределительные каналы, ограничивающие поля в 40—60 гектаров для зерновых культур, 20—40 гектаров для хлопка и лишь в исключительных случаях меньше.
Могучие тракторы перепашут всю землю, пройдутся по ней отрядами прицепных сеялок, А к тому времени, когда подойдет пора поливки, на поле выйдет трактор, вооруженный по-новому.
Он будет нести на себе или везти за собой гигантский плуг, который оставит в поле не просто борозду, а временный канал; от этого канала он отведет и борозды для полива.
По окончании сезона тот же трактор с тем же орудием, на котором только сменены будут определенные детали, еще раз пройдется вдоль канала и борозд, засыпая их, оставляя под пахоту ровное поле, обрабатывать которое смогут все виды машин.
Орошаемые поля превращаются в поля высокой механизации, поля высокой продуктивности.
Благодаря временным каналам вода используется лучше. Эти каналы не придется чистить вручную, — ведь их заново пророют машины. Легче справляться при временных каналах и с сорняками, которые так буйно разрастаются вблизи постоянных.
Временные каналы увеличивают площадь засева — не пропадают полосы земли, примыкавшие к постоянным «каналам. Сократятся потери урожая от заминания посевов машинами при несчетных поворотах. И, наконец, через временные каналы будут свободно проходить машины, культивирующие посевы или снимающие урожай.
Об этой проходимости машин уже сейчас заботятся конструкторы. Машины встанут на гусеницы, навесные орудия «оседлают» гусеничные тракторы.
Трактор с навесным культиватором или комбайн на гусеничном ходу переберутся через временный канал, как проходит окопы танк. В иных случаях комбайн встанет На огромные колеса со слабо надутыми шинами. Такое колесо с «мягким» ободом легко проходит через канавы и через бугры.

* * *

Орошаемое земледелие — это земледелие необычайной продуктивности. XIX партийный съезд в своих директивах предлагает: «Увеличить за пятилетие площадь орошаемых земель на 30—35 процентов, построить в колхозах и совхозах 30—35 тысяч прудов и водоемов... Обеспечить высокопроизводительное использование всех орошаемых и осушенных земель. Осуществить повсеместный переход на новую систему орошения с временными оросительными каналами вместо постоянных».
Вода идет на поля. Она растекается по бороздам, напитывая землю, когда-то бесплодную, трескавшуюся от жары.
Люди на орошаемых полях выполняют огромную работу, управляя живительными потоками: поднимают или опускают заслонки, преграждающие воде доступ в каналы или борозды, следят за состоянием этих каналов и борозд, чтобы вода проходила по ним до конца, выравнивают рельеф, чтобы вода не обходила неровности.
Советская система орошения с временными каналами — самая совершенная в мире. Но наше земледелие не стоит на месте. Завтрашний день потребует нового усовершенствования этой системы, сокращения числа людей, обслуживающих каналы и борозды, лучших способов питания водой корней растения.
В этом направлении уже работает творческая мысль советских людей.
Зачем воде растекаться по земле? Не лучше ли ей выпасть сверху? Ведь тогда не нужно будет выравнивать рельеф местности, не нужно будет прорывать борозды, отнимать для них часть посевных площадей.
Дождевание!
Кто не видел на пригородных огородах, где есть поблизости водопровод, трубы между грядками? Там и тут над ними поднимаются тюльпаны фонтанчиков, рассыпающих вокруг обильные капли искусственного дождя.
Такие трубы делают и переносными. Два человека, обслуживающих переносную дождевальную установку, по мере надобности разбирают трубы, перетаскивают их на новое место, там снова собирают, пуская воду.
Тяжелым трудом должны были платить люди за то, чтобы земля напитывалась влагой. Об этом думали конструкторы.
...Выезжая на поле, мы еще издали замечаем ажурную конструкцию, похожую на мост, перекинутый через невидимую реку. К удивлению своему, убеждаемся, что этот мост движется. Он едет нам навстречу.
Двумя решетчатыми крыльями распростерлась над землей 120-метровая ферма. Она укреплена на тракторе, который едет вдоль канала. По всей длине фермы тянется труба с отверстиями, из которых вниз вырываются поблескивающие конусы струй.
Вот какая она, «искусственная дождевая туча» системы инженера Яншина!
Она едет по хорошей, сделанной вдоль канала дороге, чтобы не перекосились решетчатые крылья, не задели бы за землю. Она спустила в канал свой приемный трубопровод и сосет им воду — 100 литров в секунду. Повелевает этой «тучей» один человек, который может регулярно поливать дождем в течение лета 150 гектаров.
Такая дождевальная установка, примененная под Куйбышевом, работает уже 10 лет. Она способствовала тройному увеличению урожая овощей в этих местах.
Окупается все: и трактор, и насос, и вода, даже хорошая дорога, сооружение которой обходится особенно дорого.
Слово предоставляется конструкторам.
Вдоль канала уже без всякой дороги на поле вышел трактор. В обе стороны от него с шипением вырываются сверкающие струи. Словно направленные на бушующий пожар, они взлетают высоко в небо, рассыпаясь на расстоянии 60 метров водяной пылью.
Струи поворачиваются, они искусственным ливнем покрывают огромную площадь.
Центробежный насос установлен на тракторе. Приемная труба, сосущая воду, опускается во временный канал. От насоса вверх идут трубы с вентилем, они кончаются двумя наклонными брандспойтами. Силе их струй позавидовали бы самые мощные в мире пожарные машины.
Начинается ветер. Тракторист нервничает. Ветер меняет всю картину, сбивает струи. Земля не поливается так равномерно, как минуту назад.
Конструкторы задумываются над системой полива, не зависящей от ветра. Струи надо пускать по ветру, поворачивая брандспойт на небольшой угол. Тогда вода будет распределяться по части круга, по сектору. Равномерность полива при ветре и без ветра будет одна и та же. Дальность же полива можно регулировать наклоном брандспойта.
...В знойном небе сверкает солнце, играет радугой в рассыпающихся каплях искусственного дождя.
Нет необходимости в людях, открывающих заслонки и прочищающих поливные борозды. Установка обслуживается одним человеком. Для этой замечательной дождевальной машины нужны лишь временные оросительные каналы. Но, быть может, удастся обойтись без них?
...Вновь по полю ехал трактор. Он не вспахивал землю, хотя мотор его работал на предельной мощности. За ним не появлялось ни канавы, ни борозды.
Трактор тащил за собой какое-то странное орудие... просто салазки, оставляющие после себя примятый след.
Стоило ли из-за этого следа вовсю работать могучей машине?
Оказывается, на работу странного орудия нужно было смотреть в буквальном смысле слова «глубже».
К салазкам приделан вертикальный нож, на метр уходящий в глубь земли. На конце ножа находится «крот», механический стальной крот.
Двигаясь под землей, прорывая свои норы — подземные ходы, крот не выбрасывает наружу землю. Все строение его тела, его могучие лапы, его череп приспособлены к тому, чтобы вдавливать землю в стенки, уплотнять ее.
То же самое делает и стальной снаряд, формой своей напоминающий тело крота с тупой, овальной головкой, с цилиндрическим корпусом, имеющим диаметр 250 миллиметров.
Трактор идет по поверхности земли.
На глубине метра, вдавливая землю в стенки образующейся норы, движется стальной крот. Нет, это не нора. За ним остается подземная труба, прокладываемая со скоростью передвижения пешехода.
Стальные кроты уже давно применяются для дренажа, для осушения почвы. Вода, фильтруясь через стенки, собирается в оставленных стальными кротами норах-трубах и по ним отводится.
— С 1939 года над этим работал изобретатель Тирашкевич. В 1949—1950 году стальные кроты испытаны на Украине, — рассказывает нам инженер Лебедев из лаборатории дождевальных установок ВИСХОМа.
— При орошении, — говорит молодой инженер, — выгодно было избежать фильтрации через стенки прорытых кротом труб. Решили их цементировать.
— Как же это сделать? Ведь к трубе нет доступа, она в земле.
— Мы попробовали идущий от салазок нож сделать полым, со щелью. По этой щели оказалось возможным подать к стальному кроту раствор цемента. Он выходил по кольцевому отверстию, с заднего торца снаряда, и распределялся по стенкам. При движении крота стенки трубы оказывались покрытыми цементным раствором, который скоро схватывался.
— И вы уже испробовали этот метод?
Инженер утвердительно кивает головой и добавляет:
— Почти...
Я мысленно вижу подготовляемые для орошения поля.
Тракторы тянут за собой салазки с установленными на них баками, наполненными цементным раствором. За трактором — след, полоса чуть примятой земли. Уровень раствора в баке понижается. Глубоко под землей останется невидимая труба, которая заменит временные каналы. Вода не испарится, не профильтруется. Полностью перепаханные и засеянные поля не потребуется выравнивать, трубы под землей смогут копировать рельеф местности, то поднимаясь, то опускаясь, — ведь вода в них, как в водопроводе, будет течь под давлением. Она выйдет на поверхность через вертикальные выводы с вентилями, расположенными на определенных расстояниях друг от друга.
К этим вертикальным трубам-выводам, когда это потребуется, подъедут тракторные или электрифицированные дождевальные установки.
Включение рубильника — и польется благодатный, играющий радугой дождь.
Но советских ученых уже не удовлетворяет простое копирование природы — устройство дождя. Они задумываются над новыми смелыми планами.
Вода нужна не на поверхности, а в глубине. Туда и надо подвести ее, прямо к корням жаждущих растений!
Рождается метод подпочвенного орошения. Вода подается не на поверхность затопляющими потоками или дождем, а в верхние слои почвы — непосредственно к корневой системе растений.
Проникая к растениям в подпочвенном слое, вода не размывает верхний слой, сохраняет комковатость почвы. Для нового способа не нужно выравнивать поле, срывать бугры, засыпать впадины, как при поверхностном поливе. Расход воды будет меньше, она не будет испаряться с поверхности. Достижима будет автоматичность полива, который, собственно говоря, перестанет уже быть «поливом». Поля в этом случае не поливаются водой, они питаются ею.
Стальные кроты, прорывая норы-трубы в нужных направлениях, легко могут покрыть поле подпочвенной сетью труб, из которых вода будет фильтроваться, питая растения.
Полив будет заменен подпочвенным орошением.
Человек, переделывая природу, проникает со своими машинами в глубь земли, чтобы напоить ее влагой.
Подземные оросительные системы уже существуют.
На Украине в колхозе имени Сталина в Никопольском районе вода по трубам приходит прямо к корням растений на площади в 4 гектара.
На Каменско-Днепровской опытной мелиоративной станции уже проложено 63 километра подземных труб. На участке, орошаемом подземным способом, посеяли хлопчатник.
Завтра новая система орошения найдет широкое применение и на новых землях. Миллиарды киловатт-часов энергии в год будут расходоваться там на нужды орошения. Эту энергию дадут гидростанции Волги, Дона, Днепра, Аму-Дарьи.
Электричество будет поить землю.
«В результате осуществления намеченных больших работ по развитию орошения, созданию полезащитных лесонасаждений и осушению заболоченных земель наше сельское хозяйство поднимется на высшую ступень и страна будет застрахована от случайностей погоды навсегда». Так сказано в отчетном докладе ЦК ВКП(б) XIX съезду партии.

