ФАНТАСТ

Дилогия мнемонических романов

Все события в романе
не выдуманы и совпадения с реальными фактами и именами
не случайны

Оглавление
  
КНИГА ПЕРВАЯ ЧЕРЕЗ БУРИ
Часть первая. ПОИСК СЕБЯ
Глава первая. СЧАСТЛИВЫЕ ГОДЫ
Глава вторая. ДУША И УМ СИБИРИ
Глава третья. ТОЧЕНАЯ
Глава четвертая. БЕГСТВО
Глава пятая. НА ВОСТОКЕ
Часть вторая. ШАГИ В ЖИЗНЬ
Глава первая. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Глава вторая. ЗАПАХ СМЕРТИ
Глава третья. ТРУД
Глава четвертая. ПРОТЕЗЫ
Глава пятая. МАСТЕРА
Глава шестая. МАТЕМАТИК
Часть третья. К ЦЕЛИ
Глава первая. ГРУДЬ НАРАСПАШКУ
Глава вторая. ТАЧКА
Глава третья. КВАДРИГА
Глава четвертая. ДОКАЗАТЬ!
Глава пятая. ПРАКТИКАНТ
Глава шестая. ЧЕРТА
Часть четвертая. ДОЛГ
Глава первая. МАГИЯ ЧУДЕС
Глава вторая. ЗВЕЗДА МЕТАЛЛУРГИИ
Глава третья. ПАДЕНИЕ ИЛИ ПОДЪЕМ?
Глава четвертая. ВАЛ ИЗОБРЕТЕНИЙ
Глава пятая. ВСТРЕЧИ АЛТАЙСКИЕ
Часть пятая. ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ
Глава первая. ВЛЮБЛЕННЫЕ
Глава вторая. ДЕРЕВЯННАЯ ТРУБКА
Глава третья. КРЫЛЬЯ ИКАРА
Глава четвертая. ЗЛАТОКУДРАЯ
Часть шестая. ОПЕРЕЖАЯ ВРЕМЯ
Глава первая. ИСКАТЕЛИ
Глава вторая. АКАДЕМИКИ
Глава третья. НЕУДАЧИ
Глава четвертая. РУССКИЙ ВОЛШЕБНИК
Глава пятая. СЛУГА ДВУХ ГОСПОД
Глава шестая. АТАКА КРЕПОСТИ
Часть седьмая. ЗА ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАНАВЕС
Глава первая. К СТРАНЕ ЗАГАДОК И СВОБОД
Глава вторая. БИЗНЕС
Глава третья. БОГ РЕКЛАМЫ
Глава четвертая. ПАРИЖ, ПАРИЖ! ДУША МОЯ!
Глава пятая. ПЕРЕД ГРОЗОЙ
Часть восьмая.XX ВАЛ
Глава первая. ПЫЛЬНАЯ ДОРОГА
Глава вторая. СИЛА ТОКА
Глава третья. ДЫХАНИЕ АНТИХРИСТА
Глава четвертая. ИСХОД
Глава пятая. ЗАВОД ИМЕНИ ЖЮЛЯ ВЕРНА
Глава шестая. ЭЛЕКТРОКАМИКАДЗЕ
Глава седьмая. ПЕЧАЛЬНЫЙ КОНЕЦ
Часть девятая. НОВАЯ СТРАНИЦА
Глава первая. БЛОКАДА
Глава вторая. ПЕРЕМЕНЫ
Глава третья. НИМФА
Глава четвертая. ЗАГАДОЧНОЕ НАЗНАЧЕНИЕ
Глава пятая. ВИЦЕ-КОРОЛЬ ШТИРИИ
Глава шестая. ОСОБАЯ ОПЕРАЦИЯ
Глава седьмая. ДОРОГОЙ В БУДУЩЕЕ
Глава восьмая. ТУНГУССКИЙ МЕТЕОРИТ
ЭПИЛОГ
КНИГА ВТОРАЯ МЕРТВАЯ ЗЫБЬ
Часть первая. МЕЧТА ВЛЕКУЩАЯ
Глава первая. УХАБЫ
Глава вторая. К стране подвига
Глава третья. В суровой Арктике чудес
Глава четвертая. Против ветра
Глава пятая. Остров Исчезающий
Глава шестая. На краю Земли
Глава седьмая. Ныряющий остров
Глава восьмая. Прощание с Арктикой
Часть вторая. СЮЖЕТЫ
Глава первая. План ста городов
Глава вторая. Взрослая дочь
Глава третья. Последние жертвы
Глава четвертая. Реки вспять
Глава пятая. Дети
Глава шестая. Будапешт
Глава седьмая. Совпадения
Глава восьмая. От Луны к Венере
Часть третья. ЕВРОПА
Глава первая. Круиз
Глава вторая. 13-й подвиг
Глава третья. Потомок Гарибальди
Глава четвертая. Невозвращенец
Глава пятая. Пламенный Сирано
Глава шестая. На корабле через поля и веси
Глава шестая. Сухой закон и памятники
Часть четвертая. ТОРЖЕСТВО МЕЧТЫ
Глава первая. Утрата
Глава вторая. Покушение на Солнце
Глава третья. Заговоры
Глава четвертая. Гости из Космоса
Глава пятая. Оттепель
Глава шестая. На Дальний восток
Глава седьмая. Без мостов
Глава восьмая. Золотая медаль
Часть пятая. БУРЯ И СОЛНЦЕ
Глава первая. Россыпь фантастики
Глава вторая. Издательские волны
Глава третья. Завещание Нильса Бора
Глава четвертая. Академия “безумных наук”
Глава пятая. Следы чужого разума
Часть шестая. Крылатое племя
Глава первая. Аноним
Глава вторая. Еврокон
Глава третья. Тореадор в кресле
Глава четвертая. Неистовый златоуст
Глава пятая. Пан-профессор
Глава шестая. Ноктюрн
Часть седьмая. ДЕРЗАНИЯ
Глава первая. Перекаты
Глава вторая. Купол надежды
Глава третья. Аэлита
Глава четвертая. Мним
Глава пятая. Переписка
Глава шестая. Генная память
Часть восьмая. МИРАЖИ
Глава первая. Правители
Глава вторая. Честь и коварство
Глава третья. Баррикады, кардиналы и президент.
Глава четвертая. "Космопоиск"
Глава шестая. Донкихоты Вселенной
Глава девятая. Возвращение в грядущее
Часть девятая. БРАТ
Глава первая. Прыжок
Глава вторая. Чудеса на сцене
Глава третья. Непреклонный
Глава четвертая. И слез Илья Муромец с печи...
Глава пятая. Все-таки полет!
Часть десятая. МНОГОМЕРНОСТЬ
Глава первая. Единомышленники
Глава вторая. Чур меня, чур!
Глава третья. Голос с неба
Глава четвертая. Звезда во лбу
Глава пятая. Слои Времени
Глава шестая. Пропавшая грамота
Глава седьмая. Жизнь ещё раз
ВМЕСТО ЭПИЛОГА

КНИГА ПЕРВАЯ
ЧЕРЕЗ БУРИ

Часть первая. ПОИСК СЕБЯ
  
«В жизни Разум — подножье гор», —
Учил мудрейший Пифагор.
  
Глава первая. СЧАСТЛИВЫЕ ГОДЫ
  
И в эти чудные мгновенья
Мир познаешь и до ученья.
  
— Слышали, голубушка, у купцов-то Званцевых второй сынок родился. 
— А Магдалина Казимировна так дочку ждала! 
— Зато у Петра Григорьевича помощники вырастут: «Торговый Дом ЗВАНЦЕВ и СЫНОВЬЯ». На всю Сибирь звучит!.. 
Рассуждали так добрые кумушки в степном городе Акмолинске, где второго сентября 1906 года (двадцатого августа по старому стилю) родился Шурик Званцев, и никто тогда ни там, ни в степных кочевьях подумать не мог, что через девяносто лет этот город станет столицей отколовшегося от России Казахстана. 
Большая комната двухэтажного дома. В ней проем для лестницы, огороженной перилами и уходящей вниз. За окнами широкая пыльная площадь и белая церковь. На стене в комнате портрет строгого дяди с пышными усами и баками, в ментике, украшенном горизонтально нашитыми золотыми шнурами, отделанном белым мехом. Это гусарский полковник Казимир Курдвановский, отец мамы Шурика, Магдалины Казимировны. В четыре года она осталась сиротой в Екатеринбурге, куда ее отец был сослан за участие в польском восстании. В ссылке он женился на русской, и она, подарив ему сына и дочь, вскоре умерла. 
Так и пришлось расти Магде без отца и матери в суровой Сибири. Однако забота сибирских родных позволила ей получить музыкальное образование, и она до конца жизни, вплоть до восьмидесяти трех лет, продолжала учить музыке детей. За свой долголетний труд музыканта-педагога она была удостоена высшей награды страны — ордена Ленина.. 
Ее младший сын не понимал, почему его добрый папа Петр Григорьевич так часто уезжал с киргизами-кочевниками в больших меховых шапках-малахаях и в непривычной для горожан одежде, которые время от времени приезжали за ним откуда-то из далекой степи. Петр Григорьевич вел себя с ними запросто и даже свободно говорил на их род ном языке. Что для всех было и непривычным и странным. 
Был Петр Григорьевич видным купцом, уполномоченным скотозакупочной фирмы, возглавляемой в далеком Петропавловске, на Великом Сибирском пути, грозным его отцом — Григорием Ивановичем Званцевым, заводчиком и миллионером. К младшему сыну-компаньону Григорий Иванович относился строго и почти всегда оставался недовольным ни ведением им дел, ни поблажками, которые делая он без совета с отцом кочевникам, ни тем, что якшался с местной интеллигенцией. Раздражало папеньку и своеволие сына. То приказчика-молокососа взял себе из аборигенов, хотя и грамотного. А тут еще без разрешения дачу себе в роще заимел. Хотя именно с ней у внуков и были связаны самые светлые воспоминания. 
Недалеко от своего дома, на одной из ближних улиц Петр Званцев выстроил каменный дом под контору, где счетоводы и другие служащие, стоя за высокими конторками, всегда что-то считали и писали. Главным среди них, несмотря на свою молодость, был старший приказчик и доверенное лицо купца Званцева Ахмед. Был он из киргизов, так тогда называли казахов. Прекрасно образованный, он владел, не только русским, но и европейскими языка ми, писал стихи и даже книги издавал. Можно не удивляться, что ныне контора превратилась в музей Сакена Сейфуллина, поэта и прозаика, видного национального деятеля культуры, старшего брата Ахмеда. 
Тогда, в 1912 году, Ахмед был стройный юноша, его лицо с тонкой ленточкой усов было по-своему красиво. Он щегольски носил вывезенный из Парижа, куда ездил с братом на всемирную выставку, костюм-тройку с дорогими часами в жилетном кармане и выпущенной наружу золотой цепочкой. 
В тот день, выскочив из запыленной кибитки запряженной парой взмыленных лошадей, он сразу же взбежал по внутренней лестнице в большую комнату, где хозяин играл с детьми, и передал ему письмо со словами: 
— От Григория Ивановича. Спешно доставить велено. Сильно гневаются. Наказали дела свертывать, дома и дачу продавать и вам со всей семьей к нему поближе в Петропавловск пожаловать. Сакен вас в конторе ждет. 
Отец прочитал письмо и невольно передернул плечами: 
— Уж больно он грозен, как я погляжу. Дело свернуть, капитала не потеряв, это не в нужник сбегать, когда живот схватило. Ты коней гнал, как на скачках, а здесь, Ахмедушка, контора требуется. Недаром Сакен там и слез. 
Вошла мама, и отец передал ей письмо. Она прочитала, вернула конверт и заплакала: 
— В такую даль... На лошадях... С детьми... Немедленно? Это выше сил человеческих. 
— Они и дом вам там приготовили, отменнейший, — вставил Ахмед, — быстро ехать требуют. 
— Быстро только тараканы бегают. Вот мы с ними скачки устроим. Гонки на отставание. Есть у велосипедистов такая езда. 
Перед тем как уйти с Ахмедом в контору, Петр Григорьевич сказал: 
— Вечером едем на дачу. Там нам кое-что из Шотландии пришло. 
— Из Шотландии? — удивилась жена. 
— Да, там звери, нужные нам, водятся. 
— Ты все шутишь. А что в посылке? 
— А вот это, Магдуся, секрет. — И он пошел догонять Ахмеда. 
А дети тем временем умирали от любопытства. Что там за сюрприз их ожидал на даче?.. Их мама играла на рояле грустные вещи, и даже любимый Седьмой вальс Шопена звучал у нее замедленно и печально. 
Всю дорогу на дачу дети приставали к отцу, а он отшучивался: 
— Завтра праздник воскресенье. 
Вам лепешек напекут. 
И помажут, и покажут, 
А покушать не дадут! 
  
С тем они по прибытии на дачу и легли спать. Утром, после завтрака, папа с мамой вывели их на крыльцо, выходящее во двор, и все они ахнули. 
Между раздувшимся от важности индюком с покорной индюшкой, гусей, уток и кур с цыплятами стояли две крохотные, словно игрушечные, лошадки под маленькими седлами, как раз для Вити и Шурика. Мамин любимец сенбернар Гектор обнюхивал новых пришельцев, принимая их за малых жеребят. 
— Какая прелесть! — не удержалась от возгласа мама. 
— Эта, чур, моя! — сбежав с крыльца, крикнул Витя и вцепился в пышную гриву одной из лошадок. 
Вставив ногу в стремя, он почти без помощи подоспевшего конюха Игната оказался в седле. Недаром он потом посвятил всю свою долгую жизнь спорту, став мастером спорта СССР и почетным судьей России по классической борьбе. 
Шурика же папа взял на руки и осторожно усадил в седло, а Игнат вставил его ноги в стремена. Он сидел совсем как большой верхом на живой лошади. Было ему, конечно, страшно, но он был горд. 
Тут папа вынул из бумажного пакета две настоящие ковбойские шляпы с загнутыми полями и водрузил их сыновьям на головы. Шурику она наползала на лоб, мешала смотреть, но Вите была впору. 
— Теперь вы настоящие ковбои, будете скакать по степи, как по прериям. 
— Ну что ты, Петечка, они же еще маленькие. И потом шляпы эти к их матроскам никак не подходят. Надо переодеться. 
— Ну, это дело седьмое. Им сначала надо в седла врасти, как киргизятам. 
— Хоть теперь-то расскажи, Петечка, откуда взялось это шотландское чудо? 
— Помнишь, Магдуся, я в город Верный ездил, яблок вам привез. Встретились мы там с одним англичанином. Он тоже купцом оказался. И так он в ресторане свою Шотландию расхваливал, что заказал я ему прислать для ребят парочку коняшек, только вот за морем телушка-полушка, да рубь перевоз. Я наказал Ахмеду оплатить счет с доставкой. Отец все равно узнает. Семь бед — один ответ. Он и Гектором, присланным тебе из Швейцарии, недоволен был. 
— Что же мне, сенбернара на болонку менять? — возмутилась жена. — Англичанин в ресторане с тобой, конечно, подвыпившим договаривался? Без документов? 
— Купеческое слово — камень с горы. Назад не поднимется. 
С детской восприимчивостью ребята довольно быстро овладели верховой ездой, разъезжая, правда, не вскачь и не в степи, а по дорожкам ухоженного сада. Свалились на землю лишь пару раз и не с такой уж большой высоты даже не ушиблись. Но с седлами они и в самом деле срослись, судя по тому, как трудно было стаскивать всадников для еды и сна. Витя с Шурой, увлеченные милыми послушными пони, забыли даже про свои «гигантские шаги» принесшие им столько радости в прошлом году, когда их под папиным присмотром установили на дачном дворе. 
Тогда они увидели высокий столб, с вершины которого от вращающейся шайбы спускалось несколько веревок с мягкой петлей внизу. Просунув в нее ногу, надо было усесться в петле верхом, и держась рукой за канат, разбежаться, взлетая на натянутой веревке в воздух, выше смеющегося в стороне папы, и потом так коснуться земли словно не ты отмерял шаги, а страшный великан, ростом со столб. И при каждом взлете сердце замирало от колючего страха высоты. 
Вечером измученным непривычными упражнениями детям папа, сидя у кроватей, рассказывал их любимую «Небыль». Ахмед внушил им, что в ней кроется тайна. И что вовсе это не «Небыль», а «Реникса». И что ее можно только им самим расшифровать. А он не может, потому что клятву кровью подписал. Расшифровать Ахмедову загадку удалось позже, когда у детей появилась гувернантка обучавшая их немецкому языку. Шурик почему-то решил, что черная магия имеет отношение к немцам, и спросил Лонью Ивановну, что означает тайное слово Реникса Она была очень суеверна и испугалась нечистой силы. И чтобы оградиться от нее, начертав это слово заглавным буквами — «RENIXA», прикрыла Библией. Но Шурик не отступился и сам переписал это слово, но письменными буквами, и у него получилось: чепуха. Тайна была раскрыта и соответствовала прочтенным папой стишкам, которые они с братом знали наизусть: 
Чеп-чеп-чепуха! 
Это просто враки — 
Сено косят на печи 
Молотками раки. 
  
Кот намазал мелом нос, 
Напомадил руки 
И из погреба принес 
Жареные брюки 
  
Еж слониху запрягал 
В расписные дрожки 
И по улице скакал 
В виде папироски 
  
У попа за обшлагом 
Желуди говели. 
Чушка пляшет с чесноком 
В кружевной шинели. 
  
Свинки вилками хлебали 
Из говядины уху. 
Не пора ли спать, ребятки, 
И забыть про чепуху? 
  
Отец, часто бывая в городе Верный (Алма-Ата), привозил домой очень вкусные яблоки и рассказывал о горах и живущих там каракиргизах, не подозревая, что эти киргизы, пройдет время, будут жить в своей независимой стране. А вот о заказанных там шотландских пони ничего не сказал...
Терпение грозного Григория Ивановича, узнавшего о пони, лопнуло, и он вторично приказал сыну Петру пере селиться поближе к нему в Петропавловск, где приобрел для сына отдельный дом с дворами, конюшнями и склада ми для сырой кожи.
Детям было жаль покидать Акмолинск, дом на площади, дачу с гривастыми пони, которые для них были лучше всех любых скакунов на свете, но ожидаемые приключения в поездке на лошадях по тысячеверстной степи с редкими кочевьями прельщали сердца мальчишек. Братьев специально свозили на дачу проститься со своими любимцами. Они долго гладили их милые мордочки, расчесывали маминой гребенкой их шелковистые гривы. Но больше всего дети были потрясены, когда из больших красивых глаз пони скатилось по нескольку слезинок. Ребята уверились, что те тоже любят их и горюют перед разлукой. Папа посмеялся над такими выдумками. Дети обиделись, но он сразу их утешил тем, что продал пони в цирк города Верного, и они будут там возить детей верхом и в коляске.
Ровные бескрайние степи, как море, сливаются с небом на горизонте. Коренник и пристяжная тащат кибитку по пыльной дороге. Лошадей берегли, часто давали отдыхать, и кучер в подпоясанном армяке особым свистом прогуливаясь около них, побуждал лошадей облегчиться для продолжения пути. Смены им не будет до самого Петропавловска.
 Интересно посмотреть там, в незнакомом городе, на железную дорогу, которую дети знали только по картинкам и мечтали сами прокатиться на паровозе, как на пони. Но эти чудеса были впереди, а пока можно давать волю воображению, вдыхая душистый аромат трав, которыми еще не полакомились стада рогатого скота и табуны коней кочевников. К вечеру останавливались у гостеприимного кочевья. Хозяева приглашали в свои переносные дома-юрты. Кочевники вкапывали гнутые жерди в землю так, чтобы они вверху соединились на обруче, образуя отверстие, через которое дым разожженного на земле костра выходил наружу. Ребристый остов юрты обтягивался заготовленным покрытием или шкурами. Пол по краям устилался мягкими кошмами и одеялами. При переезде кочевья на новые нетронутые пастбища временное жилье в строгом порядке разбиралось с той же быстротой и грузилось на низкорослых вьючных лошадок, напоминавших пони, или на огромных верблюдов с продетым сквозь ноздри кольцом. По команде «чок!» они подгибали коле ни и ложились животом на землю.
Босоногие, а, кто поменьше, то и бесштанные ребятишки, снуя повсюду, принимали деятельное участие в сборах. Тащили кто котелок, кто затейливые кувшины для ритуального, по восточному обычаю, омовения, кто любимую, вырезанную из дерева игрушку.
В кибитку лошадей запрягли раньше, и на прощание гостеприимные хозяева угощали кумысом. Этот напиток сразу не понравился Шурику. Он крепко бил в нос, и голова от него шла чуть кругом. Но потом Шурик к нему привык и ждал часа, когда будут на следующих ночевках обносить кумысом..
— Кайсары — разбойник был. В горах пещера жил, — наклонившись в кибитку, крикнул сопровождавший ее верховой из кочевников. — Волшебный питье пил — кумыс. Пуля не брала.
Сладко сжались мальчишеские сердца и тревожно забились. Разбойник! Вот оно, первое приключение!
У бескрайней мореподобной степи на горизонте обозначились неясные очертания не то тучи, не то гористого берега. Это было как в сказке. Воображаемый морской корабль появился из травянистых волн с кувыркающимися, гонимыми ветром призрачными и страшноватыми перекати-поле. И все оказались на побережье — лукоморье с дубом зеленым. Шурик старался разглядеть златую цепь и кота на ней, как читала о том из Пушкина мама. Но сказка и без кота открылась, когда выехали на подлинный берег сказочного синего озера, в котором отражались причудливые черные скалы.
— Глядите! Каменная дубина в берег воткнута! Это Кайсары! — вслух фантазировал Шурик, указывая на свечой устремленный в небо скалистый столб вдали от других каменных глыб.
— Нет, это «Ок-джек-пес». Значит — «Куда стрела не достанет». Вырастешь — наверх забирайся. Батыр станешь, — отозвался верховой.
— Мы-то заберемся, — храбро пообещал Шурик.
— Только попробуйте, — испуганно пригрозила мама.
Это было Боровое — чудесный островок живописной горной местности, капризом Природы заброшенный в глухую степь. Прозрачные озера, горы с поднимающейся к небу вершиной Синюхой, сосновые леса на склонах — все это превратило степное чудо в первоклассный курорт, где красоты природы, волшебные солнце, воздух и вода сочетались с лечебными свойствами кумыса.
Не одно лето провела семья Званцевых в этом райском месте. И Шурик выполнил свой озорной замысел, не успев подрасти, взобрался-таки вместе с Витей на самый верх скалы «Куда стрела не достанет». Но зоркий мамин глаз достал, и острота стрел ее польской вспыльчивости обрушилась на непокорных сыновей. И чего только не наслышались их опущенные головы, хором повторявшие: — Мы больше не будем.
Мать обожала сыновей, и каждое утро они находили свою испачканную вчера одежду выстиранной и выглаженной. И после непременно горячего завтрака отправлялись гулять, предаваясь своим увлечениям, подсказанным цирковой ареной в Петропавловске, попутно развивая в себе наблюдательность сыщиков, подражая Шерлоку Холмсу, Нату Пинкертону, Нику Картеру из дешевых сорока восьми страничных брошюрок.
Но то было впереди, а теперь они лишь проезжали через Боровое, мимо консервного завода, боен или золотых приисков — все это принадлежало им или их родным.
Ночевали в русской избе деревни Щучье, за озером. Шурик снова превратился в шестилетнего малыша, жадно впитывающего расширенными глазенками все, что было вокруг. Сказка — позади. Перед ним — необъятная степная ширь. До Петропавловска осталось столько же, сколько проехали. Говорят, человек к шести годам жизни начинает познавать мир.
Наконец Званцевы приехали в Петропавловск.
Отец отвез детей к деду. Тот показался Шурику высоким, как столб гигантских шагов, с седой бородой до пояса и пронизывающим взглядом темных властных глаз. Он снисходительно потрепал внуков по головам и передал доброму и веселому дяде Васе, своему щеголевато одетому старшему сыну, который со смешными прибаутками посадил обоих племянников себе на плечи и стал, подпрыгивая, как конь, возить их по комнатам. Незаметной тенью беззвучно передвигалась по ним повязанная скромным платочком бабушка, с любовным любопытством поглядывая на внуков, и шептала:
— Ой, не урони ты их, Господи прости и помилуй!
Жила семья деда во втором этаже двухэтажного дома над собственным скобяным магазином. К нему примыкала их же колбасная.
Через год улицу перед магазинами устлали толстым слоем соломы, чтобы в дом не доносился шум проезжающих колес, а детей привезли к деду проститься. Ему было семьдесят два года. Он лежал на спине с распущенной поверх одеяла бородой. Над ним раскинулся марлевый балдахин, сплошь покрытый мухами.
У дедушки был рак.
Угрюм листвою, корой груб, 
Свалился сам могучий дуб. 
Главой Дома стал дядя Вася, статный красавец с модно закрученными усами. Их острыми кончиками он любил щекотать ребятишкам щеки и шею. Дядя смеялся, а они визжали от восторга.
В городе у железной дороги превращался Шурик в подростка.
Жила их семья на краю города в начале Пушкинской улицы. В доме №4. Два дома напротив были их же, со складами для товаров. В обширном переднем дворе (был еще и задний, тоже со складами и конюшнями), рядом с въездными воротами отец соорудил Шуре с Витей спортивную площадку с турником и трапецией. С появлением в городе цирка их увлечение спортом стало неистовым. И ради будущих достижений оба поклялись ни когда не пить и не курить. Папа впоследствии подарил каждому из них по серебряному портсигару, но они сдержали свою клятву.
Особенно увлекались они французской борьбой. Стали завсегдатаями цирковых представлений. Исход борьбы на ковре принимали всерьез, как и провозглашаемые громкие борцовские титулы или черные и красные майки. Прекрасно знали все приемы, изучая их по книжкам: «тур-де-бра», «тур де ля тет» (бросок через бедро, через голову). Не отставая от старшего брата, Шурик рано выучился читать. Он буквально поглощал уйму выписываемых в дом книг и журналов. Мальчики бредили приключения ми и, конечно, «убегали в Америку», чтобы воевать или брататься с гордыми и благородными индейцами и еще — укрощать мустангов. Правда, бегство их, как правило, завершалось на спортивной площадке. Забор был слишком высок, да и утро наступало слишком рано, они просыпали его
В реальное училище Шурику к его десяти годам надо было готовиться, и настала пора учителей и гувернантки Лоньи Ивановны из Прибалтики, с которой дети болтали по-немецки (так и не овладев этим языком). С математикой дело у Шурика было лучше, и старенькая дальняя родственница Вера Ивановна Черданцева не могла нарадоваться на своего ученика, забегавшего вперед пройденных страниц учебника.
В десять лет Шурик с гордостью надел форму реалиста. В классе подружился со Стасиком Татуром, с которым спустя шестьдесят лет увидится в другой стране. Он был старше Шурика, отец его служил на железной дороге и ради этого перебрался с семьей в Сибирь из Польши, где в те времена с работой было трудно.
Дети подрастали, а в мире происходили страшные со бытия. Началась война. Гришка Распутин якобы опасно влиял на царя. Братья это сами слышали, когда в 1916 году вместе с мамой ездили на Черное море, в Сочи, чья пышная красота не затмила для них любимое Боровое.
Спеша к началу занятий в реальном училище, ребята, мамиными стараниями, мчались в открытом автомобиле вместе с двумя фрейлинами Двора к поезду в Туапсе, где кончалась железная дорога.
— Подумайте, — говорили дамы доверчивой сибирячке, чтобы она рассказала там, у себя (для этого они и взяли ее с собой), — этот распутный Гришка хочет конца войны без Победы!
Мужчин в Петропавловске поубавилось. Дядя Вася сказал брату Петру:
— Конный двор наш велик. Людей нет. Сена для лошадей не заготовим. Давай посадим твоих парней на пришедшие новые сенокосилки и грабли, пусть помогут!
Не передать той огромной радости Шурика, когда выяснилось, что он за день уложил больше валков, чем Витя, на менее резвой лошади. Он был очень горд своей победой.

Глава вторая. ДУША И УМ СИБИРИ 
  
В той далекой таежной Сибири 
Поднимают науки, как гири. 
  