Глава 10
УЧАСТНИКИ ВЕЛИКИХ СТРОЕК

Открылись шлюзы Волго-Донского канала имени Владимира Ильича Ленина, слились воды двух великих рек, чтобы соединились северные и южные моря, чтобы орошены были сотни тысяч гектаров вчера еще мертвых земель. Уже на 2,5 тысячи километров протянулись там оросительные каналы, уже выращены там урожаи по 45 центнеров с гектара!
Возводится гигантская куйбышевская плотина, призванная изменить облик Приволжья. А строители ее меж тем поглядывают на карты Сибири, где величайшие в мире по многоводью реки Обь, Иртыш и Енисей понапрасну уносят свои богатства в Ледовитый океан. И помечены на этих картах места гигантских плотин, которые заставят реки-исполины повернуть вспять; помечены на картах каналы — тысячекилометровые ущелья, что доведут енисейскую воду до былых русел и пойм, по которым в доисторические времена впадали сибирские реки в Каспийское море. Течь этим рекам вспять, чтобы снова впадать в Каспий! Течь им завтра по нынешним пустыням, чтобы превратить их в цветущие края!
По железным дорогам, по рекам, по морям идут потоки грузов с надписями: «Великим стройкам коммунизма».
Спиралью крутится стружка, синеет, закаливаясь в воздухе. Склоняется над чертежом мастер и юный ремесленник, стахановец и инженер. Сотни тысяч деталей, тысячи машин отгружаются в адрес великих строек.
И не только рабочий завода, изготовившего машину, но и каждый грузчик, машинист паровоза, весовщик на Железнодорожной станции, стрелочник разъезда — все они по праву могут считать себя участниками великих всенародных строек.
Редкий завод не шлет своей продукции в Куйбышев или Сталинград, Тахиа-Таш или Каховку. Но стране нашей, кроме экскаваторов и бульдозеров, самосвалов и землесосов, идущих на строительство плотин и каналов, нужны еще и многие другие машины, в том числе и сельскохозяйственные. Зайдем же на одно из предприятий, изготовляющих эти машины, — завод «Серп и молот» в Харькове.
Войдем в ворота, пройдемся по широкой чистой аллее, вдоль которой стоят щиты. На одном из них — диаграмма. Она привлекает внимание зубцом, похожим на горный пик.
Судя по диаграмме, завод поддержал свою былую славу поставщика молотилок. Быстро рос их выпуск, достиг высокого уровня и... Как странно! Почему кривая пошла вниз? Какие-нибудь неполадки?
Заводу «Серп и молот» было чем гордиться. Выпускаемая им молотилка — это целая «автоматическая фабрика». Вот она перед нами, высотой едва ли не с двухэтажный дом. Привезенные с поля снопы кладутся на транспортер, который увлекает их внутрь гигантской машины. Разрезан шпагат, и рассыпанный сноп уносится в молотильный барабан, где на него обрушиваются удары бил — выступающих зубцов. Колосья лишаются зерна.
От молотилки идет длинный трубопровод, кончающийся на вершине гигантской скирды. По трубе дует ураганный ветер, он увлекает солому, и она желтым вихрем, как пламя из форсунки, вылетает из трубопровода, все увеличивая и увеличивая омет.
Солома — универсальный продукт. Она служит и кормом для скота, и строительным материалом, наконец топливом.
Наметав в омет солому, молотилка отделит и полову — наиболее ценный корм, и с особой заботливостью обойдется с зерном. Она трясет его, просевает, провеивает, сдувая каждую пылинку с каждого зерна. Она «ощупает» каждое это зерно, по одному положит в гнездышки, рассортирует по величине, пересыплет. И золотыми ручьями льются разные сорта зерна в подставленные мешки. От сжатых снопов до этих мешков к зерну не прикоснулась человеческая рука.
Почему же меньше стали производить этих чудесных машин?
Главный конструктор одного из двух конструкторских бюро завода Павел Иванович Крят объясняет:
— Не нужны больше молотилки.
— Как не нужны молотилки?
— Комбайны нас забили. Только для Севера, где овраги да буераки, где комбайн не пройдет, или где рожь такая высокая стоит, что Петра Первого с головой накрыла бы — в обычном комбайне она застревает, — только для тех районов и нужна еще наша молотилка. Но и для таких условий готовят сейчас специальный комбайн, так называемый «прямоточный». Обычный комбайн хлеб косит, а лотом сдвигает срезанный хлеб на более узкий транспортер. Тут высокая рожь и запутывается. А новый комбайн будет ее так подрезать, что она на транспортер свалится — и прямым путем в комбайн. Так что последних заказчиков у нас отбивают. Вот какая «молотилочная трагедия» получается, — довольным тоном заканчивает Павел Иванович. — Молотилки для нас — это уже прошлое.
— А что же будущее?
Павел Иванович не сразу отвечает.
— Сегодняшний день — это комбайн. Что заводу делать, если молотилки не нужны? Размах у нас на них был богатырский. На диаграмме видели? Вот и переключились мы. Своему конкуренту «сердце» стали делать.
— Сердце?
— Ну да. Двигатели для комбайнов. Помогаем конкуренту. Другое конструкторское бюро нашего завода как раз этими двигателями и занимается. Сегодняшний наш день обеспечивает.
— А ваше бюро?
— А мы, так сказать, на будущее работаем.
— В чем же это будущее?
— Пока на великих стройках экскаваторы грунт вынимают, нам, механизаторам сельского хозяйства, надо заботиться о том, как снимать будущие урожаи технических культур. В бывших пустынях и безводных степях технические культуры будут особенно развиваться.
Да, великие стройки не просто каналы, это даже не плотины и не сияющие огнями здания гидростанций с могучими машинами, равных которым не знает мировая техника.
Великие стройки — это также и огромные пространства новых орошенных и обводненных земель площадью в двадцать восемь миллионов гектаров.
И немалая доля этих грандиозных площадей будет занята техническими культурами. Они дадут и питательные продукты и технические масла.

* * *

Арахис — земляной орех, иногда его называют еще китайским.
— Замечательный орешек, — говорит об арахисе Павел Иванович. — Некоторые считали его вроде лакомства. А он уже становится массовой масличной культурой.
Павел Иванович рассказывает, как казаки привезли в 1904 году из Маньчжурии орешки арахиса и вырастили их у себя на Кубани. Но всерьез орехом никто не занимался. Развиваться эта культура стала лишь после Октябрьской революции.
Арахис оказался любопытнейшим растением. На кусте после цветения завязывается плод. Ветви орешника пригибаются к земле, и будущий орешек врастает в нее. Там и развивается окончательно. Из-за этого он и получил свое название «земляной орех». Чтобы добыть орешки, их надо вырвать из земли вместе с кустом. До сих пор это всегда делалось руками.
— Получили мы задание сконструировать арахисообрывочную машину, — продолжает конструктор. — Опыта нет. Никто никогда такой культуры не механизировал. Не знали, с какой стороны и приступиться. К тому же и агротехники между собой сговориться не могут. Некоторые считают, что орех надо, сначала из земли вырвать и сложить в копны, чтобы он пообсох, а потом уже отрывать от ботвы. Другие считают, что надо сразу и вырывать из земли и обрывать бобы. Решить, кто прав, можно только после нескольких лет, а ждать нам некогда. Машины нужно создавать сейчас, чтобы завтра они вышли на подготовленные великими стройками поля. Как тут быть? Вот и принято было решение разрабатывать машины сразу двух агротехнических вариантов. Нам предложено сконструировать машину для обрыва орехов, уже полежавших в поле, а на заводе имени Ворошилова взялись сразу арахисоуборочный комбайн делать. Ну, тут страсти у нас и разгорелись.
— Снова вам соревноваться с комбайном приходится?
— Э, батенька, здесь совсем иное дело! Это, знаете ли, земляной орешек. Мы его обрывать и очищать будем, когда он пообсохнет, а им с сырой землей дело иметь. У нас по полю проходит арахисокопнитель. Он подкапывает куст орешника, вытягивает его из земли, собирает в копны и оставляет их в поле. Они полежат на солнышке, пообсохнут, а потом и наша машина по полю пройдет. Подъедет к копне, заберет ее на транспортер, каждый кустик пропустит между резиновыми валиками. Пока ботва, зажатая валиками, проходит через них, орешек уже проскочит и оторвется. Дальше он сравнительно легко очищается от обсохшей земли, но мы его еще и пошлифуем в специальном приспособлении между плоскостями. У нас орешки чистенькие получаются. А у наших конструкторов как?
Павел Иванович уже считает меня своим единомышленником.
— Им придется обрывать орешек необсохший и тут же очищать. Что из этого получится, пока неизвестно. Но машина у них интересная. Они ее на три колеса поставили. На резиновом ходу. Ее тащит трактор. Производит она следующие операции. — Павел Иванович с удовольствием загибает пальцы, перечисляя последовательные операции машины, созданной соперниками. — Подкапывает кусты орешника — это раз. Вытаскивает их из земли — это два. Ботва попадает между обычными теребильными лентами. Знаете их работу? Орешки обрываются — это три. Потом комбайн очистит их от земли и листьев — это четыре. Наконец, сложит бобы в бункер — это пять, а кусты уложит в копны — это шесть. И все это машина проделает одновременно с двумя рядами орешника.
Инженер рассказывал о конструкции конкурентов со все возрастающим увлечением, он словно любовался этой вседелающей машиной.
Я сказал ему об этом.
Павел Иванович рассмеялся.
— Машина прекрасная, слов нет! Разве я против? Хитрость тут ведь в том, что у нас раздельный метод, мы еще и солнышко для сушки орехов в наш процесс включаем. А им — своими силами обходись! А кто бы не победил — победит наше сельское хозяйство. Пока они строят свой арахисоуборочный комбайн, мы свою обрывочную машину в Краснодаре испытываем. Получу телеграмму о результатах испытания — тотчас в Днепропетровск сообщу. Пусть учтут, что надо, в своем обрывочном механизме.
— Чувствую, что ваше «творческое состязание» будет без» побежденных.
— Иначе и быть не может, — соглашается Павел Иванович.
Главный конструктор приглашает пройти в экспериментальный цех, посмотреть еще одну новую машину.
— Механизировать приходится самые экзотические культуры, — говорит он по дороге к экспериментальному цеху. — Прежде эти культуры знали только, колониальный труд. — И вдруг спрашивает: — Халву любите? Так это кунжут. Ценнейшая масличная культура, которая разводилась прежде только в Индии, а теперь расти будет и у нас, на вновь орошенных площадях. Новая культура — новая забота. Для кунжута машины-то опять надо готовить. Вот мы и строим. Поглядите, какова.
Узнаю знакомые очертания гигантской молотилки.
Павел Иванович словно угадал мои мысли:
— Да, да! Взамен зерновой. Никак с молотилкой расстаться не хотим. Кунжут скосят и сложат в кучи — в суслоны. Молотилка подъедет к нему. Специальная часть машины, «подборщик», заберет суслон и свалит его на транспортер. Транспортер потащит кунжут в молотильный аппарат. Тут, надо вам сказать, кроются трудности. Обработка кунжута происходит тяжелее, чем обмолот зерна. Трудимся над рабочими органами обмолачивающего устройства. Нужен удачный подбор бил, которые наносят удары.
— Значит, ваша молотилка может работать прямо в поле? — спрашиваю у главного конструктора.
— Именно в поле. Прямо к суслону можно подъехать.
— Так она у вас больше на вашего «конкурента» похожа, на комбайн.
— Верно, — соглашается Павел Иванович. — Разве что только не жнет. А едет по полю, обмолачивает, прямо сказать, «на ходу».
Провожая меня, главный конструктор говорит о перспективах завода:
— Есть еще одна замечательная культура — рис. После завершения великих строек коммунизма орошаемые рисовые поля займут огромные пространства. Рис будет у нас таким же распространенным, как в Китае. Но вот «рисовой молотилки» ни в Китае, ни в Японии нет. Нужно ее создать заново. Ждать ее будут не только на наших вновь орошенных полях, ждать ее будут также и на полях нашего великого друга — Китая. А для будущей рисовой молотилки опыт нашего завода весьма пригодится.
— Впрочем, — добавил главный конструктор, — и здесь опять намечается спор. Спор между будущей «рисовой молотилкой» и будущим... «рисовым комбайном». Выходит, «завтра» нашей техники действительно за комбайнами.
Инженер прав. Вспомним другие отрасли техники: угольную, строительную. Ведь и там новый уровень техники потребовал перехода на угольный комбайн в шахте, на «земснаряд» на великих стройках. Вседелающие машины оказались наиболее выгодными.
При проведении каналов и возведении плотин на Волге, Днепре, Доне и Аму-Дарье понадобится вынуть 3 миллиарда кубических метров земли — почти в пятьсот раз больше, чем вынуто было за 1 500 дней при сооружении Днепрогэса. Этот в сотни раз больший объем работ выполняется на великих стройках в меньший срок и меньшим числом людей. Люди там не сами роют землю, а повелевают гигантскими экскаваторами, землесосами сказочной производительности, скреперами, самосвалами.
На Волго-Донском канале основные работы были механизированы на 99,5 процента. Производительность труда рабочих, по сравнению с прежними стройками, увеличилась в тысячи раз.
Это было сделано с помощью техники коммунизма.
Такая же высокая техника должна быть ныне создана для сельскохозяйственного производства. И она уже создается, входит в строй, чтобы прийти на земли великих строек в день их завершения.
И те, кто трудится над машинами полей будущего, — ученый и слесарь, конструктор и лаборант, инженер и колхозник-испытатель — все это участники великих строек современности.

Глава 11
ЦЕХ ЖИВЫХ МАШИН

«По мере того как он подъезжал, ему открывались шедшие друг за другом растянутою вереницей и различно махавшие косами мужики, кто в кафтанах, кто в одних рубахах. Он насчитал их сорок два человека.
...Старик, прямо держась, шел впереди, ровно и широко передвигая вывернутые ноги, и точным и ровным движением, не стоившим ему, по-видимому, более труда, чем маханье руками на ходьбе, как бы играя, откладывал одинаковый, высокий ряд. Точно не он, а одна острая коса сама вжикала по сочной траве.
Сзади Левина шел молодой Мишка. Миловидное, молодое лицо его, обвязанное по волосам жгутом свежей травы, всё работало от усилий; но как: только взглядывали на него, он улыбался. Он, видимо, готов был умереть скорее, чем признаться, что ему трудно».
Так и видишь у Льва Толстого и луг, на котором работало сорок два косаря, и каждого из них в отдельности, ощущаешь скрытую за ловкой хваткой тяжесть их труда.
Представим теперь Машкин Верх в наши дни.
По той самой дороге, по которой ехал Левин на покос, почти беззвучно двигается странная, на первый взгляд, машина. Она не прицеплена ни к трактору, ни к грузовику, она едет сама собой. Пожалуй, она похожа на гигантского кузнечика со сложенными крыльями.
Машина остановилась в том месте, где сошел Левин с лошади, привязав ее у дороги, развернулась, чуть заехав на траву, и стала расправлять «крылья».
В сложенном виде эти крылья, отогнутые назад, и придавали машине сходство с исполинским кузнечиком. Теперь они, расправленные по-орлиному, состоящие из пяти секций — по две с каждой стороны и одна спереди машины, захватили десять метров.
Машина двинулась на луг. Шум пяти режущих аппаратов слился в своеобразный стрекот. За гигантской сенокосилкой остается 10-метровая полоса скошенной травы.
До вечера косили вместе с Левиным сорок два косца Машкин Верх. В пять раз быстрее управляется с этим лугом исполинская самоходная косилка «КС-10». Она заменяет двести косарей. Они рассыпались бы по лугу из конца в конец, испещрили бы его белыми пятнами рубах.
Косилку эту я встретил на полях подмосковного колхоза имени Владимира Ильича.
Председатель колхоза Герой Социалистического Труда Иван Андреевич Буянов рассказывал мне, что только после того, как слились воедино четыре хозяйства, смогла по-настоящему показать у них себя эта косилка.
— В три дня справилась она со всеми угодьями. Старым колхозным сенокосилкам в поле и показаться было стыдно. Кто только сконструировал такую замечательную машину? Спасибо тому человеку!
Спасибо это нужно адресовать лауреату Сталинской премии инженеру Ф. Н. Волкову. Он задумал создать сенокосилку, когда ему было двадцать два года. После окончания института Волков стал испытывать сельскохозяйственные машины, но его тянуло к конструкторской работе. В 1936 году он уже был автором широкозахватной тракторной сенокосилки. «Широта захвата режущей части» стала для Волкова ведущим направлением в творчестве. Он понял, что машина с колоссальным режущим аппаратом, которую ему хотелось построить, уже не может идти следом за трактором, она должна стать самоходной. Волков выполнил свое решение на пять лет раньше появления первой на Западе самоходной сельскохозяйственной машины.
Двенадцать лет работал Волков над самоходной косилкой. Он пришел к мысли, что десятиметровый режущий аппарат должен состоять из нескольких самостоятельно управляемых секций. Вслед за тем появилась и мысль, что поднимать их нужно силой мотора. Машина легко пройдет тогда по всем неровностям почвы, так как каждую секцию в нужную минуту можно будет поднять самостоятельно. Косилка со сложенными крыльями занимала уже не десять, а всего два с половиною метра и свободно проезжала по обычной дороге.
В поле же она обходилась без трактора и даже могла тянуть за собой механические грабли с таким же десятиметровым захватом, расходуя в восемь раз меньше горючего, чем понадобилось бы трактору с прицепными машинами...
Сенокосилка с граблями, закончив работу на лугу, где стояли мы с председателем колхоза, уехала на другие угодья. Пахло свежескошенным сеном. Через поле косыми рядами лежали валы оставленной граблями пряной травы.
— Кормовая база у нас в системе земледелия, — говорил председатель колхоза, — равное место занимает с культурной обработкой почвы, с удобрением ее, с восстановлением плодородия почвы. Все, как академик Вильямс учил. Большое дело это — сырье для цеха «живых машин».
Председатель колхоза имел в виду, что «цехом живых машин» Вильямс называл животноводство. Животные, эти «живые машины», должны были перерабатывать соломистые отходы цеха растениеводства в молоко, масло, мясо, шерсть. В то же время растения, специально выращиваемые для корма животным, способствовали своими корнями восстановлению структуры почвы. Этим растениям, этой кормовой базе и отводил Вильямс одно из основных мест в своей травопольной системе земледелия.
Вот почему на полях колхоза имени Владимира Ильича выращивают так много и таких разнообразных кормов.
— Силосные комбайны у нас появились, — говорит председатель колхоза. — Уборку кормов теперь так же механизируем, как и уборку урожая зерновых.
На соседнем поле виднелись трактор и буксируемая им машина, рядом с которой шел грузовик.
— Комбайн не только растения косит. Он сразу их измельчает и в кузов автомашины грузит, — объяснял председатель.
Над комбайном можно было различить дугообразно изогнутую трубу, из которой лился в грузовик зеленый поток измельченных растений.
Председатель, говоря о наиболее ценных кормах, упоминает кукурузу. За последнее время эта южная культура появилась и на подмосковных полях. Она не вызревает так, как на юге, но может служить высокопитательным кормом.
На полях многих колхозов можно встретить теперь кукурузный комбайн. Тремя огромными наклонными лапами, спускающимися к самой земле, он разделяет встречную кукурузу на два потока, попадающие между цепями. Машина эта не только убирает початки, но и срезает стебли растений, измельчает — приготовляет для силосования, увеличивая производительность труда колхозников в 30 раз.
Самоходные сенокосилки, силосный и кукурузный комбайны позволяют механизировать уборку кормовых культур. Размах этой механизации можно лучше понять, если представить себе животноводство завтрашнего дня. Наше невиданно растущее сельское хозяйство будет развиваться гармонически. Не только возрастет производство зерна, хлопка, льна, овощей, технических культур. Увеличится соответственно и животноводство.
Одних коров в колхозах к концу пятилетки будет в два раза больше, чем в 1950 году. Почти на столько же возрастет поголовье овец и свиней, а птиц — даже в три — три с половиной раза!
Чтобы прокормить эти миллионы животных, колхозники должны вырастить целый океан трав и кормовых растений, заготовить сена столько, что. сгреби его все вместе, — поднялся бы целый горный хребет. Кормовая база возрастет очень: сена будут получать на 90 процентов больше, чем два года назад, клубне и корнеплодов — в 3—4 раза и силоса — в 2 раза.
Колхозники смогут выполнить это грандиозное задание лишь при помощи самых лучших машин. Директивы XIX съезда предусматривают к концу пятилетия механизацию 70 процентов всех работ на: покосах и приготовлении сочных кормов. Это значит, что в основной своей массе почти все корма будут сниматься и уже в поле измельчаться машинами.
Измельчение растений — первая операция «кухни» цеха «живых машин».
Знакомясь с оборудованием этой своеобразной фабрики-кухни, мы переходим из «цеха растениеводства» в «цех животноводства».
Помещение «кухни для животных» действительно напоминает цех какого-то завода. Всюду машины, электрические моторы, трансмиссии.
Женщина в белом халате включила рубильник. Заработала мельница для размола кормов и сена, похожая на высокий шкаф. Рядом стоит машина, которая моет корни и корнеплоды. Здесь применен поточный метод, как в передовом индустриальном производстве. Вымытые корнеплоды поступают в соседнюю машину, которая режет их.
Неподалеку работает соломорезка.
Животные должны получить высококалорийную пищу и в наиболее усвояемой форме. «Готовят» ее в кормозапарнике. Он похож на вертикальный котел, на гигантский титан — автоматический самовар. В нем корма запариваются, прежде чем попасть к животным.
Корма нужно заготовить и впрок, приготовить силос, заквасить кормовые растения, как заквашивают хозяйки на зиму капусту. Вместо кадушки, правда, животноводы имеют дело с целой башней в десять-двенадцать метров высотой. Поднять на такую высоту измельченный комбайном силос — большой труд. На помощь колхозникам приходит остроумная машина — «швырялка». Она забрасывает силос через стены башни. Он взлетает в воздух двенадцатиметровой зеленой струей и дождем сыплется на загруженные слои кормов.
Но вот мы видим уже приготовленные корма. Их не переносят в ведрах к коровам и свиньям — корма лежат на широкой ленте транспортера. Жужжит мотор, движется лента, сама везет корма к животным, этим «живым машинам», которые переработают растения в ценнейшие питательные продукты и сырье для промышленности.
Транспортер привел меня в помещение, которое вначале напомнило лабораторию. Я увидел людей в белых халатах, до блеска чистый пол, покрытые масляной краской стены, яркий электрический свет от матовых плафонов, какие-то трубы под потолком.
Коровы стоят в отдельных стойлах. Видно, кто-то любовно выводил все эти многочисленные надписи: «Дочка», «Оказия», «Гордячка», «Пеструшка», «Чернушка»...
Доярка колхоза имени Владимира Ильича рассказывает, что в 1950 году каждая корова на их ферме давала в год 2 тысячи килограммов молока. В 1951 году коровы дали уже по 3 545 килограммов. На 1952 год колхозники взяли обязательство добиться удоя в 4 тысячи килограммов молока на каждую корову.
Обильный сытный корм и вволю воды — вот условия повышения удоя. Корова должна пить всякий раз, как только почувствует жажду.
Но как добиться этого?
А что, если перевести коров, так сказать, на «самообслуживание»?
Это оказалось вполне возможным. Механизаторы животноводства вспомнили павловское учение об условных рефлексах. К каждому стойлу подведен водопровод. Перед коровой — автопоилка. Животное само может нажать мордой на резиновую мембрану — и тотчас корыто наполнится водой. Коровы очень быстро привыкают к этой «механической поилке», у них вырабатывается условный рефлекс.
Автопоилки, применяемые ныне во множестве колхозов, облегчают уход за животными, увеличивают удой молока.
Но удой молока, оказывается, зависит еще и от того, как доить животное.