Пока Шурик гордился формой реалиста, будучи всего лишь первоклашкой, до далекого сибирского города стали докатываться грозные раскаты уже не военных событий, в конец истощивших страну. Слова: «вот в мирное время...» — звучали как тоска по потерянному раю. Раскаты эти были столь же грозны, как и противоречивы. Сначала кричали: «Свобода! Свобода!» — и все обнимались и целовались, как на Пасху, только яйца не раскрашивали и говеть не заставляли. А вот от чего свобода — мало кто понимал. Во всяком случае, не от воинской повинности, хотя царя свергли, и люди жили в Республике, где все было дороже, чем при царе, а мужчин, даже уже старых, забирали на фронт. На цветном плакате непобедимый Козьма Прутков по-прежнему нанизывал на казацкую пику, как на шашлычный шампур, по нескольку штук толстеньких германцев в касках с заостренным набалдашником. Вот тогда-то и зазвучали противоположные призывы: «Война до победы!», «Мир любой ценой!». А детям вспомнился Распутин, о котором слышали от фрейлин Двора по дороге из Сочи, будто он наставлял царя кончать тяжкую для народа войну.
Учительница Вера Петровна уверяла:
— Большевики, — она так выговаривала это слово, — предали Россию, и их скоро прогонят, заменив Учредительным собранием, а оно поставит нового царя.
Слова ее подтвердились взрывоподобным мятежом чешских войск, якобы возвращающихся освободить свою родину от австрийского гнета. Из множества австрияков, как в народе называли всех пленных, расселенных по семьям — заменить ушедших на фронт работников, отобрали чехов, не имевших своего государства, погрузили в эшелоны, бездумно вооружив, и отправили по Великому Сибирскому пути, а те разом взбунтовались, перейдя на сторону врагов большевизма, посадили нового царя, из европейской деликатности именуя его Верховным правителем адмиралом Колчаком. А временной сибирской столицей Верховного стал Омск. Чешские офицеры бывали у Званцевых. Многие из них, выходцы из интеллигентных семей, были прекрасными музыкантами. Они быстро нашли с Магдалиной Казимировной общий язык, и она с гордостью демонстрировала им исполнение Шуриком Бетховена, Моцарта, особенно Шопена. Все вещи были подготовлены младшим Званцевым, безусловно, с ее помощью. Ее любимый шопеновский Седьмой вальс имел особый успех у гостей, слушавших маленького музыканта.
Свободу получил и Шурик, третьеклассник, вместе со всеми реалистами и педагогами, в том числе общим любимцем инспектором Владимиром Васильевичем Балычевым, с которым связала Званцевых судьба. Реальное училище стало госпиталем. Учиться стало негде. В довершение всего Шурик почти лишился зрения. Местные доктора разводили руками.
Мама его была женщиной энергичной. Поскольку Петроград и Москва с медицинскими светилами, скорее всего уехавшими от смуты за границу, были отрезаны линией фронта, она решила везти сына в Томск, единственный в Сибири город, где университет имел медицинский факультет. К тому же там жила семья адвоката Петрова, ее знакомого. Петро вы, по ее замыслу, и должны были и приютить, и свести их с профессорами. Так впервые проделал Шурик в спальном вагоне две тысячи верст, не отходя от окна, обгоняя санитарные поезда с ранеными. Он видел на проплывавших мимо станциях мужчин, передвигавшихся по перронам на костылях. Иные прогуливались с засунутыми в карманы пустыми рукавами шинелей, некоторые были вообще без обеих рук. Многие были с повязанными порыжелой марлей головами. Они встречались со здоровым пополнением солдат из встречного поезда. Все эти седоусые, угрюмые вчерашние крестьяне из далеких сибирских деревень, в новеньких шинелях, являли собой весьма странное воинство, непонимающее, куда и зачем ведет их военная судьба. Выделялись выправкой и испитыми лицами господа офицеры, основа добровольческой армии адмирала Колчака, прославившегося затоплением в Новороссийске всего Черноморского флота, силы и гордости России, лишь бы не достался он большевикам. Тем и славен был Верховный ее правитель, загнанный в захолустный пыльный Омск.
Собираясь в томскую даль, мать с сыном вдруг узнали, что их папа, добряк и неистощимый шутник, мобилизован простым солдатом, даже не писарем, в колчаковскую армию.
— Как же вы своих от большевиков отличать будете? Все же русские, — спрашивал сын отца.
— А очень просто! — бодро отвечал папа — Перед боем вымажут нас отменной белой мукой. Белая, значит, армия идет. А у них ни муки, ни зерна нет. Петроград и Москва без хлеба сидят, а у наших сибирских мужичков закрома да амбары ломятся
По пути к Томску солдата со знакомым родным лицом и котелком в руках Шурик ни на одном из перронов так и не увидел.
В Томске почти все дома издавна были деревянными, двухэтажными. Снаружи все богато отделанные резными наличниками, с общим подъездом с лестницей и тоже двухэтажным отхожим местом в холодных сенях. С выгребной ямой эти «удобства» соединялись дощатым квадратным сто яком в углу лестницы. Морозные сени сибиряков не смущали. Запах тоже. Но в самом центре, куда мама с сыном подъезжали на извозчике, дома сибирских богачей были европейского типа. На спуске главной — Почтовой улицы — поверх крыш соседних домов поднималась высокая глухая стена без окон, как на противопожарном брандмауэре. На ней огромными буквами написано: «АДВОКАТЪ ПЕТРОВЪ». Это и был мамин знакомый по Екатеринбургу, к которому они ехали.
Приняли гостей радушно. Сама хозяйка, белая, пышная, темноглазая, потащила их из передней в гостиную раздеваться:
— Боже мой, Магдочка, как я рада, как я рада! Передать невозможно. И с сыночком таким!
В соседней передней открылась вторая дверь, из кабинета адвоката. Адвокат Петров сам провожал важного клиента.
— Вы уж там, батюшка, постарайтесь. А за нами не пропадет. Слово купеческое! — слышался хрипловатый бас.
— Да уж я знаю, голубчик. Заимкой, а то и прииском козырнете. Игра стоящая. Понадобится, так и к самому Александру Васильевичу съездим в Омск, а то и в Петроград за ним следом.
— Вот-вот! И поклон наш нижайший передадите правителю Верховному. Мы армии его помогаем. И ишшо поможем, ежели по нашенской правде выйдет.
— На то и правосудие существует. И мы при нем. Прощайте, голубчик. А в ресторанах не балуйте. В нашем общем деле диета предписана. Так сказать, в общественном мнении.
— Да уж воздержусь, коли дело того требует. Пост объявим. Бывайте здоровы, батюшка мои.
Наружная дверь захлопнулась.
В гостиную вошел хозяин дома, вальяжный господин, с модно подстриженной, «а-ля манже», бородкой, с прищуренным взглядом как бы оценивающих глаз.
— Ба! Кого я вижу, гостей желанных! — говорил он, сторонясь от нарядной горничной, державшей ворох снятой с приехавших одежды и не решавшейся выйти в переднюю, пока клиента не проводили.
— Жаль повод вашего приезда, судя по письму вашему, Магдалина Казимировна, родительским беспокойством рожден, — продолжал он, прикладываясь к дамской ручке. — Светила профессорские у нас запросто бывают, в картишки перекинуться. А то ведь скука одна, кроме дел. Вот так, молодой человек, — обратился он к Шурику. — Скоро к нам в университет к коллегам успевающим? Или, может быть, фуражку с молоточками выберете? В Технологическом мы своих инженеров готовим, сибирских.
— Ну что вы, право! — пришла на помощь сыну мама. — Шурочка всего лишь в третий класс реального училища перешел. Да и тот под госпиталь теперь отдан. Что теперь с учебой сыновей будет, ума не приложу.
— Ну, дражайшая Магдалина Казимировна, с вашими средствами вы ребят своих и в Гарвардский университет или Сорбонну подготовите. Но лучше — к нам. Вы кем хотели бы быть, молодой человек?
— Пожарным, — сам не зная как, выпалил Шурик. Это действительно было его детской мечтой. Еще в Акмолинске он воображал, что ему подарят игрушечную пожарную машину и он, накачивая настоящую воду, будет поливать из крошечных шлангов с брандспойтами бумажный дом, который склеит и подожжет на середине стола. Но никому в голову не пришло делать и дарить такие игрушки, и настоящих пожарных, к счастью, в их дом не вызывали.
— Пожарным? — переспросил опешивший адвокат. — И как же вы готовитесь к столь полезной деятельности? — перешел он на шутливый тон.
— Сейчас мне некогда этим заниматься, — буркнул мальчик. — Я роман пишу.
— Роман? — искренне удивился хозяин дома и, демонстрируя деликатность, стал расспрашивать: — И о чем же, позвольте узнать?
— Восстание в Индии, — ляпнул Шурик.
— И где же она находится, эта Индия? — потешаясь, продолжал адвокат.
— Где-то там, — неопределенно ответил мальчик.
Дело в том, что Шурик ничего не выдумывал. Заветную тетрадку с выведенным названием романа он привез с собой — в расчете начать писать, как только профессора вернут ему зрение.
— Шура! — строго вмешалась его мама. — Прекрати дурачиться. Сядь за рояль и сыграй нам Шопена.
— Это какого же Шопена? Который на индейском слоне ездил? — не без ехидства спросил адвокат.
— Да, — с улыбкой подтвердила гостья. — Когда к Жорж Санд ездил Седьмой вальс играть.
Хозяин с недоверчивой миной на лице развалился в кресле, хозяйка подняла крышку рояля фирмы «Беккер».
Шурик понял, что сейчас именно от него зависит отношение к ним этих людей, и сыграл Шопена, как никогда прежде не играл.
— Ничего подобного не слышал, — сказал Петров, вставая и белоснежным платком вытирая уголки глаз, словно удаляя соринку. — Сестра-покойница тоже его, бывало, исполняла, — добавил он.
Крушением всех надежд приехавших было посещение профессорских кабинетов после стараний адвоката Петрова, проникшегося к Шурику особой симпатией, после того как тот выиграл у него подряд две партии в шахматы.
После первого проигрыша он заявил:
— Молодой человек! — растроганный его исполнением вальса Шопена, он продолжал так называть мальчика. — И теперь вы будете утверждать, что плохо видите фигуры? Нет, батенька мой! Вы просто мастер розыгрыша! Пожарный! Роман «Восстание в Индии»! Наконец, этот выигрыш у меня в шахматы. Как мне после этого, осмелюсь вас спросить, говорить с профессорами о вашей слепоте? Как?
Шурик не на шутку испугался. Хорошо, мама уехала с хозяйкой по магазинам.
— Мне не обязательно видеть фигуры, — неуклюже вывернулся он, не в силах доказать, что никого не разыгрывал, и все так и было на самом деле.
— Не обязательно видеть фигуры? Я не ослышатся? И вы можете сыграть со мной, не глядя на доску?
Шурик знал, что большие шахматисты играют «вслепую» и даже на многих досках. Но сам он так никогда не играл, хотя помнил сыгранные партии, мог показать, где ошибся Петров, не заметив подготовленной вилки конем. Адвокат играл слабо. А против ребенка вообще ходил шаляй-валяй. Шурик решил, что у него нет другого выхода. Он действительно не видел печатные буквы. Но как это доказать? Игрой «а-ля воль»?
— Я сыграю с вами так, но не берусь выиграть, — робко сказал он и добавил. — Вы же не удивлялись, что я играю на рояле, не глядя в ноты.
— Ясно. Но мы, проверим вас, молодой человек. Если вы играете в шахматы, как на рояле, то пророчу вам большое будущее.
Он усадил мальчика на стул спиной к себе, расставил фигуры, по традиции отдав партнеру белые. Шурик напрягся до предела, всерьез считая что от этой партии зависит его судьба.
«Неужели он не запутается и не зевнет?» — говорил сам себе Петров, записывая очередной ход в блокнот, принесенный вместе с пером и чернильницей из кабинета в гостиную.
Игра началась, но получилось так, что зевнул не гость, а хозяин, вернее, попался на хорошо известную мальчику красивую ловушку «мат Легаля».
Вот что записал адвокат в свой блокнот, ловя потом на этом своих наивных партнеров:
1. e4 e5 2. Сc4 d6 3. Кf3 Кc6 4. Кc3 Сg4 5. Кxe5!
— Зевнул! Зевнул-таки, голубчик! - радостно вскричал адвокат. - Ходы назад не отдаются! - и он взял открывшегося ферзя слоном: 5... С:d1. Все было как по книжке, и Шурик на память лишь называл ходы: 6. С:f7+ ... У черного короля было лишь одно поле для отступления 6... Крe7 и белый конь сразу дал ему мат: 7. Кd5! Без ферзя и почти при всех фигурах! 
Адвокат вскочил и восторженно воскликнул:
— Молодой человек, вы — загадка! 
Эти же слова Шурик услышал от знаменитого профессора-окулиста:
— Вы для нас загадка, молодой человек! — сказал тот пациенту и обратился к его маме: — Нечто странное, мадам, произошло с глазами вашего сына. Ни одни очки не помогают ему. Больной организм как бы противостоит постороннему вмешательству. 
— Что же делать, профессор? — в отчаянии спросила убитая этими словами мама мальчика.
— Что делать? — задумалось томское светило. — Есть ныне одесский профессор Филатов. Офтальмолог на всю Россию. Так ведь Россия-то на части разорвана. В центре большевики, разрушающие старый добрый мир. На юге другие бандиты грабят, противостоя добровольческой армии генерала Корнилова, вынужденного отойти из-под Петрограда. А в Одессе — то ли германцы, то ли гетманцы, что разницы не составляет.
— Так, может, морем до Одессы добраться?
— Стоит ли, мадам? Кто знает, что случится за время вашего кругосветного путешествия по морям и океанам. Думаю, что и Филатов, как и мы, склонится к мнению профессора Сперанского, нашего высшего авторитета, что все болезни происходят от нервной системы. Нервы, голубушка, нервы! У вас как в семье? Все благополучно?
— Да, слава Богу. Вот только у старшенького мальчика нервный тик на лице.
— Ах, вот как! «Пляска святого Витта» называется. Так что придется ждать до первых пробившихся усиков у ваших добрых молодцев.
— Как это трудно будет!
— Да. Не легко, сударыня моя. Тем более, вести неважные идут. Французские газеты пишут, что наши войска бои вели за Екатеринбург.
— Город мой родной...
— Так вот, в городе вашем родном семья его императорского величества в заключении была. И красные, пока городом владели, с перепугу якобы, на великий грех пошли, все царское семейство перестреляли. Верховный специальное следствие назначил.
— Какой ужас! А мы в своей беде ничего и не знаем!
— А знать надобно, мадам. Тем более что прорвали большевики фронт. Екатеринбург снова у них. Угроза над Сибирью повисла, над самой столицей колчаковской, над Омском, а Петропавловск ваш на пути к ней лежит. Хозяева ваши добрые вас берегли, в неведении оставляли. А вот мне, в силу долга своего, приходится сказать, что не только ждать вам надобно, но и поспешать. Прощайте, сударыня, да храни вас Бог!
Когда мать с сыном вышли из университетского сада и пошли вниз по Почтовой улице, у нее, сдерживавшей слезы, началась истерика. Она плакала навзрыд, и прохожие оборачивались на них. Проезжавшая мимо пролетка остановилась. Из нее, бросив вожжи, выскочил невысокий элегантный бородатый господин и бросился к рыдающей даме:
— Что с вами, ангел мой? Доверьтесь мне. Я профессор математики Технологического института. Шумилов Василий Иванович. Был бы рад оказаться полезным.
Не в силах овладеть собой, продолжая плакать, Званцева без слов кивнула в сторону сына.
— Юноша или почти юноша! Да как же вам не стыдно довести маменьку до такого состояния? — накинулся на Шурика незнакомый профессор.
Опустив голову, мальчик молчал.
— Такая прелестная женщина заслуживает не только уважения и восхищения, сыночек неблагодарный, но еще и заботы мужской и подчинения сыновнего. Да еще в чужом городе. Догадываюсь, вы приезжие?
— Из Петропавловска, — выдавил из себя Шурик.
— Есть такой город на Камчатке. Но оттуда морем надо добираться. Потом еще тысячи верст преодолевать! Твоя мама — героиня, а ты...
Профессор, видимо, хотел отвлечь даму, помочь ей прийти в себя. Она, перестав плакать, только вздрагивала плечами, держа у глаз кружевной платок. Шурику до боли было жаль маму, и он стал помогать профессору, говоря:
— Наш другой город. На железной дороге. Между Уралом и Омском.
— Та-ак. В географии силен, а как с математикой? Небось на Технологический институт заглядываешься? К отцу приехали?..
— Папу в армию забрали. Института не видел и маму не обижал. Она самая лучшая на свете.
— Вы уж простите нас, Василий Иванович. Мы лечиться сюда приехали, — сдерживая слезы, вступилась за сына мама, — а профессора здешние не берутся ему зрение вернуть, — и она тяжко вздохнула.
— Ах, вот как? Тогда извините меня за неуместное вмешательство. Кстати, великий ученый и российский академик Эйлер, последние двадцать лет жизни будучи слепым, свои самые значительные работы продиктовал своему слуге. А сынок ваш все вокруг видит. Правда, юноша? Есть у меня борода или нет?
— Есть, — ответил мальчик, беря маму за руку и прижимаясь к ней.
  
— Ну, юноша, тебе слуга не понадобится. К тому времени изобретут такой прибор, чтобы пишущая машинка с голоса печатала. В какую гостиницу вы позволите вас отвезти? И как вас по имени-отчеству величать?
— Званцева Магдалина Казимировна. Мы у знакомого адвоката Петрова остановились...
— Рад буду его повидать. Может, в шахматишки с ним сразимся.
— Только не попадитесь на «мат Легаля», — посоветовал Шурик.
— Это-то я знаю, а вот что ты знаешь — это уж полчуда.
Он усадил приезжих в свою пролетку, говоря:
— А у меня две дочурки, Магдалина Казимировна. Одна постарше, пожалуй, сына вашего будет, другая помоложе. Может быть, когда-нибудь встретятся.
В числе провожавших Званцевых из Томска в Петропавловск, кроме адвоката с женой был и профессор Шумилов, элегантно одетый невысокого роста бородач.
Прямого вагона «Омск — Томск», который на станции Тайга прицепляли к идущему с востока поезду, почему-то не было, и мать с сыном садились в поезд местного значения ветки «Томск — Тайга». А на скучной станции Тайга билетов в спальный вагон первого класса проходящего поезда не было, и чтобы не сидеть в зале ожидания сутки, Званцева взяла билеты в общий вагон третьего класса. Полки здесь были жесткими, и на них сидели, а не лежали. Когда стемнело и седоусый проводник, проходя между открытыми купе и боковыми полками, зажигал в фонарях над дверями тамбуров тусклые свечи, мама забеспокоилась: как уложить сына спать?
На нижней полке сидело четверо: Званцевы, ехавший издалека священник, уже устроившийся на верхней полке, и толстая тетя в пестром платке на голове. Последняя без конца сетовала на то, как тяжело в деревне без мужиков. В хозяйстве у нее пара лошадей, две коровы, и одна из них скоро отелится, куры, утки. А тут еще и сноха у нее оказалась ленивой. Так что со всем самой управляться приходится. Званцева, в свою очередь, рассказала о неудачной поездке в Томск и загадочной болезни сына. Тетка тут же пригласила Званцевых в свою деревню, где есть бабка, умеющая заговаривать от всех болезней. «Она, — уверяла тетка, — непременно парнишке поможет». Говоря это, она не подозревала, какую роль сыграет в судьбе Шурика, а увидев его приготовления ко сну, вмешалась:
— Да что вы, барыня, мы сыночка вашего на третьей полке устроим, багаж оттуда на верхних полатях над окном умнем, а что помягче — на пол между полками уложим, я на них и улягусь, как на перину пуховую. Нам дело привычное. А вы на нижней лягете.
Так Шурик оказался на третьей, багажной полке, рассматривая близкий потолок вагона над собой.
Новосибирск уже проехали и, как сказал зажигавший свечи проводник, ночью будет Барабинск, на полпути между Новосибирском и Омском. А еще на полпути между ним и Уралом — Петропавловск. Но до Барабинска они так и не доехали...
Бывает, что во сне летаешь. Шурик летел, не ощутив страшного удара, сотрясшего весь вагон. И летел он на самом деле между полками и грохнулся на что-то мягкое, упругое. Этим мягким и упругим была толстая разговорчивая тетка, спавшая на чемоданах. Послышались испуганные голоса и стоны. Не все так легко отделались, как он. Убедившись в этом, его мама, переброшенная с одной нижней полки на другую, стала оказывать помощь священнику, менее удачно слетевшему со второй полки. В проходе между полками проковылял проводник:
— Крушение, господа пассажиры. Из вагона прошу не выходить. Тамбуры повреждены. Сам еле жив остался.
Для Шурика это было сигналом к восприятию приключения. Он выскользнул в тамбур. Дверь в него была открыта, а сам тамбур сжат гармошкой. Два пассажира, выходившие покурить, оказались зажатыми. Одного придавило, и он только стонал, другой громко взывал о помощи. Входную дверь в вагон покорежило и приоткрыло. Наружу вела узенькая щель, через которую не протиснуться человеку. Взрослому, конечно! А мальчишке? Не раздумывая, Шурик решил попробовать и, конечно, застрял, высунувшись наполовину.
Было темно, мелькали огоньки бегающих с фонарями людей.
— Глянь, гимназиста зажало. Эй, паря, ты живой или как? — послышался близкий голос.
— Жив я, жив! Помогите вылезти! — хотел крикнуть Шурик, но грудь так зажало, что получился слабый, нечленораздельный звук.
— Вроде пищит. Давай, братва, вытаскивать. Берись!
Мальчик почувствовал мертвую хватку крепких рук на плечах, под мышкой правой руки, высунутой вперед.
— А ну, дружно! Взяли! Подернем! Подернем! Сама пойдет! Сама пойдет! Авось не разорвем...
Послышался треск. Но разорвали не Шурика, а его форму реалиста. И ремень с пряжкой, а главное — сорвало пуговицы на брюках. Шурик стоял на перроне какой-то станции, которую поезд проезжал без остановки, и врезался в оставленные на его пути вагоны.
Придерживая руками спадающие штаны, мальчик спрыгнул с конца платформы и побежал вперед к паровозу, не обращая внимания на крики:
— Куда ты, паря? Врач тебя осмотрит.
То, что Шурик увидел, не поддается описанию. Паровоз серии ОВ, прозванный «овечкой», лежал на боку, скатившись с насыпи. Вместе с ним, тоже на боку, лежал почтовый вагон. Пассажирский был сцеплен с ним, видимо, непрочно, что и спасло Званцевых. Их вагон остался на рельсах со сморщенными тамбурами.
Оставленные на пути поезда товарные вагоны при ударе столкнули паровоз с рельс, заставив его съехать с насыпи, а сами откатились далеко вперед.
— А ну, паря, посвети, я прочту, что в инструкции написано, как крушение оформлять, — обратился к Шурику дядя с фонарем.
— Не могу. Штаны держать надо. Все пуговицы сорвало.
— Странное повреждение. Тогда прочти вот тут. Я посвечу.
В одной руке он держал фонарь, в другой — открытую книгу. И Шурик ночью, при тусклом свете фонаря, стал читать мелкий шрифт инструкции о документах, долженствующих быть составленными при крушении железнодорожного состава.
— Что ты тут делаешь, негодный мальчишка? — услышал Шурик взволнованный мамин голос.
— Он мне важные указания читал, мадам. Славный малый, — заступился за мальчика станционный начальник.
— Как читал? Он не может!
— А я ему фонарем посветил.
— Я вижу, мамочка! Теперь все вижу, — радостно возвестил Шурик, бросаясь к маме и обнимая ее обеими руками.
— Боже мой! Какая у тебя шишка, — говорила она, гладя сына по голове — Неужели видеть стал? Недаром батюшка с нами ехал. Это он мне помог через окно к тебе спуститься. На все Божья воля! Вернул он тебе зрение.
— Портки-то подними, паря, — сказал с улыбкой проходивший мимо мужчина...

Глава третья. ТОЧЕНАЯ 
  
Искушение, подобно яду. 
Гарпун резвый мчится рядом 
  
Запах лошадиного пота от рысаков, бегущих впереди, вместе с ветром от быстрой езды били в лицо, в нос, в защищенные очками глаза. Сидя в беговой качалке, управляя палевой красавицей-кобылой, Шурик ощущал необычайное слияние со рвущейся вперед Точеной, знал: она сильна, задорна, охвачена азартом, недовольна обогнавшими ее лошадьми, и легким, ласковым натяжением вожжей чуть сдерживал бег, берег ее мощь,
Папа подарил ему Точеную, перед тем как уехать на формирование в колчаковскую армию, хотел облегчить состояние сына, теряющего зрение. До отъезда в Томск Шурику удалось объезжать Точеную в беговой качалке и он уже чувствовал каждый нерв лошади, как свой собственный. Мальчик не подозревал о тайном замысле Игната, того самого конюха, что служил у его папеньки в Акмолинске, отдававшего ему Точеную. Игнат неспроста водил мальчика на ипподром. И вскоре Шурик проникся особой атмосферой, охватывающей зрителей после удара колокола и старта отборных рысаков, когда они, вытягиваясь в цепочку на прямой части полутораверстной беговой дорожки, ухоженной после каждого заезда, рвались вперед.
Когда лошади выходили из последнего поворота на прямую и до финиша оставалось меньше полверсты, публика на трибунах сходила с ума. Купцы, учителя, даже толстый батюшка из закрытого реального училища и особенно офицеры — с выпученными глазами вскакивали с мест и криками старались поддержать своих фаворитов. Этот всеобщий психоз умножался денежным интересом — игрой на тотализаторе и крупными суммами заключенных пари.
И Шурик поддался всеобщей лихорадке, сжимая в потной ладони билет тотализатора, а его неугаданный ставленник сдал на последних саженях и пришел вторым. Увлеченный мальчик уже не мог остановиться и играл во всех гитах, пока не спустил последнюю керенку. Счастливчики уносили их целыми рулонами. Деньги в России после Февральской 1917 года буржуазно-демократической революции печатали длинными полосами купонов, не разрезая. Они достались Колчаку от Временного правительства взамен отмененных царских денег и неудержимо падали в цене. Их приходилось снова и снова допечатывать, даже не заботясь об их обеспечении золотым запасом. Да и где был тот запас, вряд ли кто тогда знал.
Игнат был доволен Шуриком и объявил, что тот поедет вместо него на Точеной в беговом заезде.
— Понимаешь, пошто такая штука? — объяснял он мальчику, в смущении засовывая себе в рот собственные усы и приглушая хрипловатый голос. — Точеную никто не знает. А нас с тобой сравнят. Сообразят, гадюки, почему наездник мальцом себя подменил, и что Точеной с твоим половинным весом прытче бежать, нежели с моими шестью пудищами. Знатоки и ринутся на Точеную ставить, а ты на пробежке с хлыстика фасон ее покажешь...
— С хлыстика? Никогда! Не поеду я! — возмутился мальчик от одной мысли ударить Точеную.
— Да что вы, барин! — перешел на преувеличенную почтительность Игнат, заговорив «по-бродяжьи». — Это я так, для опасности, сдуру. В чем гвоздь-то, вы поймите. Небось реалист, арихметике обучен. Гарпунь кто таков? Как есть конь-богатырь! Но позабудуть о нем, на вас с Точеной любуясь! На новеньку, ставка вся. Новичкам, мол, везеть. А мы с тобой на свою, как на втору, поставим, а на Гарпуня — перьвого. Ты Точеную на финише чуток придержишь, Гарпуня на голову вперед пропустишь. Керенок воз загребемь и за перьвое и за второ место. Вот так здеся обычно дела оборачивають.
— Я не поеду, дядя Игнат, — замотал головой Шурик.
— Вам, барин, виднее. Только отсель объезжать Точеную тебе не прийдется, ножку ей попорьтить ой как сподручно.
— Не надо, дядя Игнат, — испугался мальчик. — Мне что? Вашу цветастую куртку надеть, что ли?
— Публике так прикладное наездников угадывать. А на вас еще не сшито. Извиняйте.
От быстрой езды Игнатова куртка раздулась на Шурике цветастым пузырем, и он выглядел воздушным шариком, толще самого Игната, но в свои двенадцать лет — на три пуда легче. Это сказалось на Точеной решающим образом. Большую часть дистанции Шурик ласково сдерживал любимицу, берег ее, зная, что она полна сил, азартно рвется вперед, недовольна обогнавшими ее соперниками. В ней это заложено прославленными рысаками-родителями.
Выйдя на финишную прямую одной из последних, Точеная, не чувствуя больше нежного натяжения вожжей, рванулась вперед, как стрела со спущенной тетивы. Казалось, соперники остановились, и она объезжает их легкой рысцой. Но это была не рысь, а стремительный полет. А вот и Гарпун, могучий жеребец, оставивший всех позади. Всех, но не Шурика с Точеной. Они поравнялись с ним. А его наездник зло посмотрел на Шурика и стал нещадно хлестать по крупу жеребца. Мальчик же крепко сжимал в руке направленный в небо хлыст, а Точеная вздрагивала своим прекрасным телом, словно на нем оставались светлые полосы от чужих ударов. Гаденькая мысль стеганула Шурика: «Придержать Точеную, как хотел Игнат». С отвращением отбросил он эту мыслишку и словно прибавил этим Точеной сил.
Точеная пришла на полкорпуса первой. Заключительная часть заезда оказалась прекрасным зрелищем. Зрители на трибунах неистовствовали.
Мрачный Игнат молча принял у Шурика вожжи, чтобы выгулять Точеную, но хлыста мальчик ему не передал.
Игнат усмехнулся в прокуренные усы:
— Не бойсь, барыч, не обижу. По первопутку даже, как есть, совсем не на шермака, — и он улыбнулся, произнеся эту высшую похвалу ездоку.
К Шурику с трибун прибежал мальчишка:
— Требуют вас в губернаторскую ложу, — взволновано выпалил парень, с интересом глядя на победителя.
— Переодеться или как? — спросил тот Игната.
— Вали так, с хлыстом в руке. Може, он на тебе выиграл. Наградить хочет. Не запамятуй сказать, кто Точеную готовил. И что отец твой супротив красных супостатов геройски бьется.
Так говорить Шурик не собирался в своем дурацком виде, в цветастой куртке с чужого плеча на форме реалиста. Что бы мама сказала?
Неуверенно шел он к трибунам, где недавно орал вместе со всеми в конце каждого заезда, и думал: «Не всех же наездников вызывают. Не допустил ли я какой ошибки, вдруг победу Точеной отменят?» У него даже слезы выступили на глазах, но, взяв себя в руки, он бодро взбежал по лесенке в приподнятую над трибунами ложу.
Там было много парода: разодетые мужчины, блестящие офицеры и нарядные дамы в ярких шляпках и с зонтиками.
Тучный господин, главный на ипподроме, при виде чучела, каким считал себя Шурик, воскликнул:
— А вот и наш юный герой, хитрейший из Одиссеев, нежданно приведший свою лошадь из обоза к победному столбу! Небось кассу тотализатора очистил?
— У меня на билеты денег не осталось. Продулся, — чистосердечно признался мальчик.
— Во чужом пиру похмелье, — усмехнулся толстяк.
— Я бы тебе в долг дал, — сказал нескладный высокий поручик. — Я два раза угадал. А на тебя поставил, как на своего шахматного партнера. Здесь, хотел отыграться.
Поручик Ерухимович жил у Званцевых в дворовом флигеле вместе с другими офицерами. Иногда играл с Шуриком в шахматы.
— Я не из-за денег. Свою Точеную очень люблю, — наивно поделился со всеми Шурик.
— Боже! Это же мальчик! Он мог упасть! Как позволили? — забеспокоилась одна из дам.
— Не тревожьтесь, сударыня. Я — князь Шаховской. Снимаю дом у местного богача, отца этого мальчугана. Имею возможность наблюдать через улицу их с братом акробатические трюки. Они из-под купола цирка не упадут, а не то что из коляски.
Шурик вспомнил этого скромного сухонького господина, внешность которого никак не вязалась с его представлением о знати. Отец приютил князя как беженца, бесплатно, в одном из двух флигелей при складах по ту сторону улицы. В другом флигеле жил старший приказчик Вологов, с сыном которого братья Званцевы дружили.
— Спасибо, князь. Тогда представьте нашего героя господину министру просвещения Ивану Михайловичу Ляховицкому и супруге его Агнии Александровне.
Из кресла поднялся невысокий господин с крутой лысеющей головой, а сидевшая с ним рядом красивая дама тепло улыбнулась Шурику.
В ложу влетел офицер в запыленном английском френче и передал министру пакет.
Тот вскрыл его и обратился к трибунам:
— Господа! Фронт прорван. Мой долг министра предупредить вас. Сибири грозит ужас разрушений, грабежа, убийств, насилия. Все, кто может, должны спасать своих близких...
Призыв к панике был услышан, вызвав жуткий переполох. Люди кинулись к выходу. Ломались сиденья, слышались крики, визг, плач...
Министр взял под руку свою даму и неспешно удалился.
Могли Шурик подумать, при каких обстоятельствах снова увидится с ними — во время другой уже войны? Через двадцать пять лет...

Глава четвертая. БЕГСТВО 
  
Прощай мой дом, прощай и детство! 
Так что теперь займет их место? 
  
Въезжая в свой двор на дрожках Игната, держа на поводу Точеную, покрытую попоной с золотым шитьем, Шурик сразу ощутил беду.
В доме был переполох. Вытаскивали сундуки, чемоданы, какие-то тюки, узлы, дорогую мебель и даже любимое кресло хозяина из кабинета. Спинка у него была в виде резной дуги с колокольцами, а ручки — плотничьи топоры, воткнутые в чурки.
Шурик любил, устроясь в кресле, читать или о чем-либо воображать, хотя было оно жестким и не очень-то удобным.
Мужики и спортсмен Витя грузили багаж на подводы.
Хозяйка стояла на крыльце как полководец, словно руководила жарким сражением. На Шурика и внимания не обратила.
Он робко подошел к ней и сказал:
— А мы с Точеной на ипподроме победили. 
Она не обрадовалась, а горько сказала:
— Не мы победили, а нас победили. И не на ипподроме, а на фронте. Иди собери свое самое необходимое. Мы уезжаем. Надолго... если не навсегда... совсем...
— Куда?
— На восток, как можно дальше.
— На лошадях? — с надеждой спросил Шурик, боясь разлуки с Точеной.
— В железнодорожном вагоне. Владимир Васильевич Балычев объединил всех богатых людей города: нас, Зенковых (папина сестра Клавдия Григорьевна была замужем за заводчиком Зенковым, имела трех дочерей и двух сыновей, с которыми Витя с Шурой дружили), Бахрушиных и крестную твою, тетю Соню Шпрингбах. Сообща мы арендовали на всех товарный вагон. Его будут прицеплять к идущим на восток поездам.
— Теплушку! — воскликнул Шурик.
— Помнишь, сколько мы их видели, когда в Томск ездили. Про них еще говорили: «сорок человек, восемь лошадей».
— Ой, как хорошо! — обрадовался мальчик.
— Что хорошего? В такой тесноте и грязи, все вместе, не знаю сколько будем жить. На нарах спать.
— Но нас ведь меньше сорока человек.
— Ну и что из этого?
— Значит, Точеную можно с собой взять.
— Ты что? С ума сошел? Думаешь, твоя тетя Клаша, первая светская дама города, согласится спать в конюшне? У нее дома не спальня, а царская опочивальня.
Шурик стоял молча, с поникшей головой.
— А вот и она сама с Владимиром Васильевичем к нам пожаловали, — закончила мама.
Из элегантной коляски, запряженной двумя лощеными рысаками в яблоках, опираясь на руку выскочившего раньше Владимира Васильевича Балычева, инспектора из реального училища, величественно сошла нарядная дама, еще издали крикнув:
— Магда! Ты что же так замешкалась? Наш вагон могли бы прицепить к адмиральскому экспрессу, и мы бы с его превосходительством министром Ляховицким до Омска сумели бы добраться.
Она горделиво шла под руку с Балычевым, достававшим ей чуть выше плеча. Куры в панике разбегались перед ней.
— Мебель с подвод разгружайте. Вносите обратно в дом. Нечего рухлядью вагон забивать. Нам в нем жить и спать на нарах. Кому говорю? Пошевеливайтесь! — властно командовала она.
Рабочие растерянно переглядывались, не зная кого слушать. У Магды слезы дрожали на ресницах. У Шурика от жалости к ней свело горло.
— Делай как знаешь, ты моего Петечки старше, — с горечью бросила она и пошла в дом.
Владимир Васильевич, затянутый в синий мундир с золотыми пуговицами, побежал за ней:
— Магдалина Казимировна, подождите! Прикажите закладывать в коляску лошадей, пора и вам с детьми на вокзал ехать, кто знает, когда теплушку нашу прицепят и сколько в ней пожить придется.
Званцева обернулась и через силу улыбнулась, а он продолжал:
— И ни о чем не беспокойтесь. Без Владимира Павловича, пока он производство в Харбин перебазировал, Клавдия Григорьевна правила оставшимися заводами, как государыня-императрица Екатерина Великая всей Россией-матушкой.
Всем было известно, что Владимир Васильевич без ума от Клавдии Григорьевны и неотлучно состоит при ней, заботясь обо всех ее пятерых детях: старшей Леле, величественной, как мать, но в отличие от нее — высокомерной, и еще о двух сыновьях и двух дочерях.
На привокзальную площадь экипажи Званцевых и Зенковых въехали одновременно!
Мама уступила настойчивой просьбе Шурика, и к их коляске была привязана красавица Точеная в нарядной попоне. При виде ее младшая из дочерей тети Клаши бойкая Зоя захлопала в ладоши:
— С нами лошадка поедет! Вот здорово будет!
— Еще как здорово! Особенно спать в навозе, — съязвила старшая Леля.
Занимаясь собой, она считала всех остальных детей мелюзгой.
— Говорили, кажется, будто спать мы будем на нарах, — сказала средняя сестра Нина.
— Перепутала, как всегда, ты со своей глухотой, — обрезала Леля. — Могли бы о походной кровати для меня позаботиться.
— Чур, мое место у окна. Всю дорогу смотреть буду, — поспешил «забить!» место для Вити с Шурой их сверстник и закадычный друг черноглазый и прыткий Миша.
На станционных ступеньках Шурик увидел респектабельного Стасика Татура. Через отца тот узнал об отъезде Званцевых и пришел проститься. А увидев Точеную, просиял.
Игнат отвязал ее, и Шурик со Стасиком, вдвоем держа ее под уздцы, молча обошли вокзальную площадь, пока не услышали гневный голос самой Магдалины Казимировны:
А вещи твои кто будет перетаскивать? Опять мама?
Прибежал, сверкая угольками глаз, проворный Миша.
Он, как обещал, уже занял себе на верхних нарах место у окна:
— Вы не думайте, я вас по очереди к себе пускать буду. Вместе смотреть будем. Сейчас остальные подъедут, теплушку на абордаж брать станем. Так интереснее.
И теплушку брали на абордаж. Девочки визжали. Ступенек не было. Солдаты, те сразу запрыгивали на порог раздвинутых дверей. Детям было сложней, хорошо, если им удавалось лечь на живот, а уж потом встать на ноги. Но это им было труднее делать еще и потому, что все старались залезть одновременно, при этом отталкивали друг друга локтями. Каким-то чудом первой в теплушке оказалась Зойка! Хитрюга, она пролезла под вагоном и забралась в открытые двери с другой стороны. Но вся эта суматоха оказалась напрасной, едва прозвучал властный голос тети Клаши:
— Сейчас же прекратите возню. Уедем все. Помогайте грузчикам уложить общий багаж. Дети ложатся на верхних нарах по старшинству, слева направо. Леля перестань морщиться. Проследи, чтобы нужные вещи не загнали под передние нары. Спать будем на задних. Владимир Васильевич, распорядитесь, чтобы станционные работники поставили на железный лист буржуйку и снабдили бы нас запасом наколотых дров, и трубу чтоб вывели в окно наружу, коленом по ходу поезда и чуть повернутым к земле. Все поняли? А самое главное, чтобы теплушку прицепили поскорее к поезду. Это ваша обязанность.
— Принято к исполнению, — отозвался Балычев и тихо восторженно добавил: — Эжекция! Чем дальше в лес, тем больше дров! Будто военную академию закончила!
Тем временем у теплушки все делалось по ее приказу, по ее плану.
Владимир Васильевич околачивался у дежурного по станции, добиваясь прицепки теплушки к адмиральскому экспрессу.
— Помилуйте, ваше благородие! Это же экспресс самого высокопревосходительства Верховного правителя всея Руси. Международные вагоны высшего класса и вдруг какая-то задрипанная теплушка. Конфуз! Никак невозможно! С меня форму снимут. В одном белье по городу пустят. А у меня семья...
— Да поймите же вы, ваше высокоблагородие, — польстил железнодорожнику Балычев, — в этой теплушке первые .ноли города спасаемся от большевиков, oт убийств и насилия Разве не ваш долг им помочь? Ведь есть же арендным договор и христианские чувства!
Рулон керенок оказался сильнее всех доводов и сделал свое дело.
Теплушку тряхнуло. С ней сцепился маневровый паровоз. Появилась надежда оказаться в составе экспресса Колчака. Они видели его самого, худого, стройного, прогуливающегося с министром просвещения, низеньким и толстеньким. Но те ехали только до Омска... Ну, а там — как Бог даст!
Железная печка, похожая на неведомое четырехлапое животное с длинным коленчатым хвостом, уходящим в полуоткрытое окно, успела раскалиться, пока, наконец, поезд с прицепленной теплушкой двинулся. Народ метко прозвал ее — «буржуйка». Она спасала зимой новых жильцов больших неотапливаемых квартир бывших буржуев.
На раскаленной спине — две большие кастрюли. От них вкусно пахнет. Шуриковы мама и тетя Клаша из экономии решили не пользоваться станционными обедами. Свои и вкуснее, и дешевле.
Омск, полный радужных надежд, проехали быстро, но на следующем разъезде теплушку отцепили от колчаковского экспресса, и он сначала вернулся в Омск, а потом пронесся мимо беженцев на восток без остановки.
— Неужели адмирал Колчак удирает первым? — возмутилась Клавдия Григорьевна, забыв добавить «его высоко превосходительство».
— Что теперь с нами будет? Ведь дети! — испуганно добавила Магдалина Казимировна.
— Сейчас пошлю своего золотопуговкина. Брошь перламутровая у меня есть. Крест золотом обрамлен. Пусть под воротничок к сорочке приколет. Вполне здесь может за высокий государственный орден сойти. Еще превосходительством его величать станут.
— Главное, про детей, — напутствовала Магда. 
Дети! Только некий вещун мог бы открыть то, что
случится, а вернее, уже случилось с каждым из них. Великое счастье человека, что он не знает, что случится впереди!
Под теплушкой на стыках рельсов мерно перестукивали вагонные колеса. Они как бы пели свою песню или оттеняли ритм рождающейся, до сих пор не слышанной, его будущей собственной музыки. Прекращался стук колес, и все замирало. Лишь чувствовались досадные рывки. Теплушку то и дело отцепляли или на очередной станции или на заштатном разъезде, и не помогал быстрому их продвижению к намеченной цели висевший на шее Балычева тети Клашин орден Перламутрового креста. Далеко не везде производил он нужное впечатление из-за невежественности или досадной осведомленности измученных дежурных по станции. Рулон керенок был им и понятнее, и приятнее.
А о детях разговор шел в последнюю очередь. Мало ль их цепляется за тормозные площадки товарных поездов и тopгyeт на станциях сомнительными папиросами в фирменных коробках, не раз уже выброшенных и подобранных, тщательно оберегаемых, предназначенных господам подвыпившим с оловянными глазами офицерам. К счастью, у Званцевых был свой дом на колесах и пышущая жаром печка-буржуйка с дивно пахнущими кастрюлями. И медленно, но неуклонно они продвигались на восток, и красные разбойники не могли угнаться за ними на своих лихих тачанках.
Но только через неделю Шурик смог прогуляться по знакомому перрону и читать выразительное слово «Тайга» на безликом станционном здании.
— Отчего бы нам не свернуть в Томск к Петровым? — спросил он маму.
— Такой ордой? Ты думаешь, что говоришь? Красные скоро и здесь будут. Одна надежда на войска Антанты. Они высаживаются на Дальнем Востоке.
— Япошки?
— Японцы и американцы, наши друзья, — поправила сына мама.
Ему почему-то стало грустно, и он сказал:
— Японское — вроде самое плохое, дешевое?
— Дешевое, да, но это позволяет им учиться и перенимать. И они себя еще покажут. Страна Восходящего Солнца.
Как она была права!
Утром теплушку прицепили к товарному поезду, и со скоростью неспешного груза она двинулась навстречу солнцу.
— Впереди, дети, четвертая могучая сибирская и одна из величайших в мире — река Лена и самое большое в мире пресноводное море-озеро Байкал, с вытекающей из него самой холодной рекой в мире Ангарой! И сам путь, и мосты и река — самое яркое чудо! — так заканчивал очередную беседу с детьми Балычев. Сердце сжималось от его слов: самое, самое, самое! Шурик переполнялся гордостью за свою страну, и было горько убегать из родного дома... от Точеной.
Если бы не мама, он сбежал бы с попутным поездом обратно и брата бы подговорил, хорошо бы и Зойку тоже.
Чешские офицеры, европейские интеллектуалы, надменно говорили, что о культуре страны можно судить по состоянию отхожих мест на вокзалах
При этом они спесиво «забывали» о своей роли в загрязнении этих мест, растянувшись переполненными эшелонами по всей Великой Сибирской магистрали, по которой непрерывно шли воинские эшелоны с необорудованными для нужд пассажиров вагонами. На остановках толпы солдат мчались к станционным «удобствам», использованным чехами, превращенным в зловонные клоаки, чистить которые было некому. Подсобных рабочих забрали на фронт, а калеки, вернувшиеся оттуда, не могли их заменить.
На какой-то станции после Красноярска тетя Клаша едва дождалась ночной остановки поезда, чтобы, сломя голову, бежать в станционное отхожее место для женщин. Владимир Васильевич Балычев мужественно вскочил с нар, чтобы проводить первую светскую даму города, привыкшую к «заботам» царской опочивальни.
— Вот и хорошо, — не отказалась от его добровольного сопровождения тетя Клаша. — А то на улице темно, ни зги не видно.
— Спички с собой возьму.
— Только, пожалуйста, не зажигалку. Мне там свет излишен, а вы покараулите у входа, чтобы какой мужик спьяну в наше отделение не вторгся.
Под звук откатываемой двери Шурик уснул. Проснулся он от общего взрыва хохота.
Оказывается, тетя Клаша рассказывала о своем небывалом ночном приключении. Витя с Мишей пересказали засоне начало. Остальное он уже слушал сам и помнит все, что там произошло.
От станционных фонарей на перроне почти ничего не было видно. Нужное тете Клаше место как всегда находилось вдалеке от станции в самом конце платформы. Оно состояло из белых стен, исписанных непристойностями, которые в темноте не видно. Крыши над ними не было. Два противоположных входа предназначались для мужчин и женщин. Видимо, над ними были и соответствующие надписи, но в кромешной темноте их нельзя было различить.
— Вы бы хоть спичку зажгли, рыцарь ночной.
— Да я коробку уронил на перроне и поднять се не мог, боясь вас потерять из виду.
— Надо ходить строевым шагом, когда война идет.
— У меня, вы же знаете, Клашенька, ревматизм, освободивший меня от армии.
— От армии, а не от мужских обязанностей. Извольте найти дамское отделение, пока я не скончаюсь от болей в желудке.
— Эй, есть тут кто? — громко крикнул Владимир Васильевич.
— Пошто орешь, паря. Потрогай ручками. Начальство из-за опасности мужской вход забило. Загажено там до невозможности. Чистить некому. Тебя, паря, ждали.
— Значит, дамский вход с другой стороны. Покараульте, чтобы какой-нибудь мужчина не забрел.
Шли вдоль стены, держась за нее руками, пока она не кончилась противоположным входом, куда и нырнула тетя Клаша.
— Милости просим, сударыня-барыня! — послышался тот же голос.
— Сейчас же прочь отсюда! Нахал! Здесь дамское отделение.
  
— А где они дамы-то? Одни бабы остались. Заходи. Дело житейское, время военное. Конечно, непривычно над окошечком орлом присесть и ножкой не провалиться. На то и песня солдатская есть, — и он неожиданно запел: 
— «Взвейтесь соколы орлами!» А ты думала, какими орлами? Вот именно такими, иначе здесь не пристроишься.
— Ты поставил меня в безвыходное положение. Я физически вынуждена, не имея другого выхода...
— Пошто нет выхода? Как вошла, так и выйдешь. Не путевые болтают: «До ворот не дотерпела, под забором баба села». А у меня запоры. Тоже хрен редьки не слаще.
— И от армии отвертелся.
— Пошто так? Это не по-соседски. Без нас поезда на фронт не шли бы. Кто направит?
— А за какую власть погибать ты их направляешь?
  
— Что власть? Любая власть для того и есть, чтоб побольше красть и драть с тебя налог, хоть ты б и выплатить его не мог.
— Запор, я вижу, у тебя не с той стороны.
— Однако это видишь, а что до тебя — невдомек.
— Это что же? — спросила тетя Клаша, поднимаясь и шурша шелковыми юбками.
— А то, — с задором сказал сибиряк, застегивая пояс, — что «погон российский, мундир английский, сапог японский — правитель Омский».
— Сам сочинил? Или народное творчество?
— Народный я, потому и знаю, что он слагает. А я что? Частушку по деревне пущу. Раньше пел горласто.
— Как бы тебя за горластость не упекли куда.
— Куда упекут известно, а вот куда ты себя упекаешь, сударыня-беженка, то неведомо.
Тетя Клаша вздохнула.
— Давай, провожу до фонарей. Я тут каждую ямку знаю.
— Нет, благодарствуйте, меня ждут.
— Ну, тогда бывай! У меня сапог тоже японский. Нам выдавали. Уже протекают. Портянки, как пеленки.
Кто-то схватил тетю Клашу за руку, и голос Балычева прошипел ей в ухо:
— Как вы могли? Как могли?
— Я б этого так не оставила, — заявила, выслушав все, Леля.
Слова ее утонули в общем хохоте.

Глава пятая. НА ВОСТОКЕ
«Эй, Баргузин! Пошевеливай вал ...»
Кто же такой Баргузин — он не знал. 
  
Шурик аккуратно вел дневник путешествия, где уже был отмечен нескончаемый, казалось, мост через широкий Енисей и решение построить такой мост самому. Записал и про станцию Анжерку заставленную платформами, груженными каменным углем. Владимир Васильевич объяснил про Анжеро-Судженское месторождение черного золота. А вот если вверх по Лене удаляться — придешь к золотым приискам, продолжал он. Там было восстание, по месту которого главный большевик взял себе партийное имя Ленин.
Скоро Иркутск и потом самый интересный участок их длинного пути — Кругобайкальский. Лежа на парах, можно любоваться морем! Пресноводным! Отрезано оно материковой сушей от всех соленых морей и океанов.
С перрона разъезда, последнего перед Иркутском, донеслись непонятные слова:
— Слышал? Дрезину в Иркутск угнали. И балласт на платформах туда же. Теплушку прицепить велят, а к чему?..
— Эх, паря! От Баргузина всего ждать можно. Он такого покажет, как в третьем году. В исподнем людей подымали.
Голоса удалились. Шурик сжался в комок от напряжения. Что за Баргузин и чего от него можно ждать? Разбойник он, что ли, раз людей поднимают? Надо Витьку с Мишкой будить к обороне готовиться. Около буржуйки кочерга есть. Ружье бы! Но вспомнил Шурик панику на ипподроме. Надо расспросить получше взрослых.
Владимир Васильевич нацепил тети Клашину брошку с крестом и пошел клянчить, чтобы прицепили теплушку к платформам с балластом. Брошка кое-где ему помогала, но вдруг Баргузин — станция, и там как бы не застрять, В железнодорожном перечне станции такой нет. Решил спросить у Лели, самой старшей и умной.
— Баргузин? — подняла она дугообразные подкрашенные брови. — Должно быть, фамилия чья-нибудь. Хотя, подожди, скорее, инородец из местных. В песне одной он, должно быть, гребет, а хозяин его подгоняет:  «Эй, Баргузин, пошевеливай-вай. И молодцу плыть еще ночку...». Не помню. И больше ко мне не приставай-вай! — передразнила она песню.
Шурик обиделся, ей не поверил и стал ждать Владимира Васильевича.
Балычев вернулся и собрал всех, чтобы передать нечто серьезное.
— Вот что, друзья. Мне удалось узнать, что движение поездов по Крутобайкальской железной дороге временно прекращается. Последний поезд уже ушел, и о нем здесь беспокоятся.
— Я знаю, — вмешался Шурик. — Его поджидает страшный разбойник Баргузин.
— Если разбойником можно назвать гребца, о котором в песне поется, — вставил Мишка.
— Я знаю, — снова влез несносный Шурик и пропел, как Леля: «Эй, Баргузин, пошевеливай-вай».
— Не «пошевеливай-вай», а «пошевеливай вал», — поправил Балычев. — И в бурю он «шевелит» валами огромными, бросает их в берег и подмывает насыпь. Ехать опасно.
— Спаси Господи и помилуй. Мы с Шурочкой пережили одну железнодорожную катастрофу. Не дай Бог второй, — сказала Магдалина Казимировна.
— Бог не выдаст, свинья не съест, — отозвалась тетя Клаша.
— Я договорился, — размеренно продолжал Владимир Васильевич, — что нас прицепят к ремонтному поезду, и мы окажемся в самом опасном месте.
— Какой ужас! — воскликнула мама Шурика, прижимая к себе младшего сына.
— Зато вал баргузинский увидим, — говорил Шурик, высвобождаясь из материнских объятий.
— Не только, — внушительно закончил Балычев. — Ремонтный поезд пройдет Иркутск без остановки и, даже не задерживаясь в местах ремонта, доставит нас в Верхнеудинск первыми.
— Браво, инспектор! — сползла с нар Клавдия Григорьевна. — Как эго вам удалось?
— Во-первых: «ваше превосходительство инспектор». На мне ваш орден Перламутрового креста был. И во-вторых...
— Керенки?
— Все до одной! — развел руками в стороны Владимир Васильевич.
— Ничего, — заявила тетя Клаша, вставая, — оживим верхнеудинскую барахолку купеческими вещами. Правда Магда?
— Я не умею. Я лучше им в кинематографе на пианино играть стану.
— Я помогу, — вызвался Шурик.
— А мы с Витькой торговать будем, — обрадовался Мишка. — Только, чур, комиссионные наши.
Теплушку дернуло. Ее прицепляли к ремонтному поезду. Он состоял из одного специального вагона для рабочих и инженеров с длинной вереницей платформ с балластом из береговой речной гальки. В самом конце его и оказалась теплушка с беженцами.
Из-за сильного ветра двери теплушки пришлось задвинуть и красотами Байкала любоваться лишь через окна.
Путь был извилистый, повторяющий причудливый рельеф береговых гор. Когда он поворачивал влево, огибая стоящую на дороге гору, через которую не стали пробивать туннель, можно было увидеть паровоз. Шурик, чтобы лучше его рассмотреть, высовывал голову из окна.
— Ветер очень сильный. Боюсь, простудишься.
И мама нахлобучила на Шурика мягкую и теплую кепку. Но ветер действительно был и встречным, и очень сильным. Он сорвал с мальчика кепку, едва тот высунулся побольше.
— Баргузин украл мою кепку! — радостно закричал мальчик. — Он настоящий разбойник, как я про него и думал. Мог шапку вместе со скальпом утащить, не хуже индейца, честное слово!
Пришлось маме повязывать голову сына платком. Но и платок утащил ненасытный ветер-баргузин.
И Шурика прозвали Баргузишкой.
А поезд сам по себе шел медленно, осторожно, словно нащупывал перед собою путь. Часто останавливался. На землю сходили инженеры с приборами и сложенными треножниками. Сразу шли к паровозу.
Трое мальчишек и задорная девчушка Зойка с подвязанными косами мчались за ними. Встречный ветер сбивал их с ног, мешал дышать, заставлял отворачиваться. Только Зойка, прикрыв лицо косынкой, не отступала. Закинув голову, походя на настоящую разбойницу в маске, она вдохновляла мальчишек.
Слева ревел прибой. Седогривые валы косо набегали на береговую отмель, со злобным шипением растекаясь по ней, и отхлынывали назад, с ворчанием, встречаясь с новой спешащей на запад кудрявой волной, нехотя забегающей на пустой пляж. Зрелище было завораживающим, но надо было смотреть на ремонтников, и ребята бежали дальше, слыша подкатывающие под насыпь грозящие бедами алчные волны. Вдали они казались огромным выстроенным рядами стадом барашков, бегущих по бесконечному склону от неразличимого горизонта. Оттуда ползли нависающие низкие темные тучи.
Представить себе это море пресным, чистым и прозрачным Шурику было трудно.
Когда ребята оказались у паровоза, тренога уже стояла на шпалах, рабочий с полосатой рейкой успел отойти далеко. И поставил ее там стоймя.
Инженеры, глядя в трубку прибора, проверяли: нет ли оседания пути.
«Насыпь проходит между водой и скалистым обрывом горы, словно стремящейся столкнуть в море эту прилипшую к ней нескончаемую гусеницу, и каторжный Баргузин пригнал на помощь штормовые валы подточить ее снизу, — фантазировал Шурик, оглядываясь на шторм. — И никакая это не гусеница, а железнодорожный путь!» — смущенно оборвал on сам себя при виде Зои в «маске».
Остановки бывали длительными. Близкие волны коварно добирались до самой насыпи и утаскивали нижние ее слои в море. Путь оседал. Тогда сгружали балласт с платформ и подсыпали его под шпалы, выравнивали рельсы. Другая группа рабочих возводила из тяжелых камней преграду для волн, огораживая ее вбитым в землю забором из приготовленных досок.
Шурик упивался всем увиденным. Витя старательно помогал рабочим ворочать огромные камни для преграды. Их тут же добывали взрывами береговых скал.
Женщины от взрывов пугались, а дети прыгали в восторге.
Когда шторм стихнет, промежутки между камнями и забором зальют смесью песка с цементом.
Представление о приятной прогулке по извилистым морским берегам, когда можно любоваться и морем, и горами, развеялось.
Но появилось представление о тяжести незаметных для мчащихся в поезде пассажиров, изнурительных работ обслуживающих дорогу людей.
Только к концу недели добрались до Верхнеудинска. Здесь пришлось делать остановку для пополнения запасов.
Витя и Миша пришли с барахолки, задрав носы и выпятив животы.
— Мы купцы! — объявил Миша.
— Нет! Я — борец, чемпион среди сибирских борцов-любителей легчайшего веса до пятнадцати лет, — поправил Витя.
Вручив Клавдии Григорьевне выручку, не забыв при этом про свои «комиссионные», Миша отправился тратить заработок, а Витя с Шурой пошли осматривать город.
Забрели в какой-то сквер около невзрачных складских строений. И там любовались охранявшим их стражем. Он казался статуей, застыв с расставленными, словно врытыми в землю, ногами. Одет он был в незнакомую военную форму цвета хаки, сбоку на поясе висела огромная желтая кобура.
— Что, лазутчики красные, никак приноравливались союзного часового снять, чтоб военный склад грабить способнее было? — услышали они грубый голос и увидели подошедшего к ним усатого мужчину, нетвердо стоящего на тощих ногах.
— Что вы, дядя, — выступил вперед Шурик. — Мы приезжие и просто осматриваем ваш город.
  
— Сразу видать — ненашинские и высматривают. Союзники только вступили, а эти уже тут как тут. Кто таки? Откуда?
— Издалека. Мы — беженцы. С ремонтным поездом приехали.
— Сразу заврались! Мало того, что к беженцам примазываются, они еще себя и за ремонтников выдают. Прыщей энтаких там не берут. Пошли в участок. Вас там, шпионов красных, быстро обломают.
— Никуда мы не пойдем, — сказал Витя, напрягая мускулы.
— Ишь ты, поди ж ты! Он еще и квакает, лягушонок. Таких мы за шиворот берем, — еле выговаривая спьяну слова, самозванный блюститель порядка потянулся к Вите рукой.
А тому только это и нужно было. Он прекрасно знал приемы французской борьбы, в том числе «захват руки противника и бросок через бедро».
Витя с завидной ловкостью проделал это, как на тренировке, и пристававший к ребятам пьянчужка только взмахнул в воздухе ногами в рваных ботинках на босу ногу.
Сидя на земле и вцепившись рукой в подвернувшийся камень, он бормотал:
— Ты, паря вшивый, на кого руку поднял? На власти пособника! Мы — запасная армия адмирала Колчака, Верховного правителя, царя вроде.
Он поднялся на свои шаткие ноги, гнусаво запел: «Боже, царя храни» — и с камнем в руке бросился на обидчиков.
Шурик попался первым, и он со всего размаха ударил его камнем по голове. «Украденной» баргузином мягкой кепки на ней не было. Камень пробил кожный покров выше бровей. Из раны хлынула кровь, залив Шурику лицо.
Увидев это, четырнадцатилетний Витя бросился на вооруженного камнем взрослого мужчину и применил запрещенный в борьбе прием — «ключ», с заламыванием заведенной за спину руки. Испытывая нестерпимую боль и согнувшись в поясе, пьянчужка выронил камень.
Не выпуская захваченного противника, Витя подобрал камень, как вещественное доказательство, и сказал:
— Полиция черт знает где. Сдадим его союзным войскам. Вон тому здоровяку с расставленными ногами.
И перед американским часовым у военных складов появилось трое русских: два мальчика и насильно ведомый, согнувшийся в три погибели взрослый. У младшего, судя по росту, паренька все лицо было в крови. Драка американцу — дело знакомое, но тут... Смит вовсе не чувствовал себя представителем Антанты в этой азиатской стране. Он не знал ни одного слова на местных наречиях, а эти аборигены что-то болтали все разом.
Джон Смит, не двигаясь с места, похлопал себя по огромной кобуре желтой кожи, как бы спрашивая, огнестрельное ли ранение?
Старший парень понял его и показал камень со следами крови, отнятый у захваченного.
Джон Смит сделал глубокое умозаключение, что попал в малоцивилизованную страну, не вышедшую из каменного века. И что ввязываться в их дикарские дела не имеет смысла, к тому же он стоял на часах и не мог отвести этих диких русских даже к караульному начальнику, и лишь отрицательно покачал головой.
— Отпустите, ребята. Видите, он по-нашему не петрит. Понаслали их на нашу голову, из-за него, бусурмана, из-за складов ихних я с вами повздорил. Подрастете, сами выпивать зачнете, меня поймете.
— Мы не пьем, и пить не будем, клятву дали.
— И я дам, ей-богу дам. Дайте отоспаться. Пусти ты! Руку больно! И где тебя такому научили? Раскумекать надо. Нет! Это я просто так. Попросить хотел, чтобы меня научили.
— Таких, как ты, не учат, — солидно заявил Витя. — Или так, как сегодня. Ну как, Шурка, отпустим?
— Отпустим, надо к маме идти, а то кровь...
— Иди,  «Боже, царя храни», — насмешливо сказал Витя, напутственно толкая пьянчужку в спину.
— Нет, я не за царя! Я за Учредительное собрание. Шпионов красных страшусь. Ей-богу!
— Иди. В следующий раз руку из сустава выломаю, — со смешком пообещал Витя и повел Шурика домой.
Американский солдат смотрел им вслед все в той же позе угрожающего могущества, всегда готового применить оружие... на чужой земле. Кто он этот простой парень? Видимо, сезонный рабочий, кочующий по мере созревания урожая от фермера к фермеру. О профсоюзах и борьбе с нанимателями понятия не имел. Зачем его послали в Россию и против кого там сражаться — не знал. И о политиках, бросающих солдат на смерть ради чьих-то интересов, не задумывался. Но служил исправно и, как часовой, с места не сдвинулся.
Но, сам того не подозревая, отразил вынужденную политику стран Антанты, оставивших русских разбираться между собой и вернувших войска домой, где русские идеи уже ждали их самих... Народ требовал возвращения армий.
Мальчикам тоже очень хотелось побыстрее попасть к себе домой, в теплушку.
— Голова болит? — заботливо спрашивал Витя.
— Немного. Чувствую себя, как на карусели.
— А ты, Шурик, считай до ста и обратно.
— Шрам останется, — сказал тот и стал считать. 
Прохожие оглядывались на них.
Никакого фонтана на пути, чтобы Шурику умыться! Так и предстал он с окровавленным лицом перед пришедшей в ужас мамой.
В снятой на привокзальной площади комнате начался переполох. Пошли в ход вода, йод, бинты. В рассказанную правдивую «легенду» никто не поверил. В особенности Клавдия Григорьевна:
— Чтобы солдат дружественной американской армии не помог раненому ребенку? Никогда не поверю! У Верховного правителя его высокопревосходительства адмирала Колчака с американским президентом Вильсоном дружба!
Шурика уложили в постель, и поэтому дальнейший отъезд по КВЖД в Маньчжурию и Китай невольно задерживался.
Шурик молча лежал и шевелил губами.
— Что ты все шепчешь, Шурочка? — с нежной заботой спросила мама.
— Считаю, — ответил тот, силясь наморщить забинтованный лоб.
Все покачали головами:
— Надо показать психиатру!
Владимир Васильевич пошел на вокзал договариваться о задержке дальнейшего следования теплушки. Когда Балычев, устроив все дела с теплушкой, вернулся и откалывал брошку с крестом, у пего произошел с Шуриком знаменательный разговор:
— Твоя мама так беспокоится о тебе. Что эго ты считаешь? Специального доктора хотят вызывать.
— Не надо.
— Почему?
— Я просто вспоминаю.
— О чем ты вспомнил, Шурик?
— Если какое-нибудь число, ну, двойку, два раза помножить на это же число, то будет восемь.
— Это возведение в куб. Вы во втором классе его не проходили. Вот когда будешь учить алгебру, тебе все будет понятно. Ты, мой мальчик, не мог этого вспомнить, — мягко сказал Балычев, гладя забинтованную голову Шурика.
— Нет, помню, — упрямо твердил мальчик. — Я вместе с Жюль-Верном еще и «Теорию чисел» читал. И тройку два раза помножить на тройку будет двадцать семь, а четверку — шестьдесят четыре, как на шахматной доске.
— Довольно, Шурик. У тебя, скорее всего, сотрясение мозга. Надо беречь себя. Шахматистом ты еще успеешь стать.
— Я хочу показать всем фокус. Я его вспомнил.
— Но ты должен лежать в постели.
— Конечно, — согласился Шурик. — Попросите Лелю и Нину помножить само на себя два раза двузначное число.
— Возвести в куб двузначное число, уйму времени девчонкам надо потратить! Зачем это тебе нужно? Получат огромное пятизначное или шестизначное число до миллиона, сравнимое с ценой керенок.
— Пока вы будете называть эти числа, я сразу скажу, какие двузначные числа умножались.
— Ты хочешь мгновенно извлечь кубический корень из таких чисел? Да мне, преподавателю математики, полчаса, а то и час пришлось бы над вычислением корпеть. Тебя, милый друг, просто надо лечить.
— Притом розгами, — послышался из другого угла комнаты голос тети Клаши.
— А вы попробуйте и доктору скажите, а он нужное лекарство пропишет.
— А может быть, попробовать? — робко спросила мама Шурика, сидевшая подле него.
— Ну, раз сама Магдалина Казимировна не против такого эксперимента, попробуем убедить больного, что ошибочно названные, взятые им с потолка цифры докажут серьезность его заболевания. А ну-ка, девочки, Леля, Нина, берите карандаши и бумагу.
— Ну, вот еще, — фыркнула Леля. — Стану я вместо приказчиков счетом заниматься.
— Даже кухарку надо уметь проверять, иначе плохой хозяйкой станешь, по миру пойдешь, — вмешалась тетя Клаша.
— Вашими устами да мед пить, — раздраженно сказала Леля.
— Если хотите, я подсчитаю, — предложила Званцева.
— Леля! — наставительно и с угрозой произнесла Клавдия Григорьевна.
Ослушаться мать старшая дочь не решилась и села за единственный стол рядом с Ниной.
— Пусть проверят друг у друга, — попросил Шурик.
— Не дам! — заявила Леля, пряча на груди бумажку. — Что я, приказчица какая?
— Да она боится, золотомедальница, что считать не умеет, — поддразнил сестру Мишка.
— Дай мне. Сама проверю, — подойдя к ней, властно потребовала мать и села за стол с карандашом в руке. — Ну, один фокус мы видели, посмотрим второй, — сказала она, исправив у Лели и передавая бумажку Балычеву, который проверил Нину.
Он громко и неспеша стал называть цифры:
— Двадцать четыре тысячи...
— Двадцать... — уже отвечал Шурик.
  
—...триста восемьдесят девять, — закончил инспектор...
—...девять, — закончил мальчик.
— Верно! Двадцать девять! Это я умножала! — воскликнула Нина и, наклонившись к Шурику, поцеловала его.
— Странно! — сказал Балычев. — Но один опыт ничего не доказывает. Кроме того, просил бы не прерывать преждевременными ответами оглашаемую более сложную, проверенную шестизначную цифру — семьсот четыре тысячи девятьсот шестьдесят девять. Прошу.
Мальчик сразу ответил:
— Восемьдесят девять.
— Пока вы тут фокусы показываете, я лучше схожу за газетой, — и, надев модное пальто, Леля вышла.
— Феноменально! — сказал Балычев, переводя взгляд с двери на мальчика. — Ты как будто знаешь, что умножали.
— Я вспомнил: двузначное число — это будто Прыгун, а умножение — это его прыжок.
— Здорово! — подхватил Мишка. — А деление — спрыгивание вниз, — и он залился задорным смехом.
— Что ты ржешь? — нахмурился Витя.
— Представил себе радость Владимира Васильевича, когда половина класса запрыгнула на парты, а половина — спрыгнула со скамеек и валяется на полу.
— Шутки неуместны, когда речь идет о здоровье Шуры, — строго одернул Мишу Балычев. — Итак, двузначный Прыгун прыгнул...
— Возвел себя в куб, как вы говорите. Называемое вами количество тысяч — это высота, на которую он прыгнул. Я смотрю куда он запрыгнул и оцениваю этот прыжок: высота ноль — ноль баллов, высота один — один балл, восемь — два балла, двадцать семь — три балла, шестьдесят четыре — четыре балла, сто двадцать пять — пять баллов, двести шестнадцать — шесть баллов....
— Вот чешет! Мне бы так! Из пятерочников не вылезал бы. У отца прибавку попросил бы, — вставил неугомонный Миша.
Сестры шикнули на него. Шурик невозмутимо продолжал:
— Триста сорок три — семь баллов, пятьсот двенадцать — восемь баллов, семьсот двадцать девять — девять баллов, высшая оценка.
— Десять кубов. Их надо запомнить? — спросила Зоя.
— Это можно, — заверила Нина.
— Полученный балл — это первая цифра результата, количество десятков, — объяснял Шурик.
— Смотрите-ка, хитер факир, — не удержался Миша.
— А вторая цифра из каких соображений? — спросил Балычев.
— Она связана с последней цифрой называемого вами числа. Ноль, один, четыре, пять, шесть, девять — без изменении переходят прыгуну, а оставшиеся четыре цифры, в виде дополнения до десяти: два — восемь, три — семь, семь — три, восемь — два. Вот я и успеваю назвать Прыгуна, пока вы зачитываете его достижения.
— Дело не в Прыгуне, а в том, что это уже не арифметика и не алгебра, а теория чисел, известная со времен Диофанта, более двух тысяч лет. Но тебя же этому не учили!
— Зато ударили по голове, — вмешалась Нина.
— Дважды, — добавила Магдалина Каземировна. — Первый удар — зрение вернул, а второй... От Бога это...
— Я читала, будто человек упал с лошади и заговорил на древнегреческом языке. Это правда? — спросила Нина.
— Это публиковал строгий научный журнал.
— А на каком языке говорил Диофант? — неожиданно задал вопрос Шурик.
— На древнегреческом, — почему-то смущенно ответил Владимир Васильевич.
— Тогда все ясно, — облегченно вздохнул Шурик и закрыл глаза.
— А ну, вспомни. У них силач такой был, Геркулес, — вмешался Миша.
— Геракл, Геркулес у римлян, — поправила Зойка. — Это в сказке. И еще там хитрюга Одиссей!
— Про Одиссея, кажется, слышал... Точеная... — прошептал Шурик и замолчал.
— Прекратите мучить больного, — вступилась за сына мама. — Он только что сотворил чудо и заснул.
Но заснуть Шурику не удалось. С шумом ворвалась Леля с ворохом газет:
— Пока вы тут играете в чудо, оно произошло! Добровольческая армия Колчака вышла к Волге!
— Ура! — закричал Мишка. — Домой! Домой!
— Домой! — поддержали остальные дети, кроме строгой Лели.
— Устами младенцев глаголет истина, — заметил Владимир Васильевич.
— А что, Магда, коли наши на Волге, сегодня-завтра, Бог даст, под звон колоколов и в Белокаменную войдут. Так чего нам в теплушке маяться да отхожим местам дань отдавать? — решительно заговорила тетя Клаша.
— Господь Бог услышал о наших страданиях, — отозвалась Званцева.
— Тогда, Владимир Васильевич, возьмите мне билет в спальный вагон до Харбина, — не терпящим возражений тоном заявила Леля.
— Как знаешь, — пожала плечами ее мать. — Ты хоть взрослая, но как чужая.
Из окна спального вагона Шурик Званцев неотрывно любовался неправдоподобной гладью уходящих за горизонт вод Байкала и прислушивался к стуку колес. Он все хотел поймать участок пути, который выравнивали при нем. Но колеса стучали ровно. Иногда все исчезало и проваливалось в темноту туннеля, а появляясь, ослепляло, пробуждало в Шурике новое, неоправданное чувство, будто случившееся ставит его над всеми и он, Шурик Званцев, может все! Он коснулся неведомо далекого прошлого и теперь возвращается в свое настоящее.

Часть вторая. ШАГИ В ЖИЗНЬ
  
С подножья гор  — к их вершинам пути
Выбери тот, чтоб до цели дойти.
  
Глава первая. ВОЗВРАЩЕНИЕ
  
Какое счастье — снова дом,
Друзья, лошадка, ипподром
  
Купеческая семья Званцевых, мать и двое сыновей, отец служил в колчаковской армии, теперь, после успеха войск правителя России, возвращалась обратно в Петропавловск. Знакомый вокзал, родная привокзальная площадь. Где-то близко живут Татуры. Но что это? Сам улыбающийся Стасик с лицом родовитого молодого шляхтича, каким ему всегда очень хотелось быть! На нем желтые, по его собственным словам, «свадебные», отчаянно жмущие ноги ботинки. Но, главное, он держит под уздцы Точеную. Шурик бросился к ней, и она радостно заржала. Ведь это он, сидя в беговой качалке, привел ее на ипподроме первой, взяв приз!
Мальчик гладил шелковистую палевую шею лошади, она касалась его своей влажной и нежной мордой. Стасик тем временем переступал с ноги на ногу:
— А кто будет вещи в коляску укладывать? Мама с Витей, пока Шурик с приятелем в лошадки играет? — послышался голос Магдалины Казимировны.
Шурик со Стасиком вздрогнули, надо помогать Вите и Игнату, слезшему с козел.
— А Шалун-то хорош, первый рысак города, — тоном знатока произнес Стасик, рискнув погладить лишь лакированные оглобли, и прошептал Шурику: — А мы уезжаем до Польши насовсем.
  