* * *

1939 год. Нью-Йоркская международная выставка, посвященная будущему. Вокруг — странные здания без окон, неожиданных форм: полукруглые стены, вычурные линии... статуи — не то глыбы камня, не то кретины из «Паноптикума». Неужели так представляют себе архитектуру будущего здесь, в Америке?
Вот два центральных здания: трилон и перисфера. Их надоедливые изображения всюду — на всех проспектах, значках, рекламах.
Одно из этих зданий сделано в виде исполинского шара, в котором мог бы разместиться восьмиэтажный дом. Рядом — игольчатая башня, неимоверно вытянутая трехгранная пирамида без окон и дверей. Эти архитектурные «шедевры» — дом-игла и дом-пузырь — похожи на карикатурных Пата и Паташона.
Каждый павильон, который, как возвещалось, должен был «демонстрировать грядущее завтра», был не чем иным, как рекламной витриной какой-нибудь фирмы, где в виде реквизита завтрашнего дня рекламировались поступившие в продажу изделия.
Ту же цель преследовал и «коровий конвейер», которым экскурсовод собирался ошеломить меня. Коровы уныло стояли одна за другой за стеклянной стеной полукруглого павильона. Каждой из них путь преграждался турникетом, какие ставились в садах, чтобы скотина не могла щипать траву на газонах. Турникеты в павильоне управлялись электричеством. Все разом они открывались, и коровы послушно шагали, пока не упирались в следующий турникет. Это и был «коровий конвейер», который, как и всякий американский конвейер, тоже «делал» доллары и центы. Они уплачивались посетителями выставки за «свежее, безусловно неразбавленное водой молоко», которое текло по стеклянным прозрачным трубкам и, слегка пузырясь, наполняло стаканы.
Посетители, могли убедиться, как, переходя по «конвейеру» из одного положения в другое, коровы подготовлялись к электрической дойке. Их в одном месте скребли, за очередным турникетом мыли, в следующей позиции прикрепляли к вымени отсосник, который с помощью электричества отдаивал молоко.
— Самые лучшие в мире аппараты электродойки, сэр! — твердит бойкий служащий выставки, восхваляющий посетителям непревзойденные качества всего, что они видят.
В сопровождении этого служащего я отправился смотреть на «бесподобную» американскую аппаратуру электродойки и на коров. Они были согнаны с парадного конвейера прямо в загон позади павильона. Американец был неприятно поражен, когда я показал ему на вымя коров, подвергшихся электрической дойке.
— О’кэй, сэр. На сосках действительно трещинки.
— И маститы, — подсказал я.
— О, сэр! Это, вероятно, есть эпидемическая болезнь.
— Полно, чего там. Какая там эпидемия, — вмешался присматривавший за коровами рабочий в форменной фуражке, — это от аппаратов электрической дойки.
— Но это же самые замечательные аппараты... — неуверенно пробует возражать представитель выставки.
Аппараты внешне выглядят неплохо — никелированные трубки, начищенная медь. Они работают по «двухтактному принципу». Надетые на коровье вымя резиновые стаканчики-присосы выдаивают молоко, непрерывно сжимая и отпуская соски.
Все это на первый взгляд очень эффектно — ведь посетителям и в голову не придет заглянуть на задний двор за павильоном. А напрасно — тот, кто попал бы сюда, мог убедиться, что его нагло обманывают, и собственными глазами увидел бы непоправимый вред, который приносят корове американские «высокосовершенные» аппараты электрической дойки.
В нашей стране аппараты электродойки создавались на совсем других основах.
Очень интересные наблюдения сделал доцент Московской сельскохозяйственной академии имени Тимирязева Д. Мартюгин. Он изучал технику доения электрическими аппаратами и сравнивал ее с приемами доярок. Все казалось одинаковым, электрические аппараты были лишь производительнее, но...
Теленок сосет корову как бы «в три такта». Первый — сосание молока, второй — легкий массаж, когда теленок как бы подталкивает языком сосок и вымя, и третий — отдых. Ведь должен же теленок открыть рот и вдохнуть воздух, глотая молоко. Электрическим аппаратам «дышать» не нужно, вот они и обходятся без третьего такта. Так не в этом ли дело?
Изобретатель Королев был убежден, что именно в этом. Он построил свои, советские аппараты электродойки, рассчитанные не на два, а на три такта!
Молоко высасывалось под действием вакуума — разреженного воздуха, второй такт как бы массировал сосок — кровь и лимфа отгонялись кверху. Третий такт, занимая во времени 40 процентов всего цикла, давал полный отдых соску, « словно молоко в это время проглатывалось «теленком».
При испытаниях в 1934—1935 годах в подмосковных совхозах «Лесные поляны», «Коммунарка» и «Крекшино» было доказано, что коровы не только не заболевают, но и прибавляют удой.
Насосная система у советских аппаратов общая для всей молочной фермы. Трубы идут вдоль стойл. Из этих труб электрическая помпа откачивает воздух соответственно трем тактам доения. Доильные аппараты присоединены к трубопроводам резиновыми шлангами. В каждом аппарате четыре доильных стакана, надеваемых на соски вымени. Внутренняя стенка стакана сделана из мягкой, прилегающей к соску резины, внешняя — металлическая. Между стенками стакана создается переменное давление воздуха, под действием которого и происходит периодическое сжатие соска.
Чтобы надоить литр молока, доярка должна была сделать около 100 сжимов рукой. Корова дает 10—12 литров. На доярку приходится 8—12 коров. Значит, женщина должна сделать за день 14 500 утомительно однообразных движений рукой. Недаром доярки говорят, что у них руки «отсыхают».
Советские электрические аппараты выдаивают коров в три раза быстрее доярок, каждая из которых может с их помощью обслуживать теперь до 30 животных.
Сталинская премия присуждена создателям этих аппаратов — В. Королеву, В. Краснову и Д. Мартюгину, инженерам и ученым, решившим проблему, с которой так и не смогли справиться в Америке.
Теперь электродойку можно увидеть во многих и многих наших колхозах. Но колхозники не просто применили новый, изобретенный учеными и инженерами метод. Председатель колхоза «Большевик» Уваровского района Московской области Б. X. Печников рассказывает, что у них электродоильные аппараты вынесли на пастбище, где они работают от маленьких переносных электростанций.
Итак, электричество надоило молоко.
Электричество продолжает и дальнейшую обработку молочных продуктов.
Снова колхозница в белом халате включает электромотор. Приходит в действие сепаратор, отделяет богатые жирами сливки. Еще недавно сепараторы вращали руками. Теперь две работницы заменяют здесь прежних трех. На маслобойке же электричество сберегло труд колхозниц в еще большей степени. Там теперь одна работает за троих.
Электричество в животноводстве приобретает все большее и большее значение.
...Склон холма усеян овцами. Стрекочут аппараты электрострижки. Их приводит в действие переносный движок, которым управляет пастух, он же сельский электрик.
Электростригальные аппараты — огромные машинки для волос из парикмахерской сказочного великана. Гибким валом они присоединены к непритязательным электрическим моторчикам. Машинки можно повернуть под любым углом, потому что они соединяются с гибким валом коническими шестеренками.
Над созданием электростригальных аппаратов советские инженеры потрудились много и плодотворно. Неизмеримо облегчен труд колхозников, и в то же время возросла его производительность. Электрическая машинка стрижет шерсть чище, чем ножницы. Потому и шерсти снимается больше и отрастает она лучше.
Электричество приготовляет для животных корм, доставляет его к животным, оно надаивает молоко и превращает его в молочные продукты, электричество стрижет овец и работает в шерстобитке.
Но вот перед нами освещенный ярким электрическим светом большой железный лоток. Он наполнен движущейся желтой массой, издающей тоненький писк. Маленькие тельца, с подсохшим уже пушком, сотни клювиков, бусинки крохотных глазок. Цыплята. Они греются под электрическими лампами. Но они и появились на свет не с помощью наседки, а благодаря «заботам» электричества.
Живая наседка никогда не выводит цыплят из всех яиц. В каждом десятке из двух-трех яиц цыплята не вылупляются.
Электрический инкубатор, прозванный «электроклушей», выводит цыплят лучше, чем наседка: не меньше чем из 80 процентов яиц.
В электроклушу закладывают около 40 тысяч яиц.
Я осматривал электроинкубатор вместе с одним председателем колхоза, собиравшимся оборудовать у себя птицеферму. Электроклуша оказалась вместительной комнатой, по обе стороны которой от пола до потолка виднелись ряды железных лотков-ящиков. В них-то и загружались яйца. Нагревалась эта комната самой обыкновенной электрической спиралью, но температура в огромном термостате не могла быть больше или меньше 37,4—37,5° С. Достигалось это с помощью автоматической аппаратуры, которая следила за нагревом и точно регулировала накал спирали. Точно так же, автоматически, поддерживалась и нужная влажность воздуха.
— Вот то наседка! — восхищался председатель колхоза. — Я с нее прямо и начну оборудовать птицеферму. А где же у нее лапы?
Сотрудник лаборатории совсем не удивился, казалось бы, несуразному вопросу. Кому-кому, а ему-то хорошо известно, что курица, сидя на яйцах, время от времени, часа так через два начинает перебирать лапами, словно они у нее затекли. При этом она переворачивает яйца. Не делай клушка так, ни один цыпленок не вывелся бы. Не появились бы цыплята и в инкубаторе, если оставить яйца в покое. Лотки горизонтальны только до тех пор, пока в них загружают яйца. Потом лотки все вместе благодаря перемещению планок, к которым они прикреплены краями, наклоняются градусов на 45. Через два часа планки автоматически перемещаются и лотки наклоняются уже в другую сторону. Яйца при этом словно перекатываются.
В инкубаторе, как и под наседкой, яйца находятся 21 день. Однако загружают их и вынимают не все сразу, а по специальному графику, партиями, через каждые три дня.
Председатель твердо решил приобрести электроклушу и уже записывал ее размеры, чтобы подготовить помещение: длина — 3,5 метра, ширина — 3,1 метра, высота — 2,5 метра.
Руководитель передового колхоза, он прекрасно понимал, что вооружать современной техникой надо не только полеводство, но и такой, считавшийся еще вчера «второстепенным» участок, как «цех живых машин», цех животноводства, который уже и сейчас требует таких же превосходных машин, как и все остальные отрасли нашего сельского хозяйства.