— Как так? — изумился Шурик. — А я так торопился. И к тебе...
— Приходится познавать польский язык. Хочешь, будем вместе. Ведь твой дед-поляк Казимир Курдвановский — настоящий шляхтич
— Гусарский полковник. В Сибирь сослан за польское восстание.
— Тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, — тоном знатока уточнил Стасик.
— Он сражался за свободу Польши, — с гордостью добавил Шурик, как боевого коня, гладя по шее Точеную.
— То здраво! — похвалил Стасик.
Шурику понравилось незнакомое, но понятное слово и он согласился учить вместе с другом его язык, не подозревая, что в Польшу попадет лишь через сорок лет на Всеевропейский конгресс фантастов, проходивший в Познани. Стасик, в то время живя там, прочитает среди участников конгресса знакомое имя и решит отыскать друга.
Привязав Точеную сзади коляски, Стасик стал помогать Вите и Шуре укладывать вещи.
Возвращение паниковавших в 1919 году беженцев состоялось. Фронт далеко. Жизнь с поразительной легкостью вошла в свою колею.
Теперь, по представлению Шурика, он мог достигнуть всего. Однако в реальном училище все также оставался госпиталь. Учиться было негде. Он сам должен был постигнуть все для поступления в институт. Он читал запоем и фантастику, и приключения, и популярные научные книги. И к своим одиннадцати годам прочел не меньше, чем за последующие десятилетия.
Он твердо решил стать инженером, созидателем нового, никому пока неизвестного. Он уже тогда понимал, что для этого надо знать то, что уже есть, и как это сделали. И еще одно важное решение принял для себя Шурик: инженер обязан уметь делать все, что должны выполнять по его замыслам подчиненные. Но и этого казалось мало изменившемуся мальчику. Он должен прочесть все, что есть у папы, дяди Васи, у Зенковых, Владимира Васильевича, инспектора реального училища, а может быть, и со всей городской библиотеке. Эта программа казалась невыполнимой, ведь надо еще ходить к толстому Карлу Ивановичу, зубрить немецкий, имея за душой всего два класса реального училища. И к Вере Ивановне, восторгавшейся его успехами в арифметике. 
На урок польского языка он попал лишь на последний. Учитель закончил его словом «кропка» («точка»), что Шурик и запомнил. И что интересно, когда инженер Званцев, будучи в Нью-Йорке, забрел в лавочку поляка, а тот узнал в нем русского, им обоим показалось, что они говорят не на двух разных языках, а на одном общем, родном.
Вите пришлось одному упражняться на кольцах, на турнике, раскачиваться на трапеции или на качелях, добавив труднейшую игру с гирями, постоянно таская их от весов на заднем дворе, где пахло сырой кожей. На парня, управлявшегося с весом непосильным, дивились мужики.
От папы приходили успокоительные письма: он уже не просто солдат, а ефрейтор и носит на погонах поперечную полоску. Вот только их благородия господа офицеры беспробудно пить изволят, «аж завидки берут...».
Мама, осторожно ступая по коридору, подошла к детской комнате. Если дети не спят, — решила она, — им надо показать папино письмо. Обычно в мальчишеской комнате она видела одну и ту же картину: Витя спал, уронив на пол «Мою систему» Миллера, рекомендующую после гимнастики обливаться ледяной водой с последующим растиранием и массажем, кстати братья отказались «по Миллеру» от курения и спиртного. На груди же Шурика лежали конечно же, раскрытыми две книги: Фенимора Купера — про краснокожих индейцев и их отвагу и гордость и любимого Жюля Верна — про подводный корабль «Наутилус» и его загадочного капитана Немо, который мог все. Рядом на стуле была еще и «Теория чисел». Обычно мама прикручивала фитиль керосиновой лампы. Тогда чувствовался запах копоти. Ступая на цыпочки, она бесшумно выходила из комнаты. На этот раз детская оказалась на крючке. Шурику снился сон, он часто его видел. Две фигуры с обнаженными торсами и черными волосами, подвязанными цветными лентами, в полной темноте двора беззвучно подкрадывались к высокому забору. Затем они перемахнули через него и по-змеиному припали к земле.
Один из них, с пером кондора в волосах, как акробат, вскочил на трапецию и острым ножом перерезал веревки, вцепившись ногами в перекладину спортивного сооружения. Потом, переползая по перекладине, вися вниз головой, срезал веревки колец и даже качелей. Их доска загремела и разбудила Шурика:
— Индейцы! — воскликнул он спросонья.
— Тогда готовься! Скальпы снимать будут, — мрачно предупредил Витя и полез под кровать.
— Они-то найдут, — заверил Шурик. — Следопыты!
— А я уже нашел! — послышался из-под кровати радостный Витин голос.
Он вылезал оттуда, чихая и держа две увесистые гантели в руках.
За дверью ощущались мягкие шаги. Кто-то коснулся двери, пытаясь открыть ее. Ребятишки стояли с поднятыми гантелями, готовые обрушить их на головы дикарей.
— Что такое? Почему дверь заперта изнутри? Мальчики, сейчас же откройте! И отзовитесь, — слышался отнюдь не чужой голос. — Мне сейчас будет дурно! Скорей! Игнат! Господи, спаси и помилуй! Витя! Шура! К вам никто не забрался? Я пошлю за офицерами.
Витя сбил крючок. В комнату ворвались мама и Игнат.
— Мамочка, это индейцы. В них нельзя стрелять. Они хорошие, — умолял Шурик, пока Витя исправлял гантелью им же согнутый крючок.
— Нельзя тебе на ночь такими историями зачитываться про индейцев и других дикарей, — сквозь слезы говорила мама потупившемуся Шурику, складывая книги на стол.
— А трапеция висит? — встрепенулся мальчик, заглядывая в темное окно.
— А пошто ей не висеть рядом с кольцами да качелью? Сюды мимо шел с фонарем.
— Но я видел цветные перья на голове вождя.
— Шурочка, павлин наш в Акмолинске остался. Заснул ты, сыночек мой, вместе с книжными героями.
— А как же Витя? Он под кровать залез, от скальпирования спасаться тяжелыми гантелями?
— Да я Шурке поверил. Защищаться-то надо! Разве не так?
— Пошто не так? Може то татарята баловались. Как вы изволили приехать, они на вас гадко ругались. Я их язык в погано-ругальной части хорошо знаю. Ответить шибко могу. Связываться не хотел.
— И хорошо. Соседи ведь, — примирительно сказала Магдалина Казимировна. — А теперь спать. Скоро светает. Вам, Игнат, спасибо за поддержку. Да хранит вас Господь.
Подозрения Игната были не напрасны. Витя с Шурой не хуже Игната знали татарские (или тюркские) ругательства, которые вошли в русский язык как мерзкая и оскорбительная матерщина, отнюдь не исконно русская, а гнусное наследие монголо-татарского ига.
Не всех устраивало в Петропавловске возвращение буржуев. И прежде всего татарских мальчишек, отражавших настроение взрослых. Стайка таких ребят стояла у дома наискосок от званцевского, тоже углового. Собственно, дальше улицы не было. Крутой спуск начинался с татарских домишек на четной и нечетной стороне. Отсюда, с высоты, открывался чудесный вид на низину с протекавшим вдали Ишимом, притоком легендарного Иртыша, поглотившего первопроходца Сибири Ермака.
Словно в память ему, взмыли пологими волнами два ажурных металлических пролета железнодорожного моста через Ишим и дальше — на Уран, в Европейскую Россию.
Группа татарских мальчишек спорила о чем-то между собой. При виде же подходивших Вити и Шуры, в чистеньких, выглаженных матросках, отчаянно загалдела и замахала руками.
Через мгновение град неумело брошенных камней полетел в братьев Званцевых.
— По окопам! — скомандовал Витя, потирая ушибленное камнем левое плечо.
Они тотчас оказались в мокрой от недавнего дождя сточной канаве. Витя прихватил угодивший в него камень. Прицельное метание — любимое его упражнение, и сейчас он выбирал достойную для единственного снаряда цель. Других камней в заросшей канаве не было.
Бросок оказался на редкость удачным. Вся ватага ребят стаей испуганных птиц с общим воем скрылись за воротами своего двора, откуда доносилось:
— Русский шайтан пулем стрелял, кончать наш паря хотел! Конный разведка стреляй бешен собак.
Дальше слышались знакомые Игнату да и ребятам ругательства.
Поле битвы осталось за перепачканными грязью Званцевыми. И не контрразведки они в тог момент боялись, а мамы.
— Пошто пугались, Сарычи? Пошли до заднего двору, — предложил появившийся Игнат. — Я фартуки кожаны выдам — сыру кожу ворочать, а жена моя матроски ваши хошь на выставку, хошь на прилавок отделает. По утру, пока спать изволите, она-то вам их и сготовит.
Витя склонен был согласиться, но в Шурике взыграла на четверть наполнявшая шляхетская гордая кровь.
— Мы ни в чем не виноваты. На нас напали. Мы защищались. И были вынуждены укрыться в канаве.
Пока они говорили, мимо прошла татарка с закутанным лицом:
— У-у, шайтан! — погрозила она кулаком. — Барынь давай сюда, барынь!
Игнат покачал головой и пошел за Магдалиной Казимировной.
Вскоре вернулся с нею.
— Твоя сына из пистолет кончай моя ребенок. Конный разведка твоя сына здесь стреляй будет.
— Да что вы, Гульджемаль! Не первый год рядом живем. Стирали вы у нас всегда. Нет у детей моих пистолета, да и выстрела никакого не было. Не приведи Господь! Камнями шалуны перебрасывались. Ваш Аллах все видел. Обещаю, сыновей за драку строго накажу. В церковь пойдут прощения у Бога просить, а мы добрыми соседями останемся, — убеждала татарку Магдалина Казимировна.
— Аллах все видай. Муж конный разведка айда, — сквозь слезы тараторила татарка. —. Стирка давай. Деньги нужно, сын лечить.
— На сына я и так дам.
— Честь имею, Магдалина Казимировна! Чем могу помочь? — спросил живший во дворе у Званцевых поручик Ерухимович.
— Да вот ребята доигрались. Татарского мальчика камнем задели. Отец его за смертной казнью в контрразведку пошел.
— Забыли инозерцы, что у нас не хан Гирей правит, а адмирал Колчак. Мы с той контрразведкой и посмеемся над приключением. Прикажите только стол накрыть.
— Няня, няня! — забеспокоилась хозяйка дома, отдавая приказание исполнить предложение поручика.
Тем временем по улице грозным строевым шагом уже шли офицер и два солдата, вооруженных винтовками образца 1892 года, сбоку от них, стараясь не отстать от стражи, торопливо трусил низкорослый татарин.
Пришедший подпоручик Файт отдал честь поручику и строго спросил:
— Где убитый?
— Господь с вами, господин офицер! Ребятишки на улице играли, расшалились и ушибли невзначай одного парнишку. Мы сами о бедняжке и побеспокоимся. Не угодно ли к столу? Подкрепиться. Через весь город к нам. И пешком. Право, не грех за стол сесть.
— Отказ столь прелестной даме бестактностью выглядел бы, — расшаркивался обрадованный офицер.
Меж тем поручик Ерухимович вглядывался в стоявших у ворот, как на часах, солдат.      
— Никак, Иван Погибайло?
— Так точно, Ваше благородие!
— Мне ж донесли, что на переправе...
— Никак нет! С чайником бежал, воды набрать для вашего благородия, а потому без оружия. А без оного там за дезертира идешь. Когда вели меня в караулку, через тот самый чайник-то ваш весточку хотел вам подать, фамилью свою солдату назвал.
— Вернули мне чайник. Метка части на нем была. А рядом нацарапано «погиб...» Не дописал солдатик...
— Меня сперва в штрафной взвод сунули, само собой в расстрелах пришлось участвовать. Точно в голову бил. Вот и перевели сюда на грязную работу, а тут, понятное дело, не продвинешься. Хоть бы в денщики обратно к вашему благородию...
— Боюсь, Погибайло, для этого тебе рук не отмыть. Пытать-то приходилось?
— Так ведь если не ты, так тебя.
— Эх, Ваня! А мы с тобой в мороз одной шинелью укрывались...
— А теперь брезгуешь, вашь благородь... — сказал палач и зубами скрипнул.
На следующий день тот же офицер расшаркивался перед хозяйкой дома:
— Ваше очарование, мадам, вот и снова меня привело к вам. Вчерашнее угощение выше всяких похвал. В особенности после тюремной похлебки, которой нас потчуют.
— Я рада вам, капитан, — радушно встретила Магдалина Казимировна контрразведчика, вглядываясь в его румяное, улыбающееся лицо херувимчика с выбившимися из-под фуражки кудряшками.
— Что вы, мадам! Я всего лишь подпоручик, ниже вашего постояльца Ерухимовича. Кстати, вы оказали бы мне огромное одолжение, если бы позволили побеседовать с ним об одном из моих солдат, его бывшем денщике. Да и о ваших сынках тоже. Он их близко узнал.
— Ах, что их узнавать? Дети. И вы недавно шалили.
— Я и сейчас не прочь, но не с иноверцами же? Так попросите поручика. Наедине с вами нашалишь еще...
И грязная тень скользнула по ангельскому лицу. 
— Няня! Попросите поручика Ерухимовича. 
Высокий сутулый поручик немедленно явился.
— Вы уж меня извините. Похлопочу по хозяйству, — и Званцева оставила офицеров одних.
  
— Итак, поручик, я хотел бы избежать вашего ареста в доме местных богачей. Детские игры вывели меня на вас.
— Не люблю шарад и подобных загадок. Вы говорите с офицером добровольческой армии, сражавшимся против германских полчищ в армии его величества.
— И братавшегося с ними, по показанию вашего денщика.
— Тот, кто был на фронте, а не околачивался в тылу, знает, что братались изможденные войной солдаты, а не боевые офицеры с Георгиевскими крестами, чье имя выбито на мраморе Георгиевского зала Кремля.
— Довольно похвальбы с намеками. Кто сопровождал к командованию представителей солдатских комитетов? — потребовал ответа контрразведчик.
— Я шел с солдатами к командованию, чтобы избежать ненужного кровопролития.
— То есть прекращения военных действий. «Мир любой ценой» — большевистский лозунг у георгиевского кавалера? Не так ли?
На поручика смотрели, как ввинчивающиеся буравчики, голубые ангельские глазки.
— К чему вы клоните, подпоручик? Да, политики использовали недовольство измученных солдат.
— И вы хотите вместе с ними сорвать победу? Не отрицаете?
— Это бездоказательно. Я пришел с председателем солдатского комитета к командованию в блиндаж, чтобы предотвратить бессмысленное нападение на мирно настроенных германских солдат.
— Враждебной армии, готовящейся захватить Петроград. И с этими большевистскими идеями вы проникаете, как их лазутчик, в ряды добровольческой армии, изменяя нашим союзникам?
— Это предвзятый, недопустимый в отношении георгиевского кавалера допрос.
— Мы продолжим его надлежащим образом, с вашими письменными возражениями, если дружески прогуляетесь со мной без надетых на вас вашим же денщиком наручников. В угоду иноверцам не скомпрометируем дом, где вы притаились в ожидании своих.
— Вы ждете еще кого-то из своих? — спросила подошедшая Магдалина Казимировна, услышав лишь последние слова контрразведчика. — Я тотчас распоряжусь.
— Мадам! Было бы неучтиво скрывать от вас истину. Гости, похуже татарина, стремятся к вам в виде передовых отрядов Пятой Красной Армии под командованием командарма Тухачевского.
— Михаила Николаевича? — вырвалось у поручика.
— Вы так близки с ним? — заинтересовался контрразведчик.
— Мы с ним вместе учились.
— Приятное знакомство. Вы бы у них не в поручиках ходили! Уж не меньше комдива. Кстати, мадам, мы задерживаем вас. Сто километров за отступающей армией — каких-нибудь два перехода. Осмелюсь посоветовать заложить всех лошадей, погрузить что можно, остальное спрятать и присоединится к нашему обходящему город обозу. Мы с поручиком отправимся вместе. Честь имею.
Два офицера, казалось бы мирно беседуя, зашагали по размякшей от начавшегося дождя недавно пыльной улице. Следом вдоль забора пробирались два солдата с винтовками.
Магдалина Казимировна поспешила в дом к недавно установленному телефону, бессмысленно твердя его номер: «248, 248, 248». Хотя звонить ей нужно было совсем по другим номерам Владимиру Васильевичу и тете Клаше.
Время было тревожное, но для Вити и Шуры это была пора подлинной сказки. Под домом оказалось подземелье, о котором никто не подозревал. Игнат прозевал ребят. Когда он сдвинул часть стены, то там для них открылся проем, а в нем лестница. Мальчики проскочили вниз и оказались в просторном пустом помещении, где удобно бегать и играть в прятки. Но отдаленный угол, наиболее подходящий, как им казалось, для игр, стали вдруг заполнять всякой всячиной, которую Магдалина Казимировна сама укладывала. Ребята узнавали перенесенные сюда картины, сервизы, статуэтки, часть наиболее ценной мебели и, конечно, любимое папино кресло из кабинета. Книги в пачках или просто связками, а то и врассыпную заполняли пустые места.
Откуда-то появившиеся Владимир Васильевич и тетя Клаша приносили на носилках кирпичи, а детей тетя Клаша, не спрашивая маму, заставила носить в ведрах цемент.
Наступил самый острый и горький миг. Загруженный угол подземелья стали отгораживать новой стеной, как будто его никогда и не было. У Шурика комок подступал к горлу, по мере исчезновения знакомых вещей.
И он заплакал. «Разве мы пираты и прячем награбленное?» — думал он, и неизвестно кто ответил ему: — «Хуже...» — «Но почему? Они не нашли ни одного прикованного цепью скелета!»
Вышли на воздух Витя и Шура с сознанием, что они теперь владельцы клада и когда-нибудь бородатыми и усатыми разберут секретную стену в подвале, куда укладывали неумело, но тщательно укладывали, кирпичи мама и тетя Клаша. Увидев их во дворе, мама ужаснулась и заставила тотчас сменить перепачканные костюмы. Няня принесла другие, выстиранные и выглаженные все той же, уже успокоенной татаркой Гульджемаль. На голове ее забияки Махмуда, кроме шишки и царапины под жесткой копной черных волос, ничего не осталось.
Меж тем в доме царил хаос, как перед отъездом в теплушке. Без мебели стало просторнее. На стенах невыцветшие пятна говорили о снятых отсюда картинах.
Сбился всегда строго соблюдавшийся в доме Магдалины Казимировны порядок. Она, воплощение чистоты и аккуратности, растерялась в этом бедламе. Как ехать, куда, на чем?
Позвонил Владимир Васильевич и сообщил, что достать теплушку ни за какие деньги невозможно, весь подвижной состав передан военным для коней и пушек.
— Да разве пушки в тылу нужны, а кони ходить разучились? — возмущалась перед замолкшим телефонным аппаратом Магдалина Казимировна.
Но едва ли какой-либо генерал или сам адмирал Колчак мог бы лучше промолчать, чем этот новенький желтый настенный телефонный аппарат.
И тут Магдалина Казимировна решила отступать вместе с армейским обозом в одной коляске. Без вещей!
Игнат запряг Шалуна с пристяжной в легкую летнюю коляску, поднял изящный кожаный верх в защиту от дождя, начавшегося со вчерашнего дня, и перенес в багажник теплые вещи хозяев, свои же подложил под себя на козлы. Надел на себя армяк с капюшоном и стал походить, как решил Шурик, на французского монаха-доминиканца из любимых его приключенческих книг.

Глава вторая. ЗАПАХ СМЕРТИ 
  
Как безобидны тигрят игры, 
Так беспощадны сами тигры 
  
Хмурым утром осеннего дня, с назойливым дождем, барабанящим по кожаному верху, коляска выехала на грязную проселочную дорогу. По ней ползли с налипшей на колеса многокомковой глиной мобилизованные крестьянские подводы со всевозможным армейским скарбом и продовольствием.
По обе стороны дороги, вразброд, стараясь шагать по лужам, чтобы меньше пудовой грязи оставалось на сапогах, брели солдаты в промокших шинелях с винтовками и тощим солдатскими мешками за усталыми плечами или волочили «боевое оружие» по грязи за ремень.
Понурым выглядело отступающее воинство. Зрелище это подавляло Шурика.
Но особенно угнетали его часто попадавшиеся трупы лошадей, павших, очевидно, несколько дней назад и оттащенных в сторону с дороги. Были они неестественно вздутыми, словно кто-то нарочно накачал их воздухом для сохранности. «Могильники обреченных на голод безлошадных крестьянских семей». Порывы ветра доносят в коляску противный сладковатый трупный запах, и не от одних только перетрудившихся животных, покорно тащивших до последнего вздоха военную кладь.
Там и тут, тоже оттащенные в сторону, валялись скомканные шинели, а из-под них торчали никем не снятые сапоги. Смерть на дороге поражения.
На всю жизнь запечатлелась потрясшая Шурика жуткая картина впервые увиденной им Смерти и холодной, умелой жестокости на бойне консервного завода.
Военным летом Званцева с сыновьями отдыхала в Боровом, неправдоподобной красоты кусочке Швейцарии, по «недосмотру» Природы занесенном в Сибирскую степь.
Озорное любопытство привело ребят на консервный завод. Местные начальники не решились прогнать хозяйских детей и даже дали им провожатого.
Печатание на длинных листах жести могучей бычьей головы с короткими рогами заинтересовало особенно Шурика, у которого была «слабость» ко всему печатному. И слова «ЗВАНЦЕВ и СЫНОВЬЯ» приобретали особый смысл. Могучая машина точно разрезала все жестяные картинки, а другая ловкая пособница с завидным умением свертывала напечатанные картинки в изящные коробочки. Одно донышко к ним припаивали паяльщики. Рабочие в кожаных фартуках привозили такие коробочки, чем-то заполненные. И люди в белых халатах (новшество, перед войной вывезенное дядей Васей из Англии) с нагретыми в разожженных горнах паяльниками в руках окончательно запаивали их, превращая в консервные банки. Шурик готов был идти купаться, но Витя непременно хотел посмотреть, как на бойне люди с быками борются. Пришлось вести детей туда, что провожатому явно не хотелось.
— Столько на одного! — возмутился Витя при виде огромного быка, миролюбиво стоящего среди нескольких человек. Мальчик рассчитывал увидеть что-то вроде циркового единоборства, когда во время своего бенефиса татарский богатырь Хаджи-Мурат, взявшись за рога, сваливал на землю быка. Здесь было по-иному.
Короткорогий бык с высокой холкой, подгоняемый хворостинкой, покорно подошел к бетонной площадке с влажным желобом.
По короткому окрику рабочие разом бросились под быка и, ухватив его за ноги у копыт, все вместе дернули в одну сторону. Могучее животное, как подпиленный дуб, свалилось на бетон, дрыгая ногами и пытаясь встать. Но его противники уже сидели на нем, не давая ему двигаться. Свалили люди быка так ловко, что вытянутая шея его пришлась над желобом.
Теперь главное лицо трагедии село на плечо поваленного гиганта и сверкнувшим в руке огромным ножом стало быстрыми отточенными движениями перерезать горло гиганта. Кровь хлынула струей и, дымясь, потекла потоком по желобу.
Какие-то мужчины в чесучовых костюмах и соломенных шляпах и нарядные дамы с зонтиками черпали стаканами из этого потока и тут же выпивали горячий живительный напиток.
Это были курортники. Они, как сказали ребятам, таким способом лечились.
— Вампиры! — негодующе прошептал Шурик.
Он был вне себя от омерзения привычного убийства. В настоящий миг он ощутил Смерть, Насилие и Жестокость... А разве не это ли самое происходит вокруг во время отступления армии? Люди бегут, чтобы их не настигли, не сбили с ног над желобом и не перерезали бы горло?
Шурик хотел бежать в тот летний день с бойни, но Витя мужественно воспринимал действительность, желал увидеть, что сделают дальше с быком... и не с одним. Целое стадо ждало своей очереди...
Шурик наотрез отказался от знакомства с освежеванием туш и попал в цех, где еще теплые туши, лишенные кожи, отправленной на кожевенный завод, были подвешены к монорельсам, шеями вниз. Голов уже не было. Они останутся на жестянках. Казалось, потрясениям Шурика настал конец, если бы незначительная деталь в этом Логове Смерти не переполнила его чашу познания изнанки жизни.
Витя подозвал брата к подвешенным тушам с обнаженной мускулатурой недавно еще живого существа.
То, что увидел Шурик было невероятным. Убитое тело было все еще живым. Обнаженные мышцы вздрагивали, сжимались, пульсировали... Для Шурика это было ужасно.
Много лет спустя инженер Званцев, беседуя в США с миллионершей, узнал, что она регулярно возит своих детей на Чикагские бойни, чтобы закалить их характер.
Шурик Званцев для такой жизни на бойне не закалился и витающий на дороге отступления Дух Смерти подавлял его.
Резкий свист над ухом и громкий щелчок вывели Шурика из оцепенения. Оказывается, какой-то бедолага в вымазанной глиной шинели, видимо, уже вывалявшись в ней на дороге, присел на подножку коляски. Игнат же показал чисто цыганское искусство владения бичом. Солдатик свалился в лужу, едва не попав под колеса коляски. Встав на четвереньки, он выловил из воды свою видавшую виды винтовку и прицелился в торчавшего на козлах Игната.
Затвор щелкнул, но выстрела не последовало. Солдатик изрыгнул поганое наследие монголо-татарского ига и, отбросив ненужное оружие, сел, зажав голову руками.
Игнат стал чаще оборачиваться назад, нет ли «незваных попутчиков». И вдруг даже ахнул от ярости. Какой-то офицеришка не больших чинов рискнул забраться на Точеную и верхом погарцевать на ней, но смог только животом лечь ей поперек спины.
Игнат привстал на козлах, совместил уменье со злостью и так стеганул незваного кавалериста, что рассек его тонкую английскую шинель. Офицер взвыл от боли и свалился с лошади, но сразу вскочил на ноги.
Коляска двигалась еле-еле и пострадавшему ничего не стоило догнать палевую красавицу, словно это она была его обидчицей. И высунувшийся из коляски Шурик с ужасом увидел, как офицер поднес вынутый из кобуры кольт к уху несчастной лошади и выстрелил. Надежда беговых дорожек, наследница знаменитых рысаков, как подрезанная, упала, натянув повод, привязанный к коляске, словно пытаясь встать.
У офицера в разорванной легкой шинели виднелось в разрыве голое розовое тело с красным рубцом от удара кнутом. Как оглушенный собственным выстрелом, стоял он около своей прекрасной жертвы с кольтом в руке, а перед ним возник трясущийся в неистовом гневе мальчонка, внушая непонятный страх:
— Вы... вы негодный, мерзкий убийца! Хуже Айртона, которого, как одичавшего зверя, сняли с дерева дети капитана Гранта!
— Но, но, потише! — потребовал офицер.
— Пошто потише? — раздался громовой голос Игната. — Это тебе потише надо, ваше благородье! Ты кого застрелил? Личную собственность адмирала Колчака. Кобылу ему преподнесли, как она большой приз взяла вот с этим молодым наездником. Его в адмиральскую ложу вызывали.
— Это правда, — вмешался подъехавший верхом на коне поручик Ерухимович. — Я там был, слышал речь министра просвещения. Хозяева Точеной той же ночью выехали в адмиральском поезде. Вам, прапорщик, головой бы пришлось ответить, если бы у Точеной родной сестры Обточеной не было. Точь-в-точь два яблочка.
— А как же я? — спросил перепуганный офицерик.
— Вот — подпоручик Файт, начальник контрразведки, не сегодня-завтра капитаном станет. Его ребята вас в Омск доставят. А там уж как Колчак решит. Стрельба на дороге. Бандитизм.
Файт перевел сверлящий взгляд на дрожащего от холода и волнения прапорщика.
— Господин подпоручик! — заносчиво начал тот. — Я хоть и прапорщик, но князь древнего рода, племянник самого князя Шаховского. Он тоже едет в этом обозе.
— Да? Не слышал. Может быть, Трубецкой? Но тот едва ли стал бы с огнестрельным оружием промышлять на Большой дороге.
— Но я никого не грабил.
— Исключая самого Верховного правителя России адмирала Колчака, а он даже Рюриковичам такого разбойного права не давал. Извольте сдать мне кольт, из которого произведено убийство.
Шурик дрожал не меньше злосчастного прапорщика. Он не раз пытался восстановить правду, сказать, что Точеная вовсе не адмиральская лошадь, а его собственная, потому он так и плачет — уж очень он ее любил, и в ложе на ипподроме не адмирал Колчак был, а министр просвещения.
Сидевший верхом на гнедом коне поручик Ерухимович перебил его, не дал говорить:
— Господин подпоручик! Нельзя слушать травмированного всем случившимся малолетнего ребенка. Слова кучера весомее. Тем более, что я знаю сестру Точеной.
И этого лгуна Шурик готов был считать своим другом! Никакой кобылки, сестры Точеной нет, Игнат-то знает. Он просто припугнул прапорщика.
Контрразведчик подъехал ближе:
— Иди, мальчик к маме. Скажи, чтобы не посылала тебя выручать племянника своего жильца из князей. У нас в контрразведке допроса с грудных младенцев не снимают.
Шурик зарыдал. Так его еще никто не обижал. А Игнат молчал, помогая нескольким солдатам освободить колею, стащить Точеную на обочину. Шея у нее при этом загнулась, будто лошадь искала прощальным взглядом своего маленького хозяина.
— Поручик Ерухимович, вы куда? — забеспокоился контрразведчик, увидев, что поручик заворачивает коня.
— Как куда? За вашим капитанским званием! За кобылкой адмиралу!
— Остановитесь! — уже кричал контрразведчик, смотря вслед своей ускакавшей добыче, гневно расширив ангельские глазки-буравчики, заставляя вспомнить, что среди низвергнутых с небес ангелов был и демон.
Игнат вытер рукавом влажный лоб, дождь начинался снова, и, глядя в сторону ускакавшего офицера, сказал:
— Ишши его, как ветра в поле.
Шурик ничего не понял и, вздрагивая всем телом, уткнулся в доброе мамино плечо.
— Все от Бога. У нас Шалун с пристяжной остались, коляска тоже. Продадим. Остановимся у Липатниковых. На первое время хватит, а там и папа вернется.
«Папа вернется! — с горечью подумал Шурик — А сколько их не возвращается?» Идет война, где доблестью считается убить противника, перерезать ему горло. А он полон сил, здоров. И, даже убитый, будет еще жить в мышцах своих. Война — это бойня. И где-то разодетые люди пьют кровь убитых стаканами, правда не зачерпывая ими, а наполняя их из красивых бутылок. С этими невеселыми мыслями мальчик уснул. Видел во сне Точеную, статную, на весело пружинящих ногах. При виде его она заржала. Ржание пристяжной и разбудило его. Остановились в большом селе у дома учительницы. Сама она, седая пожилая женщина в платочке, помогала приехавшим с детьми выйти из коляски.
В ее крестьянской избе была приятная городская комната с дешевой мягкой мебелью. А главное для Шурика, у стены стояла фисгармония. Он никогда не играл на этом инструменте, где во время игры ногами нужно было накачивать воздух в органные трубы, извлекая из них звуки призывные, торжественные или нежные.
Невольно, даже не раздевшись, он сел за инструмент и поразился красивым протяжным звукам, наполнившим комнату. Клавиатура была как на рояле, и руки его, отвечая его грусти о погибшей Точеной и его горю, сами забегали по клавишам.
Все находившиеся в комнате застыли в неожиданных позах: идущие не осмеливались сделать шаг, наклонившиеся боялись выпрямиться, чтобы не разрушить охватившее всех очарование. Только хозяйка, держа платок у глаз, присела на диван, усадив рядом с собой Магдалину Казимировну. Трудно было поверить, что звуки так могут подействовать на случайных людей. Мальчик вкладывал в музыку то, что сохранил на всю жизнь: отвращение к убийству живого существа, будь то на войне, на охоте, в разбое. И когда органные звуки, как в нестерпимой боли взвились вверх, дверь в соседнюю комнату широко распахнулась и из нее вывалился пьяный офицер со стаканом и бутылкой в руках. Худое, желтоватое лицо его было искажено гримасой, влажные волосы сползли на лоб, френч испачкан блевотиной.
— Что ты тут играешь, душу выворачиваешь? Играй плясовую! Вот и дамы налицо. Мадам, я вас прошу предаться в пляске лихачу. Лихач, ведь это вздор, в груди «мазур-мотор»! Прошу, становлюсь на колено. Умоляю! Приказываю. Музыканту перерезать горло. Вот мой кортик. Он острый. Пианист! Мазурку, хоть шопеновскую. А лучше плясовую, чтоб за ушами трещало.
— Молчать, вонючий пошляк, недостойный офицерского звания! Грязная скотина! Завтра это будет известно адмиралу Александру Васильевичу! Вон отсюда.
Перед буяном, обжигая его гневом, стояла маленькая Магдалина Казимировна.
Хам согнулся в жалкий комочек и поджал хвост.
— Светлая пани желает мне выйти вон? — неизвестно, откуда он узнал происхождение возмущенной дамы. — Прошу пани, удаляюсь. Был очень рад познакомиться. Может, спляшем? — сказал он с порога, дрыгнул ногой, споткнулся и выронил бутылку. Из нее потекла густая красная жидкость.
Вошедший в комнату Игнат, в миг вышиб офицера за дверь и с раздражением произнес:
— И пошто бабы таких мизгляков родят?..
Ночь прошла спокойно. Еще засветло мимо ворот учительницы потянулись подводы разбитой армии. Для их охраны, может быть из-за вчерашнего выстрела, из резерва прибыла казачья сотня, и коляска Званцевой получила охрану лично от есаула в виде двух казаков с пиками в неимоверно мохнатых шапках.
Шурик погрузился в глубокое раздумье. Может, в еще какую-нибудь древнюю математическую задачу.
Учительница поставила самовар и выставила на стол все имевшиеся стаканы и блюдца.
— Если у меня сохранилась хоть кроха былых связей, я, с помощью Матки Боски, Богородицы нашей, буду просить о вашем переводе в город, — говорила Магдалина Казимировна.
— Спасибо вам, барыня-голубушка. Уж коли выдастся случай, так похлопочите перед его высокопревосходительством школу нам построить. Стыдно сказать, по хлевам скитаемся.
— Господь наш Иисус Христос во хлеву родился. Явился в промокшем армяке Игнат:
— Так что дозвольте, барыня, доложить. Поручик наш Ерухимович из города или неведомо ишшо откуда вернуться не изволили, — и повторил раз уже сказанную фразу: — Ишши ветра в поле.
— Вы так думаете, Игнат? — спросила Званцева.
— А как ишшо по иному? В самый раз было от контры уйти. Пойду лошадей закладывать.
— Вы бы хоть чайку с нами выпили.
— Это можно. Казачье в меховухах, обождут, не обидятся. Им бы, конешно, по стакашке не чайку, а водки.
— У меня есть, есть, — забеспокоилась учительница. Вызванный Колчаком из резерва казачий корпус не позволил красным отрезать обоз, и он благополучно въехал в Омск.
Коляска Званцевых отделилась от конных подвод и остановилась на улице, где жили их друзья Липатниковы. Шурик сразу же влюбился в их дочь Люду. Она была свежа в свои шестнадцать лет, весела, любопытна и носила светлые косы. Этого было вполне достаточно для Шурика, но не для взаимности. Его шарообразная голова, лицо, прозванное «луной», и сознание собственного превосходства над другими не располагали к нему девичьи сердца.
Пока Шурик занимался своими первыми сердечными делами, у мамы его деньги подошли к концу.
Дошла очередь и до лошадей, которых надо было кормить.
Игната направили на базар, узнать что почем.
Вернулся он к вечеру тепленький, веселенький, заявив, что нашел прекрасного покупателя, берет все разом и увозит к себе на заимку, куда красным ходу нет!
Встреча и расчет назначены в ресторане, куда Игнат подаст запряженную коляску новому хозяину, который там рассчитается с ним, а оттуда до Липатниковых рукой подать, если мимо старого кладбища идти.
Вечерами собирались в столовой, играли в модную карточную игру «шестьдесят шесть». Выигравший должен был назвать рыцарский подвиг посмешнее, ему посильный. Игроки могли потребовать его исполнения.
Зенковы тоже приехали в Омск. Опередив их, Балычев заботливо снял для них просторный неказистый дом. Дети бегали друг к другу. Играли в карты. Шурик давал сеанс одновременной игры в шахматы всем своим, а также соседям, приносившим свои доски. Выигрывать у Шурика иногда удавалось только девятилетнему Толе Уфимцеву, впоследствии видному шахматному мастеру. Близкая смена власти, казалось, никого не беспокоила.
На этот раз вместе с сестрами явился Мишка Зенков, обещая повеселить всех за карточным столом, подтрунивая над Шуриком:
— В газетах про тебя пишут, будто твои Прыгуны из Верхнеудинска сюда пожаловали.
— Что, какой-нибудь заезжий математик сеансы дает? — живо заинтересовался Шурик.
— Платные, да еще какие! Хоть и с того света явились.
— Как так с того света? Господи, помилуй, — осенила себя крестом Магдалина Казимировна.
— В газетах написано о нападении на прохожих прыгающих привидений в белых саванах. Кто бежал, дорогу им преграждал спрыгнувший со стены Прыгун. Люди падали без сознания, а их кошельки выпрыгивали из их карманов и исчезали в белых саванах Прыгунов.
— Что же полиция смотрит? — возмутилась хозяйка дома.
— Да вот до нашего Шурика пока не добрались, — со смешком продолжал Мишка. — Видно, нечистой силы боятся.
— Уймись ты, балаболка непутевый, готов брата с нечистой силой связать, — одернула племянника Магдалина Казимировна.
— А чего он задается, ушибленный, будто теперь выше всех стал, — не унимался забияка.
Шурик хмуро промолчал, решив ответить Мишке во время карточной игры. До сих пор он не вспоминал о своем увлечении способом мгновенного извлечения кубического корня, все пробовал применить его для более крупных чисел — не получилось. Понял, что много знать надо. Тихо спросил у мамы:
— Может, у Владимира Васильевича книги есть по теории чисел?
— Найдутся, — заверила Шурика мама, — тогда мы вместо «шестьдесят шесть» поиграем в отгадывание цифр. — Она не видела другого применения способности сына. — Меня больше беспокоит, что Игната нет до сих пор, — призналась всем она.
— Обмывают сделку. Обычное дело, — беспечно успокоил Миша.
Но привычное обмывание сделки давно уже завершилось, и новый обладатель шикарного городского выезда укатил по таежному бездорожью к себе на заимку, напоминавшую укрепленный форт времен Ермака. По требованию хитроватого Игната расплата велась не бумажными деньгами. Их бесконечные ленты в бухтах пришлось бы везти на телеге. Золотого же пояса, взвешенного на кухне ресторана, должно было барыне хватить надолго.
Продавец и покупатель выпили «на посошок», и Игнат долго смотрел вслед своему Шалуну, которого больше считал своим, чем хозяйским. Потом тупо уставился на след надувной резиновой шины в вязкой грязи, где проехала коляска, вздохнул и зашагал к старому, забытому кладбищу, чтобы скоротать дорогу и скорее пересыпать содержание пояса в хозяйкину сумочку.
Карточная игра у Липатниковых тем временем продолжалась, и когда выиграл Шурик и должен был назвать свой рыцарский подвиг, он впервые объявил здесь:
— Я сейчас вам кубический корень из шестизначного числа в одну секунду извлеку,— и взглянул на смущенную Люду.
— А ты не колдун? — тихо спросила она, опасливо отодвигаясь от нею.
Шурик страшно обиделся. Ведь в их игре, набрав нужные шестьдесят шесть очков, каждый называл подвиг, на который способен, а она... И он решил, что его первая любовь не Люда, а чудо-девушка Нюся из дома, где живет их друг Боря Плетнев.
Пока Шурик менял предмет своей первой любви, у его безденежной мамы надежда была лишь на то, что принесет запоздавший Игнат.
После Шурика выиграл Витя.
— А я могу свое сердце спицей проколоть и оно будет по-прежнему стучать, — объявил на этот раз он.
— Вот и свой факир! — обрадовался Миша. — Феномен счета уже есть. Цирк подвигов откроем. Я администратором буду. Зойка — старшей кассиршей, а Нина наездницей, купим ей осла, — определил он каждой из своих сестер дело.
— Гоп-гоп! Комический номер у ковра, — объявила старшая из них Нина и, желая сделать стойку на стуле, как на ишаке, склонная к полноте, свалилась на пол, неподражаемо изобразив при этом ослиный крик.
Всеобщий взрыв хохота был слышен и на улице
Ухо сибиряка издалека услышало то ли хохот, то ли плач или волчий вой. Но не таким был Игнат человеком, чтобы свернуть с выбранного короткого пути. Газет он не читал и в беседе за карточным столом о Прыгунах не участвовал. Думал он о «комиссионных», на которые, знал, хозяйка не поскупится.
Вдруг, как будто снежный ком взметнулся перед ним с земли, трепеща в воздухе белыми крыльями нетопыря.
Игнат не побежал от страха, не упал от ужаса, а застыл в изумлении, приняв на себя удар летевшего на него Прыгуна. И сцепившись, оба покатились под скрежет зубов и пружин:
— Ишь, што выдумали, шермаки! Сапоги пружинные. 
Вырваться из объятий Игната подмятому бандиту было не под силу, и только удар подпрыгнувшего сообщника ножом в спину Игната, когда тот был наверху, ослабил хватку сибиряка.
Кровь из-под лезвия стекала струйкой. Вытащив нож и пропуская его между пальцами, убийца почувствовал на руке крупинки. Он зажег спички и радостно воскликнул:
— А речка-то Красная не простая, а золотоносная! Подоспел и третий бандит-Прыгун. Втроем обыскивая Игната, они обнаружили пояс, задетый нанесшим смертельную рану ножом. Золотые песчинки вымывались кровавым потоком.
— Во, видок: ни солдат, ни охотник таежный и не старатель. Видать, сам пришил старателя и подался сюда до веселых мест. Так что, сделали мы Божье дело, и пояс нам по праву достался.
Заниматься поисками преступных Прыгунов убегавшим властям было некогда, и в газете, залитой слезами в доме Липатниковых, сообщалось: «Контрразведкой расстрелян за убийство прапорщик Шаховской. Отправленный на фронт за бесчинство на дороге, он из мести убил кинжалом в спину отстегавшего его кнутом Игната Крепких, приписав свое преступление бандитам, почему-то не раздевшим и не ограбившим свою жертву».
Одного подозрения, что прапорщик мог мстить врагу, оказалось достаточным обладателю голубых глазок для показа бдительности руководимой им контрразведки.
Мама Вити и Шуры осунулась, черты лица ее стали резкими, говорила она твердо, не полагаясь на Божью помощь:
— Дети, ни папы, ни Игната с нами больше нет. Мы предоставлены самим себе, Спасти нас может только труд. Шурик не просчитается — он должен выменять оставшееся у нас кольцо с бриллиантом редкой желтой воды на пианино для моих уроков. Каждый из вас тоже должен трудиться...
В подъезде театра появилась новая витрина: «ЗВЕРСТВА ВРАГА», с фотографиями убитых и изуродованных людей и надписью: «Вот что делают красные, придя к власти». Там же оказалась и фотография убитого Игната.

Глава третья. ТРУД 
  
Подъем пусть в жизни будет крут. 
Преодолеет его труд. 
  
Один из немногих многоэтажных домов города. На нижнем этаже к парадной двери приколот кнопками лист бумаги с машинописным текстом:
«КУРСЫ МАШИНОПИСИ - по слепому методу княгини Задонской, и СТЕНОГРАФИИ — до 120 слов минуту. Плата по таксе».
В передней, устланной старым ковром, миловидная девушка с белой наколкой в темных волосах восторженно встретила мать и сына Званцевых:
— Рады вашему приходу! Так приятно видеть интеллигентные лица. Прошу ваше пальто, мадам, зонтик. Теперь молодой человек. У нас такой выбор прелестных барышень! Закружится голова. 
— Мы по поводу обучения, — сказала Магдалина Казимировна.
— Ее светлость баронесса занята сейчас часом помощи в большом зале. Загляните туда. Ей достаточно увидеть вас, чтобы тотчас прервать свои дела.
Она открыла дверь, откуда шумом морского прибоя вырвался треск множества пишущих машинок.
Модно коротко подстриженные девицы сидели рядами за шумными «ремингтонами» и «смит-вессонами» с двойной клавиатурой для простых и заглавных букв.
Высокая седая дама обходила ряды, наклоняясь и делая указание кому-либо из своих подопечных.
Увидев посетителей, она направилась к ним мимо трех девушек, печатавших с завязанными глазами под диктовку подруг, менявших лист бумаги на каретке по их сигналу.
Баронесса провела посетителей в соседнюю комнату, видимо, в прошлом буфетную, судя по сохранившимся полкам на стене. Сейчас они были прикрыты двумя огромными портретами последнего государя императора и его супруги императрицы. Под ними стоял маленький столик для пишущей машинки, но без нее.
За этот скромный столик и села величественная седая дама с взбитой прической. Она внимательно вглядывалась в свою гостью, не обратив на Шурика никакого внимания.
— Мне кажется знакомым ваше лицо. Вы бывали при Дворе или позировали известному художнику?
Магдалина Казимировна отрицательно покачала головой и улыбнулась:
— Вы, ваша светлость, забыли, как ехали со скромной сибирячкой с детьми в одном автомобиле из Сочи в Туапсе. Бог свел нас три года назад, в 1916 году.
— Вы так богаты и хороши собой, зачем вам профессия машинистки?
— Богатство наше растаяло, как лед на адской сковороде революции. Думаю, и вы оставили немало в Петрограде. Я пианистка и перебилась бы уроками, но хочу, чтобы сын получил бы у вас ценную профессию. Он тоже пианист, и пальцы у него будут легко бегать по вашим клавишам.
— Мужчина — машинистка? — откинулась на спинку кресла баронесса, задумчиво произнеся: — Хотя, надо думать, что весьма важные лица предпочтут барышне толкового секретаря, способного записать живую речь и напечатать ее.
— Я никому не стану прислуживать или секретарствовать, — выпалил Шурик.
— Ого! У нас характер! Так зачем же тебе пишущая машинка?
— Чтобы сейчас поступить на службу и зарабатывать деньги, а потом, надеюсь, машинка будет служить мне.
— Ты мне нравишься. Будешь учиться вместе со всеми барышнями, как послушник в женском монастыре. Сколько тебе лет и как насчет грамотности?
— Тринадцать исполнилось, — ответила за Шурика мама. — Поучиться удалось только в двух классах реального училища. А в остальном все постигал сам. Вы не представляете, ваша светилось, сколько книг он прочитал. Лишился зрения. Томские профессора ничего поделать не могли...
— Сочувствую, но боюсь, что вы не так истолковали слепой метод княгини Задонской. Это печатание вслепую, а не печатание слепыми.
— Нет! Теперь он видит. Свершилось чудо Господне. Сам Бог Всемогущий в доброте своей вернул ему зрение и одарил знаниями чудесными.
— Сыть; мы, дорогая моя, чудесами со времен Гришки Распутина. Накликал он беды и на его величества семью и на всех нас, кто опорой трона был. Неизвестно, сверху или снизу заслан был провозвестник всех несчастий.
— Господь правду видит, да не сразу скажет. Разве безгрешны все мы были в тихое мирное время?
— Кто не без греха, — вздохнула баронесса.
— Младенцы без греха, ваша светлость. Их и одаряет Господь наш добротою своей.
Обе женщины перекрестились.
— Чудо чудом, а грамотность проверки требует. Нельзя, окончив наши курсы, самому себе «ДЕПЛОМ» выписать. Бери карандаш и бумагу, и пиши под мою диктовку.
Баронесса, отчетливо выговаривая гласные, стала диктовать:
— «Кузен седел на вирандах и под вирисчание птиц в саде ел винегрэд». И по старому и по новому правописанию напиши. Неведомо, как на службе с тебя спросят.
И Шурик, старательно выводя буквы, полудетским почерком написал: «Кузен сидел на веранде и под верещание птиц в саду ел винегрет».
Баронесса взяла листок, а Шурик показал, где по старому правописанию надо поставить буквы «ять» и «ъ».
— Но я продиктовала сидел «на вирандах», а ты написал «на веранде».
— Один человек не может сидеть на нескольких верандах. Это было бы неграмотно, — решительно возразил Шурик.
— Ну молодец! До сих пор ни одна барышня не решилась меня исправить.
И Шурик получил картонную клавиатуру с напечатанными на ней клавишами.
По нескольку часов в день просиживал он над изображением клавиатуры, стараясь добиться полного автоматизма касания клавиш пальцам». Крепко сжимая сомкнутые веки, придумывал мелодию, будто извлекаемую из невидимого рояля, созвучную со стихами, которые Шурик мысленно набирал на немой деревяшке.
Наконец баронесса привела его в большой зал и торжественно усадила за старый разбитый «ремингтон», рассчитывая   что он будет робко разбираться в металлических клавишах.
Но вместо ожидаемых одиночных щелчков на ошеломленную баронессу обрушился виртуозный пассаж, неведомо как выдержанный беднягой «ремингтоном». Из его каретки выскочил в руки наставницы исписанный ровными строчкам лист бумаги со стихами Пушкина:
Как ныне сбирается вещий Олег 
Отмстить неразумным хазарам. 
Их села и нивы за буйный набег 
Обрек он мечам и пожарам; 
С дружиной своей, в цареградской броне, 
Князь по полю едет на верном коне... 
Лишь на четвертом, снятом с каретки листе прочла она конец стихотворения. И ни одной опечатки:
«...Так вот где таилась погибель моя! 
Мне смертию кость угрожала!» 
Из мертвой главы гробовая змия 
Шипя между тем выползала; 
Как черная лента, вкруг ног обвилась: 
И вскрикнул внезапно ужаленный князь... 
— Ну, друг мой, ты превзошел все ожидания! Повезет тому столоначальнику, кто такую машинистку заполучит. Дам тебе машинку посвежее, но печатать тебе придется не стихи по памяти, а скучную канцелярскую белиберду, порой написанную неразборчиво. Смотреть следует только в рукопись. Не зря мы барышням перед выпуском глаза завязываем. Вслепую печатать приучаем.
— Я играю в шахматы вслепую, не глядя на фигуры.
— Это пригодится, как и рапсодия Листа, которую ты исполнял на пишущей машинке. Поработаешь пару дней на более приличном «ремингтоне» или на моем новеньком «ундервуде», завяжем тебе глаза: в жмурки с тобой поиграем. Без шахматной доски, а фигурки для натуры. Ваять не пробовал?
— Нет, и на скрипке тоже. 
— Попробуй. У тебя все пойдет. Передай поклон маме. Дай, я тебя поцелую. 
Недели освоения машинки и стенографии пролетели для Шурика незаметно.
И так же незаметно Омск перестал быть Колчаковской столицей и колчаковским городом вообще. На улицах не было пи стрельбы, ни рукопашных боев.
Просто две соседние улицы были переименованы: одна стала улицей Н. ЛЕНИНА, другая — Л. ТРОЦКОГО.
Через некоторое время таблички с упоминанием Троцкого бесследно исчезли, а в ленинском эмигрантском псевдониме букву «Н» неуклюже переделали на букву «В».
В «адмиральском дворце» обосновался штаб командарма Пятой армии Тухачевского. Красная Армия твердо укрепляла в Сибири свои позиции. Верховный же правитель Колчак бежал в Иркутск, где он, гордо стоя над прорубью во льду Ангары, и был расстрелян.
Проходя часто в ту пору мимо резиденции красного командарма, Шурик Званцев и представить себе не мог, что спустя столько же лет, сколько он тогда прожил, войдет в кабинет ставшего замнаркомом Обороны СССР Тухачевского. Он будет ему показывать модель своего орудия для межконтинентальной стрельбы, предупреждая взявшегося ему помогать настраивать прибор военачальника, что его может невзначай ударить током.
"Уже ударило", — услышит он в ответ. И ни один мускул не дрогнет на красивом лице замнаркома.
Еще не раз встретится изобретатель Званцев с — уже маршалом, обаятельным, рафинированно-интеллигентным человеком, который мог восстать против сталинских репрессий и, отдавая за людей свою жизнь, не позволить ни одному мускулу дрогнуть на лице. Но почти двадцать лет он был легендарным победителем и колчаковского воинства, и помогавших тому, без энтузиазма, сил Антанты.
Вообразить себе это сидевший с завязанными глазами тринадцатилетний Шурик Званцев не мог, когда под монотонную диктовку печатал какой-нибудь текст.
Внезапно диктант прекратился. Из коридора донесся тяжелый топот сапог и удары винтовочных прикладов о паркет.
— Что за маскарад? Спять повязки! — послышался знакомый Шурику голос.
Невольно он подчинился и увидел в открытых дверях высокого нескладного красного комиссара в фуражке с красной звездочкой и двух красноармейцев в теплых матерчатых шлемах с шишаками, как у русских богатырей, тоже с красными звездами.
— Вот здесь мы готовим вам отряд совслужащих для ваших учреждений. Этот юноша будет вам особенно полезен. И он очень нуждается. 
— Я не набираю штат служащих, гражданка Эльза фон Штамм. 
— Да кому нужны всякие там фоны и бароны. Просто Эльза Штамм. 
— Я зашел к вам, Елизавета Генриховна, чтобы вы освободили для нас две комнаты. 
— Хорошо. Я отдам вам свой будуар, сама переселюсь в буфетную, где мой рабочий кабинет, и еще вам — гостиная. Очень уютно. 
— Отлично. Мои переберутся к вам немедленно. Мы начинаем в губернии со здравоохранения. Да, вот что. Пошлите-ка парня в Омский губздрав, в лечебный отдел к доктору Чеважевскому. Скажите ему, что направлен от комиссара Ерухимовича. 
Ни комиссар, ни Шурик ничем не выдали, что знают друг друга. Шурик в этот момент почувствовал себя мужчиной. А вскоре началась и его взрослая жизнь.
— Юноша! — раздался из-за невысокой перегородки раскатистый баритон заведующего лечебным отделом Омского губздрава доктора Чеважевского.
Шурик Званцев встал из-за пишущей машинки системы «ремингтон» и, спустя месяц после первого своего трудового дня (двадцать восьмого декабря 1919 года), впервые отправился на строгий вызов начальства.
Сидевшая рядом Магдалина Казимировна перекрестила его.
Шурика в его тринадцать лет взяли сюда только вместе с мамой, занявшей пост секретаря отдела.
Кроме них двоих в этой отгороженной от руководства части комнаты сидел делопроизводитель Торгов, маленький, седоусый и тихий человек, сочинявший и непременно подписывавший все напечатанные «машинисткой» бумаги. Шурик восхищался его скромной, мелкими буквами, но разборчивой подписью, как бы подчеркивавшей значительность размашистой, властной подписи Чеважевского. И вот теперь доктор впервые вызвал его к себе за перегородку, куда с надеждой или опасением входили врачи городских и сельских больниц. Все они жаловались на перегрузку больными или ранеными, оставшимися после ухода колчаковских войск, на нехватку лекарств. И Чеважевский, как мог, старался помочь им. Делопроизводитель получал указание сочинить нужную бумагу, Шурик молниеносно печатал, делопроизводитель Торгов и Чеважевский подписывали ее, а Магдалина Казими-ровна регистрировала и передавала в руки удовлетворенному посетителю или относила в экспедицию для отсылки по адресам.
Шурик, ненавидя войну и убийства, попал в «центр бумажной волокиты», вместо того, чтобы бороться с теми, кто лишил его родного дома и богатства, кто убил Точеную, а вслед за тем и Шурикова «конного наставника», самобытною сибиряка Игната Крутых. По иному взглянул Шурик на свою работу в губздраве после беседы с Чеважевским, и долгие месяцы печатал бумажки, придавая им значение, хотя по-прежнему считал себя предназначенным для чего-то большого и важного, не подозревая, какую роль сыграет в самом важном в его жизни деле пишущая машинка. Не подозревал и «бумажный доктор», как он сам себя порой называл, что у него за перегородкой трещит на машинке будущий писатель, книги которого будут переведены на многие языки и которого даже изберут международным академиком.
Пока же перед ним стоял круглолицый мальчуган с челкой на лбу, которого он намеренно стал называть «юношей», достойно поставившим себя в общении с суровым с виду начальником, словно знал, какая ждет его судьба.
— Вот что, юноша. Первым месяцем вашей работы я доволен. Треща на своей оглушающей чертовине, вы должны знать, что облегчаете страдания людей, ждущих помощи, которая идет к ним через ваши руки. Я взял вас на службу по просьбе весьма влиятельного комиссара и по рекомендации руководительницы курсов гражданки Елизаветы Штамм. Но партийная совесть не позволяла мне пользоваться детским трудом. К счастью, освободилось место секретарши, и я предложил его вашей маме, чтобы вы были рядом и вам обоим выплачивалась зарплата, делая вас миллионерами. Но наши советские деньги стоят не больше пресловутых керенок. Поэтому я говорю с вами, как с мужчиной, а не с вашей мамой, которая может испугаться, что я сейчас сравняю вас с сумасшедшими. Нет, на вас не наденут смирительных рубашек, но вы с мамой, которая за один день навела в канцелярии ажур, моим распоряжением зачисляетесь в психиатрическую больницу. Я, как психиатр, нахожу вашу виртуозность ненормальной, что дает мне право назначить вам амбулаторное лечение в психиатрической больнице, и вы ежедневно будете получать там назначенные мной лекарства и питание, как находящиеся в стационаре, но в судках, принося их домой и регулярно являясь на службу.
Доктор Чеважевский с суровым видом вальяжно развалился в кресле, восхищаясь самим собой, своей выдумкой и речью, даже не задумываясь о своей гуманности. Он привык делать людям добро, всю жизнь врачуя их души, но еще больше любил поговорить, чтобы им восхищались, исполненные благодарности окружающие.
— Значит, я ненормальный и потому после удара камнем по голове стал извлекать кубические корпи из шестизначных чисел в одну секунду, — сделал вывод Шурик.
— Весьма любопытно. Стоит статьи в медицинском журнале и подтверждает мой диагноз о вашей ненормальности, кстати сказать, безопасной для окружающих. Словом, я оказался прав, в том что мы будем вас лечить и кормить, как положено больных.
С того дня Шурик прямо с работы направлялся в «сумасшедший дом», где числился и получал питание на двоих, чего Чеважевский не объяснил. Того, что «больной» приносил, хватало не только ему с мамой, но и Вите. Он, кстати сказать, вместе с Мишкой Зенковым устроился под Новый, 1920, год на какой-то книжный склад и там вместо того, чтобы по-нормальному готовиться к встрече новогодних праздников, занялся тренировкой по французской борьбе. В азарте схватки мальчишки уронили один из шкафов с книгами. Этот инцидент не остался незамеченным, и они оба вскоре были с позором изгнаны с работы. Найти ее снова в пятнадцать лет не удалось, и Витя отдался совершенствованию во французской борьбе при каком-то спортивном клубе, который кое-что подкидывал ему, как помощнику судьи.
Шурик тем временем в положенное время являлся во двор психиатрической больницы. В ожидании судков наблюдал ее снаружи. Из зарешеченных окон нельзя было выпрыгнуть. В одном из них величественно стоял, скрестив руки на груди, невысокий бородач в халате и громко командовал:
— Коннице короля неаполитанского зайти с правого фланга. Пушки все до одной собрать на отбитой высоте и единым залпом ударить по центру, где противник выстраивается в каре, ожидая конной атаки. После третьего залпа бросить в центр гренадер. Смять противника! Обратить в бегство. Маршала Даву — ко мне. Послать за ним адъютанта. Нет! Императорской гвардии пока не трогать, послать им от меня вина три бочки. Нет! Я сказал! Каждому гвардейцу по большой чарке от императора, который просит обождать. Знаю. Рвутся в бой, оставляю за ними последний победный удар. Vive la France! 
Дюжий санитар в белом халате вынес судки и передал их Шурику.
— Когда ты нормально на койку к нам ляжешь, чтобы через весь город ке таскаться? 
— Мне амбулаторное лечение назначено. А кто это из окна командует? 
— Как кто? Не слышишь, что ли? Наполеон Бонапарт, император французский. 
— Так ведь Наполеон без бороды был! 
— А ему что! Важно, что он сам знает, что он Наполеон, а не лавочник с Центрального базара. Ты же великим математиком Диофантом себя считаешь, хотя по древнегречески ни бум-бум. 
— Откуда вы знаете? 
— В истории болезни записано. Сам читал. А что записано пером, не вырубишь топором. И про лошадь, с которой упал, сказано, когда ты язык древний позабыл. 
— Там все перепутано. С лошади упал не я, а другой человек. И древнегреческий язык не позабыл, а вспомнил. 
— Знаю, знаю, как вы вспоминаете. Я сам тут с вами чуть не забыл лекарства тебе передать, чтобы ты с Диофантом своим покончил, и с харчей больничных побыстрее был бы снят. 
Шурик сунул завернутые таблетки в карман, взял судки и зашагал домой, где его ждали проголодавшиеся мама и Витя.
Но командующий наполеоновскими маршалами бородатый лавочник разбудил Шуриково воображение, и он едва не пролил больничный суп перед вставшим на дыбы конем. Воины с короткими мечами и в шлемах с перьями отвели его к шитому золотом шатру, и оттуда вышел молодой красавец-царь Александр Македонский, сопровождаемый ручной гиеной. Царь сказал, что за доставку оскорбительного письма от Аристотеля гонец будет растоптан табуном лошадей. Шурик уверял полководца, что никогда не видел Аристотеля, потому что Диофант жил в Александрии, которую Александр Великий еще не построил. Тогда Александр спросил, какой высоты будет ребро куба, объем которого равен объему самой большой пирамиды в Египте. И назвал цифру в локтях. Шурик обрадовался и сразу ответил. Царь удивился и спросил откуда чужестранцу это известно? Услышав, что тот так быстро вычислил, разгневался на попытку его обмануть. Однако после трех попыток уличить Шурика, мгновенно определявшего величины ребер разных кубов, решил, что перед ним колдун и велел гиене растерзать его. Но неожиданное появление Богини Олимпа, которая примчалась по воздуху в огненной колеснице с квадригой коней, в одном из которых Шурик узнал погибшую во время колчаковского отступления свою любимицу Точеную, вдруг отрезвил его. Шурик вдруг почувствовал перед собой дыхание лошадиной морды и услышал грубый хриплый голос сидевшей на козлах бородатой «богини»:
— Ты што, паря, одурел? Так тебя в каталки! Коням под копыта лезешь. Ладно я придержал. Сойди с пути, психун беглый, не то кнутом сгоню.
Шурик совершенно очнулся. «Слишком воображение разыгралось, — подумал он, — так и не ощутив грозившей ему опасности. — А интересно! Записать бы... Да кому это нужно?»
И ничего Шурик не записал из будоражащих ум фантазий, но каждый день, неся домой судки и рискуя попасть под очередную подводу, он придумывал самые невероятные ситуации и приключения. Это получалось у него само собой и вовсе не для печати. Он был слишком юн и пока еще только познавал жизнь и на службе, и дома, и через искусство.
Мама вышла из канцелярии в экспедицию. Старичок-делопроизводитель уткнулся в бумаги, Чеважевский уехал в больницу. Шурик, заменяя типографию, без конца печатал: «Прошу принять на излечение больного ...» и подписи Чеважевского и Торгова. Рядом с «ремингтоном» зазвонил телефон. Шурик снял трубку. Голос у него еще не стал ломаться и звучал вполне по-девичьи.
— Барышня! Вы не скажете мне телефон вашего машинописного бюро? — добивался какой-то мужчина.
— К сожалению, у них телефона нет.
— Вот так кренделизм! Как же вы свои бумаженции печатаете? 
— У нас в отделе своя машинка. Я на ней печатаю. 
— Слушайте, барышня, я хотел, чтобы вы мои стихи напечатали. Я — поэт, меня уже два раза в газете поместили. В Питере был, Маяковского видел. В желтой кофте. Понимаешь? И Есенина в косоворотке. Здорово выдают. Но у меня не хуже. 
— Да, интересно повстречаться с такими людьми. 
— А что? Давай встретимся. 
— Разве они сюда приезжают? 
— Да не с ними! Слушай, барышня, почему у тебя голос такой приятный? Ты, наверно, хорошенькая? Посмотреть-то на тебя можно? И про меня, доложу тебе, не скажешь, будто морда не така: «нос широкий, глаза узки, рожа толста, нога крива». Я — паря, что надо! Сама убедись. Так где встретимся, когда? 
— Зачем? 
— Как зачем? Я хоть от станка, а поэт. Есенин — тот от сохи, а я — от революции. Стихи мои надо напечатать на машинке, а заодно друг на друга полюбуемся. Авось оба не лыком шиты. Не лапти, а модны туфельки. Напечатай, барышня, я заплачу:
— Платить не надо. Я так. По дружбе.
— Между мужиком да бабой это за дружбу не идет.
— Приходите: губздрав, лечебный отдел. Посмотрим.
— Что посмотрим?
— Стихи посмотрим.
— Эх, барышня, ничего-то ты не поняла. Зелена еще.
— Вот мы и выясним, кто не понял.
Через час в отдел ввалился крепко сложенный, с улыбчивым румяным лицом парень. Он ошалело оглядывал служащих.
Делопроизводитель Торгов строго взглянул на посетителя. Магдалина Казимировна сняла золотое пенсне.
— Где тут у вас барышня, которая машинисточка.
— Я за нее, — встал из-за машинки Шурик.
— Вон оно что! — разочарованно сказал парень, сдвигая шапку на лоб. — Ловко ты меня ощипал, хоть в суп клади.
— Давайте стихи, я напечатаю в нерабочее время. Завтра возьмете.
— Юноша! — послышался раскатистый голос Чеважевского из-за перегородки.
Когда Шурик, получив задание от доктора, вернулся на свое место, то увидел листок оберточной бумаги с нацарапанными стихами, начинавшимися так:
Грохочет поезд броневой. 
И знамя плещет, как в крови. 
Буржуй, хвост подожми и вой, 
Антанту в помощь не зови. 
Своих забот там полон рот. 
Бунтует западный народ

Глава четвертая. ПРОТЕЗЫ 
  
Увечным людям чтоб помочь, 
Трудиться стоит день и ночь. 
  