Глава 12
КАБЕЛЬ В ПОЛЕ

«Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Гениальные эти слова были сказаны В. И. Лениным три десятилетия назад. Тогда народы молодой Советской республики переживали голод и разруху, сражались с полчищами контрреволюционеров и интервентов и все же находили в себе силы самоотверженно бороться за осуществление светлой мечты человечества.
В октябре 1921 года на Варварской площади в Москве (теперь площадь Ногина) напротив здания Высшего Совета Народного Хозяйства собрались люди в поношенных пальто с портфелями подмышкой, в солдатских шинелях с «гражданскими» пуговицами, некоторые в фуражках с молоточками.
По булыжной мостовой цокали подковы тощих битюгов с опущенными головами, тащивших груженые подводы. Изредка проезжали пролетки на дутых шинах, с запряженными в них костистыми рысаками. Какие-то люди везли на маленьких тележках картошку.
По трамвайному пути шел вагон без номера.
— По специальному маршруту, к Савеловской железной дороге. Кто тут на испытания? — кричал высунувшийся с площадки кондуктор.
Люди с портфелями входили в вагон, предъявляя отпечатанные на папиросной бумаге приглашения.
Трамвай доставил пассажиров через весь город к Бутырскому хутору.
...В 1918—1919 голодных годах в Петрограде особенно тяжело было с овощами. Рабочие сами взялись за огороды, но трудно было с обработкой почвы. Лошадей нехватало, а о тракторах тогда и не слыхали.
Кому-то из петроградских рабочих пришло тогда в голову пахать землю силой электричества. Электрическая сила крутит на заводах станки, прокатные станы, поднимает с помощью лебедок тяжелые грузы, зацепленные стальными канатами. Почему бы не привязать к подобным канатам плуг, чтобы он пахал землю?
Никто не брал тогда патентов на новый способ обработки земли. Он принадлежал коллективу рабочих, которым в то тяжелое время нужно было пахать огороды.
На поле с завода привезли электролебедки, через огороды протянули канат.
Летом 1919 года впервые в истории человечества электричество вспахало землю.
Крупный ученый, профессор Угримов сразу понял перспективность новой идеи и принял все меры, чтобы поднять ее на техническую высоту. Созданы были специальные электролебедки и плуг, который мог работать, двигаясь и вперед и назад.
23 сентября 1921 года на Шушерской ферме под Петроградом новый электроплуг поднял первый пласт земли. Профессор Угримов написал об электропахоте В. И. Ленину. Владимир Ильич испещрил его записку своими пометками. Он с огромным интересом отнесся к почину петроградских рабочих, подхваченному учеными.
И вот 22 октября 1921 года, в серый осенний день, на опытное поле у Бутырского хутора приехал Владимир Ильич.
— Должно, важную машину испытываем, коли сам Ленин будет, — говорили рабочие.
Ленин приехал в старомодном открытом автомобиле с коробчатым кузовом.
Здороваясь, кивая направо и налево, подвижной, быстрый, Владимир Ильич сразу же направился по бурьяну к электроплугу. Он говорил с инженерами, внимательный и нетерпеливый, жадно расспрашивающий и схватывающий мысль с полуслова. Он слушал объяснения, заложив руки в карманы брюк, распахнув полы пальто, сосредоточенно глядя на диковинный балансирный плуг.
Рама плуга напоминала доску для качелей. Каждая половина «доски» представляла собою раму самостоятельного плуга с семью лемехами. По одну сторону оси с колесами, на которой этот двойной плуг мог качаться, лемехи были правого отвала, а по другую сторону оси — левого. Это позволяло плугу двигаться по полю взад и вперед. На противоположных краях поля были установлены электролебедки, которые поочередно тащили к себе плуг на стальном канате. При движении в одну сторону в землю врезались лемехи правого отвала, в то время как лемехи левого отвала были подняты вверх; при движении в обратную сторону за канат тянула другая лебедка — левые лемехи опускались, врезаясь в землю, правые поднимались. Благодаря этому, шел ли плуг вперед или назад, он всегда отваливал землю в одну сторону — в оставленную при прошлом заходе борозду.
Седоусый человек в пальто из солдатского сукна и в фуражке с инженерными молоточками взмахнул белым флагом.
Заработала электрическая лебедка в дальнем конце поля, натянулся стальной канат. К группе зрителей стал приближаться «электроплуг».
Ленин, привычно щурясь, внимательно следил за его работой. Плуг одновременно прокладывал семь борозд. Земля «вскипала» под ним. Такого могучего орудия обработки почвы не знал мир.
Владимир Ильич пошел следом за плугом. Он то и дело останавливался, сам измерял глубину вспашки.
— Шесть вершков! Восемь вершков! Сажень захватывает! — бросал он короткие фразы.
Инженеры докладывали Владимиру Ильичу, сколько будет стоить электровспашка одной десятины и как можно будет в дальнейшем обойтись без канатов, протянутых через поле...
Ленин дал указание всячески содействовать внедрению электропахоты.
Рабочие Тимашовского завода организовали на своих огородах электропахоту.
Крестьяне окрестных деревень съезжались, чтобы посмотреть диковинную машину, которая «на канатах электричеством поле пашет».
— Этот плуг с межой не поладит, — качали они головами.
— Эх, нам бы так... пахать...
— Полоску твою, что ли?
Крестьяне чесали затылки. Больно сильна машина! Страсть как сильна! Размаху широкого просит. На сходе в селе Чернигове было решено просить рабочих Тимашовского завода перепахать «электричеством на канатах все крестьянские земли, не считаясь с межами».
Знаменательно было это решение крестьянского схода, принятое в 1922 году, когда крестьянские поля были еще изрезаны чересполосицей.
Жаль, что рабочим Тимашовского завода не удалось тогда удовлетворить эту просьбу. Мала была мощность заводской электростанции, не было ни проводов, ни мачт, чтобы довести электрическую энергию до крестьянских полей.
Нужна была электрификация страны, о которой говорил Ленин, нужны были те социальные изменения на селе, которые произошли под руководством великого Сталина, чтобы сбылась, наконец, мечта крестьян села Чернигова, мечта, осуществление которой Ленин видел в последовательности социально-экономического развития сельского хозяйства:
«мелкий крестьянин,
колхозы,
электрификация».
Десятилетия великого сталинского подъема изменили лицо нашей страны. До Октябрьской революции на всех электростанциях России вырабатывалось лишь 2 миллиарда киловатт-часов электроэнергии. В 1952 году наши станции дадут 117 миллиардов киловатт-часов энергии!
Высокая энерговооруженность страны позволила колхозной деревне проводить электрификацию, рост которой не приостанавливался даже во время тяжелых испытаний Великой Отечественной войны. Если до гитлеровского нашествия у нас было 10 тысяч электрифицированных колхозов, то спустя три послевоенных года их насчитывалось уже 21 тысяча.
Исторические решения февральского пленума ЦК ВКП(б) стали с 1947 года боевой программой развития сельского хозяйства. За 1948—1950 годы число электрифицированных колхозов опять возросло почти вдвое. Этот нарастающий темп электрификации сельского хозяйства сохраняется и в последующие годы. Ничего подобного не знала ни одна страна в мире.
Колхозы не только пользовались электроэнергией городов и промышленных центров, они строили себе собственные электростанции. Ныне мощность одних только колхозных электростанций превышает мощность всех станций, запроектированных когда-то по плану ГОЭЛРО для всей страны.
Электрификация на первых порах приносила в деревню электрический свет, зажигала там «лампочки Ильича». Она делала жизнь колхозника приятнее, удобнее. Она несла с собой культуру вместе с кино и радио.
Но теперь в сельской электрификации произошел качественный скачок. Электричество в деревне служит уже не только для освещения, не только для кино и радио. Колхозники пользуются теперь могучей силой электричества. На току и на животноводческой ферме, на огородах и на мельницах завертелись электрические моторы.
Как нетребовательны, как мало забот доставляют они, эти компактные, неприхотливые машины! Любому парнишке ничего не стоит включить рубильник, заставить завертеться мотор, заработать машину. В моторе ничего «не разладится», нет там ни «свечей», ни «карбюратора», ни изнашивающихся частей.
Электрические моторы теперь можно встретить на молотьбе, зерноочистке, сушке зерна и огородах, они обслуживают водоснабжение и животноводческие фермы, работают на подсобных предприятиях колхоза. Вице-президент Академии наук Армянской ССР профессор А. Г. Иосифьян указывает, что еще до 1950 года в среднем неукрупненном колхозе нашей страны применение электрических моторов, высвобождало для других работ 52 человека в течение всего года. Кроме того, электричество давало возможность использовать на других работах еще 10 лошадей в течение того же времени.
У нас в стране 97 тысяч укрупненных колхозов. Легко представить себе, какая гигантская армия тружеников сельского хозяйства освободится для еще большего его подъема, для участия в великих стройках коммунизма, для титанических работ по преобразованию природы, если провести полную электрификацию всех колхозов, чтобы с помощью электричества заставить работать миллионы и миллионы машин.
Какое же потребуется количество электромоторов для такой цели? Какое задание поставить перед электропромышленностью?
Конструкторы пристально приглядываются к сельскохозяйственным машинам.
Правильно ли каждую веялку, которая работает считанные дни в году, каждую поливную установку, действующую лишь в определенное время года, каждую из сельскохозяйственных машин «сезонного действия» снабжать отдельными моторами?
Нельзя ли сделать «сердце» этих машин общим, придающимся машине лишь в то время, когда она должна ожить? Разве не заманчиво иметь один электромотор сразу для нескольких машин, работающих в разное время?
Но беда в том, что каждая машина имеет свое собственное число оборотов, каждый раз надо переделывать передачу от мотора, изменять число оборотов.
Как же передается вращение в обычных машинах? Или ремнем, или зубчатыми колесами. Ремень охватывает два шкива разного диаметра. Это ременная передача. Большая и маленькая шестеренки сцепляются зубьями — это редуктор. Чтобы заставить ведомый вал вращаться быстрее или медленнее, надо сменить шкив или одну из шестеренок. Хлопотное это дело, особенно, если менять на ходу.
Чем проще управление такой передачей, меняющей передаточное число, тем сложнее сама передача. Кто не знает хитрого устройства автомобильной коробки скоростей, где шестеренки сцепляются в различных комбинациях, или станочного перебора? Много есть остроумнейших конструкций, но... для сельского хозяйства все они слишком сложны. Ведь там нужна простота, безотказность.
Перед нами универсальный привод, сконструированный в ВИСХОМе. Он предназначен для любой сельскохозяйственной машины, могущей работать от электричества. Состоит он всего из двух шкивов, охватываемых ремнем клинообразного сечения. Ремень плотно входит, заклинивается в канавки на шкивах.
Как же менять число оборотов на приводном валу? Ведь для этого надо изменить диаметр одного из шкивов. Но как это сделать? Очень просто! Если раздвигать стенки, образующие канавку на шкиве, то канавка станет шире и ремень провалится в нее глубже. А если ремень войдет глубже в канавку шкива, он будет охватывать его на меньшем диаметре. Сделать это можно с помощью поворота рукоятки. Определенному ее положению будет соответствовать определенная ширина канавки, определенный диаметр охвата шкива ремнем, а значит — и совершенно определенное число оборотов на шкиве, принимающем вращение.
Вот и все.
Для сельского хозяйства нужен именно такой привод. Он весь уместится на тележке вместе с электромотором. Тележку можно подкатить к любой сельскохозяйственной машине и привести ее в движение с тем числом оборотов, какое ей требуется.
Включается рубильник — и заработают насос, качающий воду для поливки огородов, или молотилка, веялка на механизированном току, или машина для заготовки кормов.