Всякий раз по пути из "психушки" домой Шурик проходил мимо Омского театра. Он казался ему уменьшенной копией Московского Большого, который он видел, когда они возвращались из Сочи домой через Москву в 1916 году. Он избегал проходить через крытый подъезд, куда подъезжали коляски и трескучие автомобили. Там висела при колчаковщине «витрина зверств», чинимых красными в ожесточенной Гражданской войне.
И вдруг он, как-то сам не заметив того, оказался перед этой витриной. Надпись была другая: «СЛЕДЫ КОЛЧАКА». А фотографии... Они были похожи на те, что прошлой осенью заставляли Шурика вспоминать бойню в Боровом. Но одна фотография не оставляла сомнений — это был его «конный наставник». Это была та самая фотография Игната, убитого якобы красными, оставшаяся в прежней витрине. И картина жуткого отступления в дождливый осенний день вытеснила у Шурика его фантазии. Долго не задерживаясь у витрины, он понуро пошел по подтаявшему снегу. Вдруг налетел снежный заряд, обрушивший на город лавину мокрого снега. Снег сразу залепил Шурику лицо, глаза, проник за шиворот, стекая по спине холодной струйкой. Он против воли загнал его обратно под портач театра, куда в непогоду въезжали коляски, и разодетые господа и дамы, не боясь дождя, входили в театр.
Избегая смотреть на «витрину ужасов», он подошел к другой витрине и увидел репертуар театра. Он поражал своим разнообразием — оперы: «Князь Игорь», «Борис Годунов», «Русалка», «Паяцы», «Тоска», «Севильский цирюльник», «Пиковая дама», «Евгений Онегин», и тут же оперетты: «Сильва» и «Веселая вдова», драмы: «Васса Железнова», «Егор Булычев» и «Интервенция».
— Ну что мы с вами выберем? На какой спектакль вы пригласите свою даму?
Шурик обернулся и увидел роскошно одетую бывшую фрейлину Двора баронессу фон Штамм. Котиковое манто, меховая шляпа с кроткими полями, высокие ботинки со шнуровкой.
— На все был бы готов, Елизавета Генриховна, здравствуйте, но финансы несколько расстроены.
Бывшая баронесса расхохоталась:
— По крайней мере, в театре — это дело поправимое. Что вы видели из этих постановок?
— Ничего, но знаю почти все.
— Это более чем любопытно. Каким же образом?
— У моего друга Бори Плетнева, вернее, у его родителей, замечательная коллекция пластинок. И я знаю наизусть почти все арии из идущих здесь опер. Прослушал на граммофоне десятки раз.
— И каких же певцов? — с загадочной улыбкой интересовалась бывшая баронесса.
— Я не могу всех их назвать. Шаляпин, прежде всего Конечно, Собинов, Словцов... Певицы Вяльцева, Тамара Церетели, Нежданова и многие другие.
— А драматических теноров вы никого не помните? 
— Нет, почему же? Ария Германа «Что наша жизнь?» Из «Паяцев» и, особенно Каварадосси — последняя ария из «Тоски». Ну и «Кармен»... 
— Кто их исполняет? 
— Фигнер и Баначич. 
— Вот именно, Баначич! Я вас с ним познакомлю. Он здесь. 
— Как здесь? 
— Видите ли, когда большевики захватили власть, многие интеллигенты покинули столицы. И театры потянулись за ними, как за своими зрителями. И сразу несколько — задержались в столице Колчака. И всем хотелось играть в этом очаровательном европейского вида театре. 
— Как же они разместились? 
— Решение принимал министр просвещения и по примеру столичных коммунальных квартир поселил сразу три театра в одном здании с прекрасным залом и оборудован
ной сценой.
— Забавно! — рассмеялся Шурик, вспомнив министра на ипподроме.
— Поистине Соломоново решение. Каждый театр играет уже готовые спектакли в отведенные дни. Публика получает разнообразный репертуар. Всегда аншлаг. 
— И значит, с нашей сцены поет столичный Баначич, — спросил удивленный Шурик. 
— Именно он, и я надеюсь, что столичной знаменитости на своем рояле сыграет наш юный музыкант, который все оперы знает наизусть. 
— Зачем? — удивился Шурик. — У меня и пианино-то нет.
— Будет! Ваша мама говорила про кольцо с большим бриллиантом для обмена.
— Вот оно на пальце, — показал Шурик. 
— Какая прелесть! — воскликнула баронесса. — Я бы с радостью обменяла его на свой белый рояль. Но он остался в Петербурге. Нo Баначич поможет нам. Найдет вам инструмент. У него и без меня много поклонниц. Голос тенора непостижимо действует на женскую кожу, и девицы бесятся. 
— Баначич! — снова взволнованно произнес юноша. — И его можно услышать без граммофона! Это сказка, подарок судьбы. 
— Мы могли бы пойти сейчас. Я как раз одета для визита, но вы что-то тащите съедобное. 
— Я могу отнести домой, там ждут. И прибежать куда скажете. 
— Зайдете за мной на курсы. Там возьмем извозчика. Неудобно к такому артисту пешком являться. Мама говорила, что вы совсем недурно играете. Баначич любит классику — Баха, Моцарта, Гайдна, Беллини. 
— А Шопена? 
— Ну и романтиков тоже. 
— Я сыграю прелюдии, этюды... 
— Хорошо бы ноктюрн. У певца восприимчивое сердце. 
Вне себя от радости, Шурик помчался домой. Действительная встреча, а не приключенческие грезы, ждала его. Ему навстречу вышла сияющая мама:
— Папа приехал, — только и успела сказать она. 
Шурик, едва успев поставить судки на пол, бросился на шею счастливо улыбающегося папы. От него пахло лекарствами, махоркой и переполненным вагоном. Кисти рук были забинтованы.Да вот в Томске бинты вместо наручников надели, чтобы рукам воли не давал, — грустно улыбаясь, объяснил он. 
— В Томске? — удивился сын. 
— В госпитале. Там хирурги с нашим братом, как повара на кухне, расправляются. 
— Да сядь ты. Папа все расскажет, а я судками займусь. 
— Не могу. Мы с Елизаветой Генриховной едем сейчас. 
— Куда? — спросила ошеломленная мама. 
— К Баначичу, драматическому тенору. 
— Да он из столицы давно в Париж уехал. Прохлаждается там, поди, на Эйфелевой башне да жареными лягушками лакомится. Значит, ты уходишь? Как ты можешь в такую минуту? — возмутилась мама. 
— Баронесса ждет на извозчике, — потупив взгляд, отвечал на упрек Шурик. 
— Не рано ли, сынок, по баронессам-то ударять стал? 
— Папа! Ей сто лет! 
— Раз в пять убавить надо, а то что толку? 
— В инструменте, в пианино. 
— Так и скажи: торговка, а то баронесса на лихаче. 
— Так я и говорю: пианино, — и Шурик показал знакомое папе кольцо с большим желтым бриллиантом. 
— Ну, иди с богом — торгуй. 
— Да не торговать, а музицировать он должен! — возмутилась мама. 
— Так ведь не даром же — за пианино, — заключил отец.
Историю, которая приключилась с отцом, он услышал чуть позже. Сейчас он, как на крыльях, летел навстречу к баронессе. Визит Шурика и его покровительницы к Баначичу, однако, не состоялся. Тот встретил посетителей, спускаясь по лестнице, срочно вызванный в театр на внеплановую репетицию. Встречу отложили на ближайшие дни.
Баронесса, узнав, как торопится Шурик к вернувшемуся с фронта отцу, подвезла его к дому Липатниковых на извозчике, и он успел к рассказу папы о его злоключениях.
Что касается истории, которая приключилась с отцом, то дело было так. Осенью 1919 года кончалась в Сибири колчаковская власть. Пятая Красная Армия под командованием командарма Тухачевского, почти не встречая сопротивления, победно продвигалась вперед по Транссибирской магистрали.
Ефрейтор Петр Званцев служил в Запасном полку. Там, в глубоком тылу, формировали, вооружали, обучали и отправляли в резерв адмиралу Колчаку все новые и новые части. В непривычный строй вставали таежные охотники и мужички с далеких, затерянных заимок.
Настало время, когда фронт опасно приблизился к бывшему «глубокому тылу». Отправлять на передовую стало уже некого, самой действующей армии фактически уже не было, лишь остатки растянулись от станции Тайга до Иркутска, захватив и место дислокации Запасного полка. Перед командованием вставал вопрос о том, чтобы вступать в бой с надвигающейся красной громадой.
Командир полка созвал всех офицеров и долго совещался с ними, затем вызвали ефрейтора Званцева. К нему вышел начальник штаба полка подполковник Зырянов.
— Явился по приказанию вашего высокоблагородия! — отрапортовал ефрейтор. Зырянов махнул рукой:
— О благородиях, Петр Григорьевич, пора забыть. Вы известный в Сибири человек, богатый купец и здравомыслящий человек. Вас уважают за веселый нрав и рядовые, и офицеры. Надлежит вам сейчас потолковать с нижними чинами. Армия Колчака, ведущая эту братоубийственную войну, разгромлена. Нам встать на пути красных бронепоездов — это все равно, что лечь перед ними на рельсы. Можно сдаться в плен, но участь военнопленных горька. Вместе с тем, наш полк не принимал участия в боевых действиях, на нашей совести нет ни одного убитого красноармейца. В чем загадка побед Красной Армии? В тылу у них разруха, голод. А у нас помощь союзников. Свиная тушенка, оружие, обмундирование. Сами-то они не очень в драку лезут. В гробы наших кладут, русских, и с той и с другой стороны, братьев родных разлученных, а то и сыновей с отцами. Кому это нужно? Только не народу, из которого мужиков в армию тащат. Народ и встал на их сторону. В том и сила их союзников. Русский народ — не Антанте чета. Вот и повис вопрос — с кем дальше идти?
— Ребята в полку таежные, охотники, старатели, тунгусы есть, ваше высокоблагородие... 
— Никаких благородий, Званцев. Рядом со смертью или увечьем — все равны, все товарищи. А вы как сами думаете?
— Как и вы, товарищ командир.
— Догадливы вы, ничего не скажешь. Не ошиблись мы, вас вызывая. Ваша задача — убедить солдат, что нам теперь не с белыми, а однозначно с красными по пути. 
— А что тут разъяснять? Меню, как в ресторане. Хочешь плен или тюрягу, хочешь могилку мелкую, присыпанную, а хочешь — строевой шаг и «Гром победы раздавайся». Простой солдат — народ смышленый. «Сено косят на печи молотками раки». Поймет где чепуха, а где смысл. 
— Нам надо, чтобы они нас парламентерами выбрали. Мы с тобой погоны снимем и вдвоем на дрезине прямо к красным. И два флага вывесим — белый и красный. 
— Белый всегда найдется, из портянок сошьем, а вот красный? 
— У железнодорожников флажки есть, поезда останавливать. В сшитом виде, как знамя. 
— Ясно. Бронепоезд остановить. 
После убедительной речи ефрейтора Званцева полк принял решение перейти на сторону красных. Против никого не оказалось.
Дрезина, украшенная двумя лоскутными полотнищами, усилиями двух парламентеров, налегавших на приводной рычаг, катила по рельсам.
Вокруг лежали снега. Тайга то отступала, то приближалась к железнодорожным путям.
В лицо дул обжигающий морозом ветер, хлеща снегом.
Показалась водонапорная башня, а потом и здание станции, куда только что прибыл бронепоезд со штабным салон-вагоном Пятой армии с самим легендарным командармом Тухачевским.
— Разрешите войти, товарищ командарм? — послышался после стука в дверь купе голос адъютанта. 
— Ну что у тебя, Вася? — поднял от карты молодое красивое лицо Тухачевский. 
— Смехота, Михал Николаевич. Тут два чудака на дрезине приехали с ДЕум лоскутными одеялами. Готовы нам полк передать. 
— Полк полком, а одеяла-то зачем? 
— Это у них вроде флагов. Символика. 
— Давай, Вася, веди их ко мне. Что за полк? Что за люди?
Адъютант исчез, но вскоре вернулся в сопровождении двух белогвардейцев без погон.
— Разрешите, товарищ командующий? — постучал в дверь адъютант.
— Войдите, — услышал Званцев тихий спокойный голос.
Оба парламентера застыли по стойке смирно перед красным полководцем, разглядывая ромбы в алых петличках и два красивых ордена Красного знамени на груди простенькой фронтовой гимнастерки.
— Капитан Зырянов? 
— Так точно, Зырянов, бывший подполковник. 
— Во время Брусиловского прорыва вы в звании капитана отличились. 
— Так точно! Если бы не прусские болота... 
— Если бы не бездарность командования Западным фронтом, не закрепившего успех армии, в которой вы служили, — поправил Тухачевский. 
— Так точно, — согласился бывший подполковник. — Еле ноги тогда унесли. 
— Воевать вы, Зырянов, умеете, нам опытные командиры нужны. На Байкале с американцами можем встретиться. 
— К бою готов! 
— Примерный командир. К нам не отдыхать пришел. А что ваш солдат о своих соратниках скажет? 
— А что солдат? Он вроде воды из брандспойта. Куда струю направишь, туда и бьет, — смело ответил Званцев. 
— Красноармейцы от бездумных солдат тем и отличаются, что знают, почему и куда боевой струе бить. Что это вы так покраснели, товарищ. 
— Это не от смущения, не барышня. Жарко мне. Должно быть, на дрезине встречным ветром продуло. Вот и простыл. Разрешите присесть, Михал Николаевич?
У Зырянова даже брови на лоб полезли от такого обращения солдата к командующему армией.
— Извините, что сам не предложил. Военная дисциплина огрубляет. Садитесь. Можете прилечь. Я разрешаю. Вася! Позаботься о новом красноармейце. Как бы чего хуже простуды не было. 
— Да я ничего, сибирской породы. Мне бы до полка добраться.
— Прикажете в санбат направить?
— К своим он просится, сообщить там должен, что полк, входящий отныне в Красную Армию, должен переобмундироваться на разъезде, откуда посланцы на дрезине приехали. Комбату Зырянову выдать по две шпалы в петлички, и пусть примет командование ударным батальоном, что в эшелоне стоит. И сразу в бой, как у Брусилова. Солдата-парламентера посадить к ним в теплушку, и батальон отправить на восток, там его и высадить на первом разъезде. О выполнении доложить.
Петр Званцев тяжело поднялся и, поддерживаемый под руку адъютантом, сказал опять не как положено: — Спасибо, Михал Николаевич. Все выполню. Но выполнить поручение командарма, с которым в 1931 году, через двенадцать лет, встретится его сын Александр, самому Петру Григорьевичу Званцеву не удалось.
Адъютант Вася посадил его в теплушку к красноармейцам. Солдата в колчаковской форме, да еще больного чуть ли не сыпным тифом, встретили без радушия. Еще перезаразит всех через своих вшей. А когда кто-то шепнул, что узнал его, сибирского буржуя, то отношение к нему стало и вовсе враждебным.
Петр Григорьевич ничего этого не воспринимал, он без сознания метался в жару. На улице было морозно, а в набитой людьми теплушке с жарко натопленной буржуйкой — душно. Званцев, на самом деле заболевший сыпным тифом, задыхался. Некоторое время дышал тяжело, предсмертно хрипел и внезапно замолк.
—  Ну, слава тебе, Господи, отмучился. Царствие ему небесное.
— А ты почем знаешь, что помер? — усомнился кто-то. 
— Так ведь не дышит. И пульсу нет. 
— А ты что, хвельдшер? 
— Пощупай сам. Самый раз вша расползаться с мертвого тела начнет. Парочку получишь — и был готов. 
— Так что тепереча делать? 
— Вынести труп на мороз, чтобы вша померзла. 
— Так ведь все-таки человек. Похоронить бы надо. 
— Хоронить нас с тобой завтра после боя будут. Бронепоезд ушел. Паровоз к нам причепился. Начнем хоронить — отстанем, в дезертиры попадем — и под расстрел. Вша или американска пуля. Хрен редьки не слаще. 
— Мороз свое дело знает. Только вынести надо, а он займется лечением. 
— Вынести? Адъютант привел от самого командарма. 
— Адъютант далеко, а командарм высоко. И бронепоезд с ими ушел. А вша туточки. На тебя в атаку ползет. Поопасней пулемета «максима». 
И вынесли ефрейтора Званцева из теплушки. Бросили труп, как попало в сугроб, а труп руки вперед выставил, чтобы о землю опереться.
Tут вскоре и поезд тронулся. Красноармейцы, выносившие нежеланного гостя, с трудом догнали свой вагон.
Из открытой двери теплушки к ним тянулись дружеские руки.
— На счастье мое, продолжал свой рассказ Петр Григорьевич, сидя за вечерним столом и с помощью жены с ложкой, отдавая должное содержимому судков из психиатрической больницы. — Следом за ушедшим воинским эшелоном санитарный поезд послали. Поле битвы подметать, раненых подбирать. Душа-сестренка увидела в сугробе человека. Чутьем девичьим решила, что живой он. И повернула ручку тормозного крана, пломбу сорвала. Поезд и встал. Подобрали полуживого бедолагу, пропарили в душевой, одежонку колчаковскую, антантовского производства сожгли, в свое русское одели и водки русской дали — я и ожил. Как в той сказке, где Иванушка то в котел с кипятком, то в котел с ледяной водой окунулся и молодцом вышел. Ну, меня, еще не молодца, с черными, как угольки, пальцами на руках — в ледяную землю под сугробом ими упирался, отправили в ближний госпиталь. Ладно, что дело было при Томском университете, в другом месте мне отмороженные пальцы отхватили бы вместе с руками по плечи — и вся недолга. А знаменитый томский профессор Мыш за меня взялся и только одни фаланги оттяпал.
— Все? На обеих руках? — ужаснулась Магдалина Казимировна.
— Все на паре рук. Другой пары у меня нет. Все, кроме больших пальцев. Так что руки мои ныне вроде клешней. Как у рака. Живут же раки. Правда, пятятся назад, пока их не съедят под пивко... — и он, подмигнув детям, заразительно засмеялся.
— Но, Петечка, надо будет нанять мальчика тебе в помощь, заменять твои пальцы.
Петр Григорьевич рассмеялся еще громче:
— Магдуся, милая! Тут надо искать, куда бы мне наняться, сторожем, что ли, а не мальчика нанимать. Нам своих молодцов неизвестно на что учить надо.
Прошла неделя, как вернулся Званцев-старший из госпиталя. Магдалина Казимировна с сыном исправно ходили на службу, и Шурик приносил свой паек в судках, который теперь приходилось делить на возросшую семью.
Из-за перегородки раздался привычный призыв Чеважевского:
— Юноша!
Шурик встал из-за машинки и прошел к начальнику.
Доктор держал в руках письмо, недавно переданное секретаршей вместе с очередной почтой.      
— Так вот что, юноша. Я должен признаться вам, что из всех умалишенных, к которым я вас бюрократически причислил, вас считаю наиболее разумным.
Шурик недоуменно переступал с ноги на ногу.
— Я говорю с вами, как мужчина с мужчиной, о деле весьма важном. Скажите, ваш отец недавно вернулся с фронта?
— Из госпиталя. Фронта, кажется, уже нет.
— Совершенно верно. Где служил ваш отец? В добровольческой армии или у красных?
— У Колчака папа служил не добровольно, его мобилизовали. И при отступлении колчаковцев в районе Томска их полк перешел на сторону Красной Армии, а папу как парламентера принимал сам командарм Тухачевский. 
— Вот мне пишут, что вашего отца в тяжелом состоянии подобрали на станции, уже захваченной красными. И его надо считать пострадавшим в рядах Красной Армии. 
— Папа уже являлся в омский военкомат, и ему даже установили мизерную пенсию. 
— Но в письме такого авторитета, как профессор Мыш, сообщается, что он лично ампутировал вашему отцу все пальцы на руках, и тот полностью нетрудоспособен. 
— Папа вернулся из военкомата и сказал, что таи пенсию инвалидам определяют по пальцам. 
— Что там считать не умеют? 
— Напротив. Папа говорит, по числу оставшихся пальцев: если у инвалида войны десять пальцев, он получает полную пенсию, а у папы осталось два пальца, вот и пенсия уменьшена в пять раз. 
Чеважевский так громко расхохотался, что Магдалина Казимировна вздрогнула и переглянулась с делопроизводителем, поднявшим глаза от бумаг.
— Мне нравится ваш отец! Он большой шутник. 
— Шутит всегда. 
— Нo вместе с тем он заправлял большим делом? Шурик испугался. Сейчас выяснится, что они с мамой бывшие буржуи, и их уволят, и он только молча кивнул.
— Мне нужно лишь выяснить, хороший ли он организатор?
— Конечно, хороший. Его все любят и слушают, — обрадованно заверил Шурик.
— Спасибо, юноша. Это все, что мне хотелось узнать о вашем почтенном отце. Пожалуйста, передайте ему, что если у него найдется время, я прошу его заглянуть ко мне. 
Шурик вернулся к машинке, но мама вытащила его в коридор, заставив пересказать всю беседу, удивляясь интересу их начальника к папе.
— Не иначе, кто-то донес, — покачала она головой. — Разве можно такого ждать от профессора Мыша, который папе руки спас?
Все казалось загадкой.
Весь вечер бегали по знакомым занять отцу приличный костюм для завтрашнего визита. И у всех была не та фигура. Пришлось ему идти в красноармейском обмундировании, выданном в госпитале.
— Раньше не за столами сидели, а за конторками стояли. На геморрой меньше жаловались, — сказал Петр Григорьевич, войдя в канцелярию перед перегородкой и поздоровавшись не только со старичком за ворохом бумаг, но и с сыном и женой. 
— Очень верное замечание! — послышалось из-за перегородки. — Входите, Петр Григорьевич. Присаживайтесь и меня извините, что за столом сижу, конторок нет. А на них бумаг не накопишь, вниз сползают. 
— Как пожелаете, — ответил после приветствия Петр Григорьевич и сел на стул, вопросительно глядя на доктора. 
— Пригласил я вас как страдающего от увечья. А сколько бедняг без рук, без ног. Деревянные култышки издавна известны. Но теперь наш долг помочь инвалидам современными протезами. А их у нас нет. У вас немалый опыт организатора, руководителя и по рекомендации профессора Мыша, заботящегося о своих пациентах, решили мы предложить вам организовать в Омске протезную мастерскую, которая стала бы примером для других городов. Чертежи протезов и сырье кожевенное, металлическое предоставим, помещение есть, жалованье приличное положим, для питания основных работников к больнице прикрепим, ну, а все остальное на вас ляжет. Подбирайте мастеров, слесарей, инженеров. У вас квартира будет при мастерской. Толковых помощников подберем. Беритесь, Петр Григорьевич.
— Да я в этом деле как верблюд в театре, ни бум-бум.
— Вся страна в таком положении. Специалисты с заводов, фабрик разбежались. Новой власти служить не хотят, а мы, врачи, людям служим. Любым больным помогать, даже тем, кто в тюрьмах. И увечным помочь — тоже наш долг. На гору с подножья поднимаются. Начинайте протезы делать. Сначала для ног, а потом, глядишь, и сами себе искусственные пальцы сделаете. Только сметливых ребят поищите. Безработных много, опять же мастера из армии возвращаются. Не у всех занятие и заработок есть. Русский народ талантлив.
— Пока раскачаемся и до протезов дойдем — с костылей и палок надо бы начинать, с обуви ортопедической для тех, у кого после операции нога короче стала — проговорил с серьезным видом Званцев. 
— Вот видите! У вас уже и планы появляются. 
— Я думаю, на первое время и сапожным делом стоит заняться, мастеров своих будем растить и, опять же, кое-какой доход появится. 
— О доходе не пекитесь. Он от нас будет идти. От народной власти. Прежние понятия пересмотреть надо. Продукция ваша потребителю бесплатно пойдет. 
— Но ведь она оплаченного труда стоит. Я так смыслю. Вы ее у нас оптом покупать будете, а раздавать, кому надо, как и лечить или учить, бесплатно станете. Это мне жилец наш поручик Ерухимович, когда я с увольнительной домой заглядывал, растолковывал. 
— Ерухимович? Он сейчас видный комиссар. 
— Я его, как шило в мешке, приметил, да кожей прикрыл, чтоб не прокололся. 
— Значит, договорились? По рукам ударим. 
— Да они у меня забинтованы «для женской безопасности». 
— Ничего. Я выше локтя пожму. Завтра поедем, помещение посмотрим. У меня автомобиль есть. 
— А у нас на весь город только у заводчика Зенкова был. Времена меняются.

Глава пятая. МАСТЕРА 
  
Один растрогать душу может, 
Другой создаст протез из кожи. 
  
Семья Званцевых переехала на казенную квартиру: две смежные комнаты каменного приземистого здания, разделенного невзрачной прихожей на два крыла, — направо жилое, налево мастерская.
Можно было только поражаться энергии Петра Григорьевича Званцева, сумевшего к тому дню, когда привезли пианино, наполнить цех необходимым оборудованием, а главное, мастеровыми, набранными с базара, из военкомами с только что возникшей биржи труда. Он заказал в каких-то частных мастерских, по недосмотру доставшихся кустарям, разъемные деревянные колодки для сапог, привез обещанную губздравом кожу и поручил новым рабочим шить обувь. Он засадил и обоих сыновей за верстак, снабдил выделанной желтой кожей. В мокром виде вырезку из нее натягивали на колодку, имевшую форму ноги, и пришивали с помощью шила и дратвы вырезанную коротким острым ножом толстую подошву. Первые сделанные ими самими сандалии вызвали у ребят гордость. Они работали над ними, как над произведениями искусства.
Пианино сгружали с подводы вдвоем: извозчик и уже достаточно сильный для этого дела Витя.
Шурик с папой, придерживая входную дверь невзрачного предбанника каменного дома, заботливо наблюдали за движением инструмента.
— И за такую тяжесть отдать невесомое кольцо с бриллиантом. Его на пальце и не чувствуешь, а оно надежнее любого банка. Ладно, мне носить его не на чем.
— Что в кольце проку? Я носила его, но переворачивала, чтобы бриллианта видно не было. А это — инструмент!
— Знаю, знаю. Чуть ли не Державин, Пушкина благославлявший, говорил:
Стоит древесно, к стене приткнуто. 
Звучит чудесно, быв пальцем ткнуто. 
— «Звучит чудесно». Пусть забавно сказано, но как... Лучше бы лошадь купили. Разъездов много.
— Так ведь тебе Гнедка дали. А на пианино мама уроки давать будет, а я учиться.
— Сначала сандалии научишься шить, чтобы заработок иметь... Ладно, играй. А мне в степи во сне, когда кумысу перепил, верблюд, должно быть, на ухо наступил... Хотя с купцами в московском ресторане «Яр» цыган слушал. Ни чего, под выпивку с хорошей закуской.
— А я Баначичу Третий этюд Шопена сыграл без закуски. Только он не выдержал...
— Вот видишь!
— Не выдержал и запел. У него слова были «осенние, печальные» на этот этюд, где волшебно используются толь ко мажорные аккорды.
— Ладно, тамбурмажор, показывай, к какой стене «древесно» приткнуть?
— Вот сюда, в проходную комнату. Она у нас и за гостиную, и за столовую, и за кухню с примусом будет. И еще Баначич сказал, что я мог бы ему хорошим аккомпаниатором быть, и дал мне контрамарку на все спектакли сезона. Знаешь, какие оперы здесь идут?
— Я, сынок, с удовольствием бы театральным буфетом воспользовался, кабы не верблюд неосторожный...
— Ты все отшучиваешься, но я от шитья сандалий не отказываюсь. Лев Толстой любил точать сапоги.
— И от Гнедка не отрекайся. Его кормить надо. Извозом тебе заняться. Больше некому. Мне запасных рук еще не сделали. В зубах вожжи не удержать.
Петр Григорьевич в деле никого не жалел: ни себя, ни сыновей, ни мастеровых, уже вставших за верстаки, точая пока что офицерские сапоги, в дальнейшем основу будущих протезов. Раздобытый Петром Григорьевичем новенький французский протез на верстаке лежал, и каждый мог изучить его, дав волю своей смекалке.
Среди найденных русских мастеровых нашлись подлинные мастера искусства. Отвлекаясь от оставленных на колодках, отделываемых ими офицерских сапог, они подолгу простаивали перед образцом. Заграничный протез им говорил больше трудно читаемых чертежей.
— Ну как, Никандрыч, осилим? — подойдя, спрашивал, заведующий мастерскими.
— Раз надо, так надо, Петро Григорыч. Только я вот здесь чуток не так бы сделал, чтоб протез надевать сподручнее было.
— Давай, давай, пробуй. Тебе первый протез делать. А мастер без смекалки, как генерал без штанов с лампасами.
— Что ж, можно и по генеральским штанам. По лампасам железные шины, с шарниром на коленке. Только тут примерка нужна, чтобы лучше французского вышло. Давай своего первого инвалида.
— Если инвалид камаринскую спляшет, считай себя главным мастером мастерских, а думать будет, как бы снять с себя протез скорей, тогда уж не взыщи, сапожную мастерскую себе ищи.
— Григорьич, тут кожу привезли. Накладную подписать надо.
— Клади на верстак и рукой придержи, а карандаш мне в зубы дай...
Видеть и слышать со сцены волнующие события, любоваться сказочностью обстановки и ощущать в словах и действиях артистов характеры людей, а главное наслаждаться музыкой и пением — словом, быть в театре по контрамарке Баначича стало для Шурика Званцева необходимым.
В поздние годы, вспоминая об этом, он не мог понять, как ему удавалось найти на все время. А он успевал.
Они никогда не расставались с Витей, а контрамарка была одна. И Шурик, не задумываясь о морали, решил сделать для брата точно такую же.
Он трудился карандашом так, словно писал «Гибель Помпеи», и вышло изделие на славу.
Чтобы не подвергать Витю опасности разоблачения, идти с копией через контроль решил сам, подлинник отдав Вите.
Шли в один день две оперы: Леонкавалло «Паяцы» и «Тоска» Пуччини.
Коронные арии Баначича! Разве можно было пропустить?
Зрители шли толпой. Надо смешаться с ней и в давке протискиваться через дверь, чтобы у контролерши не оставалось времени разглядывать билеты.
Сдавленный со всех сторон Шурик с беспокойством увидел, что вместо седой, роняющей пенсне дамы, на контроле стоит упитанный и злой новый директор театра, с плоским лицом и придирчивыми глазами, почти без бровей.
Он крепко, как щипцами, ухватил подростка за руку и не отпускал, другой рукой отрывая контроль у предъявляемых билетов.
Занятый задержанным, он не видел, как за спинами входящих по билетам, подмигнув Шурику, проскользнул Мишка Зенков.
Когда прозвучал звонок и публика схлынула, директор зашипел:
— Откуда у тебя эта фальшивка?
— Баначич дал.
— Врешь. Такого беспризорника, тунеядца он до себя не допустит.
Оскорбленный, Шурик смело выпалил:
— Проверьте хоть у самого Баначича.
— И проверю! Прямо сейчас.
— Сейчас он на сцену выйдет. Не до вас ему.
— Ах вот на что ты рассчитываешь? Не знаешь, с кем дело имеешь. Действие задержу, спектакль отменю. Идем за кулисы. В его уборную за шиворот тебя приведу.
— Если б я дорогу знал, сам бы вас туда привел.
— Ну нахал! Ну наглец! Где только воспитали такого, — замахал он руками. — Я тебе покажу! При Баначиче разоблачу. Идем. Не вздумай удрать. В милиции ночевать будешь. А там — детский приемник. Не сбежишь, фальшивомонетчик.
Они прошли за кулисы через дверь в конце дугообразного фойе, попали в коридор с артистическими уборными. Директор без стука открыл нужную дверь.
От зеркала к ним повернулось удивленное, покрытое как бы мелом, лицо паяца.
— А! — воскликнул он при виде Шурика. — Мой юный аккомпаниатор!
— Какой аккомпаниатор? Это уличный мальчишка, нагло уверяющий будто получил от вас контрамарку.
— У меня оставалось несколько штук из Петроградского императорского театра, и я дал ему одну — за отличное исполнение Шопена, которого я пою.
— Отличное исполнение карандашом столичной контрамарки! — подбоченясь язвил директор.
— Какой карандаш, товарищ директор? Извините, что я этот личный мой пропуск показал на контроле, а не вам. Торопился на сцену.
— Ох, эти премьеры! Для них нет над нами высшей власти.
— Так покажите мне, что не нравиться высшей власти — и паяц посмеется до начала своей арии.
— Я человек новый, — говорил директор, кладя перед артистом злополучную бумажку. — Будьте благонадежны, порядок наведу.
Артист, низко склонившись, разглядел ее и пододвинул к стопке других бумажек под пудреницей.
— Вы уж мне верните вещественное доказательство.
— Вернуть надо юному меломану. Пусть растет, — и он, показав контрамарку ошалевшему директору, передал ее Шурику.
Директор, убедившись, что контрамарка типографская, стал извиняться, ссылаясь на плохое освещение у входных дверей.
— Хорошо. Я поплачу об этом в своей арии, — пообещал с клоунской улыбкой, звеня бубенчиками на колпаке, разукрашенный паяц.
— Баначич на сцену, — послышалось из коридора. Проходя в дверь мимо Шурика, паяц больно дернул его за ухо.
— «Фауст» у нас завтра, а черт нынче попутал, — вор — новый директор. — Сладу нет с этими премьерами. Попрошусь у комиссара Ерухимовича на хлебозавод.
Каждый вечер Шурик запрягал Гнедка и ехал к театру, чтобы успеть к началу спектакля. Лошадь с санками оставлял на попечение дворника в соседнем дворе, платя ему за услугу, отдавал ему свою верхнюю одежонку и мчался в театр. Там в полюбившейся ложе иной раз удавалась присесть.
Кончалась опера, отпел Баначич и его столичные партнеры, и Шурик стремглав вылетал раздетый на мороз, одевался в теплой дворницкой и успевал подать Гнедка к разъезду после спектакля.
Всегда находились театралы, охотно садившиеся в сани Шурика, который напевал что-нибудь из прослушанной пассажирами оперы.
— Что ж ты, ямщик, рано бороду сбрил и песни-то не ямщицкие поешь, а до басовых партий голос пока что не дошел, — шутили некоторые, но в санки к Гнедку садились.
Иные будто и не слышали оперы:
— А вы видели, как вырядилась эта рыжая лавочница?
— И не говорите, милая. Хотела Баначичу показать, как она в ванне выглядит. Интересно, сколько у него любовниц?
В другой раз в санки сели двое мужчин:
— Троицко-Сергиевская лавра сюда привела. Стоял у надгробья Годуновых и в первый раз даты разглядел.
— А я года не воспринимаю, одно слово — давно.
— Не так это просто. И у сына, и у дочери Бориса один час смерти.
— В наше время — автомобильная катастрофа, и все тут.
— В разные века техника меняется, а нравы остаются. Если вслед за убиенным царевичем Дмитрием детей не винных Годуновых разом прикончили. И только из-за того, чтоб на царство не претендовали.
— Смутное время начиналось. Жуткие годы.
— Сыночка лже-Дмитрия и Марины Мнишек на Сухоревой башне зверски устранили. Подвесили четырехлетнего живого ребенка за одну ногу вниз головой.
— Ужас!
— И долго не снимали трупик, почерневший от облепивших его мух, чтоб не мог он по самозваной линии к тропу тянуться, и другим неповадно было.
— Дикарями были предки на Руси.
— В Екатеринбурге наши современники из тех же побуждении действовали. И без автомобильной катастрофы хоть автомобили и были.
— В оперу певцов да музыку слушать идут, а не ваши ужасы вспоминать.
— Поэты и композиторы по-иному думали.
— Может быть, — сказал собеседник и замолчал. После  «Травиаты», где умирала несчастная Виолетта («дама с камелиями»), два молодчика потребовали отвезти их в ресторан, распевая по дороге: «Высоко поднимем мы кубок веселья, и разом мы выпьем его...». И вздумали еще покататься по юроду.
Явился Шурик домой за полночь, отдал папе выручку. Без бинтов он, ловко пользуясь оставшимися пальцами, подсчитывал деньги, говорил, что Гнедок теперь на таких овсяных харчах так разжиреет, что ему впору с ломовиками тягаться.
Шурик уже спал и, оказавшись в царских палатах, уговаривал Бориса Годунова отказаться от царства и спасти тем своих детей.
Утром он брал программу вчерашнего спектакля и старательно записывал на ней беседу своих седоков, не замечавших сидящего на козлах мальчишку.
За этим занятием его застал новый, появившийся в мастерской друг Пашка Золотарев. Парень одинокий, с довольно выраженной семитской наружностью. Он был всегда голоден, и Магдалина Казимировна подкармливала его.
Он очень заинтересовался оперными программками, хотя опер не слушал.
— Я потом перепишу у тебя, только ты записывай, куда отвез.
— Зачем? — удивился Шурик.
— Пригодится, — загадочно заметил Пашка.
Он нещадно руган новую власть, уверяя, что она насквозь еврейская. И что Ленин и Троцкий — оба евреи, а он, Пашка, троцкист, и то потому, что получил у них какую-то работенку.
Усевшись вместе со Званцевыми за утренний чай, он принялся поносить еврея Ерухимовича.
До сих пор Шурик не придавал никакого значения национальности, и вражда его с татарятами для него была лишь игрой в войну.
Паше возразила Магдалина Казимировна.
— Вы напрасно считаете Николая Ивановича Ерухи-мовича евреем, он жил у нас вместе с другими офицерами и, слава Богу, как православный, ходил и со мной в церковь.
— А фамилия?
— А фамилия у нею белорусская. Поручик Ерухимович.
— А теперь он здесь один из первых комиссаров. А у вас Магдалина Казимировна, он скрывался как еврей, шпион красных. Небось в церковь с вами не ходит сейчас.
— Я знала, что с германцами он воевал геройски. Георгиевский кавалер, что еврею не свойственно. А с фронта его подальше в Сибирь перевели из-за участия в братании с немцами.
— Евреи с кем угодно побратаются. Ради выгоды.
— Удивляюсь вам, Паша. Господь с вами. Такой молодой — и черносотенные взгляды царского министра Пуришкевича.
— Позвольте, Магдалина Казимировна, проводить вас с Сашей на службу. Поднести что-нибудь.
— Нет, что вы, Паша! Заходите к нам. 
Пашка Золотарев неохотно уходил.

Глава шестая. МАТЕМАТИК 
  
И даже радость вдохновенья 
Не может заменить ученья. 
  
Как всегда мама с сыном шли служить в губздрав. Вернувшись, Шурик не брал судки, не шел в сумасшедший дом, эту обязанность он, занятый извозом, передал Вите, таскавшему теперь, как гири, тяжеленные судки с положенным руководству новой протезной мастерской питанием из другой близкой больницы.
Шурик проходил в цех и долго простаивал у французского образца протеза.
При Колчаке здесь была велосипедная мастерская, и Шурик отыскал в завале остатки велосипеда. Рама с одним задним колесом без цепи и передач. Но Шурик сиял. Это было то, что ему нужно. 
В Петропавловске остались ребячьи велосипеды. Шурик на своем «Кливленде» достиг полной акробатичности. Теперь он удивил рабочих, вытащив раму с одним колесом во двор, прилаживаясь прокатиться. Он задрал ее кверху. Седло с немалым трудом приладил над самым колесом, закрепив его проволоками. Потом сел на седло, поджав правую ногу, будто ее нет, а левая нога касалась земли и отталкивалась от нее. И не только поехал по двору, но и въехал в мастерскую через открытую ему дверь.
— Почему искусственная нога должна непременно шагать, что, так трудно сделать, чтобы было удобно?
— От играшек, паря, ты не отвык, а мы делом заняты, — ворчливо сказал Никандрыч, выражая общее не довольство.
— Сапожники мы, — с гордостью сказал кто-то, — а не выпачканные в масле механики.
— Не нашенское это дело. Зови заведующего, для чего нанимал. Перед советской властью отвечать надо. Получеловека-полувелосипед делать, что ли?
— А по лестнице как?
— Ты, паря, никак не вырастешь, а тут дело сурьезное — инвалиду здоровый вид вернуть, а не увечье его выставлять напоказ.
Петр Григорьевич стоял в дверях и слушал:
— Ну, профессор кислых щей, сочинитель ваксы, идем. Шурик вылез из старой велосипедной рамы и понуро пошел за отцом.
— Ну, хоть ты и не «древесно», но к стене придется тебя «приткнуть», — начал папа, входя с сыном в их первую комнату. — Перво-наперво расскажу я тебе старую сказочку:
Сбил, сколотил — Есть колесо! 
Сел да поехал, Ах, хорошо! 
Оглянулся назад — Одни спицы лежат... 
— Вот так, сынок! Изобретать вздумал? А ты слышал, что мастеровые говорили? Я их подбирал, чтоб они сапог с ботфортом сделали — вроде болотного сапога, но голенище жестким должно быть и с металлическими шинами на всю высоту протеза, а ты предлагаешь половину инвалидного кресла вместо одной ноги. Колесо в брючину не засунешь.
— Почему — «обернулся назад — одни спицы лежат?» — хмуро спросил Шурик.
— Не понял? — почти обрадовался папа и строго спросил. — А ты не думал, что значит для инвалида — упасть с твоего колеса навзничь? Он ведь не цирковой артист. Вместо ноги колесо торчит. И за стол с ним по-человечески не сядешь.
— Теперь я понял, — печально произнес юный розмысл. — Выходит, я пытаюсь свое время опередить.
— На бегах, помнишь, это сбоем называлось. Рысаку галоп не допустим. Вспомни Игната. Чему он тебя учил? Сдерживать, сдерживать. А ты готов любую проблему «запрягать в расписные дрожки и по улице скакать в виде папироски», — и он ласково потрепал насупившегося сына свей короткой, лишенной пальцев культей.
Петр Григорьевич после обеда задержал всех своих на семейный совет, еле выпроводив Пашку Золотарева, притягиваемого больничными судками.
— К любому труду мы с мамой всегда вас приучали, хотя, казалось бы, на чужой шее лоботрясам легче ездить. И все-таки, сами не куря, норовите на колесе верхом по улице скакать в виде папироски. Что толку показывать вся кие чудеса, не понимая, почему это так. Словом: ученье — свет, а неученье — тьма. А ваше образование в реальном училище — смехота коромыслом. Тут недалеко в железно дорожном поселке я видел механико-строительное училище. Зашел потолковал с завучем, высокий такой мужик и толковый. Обещает выпустить умелых, знающих специалистов, не хуже техников. Вот там вам и место обоим. Нечего одному бабьим делом заниматься, юбку ему не сшили еще, коротенькую с разрезом. Фасон МОН — «мужчинам очень некогда». А другому пылью борцовского ковра дышать, кроме похлопывания по плечу, ничего от этого не получая. Но принимают туда лишь после сдачи экзамена. Витю с четырьмя классами реального Владимир Васильевич берется подготовить. Но с Шуриком дело хуже. Надо за один месяц пройти такие предметы, как геометрия, о чем он и не слышал, алгебра опять же, ему незнакомая. Для него будем что-нибудь подыскивать: хватит певцу в колпаке или барышне без панталон и других прикрытий подыгрывать.
— Ну, уж нет! Музыка у меня для души и торговать ею не стану. Я инженером буду. И для поступления в техническое училище геометрию с алгеброй осилю.
— Один?
— Не слышал, чтобы Евклиду кто помогал.
— Ты бы еще Лобачевского вспомнил.
— Диофант вызывал Сиракузы, а Пьер Ферма — всю Англию вместо войны замысловатую задачу решить. Отчего мне экзаменаторов заштатного училища не вызвать?
— Ну смельчак, Аника-воин! Другой такой брался за месяц гору срыть. Пришли смотреть, а он только могилку себе вырыл. Смотри не надсадись, сынок. Всего месяц у тебя.
— 30 дней, 720 часов, 43 320 минут, 2 592 000 секунд — море времени.
— В свое время я на счетах лихо считал. Народ как на фокусника смотрел. А ты и без них обходишься. Твоя взяла, давай готовься.
— Только, упаси тебя Бог бросить музыку, — вставила Магдалина Казимировна.
— Мамочка, что ты! Я за пианино отдыхать буду.
В губздраве не слышалось больше из-за перегородки раскатистого: «Юноша!».
Прошел месяц, и Шурик не только одолел геометрию, ни разу не побывав в театре, но и влюбился в нее. Выискивал замысловатые геометрические задачи, с наслаждением решая их.
Приемные экзамены он сдал отлично и вместе с Витей сел за парту.
Завуч Глухих преподавал математику благоговейно, расшифровывая ее название, как «мать-основа всех наук». Высокий, медлительный, с продолговатым лицом и внимательными глазами, он был строг и требователен.
Когда Шурик Званцев, сдавая ему приемный экзамен по геометрии, молниеносно решил труднейшую задачу, тот посмотрел на него поверх очков и спросил:
— Кто вас готовил по геометрии? Во втором классе реального училища вам этого не могли преподавать.
— Я сам подготовился.
— И сколько времени это у вас заняло? Год, полтора?
— Ровно один месяц.
И Званцев Александр был зачислен в училище.
Он порой скучал на уроках русского языка, зная литературу не по учебнику, а по множеству книг, которые прочел и помнил. Он писал грамотно, не ведая почему он так пишет, просто не имел права на службе ошибаться, не зная о подлежащих и сказуемых, склонениях и спряжениях. Ведь русский народ, еще недавно в массе своей неграмотный, создал то бездонное богатство русского языка, из которого черпали свои гениальные творения великие русские писатели во главе с самим Пушкиным.
Зато на математике Званцев отдыхал, познавая алгебру как естественный способ мышления, радуя и порой ставя в затруднительное положение завуча Глухих вопросами о Диофанте, Пьере Ферма, Декарте, Виете.
В училище, заботой Глухих, был организован отдых учащихся, существовали кружки: и драматический, и спортивный, и шахматный.
В двух последних первенствовали братья Званцевы. Витя тоже попал в училище, правда, с меньшим блеском. В спортивном кружке он всех ребят превратил в борцов и готовил их к предстоящим соревнованиям в Новосибирске.
Шурик участвовал и в математической, и в шахматной олимпиадах, перед тем выиграв у самого Глухих.
Сокрушив противника на первой доске, Шурик при равном счете принес победу своей команде на шахматной олимпиаде. На математической же удивил судей, доказав теорему Пифагора более простым и наглядным способом, чем Пифагор.
— Откуда вы взяли это доказательство с помощью одною квадрата и четырех треугольников? — спросил победителя Глухих.
— Я читал, что Лев Николаевич Толстой восхищался этим доказательством, найденном в древнеиндийском сооружении. И я взял квадратную шахматную доску со стороной восемь клеток, вырезал из картона четыре треугольника с катетами шесть и две клетки, чтобы в сумме было восемь. Если их расположить по краям доски, так, чтобы большой катет примыкал к малому, то в середине шахматной доски останется квадрат со стороной, равной гипотенузе. Расположив треугольники у двух сторон доски попарно, соприкасающимися гипотенузами, получим два квадратика со сторонами, равными катетам. Поскольку площадь доски и треугольников все те же, сумма площадей двух квадратиков равна полученному в первый раз квадрату гипотенузы.
Глухих вывесил у себя в математическом кабинете рядом с портретами великих математиков две шахматные доски с приведенным доказательством.
Шурик учился с увлечением. Особенно привлекала его работа в железнодорожных мастерских. Он хотел не просто наблюдать, как дают вторую жизнь деталям или делают взамен новые, но жаждал научиться всему этому сам. И с плохо скрываемой радостью и гордостью вставал к тискам, сводил винтом губки и зажимал в них поковку, чтобы превратить ее в изделие.
Тяжелый слесарный молоток с крепкой рукояткой, плотно загнанной в тщательно выпиленное отверстие в металлическом бойке — его первое здесь задание. Он сам сделал деревянную ручку в деревообделочном цехе из найденного в отходах дубового обрубка. Начинав там со столяра и своей первой табуретки, теперь он любовался уже слесарной работой. На очереди — большой гаечный ключ.
Предстояло тщательно отделать поверхности захвата рельсовых гаек, тех самых, что послужили у Чехова грузилом неграмотному мужику.
Завуч, неторопливо обходил своих питомцев в шумных мастерских, где стучали, гремели и, заглушая все, ругались изощренно и беззлобно. Подойдя к Званцеву, Глухих взял молоток, доведенный до зеркального блеска, и сказал:
— Мало того, что он математик, шахматист и, говорят, пианист, он еще и художник!

Часть третья. К ЦЕЛИ
  
Умей все делать,
глядя в оба.
Твори сам,
выдумывай,
пробуй
  
Глава первая. ГРУДЬ НАРАСПАШКУ
  
Раз есть уверенность в победе,
Сам бог Успех к тебе приедет!
  
Иван Сергеевич Кольцов был учителем в той самой школе, старая учительница которой приютила семью Званцевых во время колчаковского отступления. 
Со студенческих времен Кольцов проявил себя убежденным марксистом. Выступал на сходках с томом «Капитала» в руках, распространял ленинские листовки, протестовал против империалистической войны. При такой опасной направленности мысли был он маленького роста, с кругленьким личиком и добрыми голубыми глазами. Но, несмотря на кроткую внешность, припомнив его грехи на студенческих сходках, после окончания Казанского университета его отправили подальше в глубь Сибири, где он страстно убеждал маленьких недоверчивых сибиряков, что вся история человечества — поток кровавых войн и преступлений. Дети пересказывали диковинные его уроки своим родителям, и те только покачивали головами. 
Свою революционность он не скрывал и в Сибири. Когда, к примеру, требовалось укрыть кого-нибудь из комиссаров былой советской власти или бежавших из плена красноармейцев, их направляли к учителю Кольцову, который охотно прятал их. После того как колчаковцев изгнали из Омска, там вспомнили о непримиримом сельском учителе, засланном в Сибирь, и назначили его на высокую комиссарскую должность заведующего Главпрофобром. Так он возглавил подготовку новых специалистов, очень нужных Советской стране. 
На новом посту Кольцов намечал сделать Омск передовым университетским городом Сибири. Перед отпуском он принимал энтузиастов таких замыслов. Бывший инспектор Петропавловского реального училища Балычев с помощью уже существующей Сельскохозяйственной академии подготовил открытие в Омске медицинского института. 
Знакомя заведующего Главпрофобра Кольцова с механико-строительным училищем, завуч Глухих предложил превратить его в техникум. Он с таким увлечением говорил о своем училище, его учениках, упомянув даже о Званцеве, что порадовал Кольцова. Это отвечало планам заведующего Главпрофобром. И училище стало Омским механико-сроительным техникумом. 
К лету 1922 года Шурик Званцев, закончив два класса технического училища, оказался на третьем курсе техникума, где слушатели сравнивались с окончившими среднее учебное заведение. И теперь он рвался на летнюю практику. 
Его двоюродные сестры Нина и Зоя Зенковы с помощью Владимира Васильевича готовились поступить в открывающийся медицинский институт. 
Витя Званцев кое-как перебрался на третий курс, зато сумел сколотить крепкую спортивную команду и собирался ехать на всесибирские соревнования в Новосибирск. Поэтому от практики был освобожден. 
Родители, бывшие сибирские богачи, могли в это трудное время дать Шурику на летние месяцы — до смешного мало денег, наволочку с перловой крупой и солдатский котелок, кашу варить. А Шурик был вполне доволен и с легкой душой получил направление на практику. 
Заведующий Главпрофобром товарищ Кольцов решил взять себе летний месяц отпуска и в арбузное время прокатиться на пароходе по Иртышу. Согласно своим убеждениям, он взял каюту второго класса, а не первого, положенного ему по занимаемой должности, и взошел по сходням на пароход «Петроград». 
Кольцов стоял на еще пахнущей краской палубе и, опершись о белоснежные перила, смотрел на переполненную народом пристань. 
  
— Отдать швартовы! — прозвучала команда с капитанского мостика, куда с верхней палубы вел запретный трап. 
— Есть отдать швартовы! — отозвались снизу, и толстые пеньковые канаты с большими петлями на концах, снятые с причальных тумб, повисли над водой, выбираемые лебедками на нижней палубе. Зашлепали по воде плицы пароходных колес. Пристань стала отодвигаться и вместе с береговыми строениями медленно поплыла назад. 
Провожающие махали платочками, выкрикивали последние напутствия, словно их можно было расслышать в общем гуле голосов. К тому же все перекрыл оглушительный прощальный рев пароходного гудка. «Петроград» вышел из устья реки Омки, повернул налево и поплыл против течения по Иртышу к Семипалатинску. 
Капитан в щегольском белом кителе и в фуражке с золотым кантом скомандовал в медный раструб начищенной переговорной трубы, идущем к машинному отделению: 
— Полный вперед! 
Кольцов долго гулял по палубе, охваченный чувством отдохновения, знакомого людям, перешедшим из городского шума в успокоительную тишину речной глади. Мимо проплывали низкие берега, на степном горизонте они сливались с облаками, похожими на отроги далеких гор. Из пароходной трубы, скошенной по ходу движения, валил черный дым и редеющим шлейфом расстилался над рябью волн за кормой, на которых Витя с Шурой так любили покачаться на лодке, подплывая к проходящему пароходу поближе. 
На носу пассажиры четвертого класса устраивали свой быт. В одном углу — крестьяне, в другом — цыгане, неизвестно как втащившие сюда по частям кибитку. Даже лошадей привели с собой. 
Послышались робкие аккорды гитары. Заглушая ее, ответила гармонь, Кольцов поморщился и пошел по палубе к корме, намереваясь спуститься в кочегарку машинного отделения. Туда вел вертикальный, как пожарная лестница, железный трап. Спускаясь по нему, Кольцов шутливо подумал, что черти в ад попадают таким путем. Но не в ад он попал, а только в преисподнюю, где было нестерпимо жарко и душно. 
В жерле открытой топки, дышащей жутким жаром, неистово плясало пламя. Молоденький кочегар брал из поленницы полусаженное полено и с размаху забрасывал в топку. Круглое, как у Кольцова, напряженное, все в копоти лицо кочегара было мокрым, спутанные, сползающие на лоб волосы, подсыхая перед огнедышащим жерлом, прилипали к потному лбу. 
Под потолком висел огромный манометр, похожий на башенные часы, ко только с одной стрелкой, которая дрожала у цифры давления в котле. Она то угрожающе приближалась к красной черте допустимого давления, предупреждающей о возможном взрыве котла и гибели судна, то отскакивала по шкале на несколько делений в сторону. 
Кольцову стало душно. Он расстегнул ворот рубашки и полез по чертовой лестнице из преисподней. На палубе он перешел в другой мир, мир ласковой тишины, и полным голосом в нем заговорил марксист. Он готов был тут же устроить митинг и провозгласить: «Одни в изнеможении работают, другие наслаждаются плодами их труда! Красные пришли к власти, а кочегары трудятся по-прежнему. Техника, где новая техника? Нужны инженеры, чтобы создать машины и освободить людей от тяжкого труда». 
Думая так, вдыхая свежий речной воздух, Кольцов наблюдал, как тонет солнце в степи. Потом пошел в свою каюту и там столкнулся с кочегаром, открывающим соседнюю дверь в такую же, как у него, каюту. Кочегар улыбнулся ему, видимо, узнав недавнего посетителя кочегарки. Кольцов не стал задерживать уставшего человека. 
Утро выдалось бодрым, свежим. Солнечные лучи не проникали сквозь закрытые жалюзи в каюту, но прохладный воздух и запахи реки звали на палубу. И как трудно бывало Ивану Сергеевичу выбираться в городе спозаранку из-под теплого одеяла, так, словно подброшенный, вскочил он с койки и, подняв жалюзи, выглянул наружу. 
По палубе проходил вчерашний знакомец с солдатским котелком в руке. 
— Здорово! — окликнул он его. 
— С добрым утром, — ответил тот и добавил: — Вот кашу себе на завтрак сварил. 
— А разве экипаж не вместе питается? — спросил Кольцов. 
— Я — практикант. Хорошо, каюту, как у вас, дали. 
Кольцов накинул халат и вышел на палубу. Практикант, поставив шезлонг в укромное место под пожарным краном, с аппетитом уплетал деревянной ложкой свою кашу. 
Иван Сергеевич пододвинул рядом другой шезлонг: 
— Вы не против? 
— Конечно, нет. 
— Помолчали. 
— Соли достаточно? 
— Кончилась. 
— Я схожу на кухню, достану вам. 
— Я сам на камбузе кашу варил. Мне бы соли дали, но я решил перейти на бессолевую диету. Меньше в суставах отложится, здоровье сохранится. 
— Правильный вы человек. И чем же вы укрепили здоровье и чем обогатились в кочегарке? 
— Узнал, как солнечная энергия через теплоту превращается в движение. И с какими опасностями взрыва котлов это связано. Зазевался кочегар, не спустил во время пар, не предотвратил взрыв, и пароход взлетит на воздух. 
— Значит, не капитан первое лицо на корабле, а кочегар? 
— На мой взгляд, каждый, кто трудится, должен считать себя первым лицом, потому что без него общество не может обойтись: и матрос, моющий палубу, а вы с удовольствием гуляющий по ней. и слесарь, сделавший ручку в каюте, или сапожник, сшивший вам удобную, красивую обувь. Словом, все, кто трудятся, а не тратят заработанные другими деньги, вправе считать себя первыми. 
Услышав от практиканта мысли, звучавшие на сходках и приведшие его в Сибирь, Кольцов предложил после завтрака вместо прогуляться по палубе. Они встретились на баке, наблюдая, как нос парохода разрезает воду. 
— Мы не знакомы, — сказал пассажир. — Я Кольцов, Иван Сергеевич, заведующий Главпрофобром, а вы? 
— Учащийся третьего курса нового, Механико-строительного техникума Саша Званцев. Нахожусь на производственной практике. 
— Званцев! Мне о вас, кстати, кажется, как о победителе математической олимпиады, говорил директор техникума товарищ Глухих — бывший завуч училища. К вдруг математик — сажей вымазанный кочегар. 
— Собственно, я — масленщик. Больного кочегара заменял с большой пользой для себя. 
— Почему с пользой? 
— Видите ли, Иван Сергеевич, я решил пройти все технические профессии, которыми придется руководить по окончанию техникума. 
— Вы и сегодня спуститесь в кочегарку? 
— Нет, сегодня погонщиком к моему трижды слону становлюсь. 
— Почему трижды елок? 
— Паровая машина огромна, как слон, могуча, как слон, и послушна, как слон. 
— Любопытно взглянуть. Да вход смертным, как в ад, запрещен. 
— Я согласую с механиком и проведу вас туда, как Орфея, и покажу вам свое любимое чудище. 
Перед обедом Званцев повел заведующего Главпрофобром в «святая святых» корабля — в его машинное отделение. 
Пахло разогретыми смазочными маслами, слышались глубокие богатырские вздохи и ощущалось размеренное обратно-поступательное движение огромных частей машины. 
Практикант-масленщик восторженно объяснял про поршень, вытесняемый паром, впущенным в цилиндр через золотники и расширяющимся там, про идущий от поршня шток с крейцкопфом на конце, про шатун, через который могучая сила тянет на себя или толкает колено коленчатого вала вперед. 
— Он проходит по обе стороны судна, и на концах его посажены гребные колеса с плицами. Простой и остроумный механизм связывает их вместе, держит всегда вертикально, чтобы грести под водой с наибольшей отдачей, — заканчивал масленщик, выжидающе глядя на гостя. 
А у того голова пошла кругом от незнакомых терминов. 
Он видел перед собой громоздкое творение ума и рук человека, отдающее ему свою сокрушающую силу, и торжествующего юношу, знающего его и управляющего им. 
— Это «передача», с помощью которой чудище покорно слушает меня, — и Званцев показал на колесо, похожее на рулевое, только большое, в рост человека, и легкое, с множеством ручек. — Берясь за них поочередно, можно поворачивать колесо, воздействовать на золотники и управлять паровой машиной по команде с капитанского мостика. 
Шурик не испытывал при этом торжества над стихийной силой, а был просто по-мальчишески влюблен в металлическую громаду и преклонялся перед ее создателями. В нем крепло желание создавать подобные машины, которые не только плавали бы по воде и под водой, но и бегали бы по земле, а то и взлетали бы в воздух. 
В переговорной трубе послышался голос капитана: 
— Тихий ход, причаливаем. 
Стоявший у передачи масленщик дежурной смены по немой просьбе Званцева уступил ему «передачу» и тот, мигом перехватив рукоятки, поставил ее в нужное положение. 
Машина, словно устав, задышала реже и замедлила движение. 
— Стоп машина! — повелительно зазвучало из рупора. 
— И снова Званцев стал любовно перебирать рукоятки. Замерла машина. Перестала вздыхать. Забылась, как лев, в чутком сне, положив шатун, как лапу, на колено коленчатого вала, готовая воспрянуть ото сна и вновь завертеть приводной вал с наружными колесами, зашлепать плицами. 
— Задний ход, самый малый. 
Так и есть! Не спало чудище и уже лениво крутит лапой вал в обратную сторону. 
— Стоп! Вперед подать чуток. 
— Прилаживается. Сейчас чалки забросят. 
— Стоп машина! Прикол. Стравить пар. Чертям отдых. 
— Сходни спускают. Пойдемте, Иван Сергеевич, арбузы здесь отменные. Обедать пора. 
Пароход причалил к небольшому дебаркадеру, за которым на зеленом берегу виднелись красочные пирамиды спелых арбузов с зазывной ярко-красной звездой разрезанною пополам на самой верхушке. 
Кольцов вместе со Званцевым сошли по сходням на берег и были оглушены криками продавцов. 
— До мене, ласковы, до мене! Побачимо, ласковы. Нехай дни ваши красны будут, як тот кавун, что сам пополам распался! Для парубка и дивчиночки.  Берите, век Оксану помнить будете. 
— Кто до бахчей охоч да солнце жаркое любит, зажмурься. Второе солнышко на колене моем вспыхнет. 
— Пошто сумлеваешься? Рывком поднимается арбуз. Попробуй взять, взлететь хотит. Почитай спелый. 
— Глянь, для тебя взрезал. Сок фонтаном бьет, красный да сладкий. Вина заморского краше! 
Пассажиры бойко раскупали земные солнышки и арбузные пирамиды словно в землю вросли, одни верхушки остались. 
Кольцов и практикант купили очень дешево по великолепному арбузу. Для Званцева это заменяло обед. И так будет до самого Семипалатинска и обратно. 
Но на пути к Тобольску, говорят, голоднее. Наволочка с перловой крупой опустела. 
В Омске все неожиданно изменилось, и вниз по Иртышу практикант не поехал, а внезапно сошел на берег и отправился домой. 
Он тепло распрощался с Кольцовым. Иван Сергеевич стоял на палубе и, облокотившись на перила, задумчиво смотрел ему вслед.

Глава вторая. ТАЧКА 
  
В пути сто сломанных мостов
Вброд, вплавь пройти их будь готов. 
  
Поезд с вагонами «Омск — Томск» подошел к перрону станции Томск — I. Общий вагон без спальных мест, прежде он назывался третьим или четвертым классом. Из тамбура первым спрыгнул коренастый молодой человек с чемоданом в руке. Несмотря на холодный ветер и ранний октябрьский снег, грудь у него была нарочито нараспашку.
Он энергично зашагал к камере хранения. На привокзальной площади приехавшие пассажиры торговались с извозчиками. Высокий седоусый мужчина с робкой дамой громогласно стыдил бородатого мужичка на козлах:
— Что ж ты, бороденка, сам с ноготок, а цену, как лихач какой у ресторана с купчишек пьяных, заламываешь.
— Вы, гражданин, видно, цену рублю не знаете.
— Это я-то цену не знаю! Да я студентом еще в университете первым математиком был.
— Вот и подсчитайте, математик хороший, как мне семью да лошаденку прокормить. Она сама на себя и зарабатывает, — пояснял извозчик.
— Значит, мне с ней и договариваться. Издавна известно, что лошади хорошо считают и копытами цифры отбивают. Эй, Сивка-каурка, за сколько до Черепичной довезешь?
— Так бы и говорили, что до Черепичной. Я бы и без Каурки смекнул бы. Близко, к тому же и служба, и жилье мое при Технологическом институте.
— Что? Служба там высокая, будь хоть дворником? Что выметать приходится? — снисходительно расспрашивал пассажир, укладывая багаж.
— Производные, — странно ответил мужичок.
— Производство? — не понял седоусый. — На огороде или в мастерских, что ли?
— Анализ бесконечно малых, дифференциальное и интегральное исчисление студентам в головы заметаю.
— Да разве извозчичье это дело?
— Ныне извозчик по доходам Крез но сравнению с профессором, — печально изрек странный извозчик.
Приехавший парень с грудью нараспашку подошел, когда пролетка с бородатым мужичком на козлах уже отъехала, и возглас парня напрасно повис в воздухе:
— Профессор! Василий Иванович!"
Шумилов, погоняя лошадь, ничего не услышал. Однако эта встреча в другом городе известного ему человека воодушевила Сашу Званцева. Но не представлял он себе, как сильно отличается от Шурика Званцева, которого полуслепым ребенком помнили в Томске.
Первая неприятность встретила его в знакомом подъезде с важным швейцаром в фуражке с золотым кантом:
— Иди, иди, паря! Много тут шантрапы всякой шляется, — и, не признав его, старик захлопнул перед ним дверь.
— Да что вы, Митрич! Три года назад мы с мамой у адвоката Петрова жили. Магдалина Казимировна через вас гостинцы вашим внукам передавала.
— А не врешь? Кто тебе про Миндаль Азьмировну брехал? Видная собой дама, ничего не скажешь. И ребеночек слепенький при ней.
— Дядя Митрич! Так это я и есть!
— Да ну! Эка вымахал! А пошто таким шарамыжником вырядился? И грудь, как у варнака, нараспашку.
— А это для здоровья, дядя Митрич. Ангиной часто болел. Закаляться решил.
— Про здоровье профессорам говорить, куда завернут. Да уж леченье твое больно неприглядно. Варнак и варнак!
— Я ж прямо с производства, из машинного отделения парохода «Петроград». Торопился. Направление у меня в Технологический институт. Опоздать боялся. Что получше из одежды на вокзале оставил.
— Сопрут. Непременно сопрут. Народ хваткий пошел.
— Потом схожу за чемоданом, как Петровых повидаю.
— Да ладно уж, иди. Ноги получше вытри. По ковру подниматься будешь. Ежели кто приметит, что с бродягой лясы точу, место видное потерять могу.
Саша Званцев старательно вытер ноги и помчался по лестнице, шагая, как всегда, через две ступеньки. Меньший шаг для себя он не допускал, как и идущего впереди человека, которого непременно обгонял.
Дверь открыла знакомая горничная и, осмотрев внимательно парня, холодно сказала:
— Господа не принимают. Позвоните хозяину по телефону, — и попыталась закрыть дверь, но Саша сердито перехватил ручку:
— Скажи хозяевам, если сама не узнала, что Магдалины Казимировны сын, который у вас три года назад гостил, приехал в Технологическом институте учиться. Письмо привез.
Горничная сходила за адвокатом Петровым:
— Извините, молодой человек, но вы неузнаваемо изменились. Нюра утверждает, что это не вы. Надеюсь, вы не будете в претензии, если я попрошу показать мне документ, удостоверяющий вашу личность. Нынче такие времена, а я, с вашего позволения, юрист.
— У меня только направление Главпрофобра, чтобы меня приняли в студенты, — и юноша протянул адвокату бумагу, которую Кольцов на пароходе написал от руки, использовав имевшийся у него бланк.
Адвокат покачал головой:
— Без круглой печати, не на машинке... Минуту попрошу побыть с горничной в передней.
Юноша переминался с ноги на ногу. Девушка исподлобья недружелюбно смотрела на него.
Адвокат, закрыв за собой дверь, тихо говорил жене:
— Пришел подозрительного вида парень и выдает себя за младшего Званцева. Выпроводить его неловко перед Магдалиной Казимировной, с другой стороны, в наше время все возможно. Если б ты, расспросив о Магдалине Казимировне, запутала его, вывела бы на чистую воду проходимца. Не разделался ли он с бедным Шуриком?
— Я согласна, если ты будешь рядом... с оружием.
Наконец, Сашу пригласили в гостиную и, ловко скрывая свои подозрения, старались разоблачить его. Но Саша уже не был прежним наивным ребенком и скоро понял, что во второй раз в этом доме должен определить свою судьбу:
— Вы разрешите мне сыграть вам на рояле Шопена, как в прошлый раз?
Супруги Петровы укоризненно переглянулись. Как им самим не пришла в голову эта мысль?
И в гостиной снова прозвучал Седьмой вальс Шопена, который в свое время так растрогал Петрова. Он и сейчас вскочил, чтобы признаться в рассеянных подозрениях, ибо так играть мог только сын музыкантши Магдалины Казимировны, но осторожно опустился в кресло, прослушав несколько прелюдий и этюдов, кончая, Третьим, вдохновившим певцов спеть его.
Музыканта благодарили, обнимали. Затем стали обсуждать как с ним быть, как ему помочь?
— Дорогой мой, — говорил адвокат, — с квартирой мы вас устроим, поселим у пассии скончавшегося золотопромышленника Хворова. У Феофании Дмитриевны Кайманаковой. Он ей двухэтажный дом подарил. И усыновил общего их сына.
Сам Петров и отвел Сашу Званцева на его новое пристанище. Их встретила простоватая женщина в платочке и цветастой юбке. Приняла жильца радушно и взялась за квартирную плату и кормить его, но жить он будет в одной комнате с ее сынишкой, которому поможет по арифметике и русскому языку.
— Вернетесь из института, я вам тачку дам, чемодан с вокзала привезти.
— Но в институте, дорогой, я вам не помощник. Экзамены давно прошли, прием закончен. Могу только пожелать вам успеха. Передайте привет профессору Шумилову.
— Рабфаковцев принимают без экзамена, направленные с производства пользуются преимуществом. В письме завглавпрофобра на это особо указано. Я добьюсь.
Петров только пожал плечами.
Теперь снова все зависело только от самого Саши Званцева.
В кабинете ректора Технологического института сидели два профессора: с иголочки одетый, с нафабренными усами физик Вейнберг и знакомый Званцеву бородатый и, как раньше, элегантный Шумилов, математик.
Ректор в старомодном мундире инженера с золотыми пуговицами и скрещенными молоточками в петлицах, худой и строгий, говорил стоящему перед ними Званцеву:
— Я пригласил членов приемной комиссии, чтобы разъяснить коллеге, то есть товарищу Званцеву, что просьба его о зачислении в студенты не может быть удовлетворена.
— Это не моя просьба, а указания Главпрофобра.
— Вам, молодой человек, вероятно, неизвестны традиции высших учебных заведений России. Мы живем по собственным уставам.
  