* * *

Но вернемся на пахотное поле.
Ведь именно здесь могучая сила электричества могла бы принести наибольшую пользу.
Когда-то первые громоздкие установки для электропахоты были вытеснены тракторами — маневренными, не связанными электропроводкой, способными обрабатывать землю где угодно.
Их появилось сотни и сотни тысяч. Они, эти маленькие подвижные энергостанции, ощутимо увеличивали энерговооруженность страны. Но тракторы требовали жидкого топлива.
Не случайно Владимир Ильич с таким вниманием отнесся к проблеме электропахоты. Он сразу увидел главное — огромную производительность электропахотных установок и дешевизну этого способа обработки почвы.
Техника, оставляя какую-нибудь проблему, порой возвращается к пройденному, но уже на новом, более высоком уровне. Так техника снова пришла и к проблеме электропахоты.
Над сельскими полями на тысячи и тысячи километров протянулись ныне линии высоковольтных передач от мощных электростанций, использующих дешевые местные топлива.
На великих стройках коммунизма воздвигаются гигантские гидростанции, каждая из которых будет больше любой из существующих в мире.
Немалая доля гигантских потоков электроэнергии, рожденной водами Волги и Днепра, Дона и Аму-Дарьи, будет направлена на сельскохозяйственные поля.
Это уже совсем новые условия применения электропахоты.
Новым должно быть и техническое решение.
Когда-то Владимир Ильич, идя вдоль стального каната за электроплугом, знакомился с мечтами инженеров о том, как поставить электромотор прямо на раму плуга, отказаться от лебедок и канатов. Пусть в поле лежит только кабель, который будет наматываться на барабан, установленный на том же плуге.
И на колхозные поля лег электрический кабель.
Мы видим, как он тянется от домика на резиновом ходу, на стенах которого изображены огненные стрелы, напоминающие о высоком напряжении. Домик со стрелами стоит рядом е мачтой высоковольтной передачи. Три его крюка уцепились за три воздушных провода.
Это передвижная электроподстанция. На ней трансформатор, снижающий напряжение с 6 600 вольт до 1 140. Над ее овальной крышей видно какое-то ажурное устройство с медными ножами и чешуйчатыми изоляторами.
Обычно в электротехнике для выключения тока высокого напряжения пользовались громоздкими масляными выключателями, в которых выключающие контакторы были погружены в масляную ванну.
В устройстве над крышей передвижной подстанции легко узнать последнюю новинку советской техники — воздушные выключатели. Они похожи на три гигантских рубильника. Ими управляют нажатием кнопки на распределительном щите с-разноцветными лампочками.
Впрочем, не только оттуда. Подстанция снабжена автоматической аппаратурой, которая защищает ее от перенапряжений. В нужное мгновение аппаратура сама выключит подстанцию, предохраняя ее от повреждений.
На стенке подстанции надпись: «Ереван».
До электротрактора вдоль растянувшегося кабеля надо идти добрых полтора километра.
Молодой ереванский инженер объясняет:
— Тысяча пятьсот метров в одну сторону, столько же — в другую сторону от подстанции. Получается, что электротрактор с одного положения нашей подстанции сможет пропахать двести пятьдесят гектаров. Это годовая норма обычного трактора.
Оказывается, передвижная подстанция не так уж подвижна! Ей обеспечен довольно «оседлый образ жизни».
Но вот и электротрактор — осуществленная на Харьковском тракторном заводе мечта инженеров, докладывавших Ленину на опытном поле.
Трактор приближается почти бесшумно, погромыхивает только гусеницами.
На конце поднятой над трактором стрелы — высоко в воздухе — ролик. С него сходит кабель и наклонно тянется к земле. Сейчас он наворачивается на барабан, расположенный в том месте, где у обычного трактора помещался мотор, — впереди закрытой кабины водителя. Барабан приводится в действие самостоятельным мотором, который управляется автоматически, так, чтобы с барабана смоталось или намоталось на него ровно столько метров кабеля, сколько пройдено пути.
Трактор может тащить за собой самые тяжелые орудия обработки почвы.
— Сейчас оборудование его намного упростилось, — говорит ереванский инженер. — В прежних конструкциях на электротракторе устанавливали громоздкую аппаратуру, позволявшую водителю выключать высоковольтный мотор.
— Разве теперь тракторист не может сделать этого?
— Может. Но прибор выключения находится на подстанции.
— Тракторист сигнализирует?
— Нет, — отвечает инженер и вдруг неожиданно спрашивает: — По междугородному телефону говорили?
— Приходилось.
— Одновременно с вами человек шесть говорили, а провод один. Дело в том, что каждый разговор ведется с помощью токов различной частоты, и они не мешают друг другу. Тот же принцип использован и у нас. По тому же самому кабелю, по которому питается мотор электротрактора, — инженер носком сапога коснулся резиновой оболочки кабеля, лежащего на жнивье, — водитель может дать команду токами высокой частоты. Автоматическая аппаратура на подстанции сработает и выключит кабель.
Могучий трактор проходит мимо нас. Он тащит за собой многокорпусный плуг, который поднимает землю с глубины почти одного метра. Действительно земля «вскипает под ним», и «вскипает» на невиданную глубину.
Электрические тракторы на колхозных полях способны сберечь стране реки жидкого топлива.
Трактор внезапно останавливается. Водитель высовывается из кабины. Машет рукой. Это он остановил трактор, выключив на подстанции кабель. Сейчас идет проверка работы всех механизмов.
Об управлении аппаратурой подстанции на расстоянии я вспоминаю, беседуя с конструктором самоходных комбайнов, доктором технических наук, лауреатом Сталинской премии Михаилом Андреевичем Пустыгиным.
— Сначала нам приходилось нагромождать на электрокомбайне трансформаторы и контакторы, сложнейшую аппаратуру управления. Теперь все это перешло на подстанцию. Комбайнер управляет этой аппаратурой токами высокой частоты по силовому кабелю. Комбайн стал намного легче.
Мы стоим перед новой машиной, испытанной уже на полях. Впереди — хлопотливо машущее горизонтальными лопастями мотовило, позади — соломокопнитель. В корпусе — уйма механизмов.
— Каждый механизм, вероятно, имеет теперь свой электромотор? — спрашиваю я конструктора. — Ведь в станкостроении предпочитают устанавливать на одном станке отдельные моторы для вращения инструмента, для поперечной и продольной подачи стола.
— И мы вначале так же думали. Старались каждому рабочему органу дать свой мотор. Получилась громоздкая машина. Ведь мотор весит больше обычной клиноременной передачи. К тому же тратилось и много меди на обмотку моторов. Словом, в сельскохозяйственном машиностроении — свои законы. Комбайн не станок. Наиболее выгодным оказалось поставить только три мотора.
— Три мотора?
— Да. Главный, приводящий в движение комбайн, молотильное устройство и все другие рабочие органы, затем — мотор на барабане, управляемый автоматически, и, наконец, мотор масляного насоса.
Самоходный электрокомбайн стоит на огромных колесах с резиновыми баллонами. Барабан — сбоку машины. С него через систему роликов сходит к земле кабель. Стрелы, как у трактора, нет.
Перед нами — великолепное создание самых разных отраслей техники. Резина баллонов и гибкий кабель, приводные ремни и электромоторы, режущие аппараты и транспортеры, наконец линии высоковольтных передач, идущие от энергостанций...
Сбываются проникновенные слова Ленина: «Только тогда, когда страна будет электрифицирована, когда под промышленность, сельское хозяйство и транспорт будет подведена техническая база современной крупной промышленности, только тогда мы победим окончательно».
Да, мы побеждаем!
В 2,8 раза превышен сейчас довоенный уровень электрификации сельского хозяйства, который всяким злорадным скептикам казался недосягаемым. Знаменитый фантаст Запада Герберт Уэллс приезжал к Ленину поговорить о будущем. Писатель прославился своими романами о грядущем, видел там истребительные войны и биологическое вырождение человечества. Рядом с Лениным он стоял у открытого окна в будущее, слушал пламенный рассказ об электрификации. Бескрылой оказалась фантазия прославленного фантаста. Уэллс не увидел ничего, кроме окружавшей его самого мглы, не увидел огней завтрашнего дня. А эти огни горят сейчас по всей нашей стране. Электрификация, о которой говорил Ленин, приближает ее к коммунизму.
Уже празднует страна окончание первой великой стройки коммунизма. Гуляет первая волна на первом в мире степном море. Пришел в степи Задонья электрический ток Цимлянской гидроэлектростанции. Создается уже в Семикаракорском районе первая на Дону электромашинно-тракторная станция — Мечетновская. Более сорока электротракторов выйдут тут на новые поля, вчера еще бывшие унылыми степями с засохшей травой.
Вторая электромашинно-тракторная станция строится в Романовском районе.
Десятки, сотни таких станций, меняющих облик деревни, появятся по мере завершения великих строек коммунизма на Волге, на Днепре, на Аму-Дарье.
В 12 раз будет превышен уровень электрификации сельского хозяйства, который был достигнут до войны.
Электрификация переводит хозяйство деревни на совершенно новый уровень, более высокий, более экономичный, более производительный.

Глава 13
НА ПОЛЯХ КОММУНИЗМА

Поля коммунизма!
Можно ли представить их, увидеть пейзаж будущего, необычайные машины, людей, повелевающих ими? Не обречен ли полет такой фантазии? Уместна ли здесь выдумка?
А если ничего не выдумывать?!
Если вспомнить, что наш народ идет к грядущему не вслепую, а устремив ясный взгляд вперед, если вспомнить, что мы сами проектируем будущее, по своему замыслу строим его. Планировать — это видеть то, чего еще нет, но что будет создано.
«Реальность нашей программы, — учит Иосиф Виссарионович Сталин, — это живые люди, это мы с вами, наша воля к труду, наша готовность работать по-новому, наша решимость выполнить план».
Так возьмем же великие проекты нашего времени, осуществляемые нами на стройках невиданного масштаба механизмами неслыханной мощи, заглянем в грандиозные планы, меняющие сам облик земли и природы, вспомним дерзкие идеи, которые занимают сейчас ученых и инженеров, вооружающих тружеников полей техникой коммунизма.
Не будем ничего выдумывать!
Вот пустыня, которой коснется великий сталинский план преобразования природы.
Песчаные барханы, словно дымящиеся на гребне. Мертвые, пугающе одинаковые... Останься один среди них — в ужасе оглядишься, не зная куда идти. На глазах занесет песок цепочку оставленных тобой следов. Увязая по щиколотку, взберешься на гребень бархана и увидишь перед собой такую же точно, застывшую в песчаном море, крутую волну. А в знойном небе — беспощадное солнце...
Случайный путник с запекшимися губами, проклиная раскаленный песок, видит в нем мертвую, рассыпавшуюся землю, которую на погибель всему живому гонит ветер на тысячи и тысячи километров.
Иссушенный жарой и ветром ученый, вынув из рюкзака пробирку с песком, видит в нем в прошлом — ил, принесенный сюда из тучных долин Памира капризной, блуждающей рекой, в будущем — плодороднейшую почву, которой нужно лишь обрести структуру да напиться досыта.
И вот...
Прошли по барханам на стальных лапах великаны-экскаваторы, разгребли песок железными горстями, приплыли по первой воде каналов глотающие песок корабли-землесосы с длинными хвостами, через которые выбрасывают они песок на будущие берега.
Пролетели вдоль канала самолеты, засыпая склоны барханов семенами саксаула.
И поднялись на барханах кусты, которые скроют верблюда. Остановили они движение песков. И перестал песок быть песком. Выросли на нем травы, пронизали его своими корнями, собрали в комки, спаяли перегноем. И стал песок еще более плодородной почвой, чем был он в памирской долине, откуда принесли его мутные воды древней реки.
...И снова мы в той же «пустыне». Лишь на старых картах не стерто это название.
Над нами все то же знойное кара-кумское небо, каким было оно в древности, когда по повелению влюбленного хана искуснейшие мастера воспроизвели это» нёбо эмалью в гробнице ханши Тюрабек-ханум, близ Ургенча. Все так же неумолимо, как и в те времена, жжет солнце пустынь...
Но не испепеляет оно, как прежде, все живое. Сколько видит глаз распростерлись перед нами спеющие нивы. И ласковой рябью на пологих скатах холмов проходит ветер по золотому морю.
Рядом с теплолюбивым хлопком растет здесь пшеница, один ветвистый колос который перетягивает на весах десяток знакомых нам По прежним годам колосков.
Как же целое море ветвистой пшеницы, которая в наше время лелеялась на опытных полях, выросло здесь в пустыне, если вот уже четыре месяца не было в этих местах ни одного дождя?
Почему не видим мы каналов и борозд, из которых животворящим потоком готова хлынуть вода? Почему не видим мы дождевальных установок, рассыпающих над полем радужные брызги?
Мы наклонились к пшенице и узнали в ней старую знакомую, росшую на опытной базе в Горках Ленинских близ Москвы.
Но наклонимся ниже, к самой земле, и мы увидим еще одного знакомца, который мог встретиться нам в каком-нибудь научно-исследовательском институте. Над поверхностью земли виден лишь ушедший в землю грибок.
Это прибор для определения влажности почвы. Почему же оставлен он здесь в поле? Куда тянутся от него провода? Они приведут нас к цилиндрическому белому зданию с легкими колоннами и плоской крышей.
В центре круглого зала подковообразный пульт с рычажками и кнопками. С вертящегося кресла можно окинуть взглядом все несчетные приборы и сигнальные лампочки, размещенные на щите, вдоль цилиндрических стен.
Сюда, к сердцу всего хозяйства, тянутся провода с полей, где растут хлопок и рис, кунжут и пшеница, клевер и арахис, сахарная свекла и несравненные арбузы и дыни.
Сидящий на вертящемся кресле агроном — диспетчер полей видит, какова влажность почвы в любом месте. Но ему не нужно посылать поливальщиков или дождевальные установки на участки, где растения, как сообщили приборы, «захотели пить».
Отклоняется стрелка, показывающая высыхание земли — и тотчас щелкают за щитом контакторы, зажигается голубая лампочка, сигнализируя, что идет по подземным артериям к угрожаемому месту вода.
Да, вода приходит к растениям не в виде искусственного дождя, она не разливается по поверхности земли из поливных борозд. Едва почувствуют растения жажду — и их насытит подземный дождь!
Еще весной во всех направлениях прошли по полям «стальные кроты», вырыли под землей норы-трубы. По этим трубам хлынет теперь вода, впитываясь через стенки в почву, приходя прямо к жаждущим корням, не испаряясь с поверхности, не размывая верхний слой земли.
Увеличилась влажность почвы до нормы — и защелкали снова контакторы за щитом, выключилась подземная водная магистраль. Насосы гонят воду уже на другой участок, чтобы и там насытить почву невидимым «подземным дождем».
Не подумайте, что аппаратура эта пришла к нам из сказки. Она уж не столь сказочна. Если не ее, то подобную ей можно встретить на многих наших электростанциях, управляемых на расстоянии или действующих совсем автоматически, подчиняясь приказаниям многочисленных приборов.
Встает с кресла агроном — командир полей. Он идет вдоль щита, окидывая взглядом циферблаты, и будто шагает он по всем подведомственным ему полям, до которых несколько часов езды. Смотрит он на стрелки, а видит «на три аршина в землю», знает, какова влажность в глубине, нет ли засолонения, знает даже меняющийся химический состав почв: сколько в них питательных веществ, не время ли подкормить растения.
Вернувшись к креслу, он нажимает кнопку микрофона и, не повышая голоса, приказывает звену геликоптеров вылететь на участок 73, квадрат 9.
Вертикально в воздух поднимаются геликоптеры и летят к указанному квадрату, чтобы рассеять над ним удобрения.
А диспетчер уже занят другим. Он уже знает о вылете воздушных «нянек», кормящих с воздуха своих наземных «питомцев». Ему сообщил об этом участковый диспетчер. Внимание диспетчера привлечено теперь показанием прибора, регистрирующего рост сорных трав. Если бы это было на пшеничном поле, он послал бы туда самолеты, чтобы они окропили поле «живой росой», побуждающей рост злаков и гибельной для сорняков. Но сигнал пришел с поля, где растет сахарная свекла. Тут не поможет «живая роса».
Снова звучит в микрофон спокойный голос командира.
На свекловичное поле выезжает самоходный автоматический культиватор, чтобы прополоть сорняки и между рядами и в рядах между ботвой. Его «умные», «чувствующие» лапы не повредят ни ботвы, ни протянутых между ботвой проволок, которые замкнулись поднявшимися сорняками, дав сигнал на центральный пункт. Лапы срежут сорняки под корень. Повинуясь чуткому электрическому щупу, лапы заботливо обойдут кустики культуры.
Нетороплив, спокоен диспетчер, но у него горячая пора. Ведь на некоторых участках началась страда. Машины убирают урожай.
На центральном месте щита, рядом с часами, мы видим график уборочных работ. Течет время, и переползает по графику световой зайчик. А рядом зажигаются цифры и надписи, «докладывающие» о выполнении графика. Один только взгляд диспетчера убеждает его в том, что все благополучно, график выполняется с точностью до минут, как при движении железнодорожных поездов.
Но вернемся на пшеничное поле. Рассматривая светящийся график, мы могли убедиться, что именно до этого поля дойдет сейчас очередь в плане работ.

* * *

Вот они, хлеба будущего! О них мечтал когда-то академик В. Р. Вильямс, говоря: «Земля будет работать на социализм. Невиданные урожаи в мире способна собирать страна Советов, и я верю, что недалёк тот час, когда 100 центнеров с гектара будет средним урожаем моей родины».
Сбудутся, сбываются мечты Вильямса. Снимут с полей коммунизма и 1 500—2 000 центнеров свеклы с гектара, как он предсказывал, и льноволокна 12—15 центнеров, и 150—200 центнеров хлопка. Лучшие достижения наших стахановцев станут средними для полей будущего. Глядя вперед, Вильямс говорил, что эти поля «...будут свидетельствовать о высоком уровне культурного плодородия советской земли. Лес и травы, частично уничтоженные и вытесненные с огромных территорий, снова займут положенное им место. Широкие поля будут окаймлены лесными полосами и плодовыми посадками. Только в легендах останутся понятия о засухах, выгорании, выпревании, вымокании посевов, о неурожаях и бескормице, об эрозии и пыльных бурях, об оврагах и смывах и о других стихийных бедствиях.
Природа будет раскрываться щедрее, полнее, потому что нынешний крестьянин сумеет раскрыть все ее богатства, сумеет безгранично воспользоваться ее же законами, как друг, а не как враг ее».
И вот перед нами эта раскрывшаяся, преображенная природа вчера еще мертвой пустыни.
От полоски леса на горизонте по золотому пшеничному морю словно плывет маленький катерок. Он то поднимается на гребень волны, то исчезает, чтобы появиться снова.
Он приближается с необычайной быстротой.
Но это вовсе не катерок!
Диспетчер, глядя на светящийся график, мог бы сказать сейчас, что как раз время подойти к нам уборочной машине.
Почему же не узнали мы ее? Почему не увидели знакомых очертаний корабля плодородия — комбайна? Почему не оставляет она за собой выстриженной полосы жнивья?
Высоко поднята изогнутая решетчатая конструкция непонятного назначения. Позади нее — катящийся на собственных колесах прицепной бункер, откуда зерно на ходу в одно мгновение пересыпается в кузов поравнявшегося с уборочной машиной грузовика.
За сферическим стеклом кабины мы видим девушку в белом фланелевом костюме. Она управляет машиной, подминающей под себя колосья, которые снова поднимутся позади машины, но уже без зерна.
Что это? Обмолот на корню? Разве он возможен? Ведь мы решили ничего не выдумывать!
Да, это обмолот на корню, обмолот без срезания соломы. Он позволяет проводить уборку с огромной скоростью, сводя на нет потери. Ведь быстро убрать урожай — избежать потерь. Транспорт не перевозит сейчас солому, он только доставляет очищенное в уборочной машине зерно прямо на элеватор.
А как же солома?
Она не забыта в графике у диспетчера, где расписана работа машин по часам и минутам.
Перебросят автомашины последнее обмолоченное зерно на элеватор, и выйдут на поля самоходные косилки, расправив свои острые десятиметровые крылья. Ляжет на землю скошенная солома, а идущий следом пресс-подборщик тут же спрессует ее в желтые тюки. Их доставят к соломорезкам, к кормозаготовительным или строительным машинам.
А сейчас... с легким стрекотом проносится мимо нас уборочная, машина, приземистая, обтекаемая, как сигара.
Об этом мечтал еще в прошлом веке автор первого комбайна русский изобретатель Андрей Романович Власенко. В 1868 году он получил первую в мире привилегию на комбайн, обмолачивающий зерно на корню.
Другой русский изобретатель Молчанов двадцать лет работал над этой проблемой, но лишь в советское время, в 1930 году, ему удалось построить машину, которая была неизмеримо компактнее обычного комбайна. Ведь через ее рабочие органы не проходили «соломенные части» обмолачиваемых хлебов, занимающие в 60—70 раз больший объем, чем зерно.
Однако машина Молчанова уступала комбайну. Она обмолачивала колосья, осыпая их ударами. Много зерен поэтому падало на землю.
От «скомпрометированной идеи» отказались, казалось бы, навсегда...
Нам уже приходилось говорить, что порой инженеры возвращаются к заброшенной проблеме, но уже с новыми средствами, которых не было прежде, н а новом, достигнутом техникой уровне.
После Великой Отечественной войны в отношении обмолота на корню были высказаны совершенно неожиданные мысли.
А если не ударять по колосу, а просто трясти его, заставить вибрировать? Ведь зерна не удержатся в колосе, вылетят.
Любопытно, что использовать вибрацию для вымолачивания зерна предложили авиастроители, заклятые враги этой вибрации, насмерть боровшиеся с нею в своих конструкциях: Румянцев, Залушнов, Кондратов и другие.
Они решили установить в машине несколько пар фасонных валиков, образующих между собой щели. Выступы и впадины на валиках подбирались так, что зазор между ними перемещался то в сторону одного валика, то другого. Стебель, попавший в эту «дрожащую щель», будет трястись, вибрировать. Зерна должны разлетаться пулями.
Была построена модель, а потом — машина. Вращающиеся валики гребенкой надвигались на хлеб. Стебли попадали в щели и...
Вибрация, конечно, получилась, но оказалась недостаточной.
Опыт можно было бы считать провалившимся, если бы не одно неожиданное обстоятельство. Колос при движении машины обязательно должен был пройти через щель, протаскивался через нее. Вращающиеся валики в этот момент ударяли по нему и прекрасно вымолачивали оставшиеся зерна.
Так родился принцип обмолота зерна на корню.
Завтра этот принцип выйдет за пределы лаборатории и завоюет себе место на полях коммунизма.
Скорость уборочной машины, выполненной по этому принципу, сможет поспорить со скоростью легковой автомашины...
Быстро пронеслась мимо нас уборочная машина будущего.
Издали виднеется лишь поднятая над бункером параболическая решетка.
Что это?
Антенна.
Зачем? Для передачи сигналов без проводов?
Нет. Для передачи энергии без проводов.
Давнишняя мечта инженеров. Неужели она осуществима?
Когда-то радиолюбители, жившие вблизи радиостанций, мечтали подключить к антенне... электрическую плитку. Ведь появляется же на клеммах антенны искра. Так почему же не «запрячь» как следует эту переданную без проводов энергию!
Проблеме передачи энергии без проводов посвятил свою жизнь профессор Скутаревский.
Скутаревский? Это же герой одноименного романа Леонида Леонова!
Ну да! Мечта писателя воплотилась в образе ученого, стремившегося передать энергию без проводов на другой берег реки.
Но это же было только в романе, а мы хотели говорить о реальном...
Ну, конечно, о реальном. Писатель Леонов услышал однажды совершенно реальный телефонный звонок. Незнакомый человек сообщал ему, что он осуществил идею профессора Скутаревского. И это вовсе не было мистификацией. Лауреат Сталинской премии доктор технических наук Г. И. Бабат пригласил писателя ознакомиться со своим изобретением.
На Московском заводе имени Орджоникидзе по асфальтовым дорожкам катились груженные кладью электрические тележки, не имевшие никаких аккумуляторов. Энергия передавалась им без проводов от высокочастотного кабеля, который служил передающей антенной. Тележки не отъезжали далеко от кабеля, но все же они не касались его.
Бабат мечтал о шоссе будущего, под которым будет проложен кабель, питающий энергией все виды «высокочастотного» транспорта.
Ныне в Киеве по бульвару имени Шевченко, пока на расстоянии 300 метров, движется первый в мире пассажирский «вечебус» — троллейбус без проводов.
Но совсем по-другому встал вопрос о передаче энергии без проводов в связи с электрификацией сельских полей. Кабель, к которому всегда привязан электротрактор, неудобен, он стесняет его маневренность, дорог и быстро изнашивается. Нужно передавать энергию трактору без кабеля, по крайней мере в пределах сельскохозяйственного поля.
Возможно ли это при современном уровне техники?
Ответ можно найти в статье члена-корреспондента Академии наук Украинской ССР Тетельбаума, опубликованной в журнале «Электричество».
Параболическая антенна дает не рассеянный, а направленный поток энергии, подобный лучу прожектора. Если принять этот поток такой же антенной, можно использовать до 90 процентов энергии.
Девяносто процентов! Это уже решение вопроса. Перед нами сразу вырисовываются контуры будущего...
Так вот какое решетчатое вогнутое сооружение видели мы над бункером!
Это же приемная антенна, ловящая невидимый, направленный к ней луч энергии!
Маленький катерок с решетчатой башенкой уже скрылся из виду. Приборы, конечно, уже доложили об этом диспетчеру.

* * *

Кроме часового и минутного графика работ сегодняшнего дня, агроном-командир может показать нам общий производственный план всего хозяйства. Скоро начнется уборка хлопка. Его соберут здесь в одном только районе, о котором заботится агроном, пожалуй, больше, чем выращивают во всем Египте! Кончится уборка пшеницы, надо готовить поле для следующей культуры. С этих же полей в этом же году будет снято еще два урожая, и каждый из них будет так обилен, как планировал это академик Вильямс.
На полях коммунизма в орошаемых районах самым обычным делом будут три урожая в год. Ведь здесь так рано приходит весна, так поздно наступает осень. И здесь так быстро справляются машины со своим делом.
Едва снят урожай — начинается пахота.
Мы снова в поле. Одна половина его уже распахана. Могучий многокорпусный плуг с предплужниками прошел здесь. Как аккуратно проложена борозда! Верно, опытный тракторист вел электрический трактор, шум которого уже слышим мы. Трактор приближается к нам, вползает на холм, из-за которого поднялась его решетчатая башня. Мы знаем ее назначение. Трактор получает энергию без проводов, Теперь видна уже и кабина, в стекле которой отражается солнце. Трактор не идет, он почти мчится, грохочут его гусеницы. Неужели можно пахать с такой скоростью? Не вхолостую ли он идет, оставив плуг? Нет, плуг идет следом, и земля «вскипает» под ним.
Почти поравнялась с нами огромная машина на гусеницах. Но все еще не разглядишь за стеклом кабины лица тракториста...
Трактор с шумом проезжает мимо. Кабина пуста.
Конечно, пуста. Зачем сидеть там человеку, если перед трактором установлен «фотоглаз», направленный на борозду. Отклонись трактор хоть чуточку в сторону, фотоэлемент уже не увидит черной земли, в цепи его появится электрический ток, который послужит сигналом для включения моторчиков. И они выправят ход трактора, не давая сбиваться с пути, заставляя его точно заделывать борозду. В конце поля эти же моторчики заставят трактор сделать полный разворот и снова выехать на борозду.
И трактор сам, без участия людей, пашет поле, двигаясь по нему, как автоматический челнок. За его работой следит сельский инженер на передающей энергию подстанции.
Кто этот сельский инженер?
Пахарь. Правда, у него «соха сама по полю ходит», но, если разобраться, то она ходит вовсе не сама, а выполняя его волю.
Конечно, у «крестьянина» высшее техническое образование, он превосходно знает и токи высокой частоты, и автоматику, и телемеханику, и все же, как хотите — это пахарь! Но пахарь, вооруженный техникой коммунизма. Производительность его труда в тысячи и тысячи раз выше, чем у его деда; шедшего, сгорбив спину, за сохой. Точно так же и у девушки, сидящей в искусственно охлажденной застекленной кабине нового комбайна, производительность труда неизмеримо выше, чем у ее бабки с серпом или цепом в руках. А ведь производительность труда, как говорил Владимир Ильич Ленин, это, в последнем счете, самое важное, самое главное для победы нового общественного строя. И неудивительно, что этот строй позволил пахарю стать инженером, а крестьянке, управляющей комбайном, получить агротехническое образование.
Крестьяне нового склада работают на самых разных участках сельского хозяйства, имеют дело с множеством машин, заменивших человека всюду, где прежде требовался тяжелый физический труд: и в поле, и на ферме, и на дойке, и на погрузке...
Машин этих, если начать перечислять, наверное, будет более тысячи, и самых разных конструкций! Ведь не осталось в сельском хозяйстве почти ни одной операции, которую не делала бы машина. Забот с ними крестьянину не мало. Надо их отрегулировать, заставить работать наиболее производительно, понадобится — так и отремонтировать. Пожалуй, если взять по всей нашей стране, так механиков и электриков на селе будет не меньше, чем в городе на всех заводах.
Думая обо всем этом, мы смотрим вслед удаляющейся решетчатой башенке. Скрывается в полупрозрачной дымке трактор, повинующийся воле невидимого командира. Еще мгновение, и исчезла вызванная нашим воображением картина...
Но разве что-нибудь придумано в ней?
Мы видели удивительные машины и замечательные приборы. Но мы отправили их в будущее из сегодняшнего дня. Мы видели на полях людей новых специальностей и нового кругозора, но мы и сегодня можем познакомиться с ними. Это они управляют 3 миллионами сельскохозяйственных машин и орудий, это они работают на колхозных электростанциях, мощность которых больше намеченной когда-то для всех электроцентралей, в которые не поверил Уэллс, это они, научные сотрудники «Академии сельских новаторов», выращивают в поле невиданные урожаи.
Мы начинаем говорить о завтра, и видим это завтра в нашем сегодня. Лучшие творения инженерной мысли становятся техникой коммунизма, передовые люди наших дней несут в себе черты будущего.
Прежде о будущем гадали, будущего боялись, о будущем мечтали, но никогда еще в истории человечества не строили будущего по плану, по строгому и гениальному замыслу.
Оно задумано, это будущее, Марксом и Энгельсом.
Путь к нему намечен Лениным.
По этому пути через все преграды ведет наш народ Сталин.

1952 г.
Москва.