— К сожалению, все традиции и уставы царского времени отменены новой властью, — заметил Вейнберг.
— Я не получал таких формальных указаний, — ответил ректор.
— А разве направление, которое я вам вручил, не является таковым? — смело спросил Званцев.
— Ну, это. скорее, просьба об исключении из наших правил и традиций.
— Просьба или указание приравнять направленного с производства к рабфаковцам, освобожденным от вступительных экзаменов, и допустить его к уже начавшимся занятиям, — напирал распахнутой грудью Званцев.
— Да... — смутился ректор, — до сих пор мы хранили наши правила и не допускали исключений.
— Но советская власть повсюду отменила эти буржуазные привилегии. Они теперь у пролетариата, — неумолимо гнул свою линию Званцев. — Вам выгоднее допустить исключение, чем вступить в конфликт с Главпрофобром.
— Я позволю себе напомнить, — вмешался профессор Вейнберг. — Одно исключение мы все же сделали. Приняли моего сына, которому не восемнадцать требуемых лет, а только шестнадцать.
Званцев похолодел. Ему-то ведь тоже шестнадцать.
— Ну, Борис Петрович, — откинулся на спинку кресла ректор. — От вас этого никак не ожидал. Ведь сын ваш в течение минуты в уме возводит в квадрат двузначное число.
— А извлекать корень труднее? — наивно спросил Саша.
— Разумеется, — рассмеялся Шумилов.
— Тогда дайте мне любое шестизначное или пятизначное число, и я извлеку из него кубический корень в уме. Правда, не за одну минуту.
— Сколько же времени вы заставите ждать занятых людей? — едва сдерживая раздражение, произнес ректор.
— В сто раз меньше, чем понадобилось для квадрата молодому Вейнбергу.
— А он шутник! — развеселился Шумилов. — Проверим для смеха, — и он вынул карманный математический справочник.
Трижды, глядя в таблицы, назвал профессор два шестизначных и одно пятизначное число.
Он получал верный ответ, едва успевал произнести свои громоздкие цифры.
— Поразительно! — не удержался Шумилов.
— Мой отец, Петр Исаевич, переводчик западной классики, — заметил Вейнберг, — сказал бы словами Шекспира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам".
— А я добавлю, - вставил ректор, — что учился вместе с одним татарином Садыком Чанышевым, выучившим наизусть весь Коран, не зная арабского языка. Человеческий мозг подвержен удивительным патологиям.
— Как бы то ни было, — решительно заявил Шумилов, — я беру его, если не в ученики, то в учителя!
— Не торопитесь, Василий Иванович. Первый курс студентами укомплектован еще месяц назад. У нас не паноптикум. Вы можете показывать новый феномен вместе с теленком о двух головах и русалкой в аквариуме. Мы набираем студентов по уровню их знаний, а не по патологическим особенностям.
— Простите за вмешательство, — подал голос профессор Вейнберг. — Мне кажется, есть способ сделать удивительного вычислителя коллегой студентов, хоть он не будет зачислен в их число.
— Да ради Бога! Пусть встречается с ними, удивляет их, пиво вместе пьет, песни студенческие поет, но не в наших аудиториях.
— Именно в наших аудиториях, на правах вольнослушателя. Многие университеты и у нас, и за границей имеют вольнослушателей. Лекции они слушают, зачетов не сдают, дипломов не получают. Студенческую форму носят, семьи заводят и становятся вечными студентами.
— Я не из таких.
— Вы за знаниями приехали или за дипломом?
— Мне знаний не хватает, товарищ ректор. Ректор поморщился и сказал:
— Но инженером вам не стать. Очень высокое звание.
— Как знать, — загадочно ответил Саша Званцев.
Распрощавшись с преподавателями, он тем же быстрым шагом покинул институт, став в одночасье его вольнослушателем.
Теперь предстояло доставить чемодан с вокзала. Феофания Дмириевна, разобрав в сарае старую рухлядь, достала старенькую тачку. Чугунное колесо с запрессованной в него осью с цапфами, казалось, было на месте и готово в путь, но кусок обода между двумя спицами был отломан, а самое главное, обе втулки для оси колеса потерялись и, видимо, давно. Отверстия в дереве от втулок были слишком велики для тонких цапф. Болтаясь там, они превратили дыры в овалы, укатав их поверхность. И ось легко выскакивала оттуда.
Поначалу тачка даже обрадовалась, что о ней вспомнили, и легко покатилась по деревянному тротуару, приседая и подскакивая при каждом обороте колеса в выбоине обода, но когда тротуар кончился, дело пошло хуже. Попав сломанной частью обода на землю, вместо пританцовывания, она стала часто застревать.
Званцев не испытывал, а формировал свой характер. Добравшись до Томска — I порожняком, он считал, что совсем выдохся. Но усилием воли заставил себя взять и погрузить чемодан на норовистое подвижное средство. Вот теперь-то и началось для Шурика настоящее испытание на прочность. Колесо под нагрузкой виляло, как гаремная танцовщица, а ось его выскакивала из разбитого отверстия. Ему, бедному, приходилось то и дело снимать чемодан, перевертывать тачку, водружать на место ось и толкать эту хромую «помесь осла с динозавром» на очередные двадцать шагов до новой неизбежной поломки. И тогда вместе с предельной усталостью и готовностью все бросить пришло к Саше Званцеву второе дыхание и первые в его жизни стихи:
С жизнью в бои вступай смелее, 
Не отступай ты никогда, 
Будь отчаянья сильнее — 
И победишь ты, верь, всегда! 
Одолев себя и тачку, вольнослушатель Званцев стал другим человеком.

Глава третья. КВАДРИГА 
  
Один ум — хорошо, два — лучше, 
А четыре — редкий случаи. 
  
Таня Давидович была одной из самых независимых фигур на первом курсе механического факультета. Увидев новичка, она, как старшая (и намного), сразу же взяла его под опеку:
— Ты Званцев? Книг и учебников в библиотеке нет. Лекции надо записывать. Я взяла в свою студенческую артель девочку Нину из Омска. Вон она стоит, толстенькая. Будем вместе готовиться. К нам еще просится почтенный Дубакин, солидный, важный, вроде даже умен. Мы его Юрочкой прозвали, чтобы не зазнавался. Ты конспектировать умеешь?
— Не знаю. Курсы стенографии окончил. Может, пригодится.
— Стенография! Это ж здорово! Будем по твоим расшифровкам свои конспекты сверять. Ну, и тебе поможем. Присоединяйся к нам. Квадрига будет. Знаешь, что это такое?
— Упряжка четырех коней в колеснице.
— Ты что закончил?
— Ничего. Два курса техникума в Омске. И с производства — сюда.
— Слабоват ты, брат, вроде рабфаковца. Но ничего, с нами потянешь. А я гимназию закончила. Еще при Колчаке. С золотой медалью. При советской власти трутовой стаж набирала в садоводстве, на заимке у отца, «сибирского Мичурина», а то мне, дворянке, никуда не сунуться. Отец мой — потомственный дворянин, депутат Сибирской думы. Мама — в Смольном училась. А ты?
— А я еще не студент — вольнослушатель.
— Вот и стенографируй все. А мы тебя вытащим экстерном прямо на инженера. Приходи на лекцию Шумилова. Народу будет тьма. Мы тебе место займем. Стенографисту положено. А вечером милости просим к нам. Мы песни поем, фасоль варим.
Саша всмотрелся в Таню. Заметил, что она самоутверждалась во всем: и короткой стрижкой под курсисток прошлого века, и надменно вздернутым носиком, и грубой солдатской шинелью, словно заменявшей ей гусарский ментик с эполетами.
— Ее прозвали солдатом, — рассказал про нее Саше вертлявый парень с усиками. — Когда в роще над Томью какой-то негодяй захотел проверить, какого солдат батальона — мужского или женского, то получил такой ловкий удар в причинное место, что долго отлеживался в кустах. Так что ты смотри, не зарывайся.
Предупреждать Званцева не требовалось. Он вообще не собирался зарываться, уподобясь крыловской лягушке, пытавшейся раздуться до толщины быка. Для него главное — получить знания, перейти в студенты, а не казаться выше других и давать повод отлеживаться над Томью в кустах за собачью похоть.
Аудитория №1 — самая большая в институте, где читались лекции общего курса всех факультетов, и механикам, и горнякам, и строителям. Здесь проходили студенческие сходки. Вот и сейчас в нее, переполненную до отказа, ломились желающие послушать прославленную лекцию профессора Шумилова. Сегодня он начинал читать «Исчисление бесконечно малых». Пришли не только первокурсники, но и со старших курсов, даже из университета и других учебных заведений нагорной части города.
Молодые люди толпились в дверях, заняли все проходы между столами-партами. Расположенные амфитеатром, они поднимались к самому потолку.
Запоздавшему Саше Званцеву пришлось пробираться в верх зала чуть ли не по буйным головушкам студентов, сидящих на ступеньках. И он, приложив сноровку, добрался все-таки до своих новых друзей.
Беседа с профессорами, где он так крепко и дерзко держат себя, и борьба с тачкой, как бы воздавшей ему по заслугам, не прошли для него бесследно. Он был полон решимости — учиться и еще раз учиться, не отступая, но и не выпячиваясь.
Широкой улыбкой поблагодарил он ребят за занятое ему место.
У доски, простиравшейся почти от стены до стены, появился невысокий элегантно одетый, с подстриженной бородкой профессор Шумилов. Сегодня он удивил всех. Не написав ни одной формулы на длинной доске, он предупредил аудиторию, что прежде познакомит студентов с великими умами, которым они обязаны высшими знаниями:
— Морской пролив разделял Британские острова и Европейский континент. В одно и то же время в XVII веке по обе его стороны жили два корифея, сделавших фундаментальные открытия в области математики, физики, философии и других наук. Обстановка того времени не способствовала их общению. Письма, которыми они обменивались, достигали большого изящества и порой драматизма. Я передам содержание только двух из них:
«Его высокопревосходительству Президенту Лондонского королевского общества лорду Исааку Ньютону с изъявлением совершенного почтения.
Достопочтенный сэр! Нет в науке, которой мы оба так преданы, достаточно точных определений, чтобы полностью оценить достоинство, глубину и значение ваших последних работ, с которыми я имел честь ознакомиться.
Особое удовлетворение доставило мне широкое использование вами моего математического метода дифференцирования и интегрирования, без чего нельзя обосновать ваши великие открытия, и вы правильно сделали, воспользовавшись моим новшеством во славу вашего древнего рода с устрашающим гербом — белым человеческим черепом и скрещенными костями на фоне черного щита.
Надеюсь не разделить участь этого символа, и пребываю в совершеннейшем к вам почтении,
преданный вам Лейбниц».
Шумилов только пересказывал письмо ученого, но искусством оратора создавал впечатление, будто слушатели сами держат письмо в руках, читают его на том языке, на каком оно написано, и даже видят перед собой его автора в завитом, модном по тем временам седом парике.
— Теперь второе письмо. Письмо человека, которому мы обязаны не только «биномом Ньютона» и открытым им законом природы, давшим нам понимание, почему и как любой предмет, начиная с яблока и кончая всадником, свалившимся с лошади, падают на землю — законом всемирного тяготения, но и множеством других открытий. Письмо его начинается так:
«Достопочтенный профессор Лейбниц, гордость европейской науки!
Я счастлив был узнать, что открытый мной метод дифференциального исчисления помог вам обосновать такие ценные открытия, как природа света, в равной степени и корпускулярная и волновая, и охотно извиняю ваше заблуждение считать мой метод дифференцирования и интегрирования своим, наряду с другими вашими фундаментальными открытиями, которые послужат на пользу человечеству.
Ваш интерес к геральдике, к которой я отношусь пренебрежительно, как и к моему ископаемому гербу, говорит об уважительном вашем отношении к фантазии моих находчивых предков, породивших грозный герб, чтобы самим спокойно заниматься науками или богословием.
Кстати, у меня побывал русский царь Петр. Этот великан заинтересованный не столько моим гербом, сколько моими работами по баллистике, предложил мне служить при нем. Поняв, что его величество привлечен не столько законом полета тела в разных средах, а прицельной стрельбой ядрами из пушек с кораблей, служить ему я отказался.
Но, поскольку царь крайне симпатичен мне, и нужные ему исчисления траектории полета связаны с ускорением в стволе — второй производной от его длины по времени, что не раз заимствовалось вами из моих работ, возможно, предложение царя привлечет вас украсить вновь научными лаврами вашу бесценную голову.
Пребываю с верой в ваш исполинский талант ученого, и с предельным уважением,
Исаак Ньютон».
Шумилов, казалось, закончил, аудитория зашумела, но профессор поднял руку, требуя внимания:
— Я постарался показать вам драматическую битву двух титанов Но за сто лет до них в буйной Франции, во времена кардиналов Ришелье и Мазарини не издавались научные журналы. Только в письмах ученые сообщали друг другу о своих работах, находках и открытиях. Поэтому мало кто знал, что видный юрист Пьер Ферма, он же поэт, с одинаковой легкостью слагавший прелестные стихи и сонеты на французском, итальянском и испанском языках, был Великим математиком Франции. Есть его письмо о законах движения, где скорость — первая производная от пути по времени, а изменение скорости или ускорение — вторая такая производная. В судебных архивах Тулона хранится дело о земельной тяжбе крестьян с местным графом. Выиграл ее для земледельцев адвокат Пьер Ферма, как математик, вычислив площадь спорных угодий неизвестным прежде интегрированием.
Ферма загадочно погиб в служебной командировке по судебным делам. Следствие о гибели его не велось и не исключено, что причиной смерти Великого математика был не кинжал, а интеграл.
Так закладывались основы «Исчисления бесконечно малых», — с некоторой торжественностью в голосе произнес профессор Шумилов. — Мы же ради бесконечно больших дел, приступим к изучению их со следующей лекции, а пока я даю вам задание решить три задачи известными вам математическими способами, чтобы вы, как будущие инженеры, уже после первых лекций оценили преимущества высшей математики. И он четким почерком спокойного волевого человека написал во всю длину доски три замысловатые задачи, при виде которых у Саши Званцева глаза загорелись.
На первой же расшифровке своей стенограммы прослушанных лекций Саша Званцев потерпел полное крушение. Стенографируя, он ничего не понимал! При конспектировании же отбирается и записывается самая суть лекции, дошедшая до тебя. Расшифровка занимает много времени. Пишущей машинки не было, приходилось писать торопливо и неразборчиво, хоть расшифровывай теперь свой почерк. Признаться в несостоятельности стенографии для их учебы новым товарищам было труднее всего.
Для первого своего занятия по конспектам собрались в маленькой комнатке, которую девушки снимали неподалеку от института. В общежитие можно было попасть только с пролетарским происхождением и с ходатайством комсомольской организации, а никто из «квадриги», кроме Юрочки Дубакина, и помышлять об этом не мог. Хорошо, хоть в институт попали дети «интеллигентной прослойки». Таня куда-то вышла. Сашу встретила ее старшая сестра Катя, приехавшая жить с ней. Надо было ей где-то работать, чтобы сестра училась. У родителей для этого средств не было. Катя поступила работать в областную газету «Красное знамя» корректором. Она и пришедшая уже Нина обрадовались ему. Нина воскликнула:
— Никогда не видела стенограммы. Покажи, как она выглядит.
— Ты Анастасьева? — отвел ее просьбу Саша.
Полненькая миловидная девушка кивнула:
— А что?
— Омским губздравом, где я работал, заведовал доктор Анасгасьев.
— Так это ж мои дядя! — обрадовалась Нина. - Ты его знал?
— Что ты! Он парил для меня недосягаемо высоко.
— А ты что. в подвале кочегаром там работал?
— Нет. Кочегаром я был на пароходе «Петроград», потом уже масленщиком. А в губздраве пришлось работать машинистом.
— Ну и заврался ты, паря. Дядя никогда не говорил, что в губздраве есть железная дорога с паровозом.
— Да не на паровозе машинистом, а на пишущей машинке.
Нина залилась заразительным смехом:
— Не машинистом, а машинисткой. Тебе сколько лет было?
— Тринадцать.
— Так тебя по телефону за девушку принимали небось, свидания назначали?..
Пришел Дубакин. а вслед за ним Таня с сумкой, купила кое-что. Надо же было отметить начато общих занятий. Сели тесно вокруг стола, выложили свои конспекты. Расшифровка лекции Шумилова показалась длинной и лишенной яркости шумиловской речи.
— А знаете, какой слово творческий ряд имеет имя Александр? — спросила бойкая Катя. — Александр — Алексаша — Саша — Сашура — Шура — Шурик. Как тебя дома ласково называли?
— Шурик, — смущенно ответил стенографист.
— Будешь у нас зваться, как и дома! — предложила Катя, заключив этим дружбу с Шуриком на многие десятилетия.
— Ура! — воскликнула Нина. — Отныне мы — Таня, Нина, Юрочка, Шурик — лихая квадрига.
Катя хозяйственно убрала все со стола, и ребята разложили конспекты. По очереди несколько раз читали записанное, повторяя услышанное ими на лекции.
Шурик, словно впервые, слушал конспекты им стенографированного. Ребята читали один из конспектов лекций. Он, как оказалось, не всегда полно и верно отражал услышанное. Тут же брали другой. И он, к удивлению всех, дополнял первый, устранял неясности. А когда и это не помогало, просили Шурика показать нужное место стенограммы, непонятое другими. И он часто разъяснял спорное место.
— А он соображает, хоть и без среднего образования, — отметила Таня.
«Хоть какая-то есть от меня польза», — подумал Саша, ловя себя на том, что туман рассеялся, и ему давно ясно, что так дело не пойдет. И Саша сознался в своих сомнениях в пользе стенографирования лекций.
— Он прав, — сказал Дубакин. — Стенографирование отвлекает внимание от сути того, что пишешь. Даже машинистки часто не воспринимают того, что напечатали.
Таня с упреком сказала:
— Что ж ты раньше-то не сказал. Зря рисовал свои закорючки. Я думала, что нашла уникум, а ты...
Саша сразу потускнел. Горько стало на душе.
— Не Саша ты, а только еще Шурик, — добавила с раздражением Таня. — Ладно, давайте кончать. Пора песни петь.
Конспекты исчезли со стола. Катя принесла миску отваренной фасоли. Ее выращивали на заимке отца-садовода. — Пусть не про нас поют:
Щи из рыбьей головизны 
Ешь с опасностью для жизни 
И в таблетках аспирин 
С чаем пьешь за сахарин. 
Пропела и под общий смех выдала всем ложки. 
Студенты отдали должное ее достижениям. 
Таня поставила на стол две бутылки дешевого cитpo. 
— Шампанское марки «Воображение», — объявила Таня и с улыбкой добавила. — Пробки в потолок будем сами подбрасывать! 
— А теперь споем старые студенческие, — предложила Катя. 
Сестры прекрасно пели в два голоса студенческие и старые народные песни. Оказалась и гитара. Катя сняла ее со стены. Сестры запели в два голоса. Остальные стали подпевать: 
Крамбам були отцов наследство — 
Питье любимое у нас. 
В нем утешительное средство, 
Когда взгрустнется нам подчас. 
За то монахи в рай пошли, 
Что пили все крамбам були. 
Крамбам бим-бом були Крамбам були! 
Когда мне изменяет дева, 
Не долго я о том грущу. 
В порыве яростного гнева 
Я пробку в потолок пушу! 
Таня и Катя ловко откупорили бутылки, ситро зашипело, а пробки, брошенные девушками на последних спетых словах, ударились о потолок, упали на стол и весело запрыгали на нем.
Продолжая петь, Таня и Катя разливали фруктовую воду по граненым стаканам.
По примеру запевал все подняли стаканы в вытянутых руках.
— Ура! — воскликнула Нина. — Учебная квадрига первого курса механического факультета Томского технологического института существует. Имеет свой гимн «Крамбам-були» и приносит клятву на опустошенных бутылках стать инженерами. Vivat professores!
Спели еще одну студенческую песню давних лет «Из страны, страны далекой»:
Из страны, страны далекой, 
С Волги-матушки широкой 
Ради славного труда, 
Ради вольности высокой 
Собралися мы сюда. 
  
Ради вольности высокой 
Собралися мы сюда. 
  
Вспомним горы, вспомним долы, 
Пашни нивы, паши села 
И в краю, краю чужом 
Мы созвали пир веселый 
И за родину мы пьем 
  
Мы созвали пир веселый 
И за родину мы пьем. 
  
Пьем с надеждою чудесной 
Из бокалов полновесных 
Первый тост за наш народ, 
За святой девиз — «вперед»! 
Первый тост за наш народ, 
  
За святой девиз — «вперед»! 
Вперед!.. Вперед!.. Вперед!.. Вперед! 
— Вперед — в цеха заводов, от Урала до Тихого океана, — продолжил Званцев.
— Я думаю, что и Европейская часть нашей страны, и Закавказье не будут заказаны нашим выпускникам, как и неоглядные заволжские степи с их неведомыми богатствами недр, — солидно произнес Дубакин.
Не сговариваясь, Таня и Катя запели:
Далеко, далеко 
Степь за Волгу ушла, 
А в степи широко 
Буйна воля жила. 
И бежал народ к ней 
От лихих воевод. 
От продажных судей 
И неправых судов. 
И народная песня времен не разбойника Стеньки Разина, а вождя беглого угнетенного народа Степана Разина (русского Спартака), из захваченной Астрахани грозившего царям Московским. И разливаясь весенней волной, звонким призывным напевом звучала над неоглядной далью...
— А я думаю, — мечтательно сказала Таня, откладывая в сторону гитару, — что наш институт будет гордиться своими выпускниками. Найдется через много-много лет энтузиаст, который по всей необъятной стране нашей будет отыскивать творческие следы томских инженеров, как ищут историки героев военных подвигов.

Глава четвертая. ДОКАЗАТЬ! 
  
Не отступай ты никогда 
И победишь ты, верь, всегда. 
  
На зимние каникулы студенты разъезжались по родным городам. Государство заботилось о них и предоставляло семьдесят пять процентов скидки, разумеется, в неплацкартных, а в общих вагонах.
У Кати в газете каникул не было, и Таня одна ехала в свой Барнаул. Там поблизости была заимка ее отца, Николая Ивановича Давидовича, взявшегося вывести в Сибири морозостойкие плодовые деревья. Он добился немалых успехов, гордясь своими сибирскими яблоками и грушами. Званцев познакомится с ним, но это будет позже. Пока же он ехал в Омск, вместе с Таней. В Новосибирске она сойдет, чтобы по железнодорожной ветке добраться до Барнаула.
Пользуясь попустительством проводницы, открыв дверь тамбура, они, спустив ноги на подножку, сидели на полу, тесно прижавшись плечами друг к другу. Мороз ослаб градусов до двадцати ниже нуля, попутный ветер почти не ощущался и только бодрил, вселяя беспричинную радость в сердца молодых людей.
— Нет, Шурик, не спорь. Пусть братья Черепановы сделали первый паровоз у нас в Барнауле раньше Уатта, хоть и были из простонародья. Это, как и Ломоносов, исключение из правил. Все русские ученые, композиторы, литераторы, да и вся почти интеллигенция — дворяне.
— Им доступнее было получить образование.
— Не все дворяне были богаты. Студенты перебивались уроками. Ты думаешь, что это купеческая кровь помогает тебе, «пролетарскому вольнослушателю», не отстать от нас, настоящих студентов? Благодари своего дедушку, гусарского полковника, каким мог быть только потомственный дворянин, шляхтич древнего рода.
— Ты думаешь, мои русские купеческие деды глупее польских шляхтичей? Посмотри, как Чехов в «Вишневом саде» показал беспомощную тупость изживших себя дворян по сравнению с дерзкой сметливостью купца, завладевшего вишневым садом.
— Чехов, Чехонте! И Островский! Кто лучше него показал безнравственные пружины купеческого обогащения? Никакого благородства, понятия о чести, долге!
— А купеческое слово? Они сотни тысяч друг другу давали без векселей и расписок
— Ну, голубки мои, намурлыкались на морозе? — послышался голос проводницы — Станция сейчас. Мне пассажиров встречать. Марш в вагон, отогреваться. А я вам, как тронемся, чайку принесу. Со студентов денег не беру. Поди, не разбойники с большой дороги.
— Вот тебе не купчиха и не дворянка, — сказал Тане Шурик, уходя из тамбура.
Таня сошла в Новосибирске, бодро зашагав по перрону. Ее солдатская шинель привлекала внимание толпящихся на вокзале людей.
И надо же было случиться такому совпадению! С каникул Шурик ехал в том же вагоне «Омск—Томск» с той же проводницей.
Он стоял с ней рядом в тамбуре, когда замелькали люди на перроне «Томск—I».
— Глянь-ка, паря! Должно быть, дело-то у вас всерьез закручивается. Вон она, голубка твоя, в шинелишке солдатской. Встречает тебя. Должно, невтерпеж.
Званцев ахнул от изумления. Таня! Да не одна, а вместе с Катей.
Он соскочил с подножки на ходу и оказался прямо перед девушками.
— А я гостинцы вам привез, — смущенно сказал он вместо приветствия. — Мешок пельменей. Сам делал. У меня мама по хозяйству совсем ничего, а у папы пальцев нет. Ребята помогали.
— В пути, где держал? — хозяйственно спросила Катя.
— В тамбуре.
— Боюсь, придется тебе смерзшийся конгломерат топором разрубать.
— Может быть, все-таки поздороваемся, — тихо сказала Таня.
— Ах, да! Здравствуй, Таня! Здравствуй, Катя! Как быстро каникулы пролетели, не правда ли? А вы почему здесь? Что-нибудь случилось?
— Случилось... — разом ответили обе.
Званцев не на шутку забеспокоился:
— С Ниной или Юрочкой?
— С ними все в порядке, — заверила Таня. — Они уже приехали. Побывали в институте и ждут у нас.
— Ничего не понимаю. Кого ждут?
— Тебя. Вот мы и решили тебя встретить и к себе при вести.
— У Феофании Дмитриевны тиф, или дом сгорел?
— Нет. Студенты возвращаются, и она уже сварила тебе суп. Поджаренным луком заправила, как ты любишь.
— «Все хорошо, прекрасная маркиза, — пропел Званцев, — за исключеньем пус-тя-ка».
— Все будет хорошо... — заверила Таня.
Они шли очень быстрым шагом с вокзала к Черепичной улице. Обе девушки были прекрасными спортсменками, и на летней спартакиаде в Новосибирске везде были первыми: Таня в прыжках в высоту, Катя — в длину, Таня — в метании диска, Катя — в толкании ядра. А в соревновании по ходьбе сестры так оторвались от своих соперниц, что, не желая обогнать друг друга, пришли к финишу обнявшись, завоевав по золотой медали.
Шурик привык обгонять любого, кто шел впереди. Но с мешком пельменей за плечами нелегко было ему поспеть за такими спортсменками.
— Так, значит у Феофании, у Юрочки с Ниной все в порядке, Значит, дело во мне. У прекрасной маркизы кобыла околела. А у меня? Выходит, снова тачка.
— Какая тачка? — удивилась Таня.
— Это когда себя побеждаешь.
— Ты не один.
— Кобылы у меня нет. Выходит с вольнослушанием трудности. В лаборатории не будут пускать?
— Допустим.
— Тепло, тепло. Близко, — вспомнила Катя детскую игру в жмурки.
Словом, к концу пути, подходя к дому номер двадцать пять по Черепичной улице, Званцев ухе вычислил ждущие его неприятности и оценил участие друзей, старавшихся смягчить ждущий его удар.
В кабинете ректора собрались приглашенные профессора, комсомольские секретари факультетов из числа студентов, руководители партийной и комсомольской организаций института. Не всем хватило места за столом для заседаний. Студенты, предоставив его преподавателям, сами выстроились вдоль стены.
— Уважаемые коллеги, — начал ректор, — нам предстоит нелегкая задача — выполнить распоряжение Народного комиссариата просвещения, ликвидирующего во всех вузах институт вольнослушателей. Предложено перевести в студенты наиболее способных, остальных отчислить для прохождения службы в Красной Армии и работы в промышленности. Перед профессорами и преподавателями списки вольнослушателей. Мы ждем их суждений и примем персональные решения.
Первым вскочил, даже не попросив слова, секретарь и гроза механического факультета студент Бурмакин:
— Я считаю, что мы не можем следовать указаниям Наркомпроса об успевающих вольнослушателях, поскольку они экзаменов и зачетов не сдавали. Единственно, чем мы должны руководствоваться, это классовым подходом. Рабочим и крестьянам откроем двери, а интеллигентиков — в шею.
— Уважаемый товарищ Бурмакин, пока я остаюсь ректором Томского технологического института, назначенным Наркомпросом, я не допущу поставлять промышленности полуграмотных инженеров, пусть даже пролетарского происхождения.
— Это неслыханно, товарищ назначенный, а не из бранный ректор! Я постараюсь, чтобы вашу оппортунистическую позицию рассмотрели в горкоме партии.
— Предварительная дискуссия о принципах отбора вольнослушателей в студенты закончена, — жестко объявил ректор. — Приступаем к работе.
И начались жаркие споры. По настоянию Бурмакина, поддержанного студенческой частью собрания, вылетали из института один за другим сыновья учителей, врачей, даже инженеров и переводились в студенты выходцы из деревни и рабочих семей. На одной кандидатуре внимание задержалось.
— Это мой факультет, — заявил Бурмакин, — по анкетным данным Званцева, отец его заведует протезными мастерскими, а мать — музыканта. Явно не пролетарское происхождение. Отец не у тисков, мать за богатым роялем. Отчислить.
Слово взял профессор Шумилов:
— Не могу согласиться с мнением секретаря факультета, ошибочно избранного студентами, который не дает себе труда полностью ознакомиться с анкетой рассматриваемого студента. Так, он узнал бы, что отец Званцева, находясь в рядах Красной Армии, потерял все пальцы на руках и стать к тискам не может, а мать — дочь польского революционера — осталась круглой сиротой в четыре года.
Бурмакин сидел красный, как пойманный с поличным карманник. Но Шумилов безжалостно продолжал:
— Когда мы принимали масленщика парохода «Петроград» Званцева в вольнослушатели, я был заинтересован в этом, чтобы стать его учеником.
— Забавное признание заинтересованного профессора в приеме студентов «по блату», — прорычал Бурмакии.
— Студент Бурмакин, попрошу вас взять с полки сзади вас «Справочник инженера» Хютте.
Секретарь факультета, сидевший за столом рядом с деканом факультета, пожилым профессором Тихоновым, не шевельнулся. Тогда декан встал, достал с полки нужную книгу и положил ее перед Бурмакиным.
— Спасибо, Тихон Иванович, — поблагодарил Шумилов. — Теперь продолжите вашу любезность и раскройте справочник на первых страницах, с математическими таблицами, и попросим студента Бурмакина, поскольку это не связано с телодвижениями, называть мне шестизначные числа, как результат возведения в куб двузначного числа. Надеюсь, у вас в рабфаке проходили извлечение кубического корня, и вы знаете, какое это хлопотное занятие.
Бурмакина окружили любопытные комсомольцы:
— Ну, давай, Бурмакин, не спи. Выспишься, пока Василий Иванович извлекать корень будет.
Бурмакин нехотя стал называть длинные числа, и тут же все слышали цифры, возведенные в куб. Потом и другие студенты стали выкрикивать одно за другим наиболее сложные, как им казалось, числа, и тотчас получали правильный ответ, словно профессор стоял рядом и вместе с ними смотрел в таблицу.
Бурмакин, развалясь на стуле, процедил сквозь зубы:
— Блестящий профессорский фокус, привлекающий к математике любопытных, но причем тут Александр Македонский или Александр Званцев?
— А при том, уважаемый ректор, почтенные профессора, преподаватели и студенты, что с неизвестным мне методом из теории простых чисел, разработанным почти две тысячи лет назад Диофантом, познакомил меня наш нелегальный полустудент Званцев, убедив этим меня, что инженеры должны знать теорию простых чисел, ибо количество людей, деревьев в лесу, вагонов, паровозов в депо и на линии, наконец, заклепок в ферме моста, да и самих мостов многочисленно. Так как? Будем отчислять такого человека или примем в студенческую семью?
— Примем! Примем! — послышались голоса.
— Только условно, иначе моей подписи не будет, — проворчал Бурмакин.
— Какое условие ставит нам секретарь факультета? — сердито спросил ректор.
— Превышение переходного минимума на десять процентов.
— Вы сами от имени студенческой общественности настаивали на семидесяти процентах переходного минимума, оценив в процентах каждую дисциплину. Чем оправдано повышенное требование к Званцеву? — спросил физик Вейнберг.
— Его опозданием к началу первого семестра.
— Ему придется сдавать лабораторные работы и черчение, зачеты по которым не принимались у вольнослушателей в первом семестре, — напомнил Шумилов.
— Согласшусь только на моих условиях, — уперся Бурмакин.
— Итак, подведем черту под дискуссией, — решительно заявил ректор. — Даю распоряжение напечатать и вывесить списки отчисленных слушателей и тех, кого перевели мы в студенты, с оговоркой в отношении опоздавшего Званцева.
Ни Званцев, ни его друзья, уверенные в неизбежности экстерна и готовые ему помочь, ничего не знали об этом.
— Это тачка, опять эта тачка! — странно говорил он.
После революции студенты получили «свободу».
Отменены студенческая форма и «символ техники» — скрещенные молоточек с гаечным ключом на фуражке и в петличках. И, что крайне важно для спешно и плохо подготовленных рабфаковцев, установлены «переходный минимум» и зачеты вместо отметок, что по-разному принималось новым пополнением:
— Ну, не форму, а что-то вроде нее. Надо ж знать окружающим, что я студент.
— Ты, брат, по своей природе буржуазный элемент. 
Званцев считал нормальным при переходе с курса на курс сдачу максимума предметов, а не минимума. Но установление именно ему особых условий, ставящих его в положение условного студента второго сорта, глубоко задело его. И он забыл свое желание не выделяться, решив показать, на что он способен.
И написал директору своего техникума, Глухих, письмо, с просьбой прислать ему старенькую, подлежащую списанию книжку по сопротивлению материалов, предмету, который проходили на последнем курсе техникума, а в институте — на втором.
Раздобыл у старшекурсников их былые конспекты и стал по ночам, сократив время сна, вчитываться в почтенную книгу с печатью на титульном листе: «Из книг В. Л. Глухих» и потрепанные тетради ребят, сдавших сопромат.
Феофания Дмитриевна страдала, что жилец жжет ночью электричество и мешает сыну спать, и себя не жалеет. Ходила жаловаться к адвокату Петрову, но тот сказал:
— Науку грызть надобно, себя не жалеючи, матушка моя.
И она прониклась к жильцу уважением. Таня не раз замечала на занятиях с конспектами, что утомленный Званцев закрывает глаза.
— Ты что, Шурик, наши споры за колыбельную песенку принял? Хоть бы храпеть постыдился. Лентяй высшего ранга, а еще студентом хотел стать!
— Ребята, что вы! Метод есть такой — обучение во сне. Проверяйте меня, «срезайте», как на экзамене самый лютый профессор из племени вепрей. Если выдержу, докажете, что есть такой метод. Статью в студенческий журнал дадите.
— А он выспался и дело говорит, — солидно резюмировал Дубакин. — Нам только польза в профессоров превратиться. Дадим ему жару, проверим на нем наши собственные знания.
Таня и Нина заволновались, стали рыться в конспектах, выписывали на отдельные листки вопросы, которые будут задавать сонному сокурснику. Сверяли свои бумажки и выбранные вопросы распределяли между собой.
Шурик спокойно ждал начала дружеского сражения.
Родители регулярно посылали Шурику денежные переводы. И он без задержки расплачивался со своей хозяйкой, урывая время заниматься математикой с ее сыном.
Мальчишка сибирских кровей, тот в свои тринадцать лет бредил тайгой и охотой. И так случилось, в зимние каникулы отправился он в тайгу промышлять и там самым нелепым образом погиб от шальной пули неумелого стрелка, которому всюду мерещились потревоженные в берлоге медведи.
Шурик впервые видел потрясенную горем несчастную женщину. Она позвала к себе Шурика, он мысленно содрогнулся при виде ее осунувшегося, сразу постаревшего лица. «А ведь она когда-то, —- подумалось Шурику, — была красивой пассией знатного сибирскою золотопромышленника».
Вне себя от горя, она заговорила:
— Вот так-то, студентушка ты мой. Сыночком моим мог бы быть, да невмочь мне здесь оставаться. Ты уж пойми меня, грехомодннцу. Дом продаю. Тебя у бабы Груни устрою. У нее, правда, мазанка, но крыша над головой и матрас под тобой будет. Отсыпайся вволю. А я в родном прииск подамся. Деньги за лом в дело пущу. Золотишко добывать стану...
Так Званцев перебрался из комфортабельного дома со всегдашним супом на поджаренном луке и полюбившимся инкрустированным музыкальным ящиком «Аристоном», дедом граммофона, без трубы и хрупких пластинок со спиралями звуковых дорожек. Вместо них были металлические диски с множеством пробитых выступов, задевающих при вращении за звучащие пластины. Так наигрывались вальсы, марши и другие, порой с трудом узнаваемые пьесы, какими услаждали себя золотопромышленники во времена декабристов.
В мазанке была всего одна комната, и баба Груня за занавеской по-старушечьи храпела на кровати, где днем красовалась пирамида из подушек и подушечек. О том, чтобы заниматься здесь вместе с друзьями, не могло быть и речи. Но зато по ночам в одиночестве Шурик с большим увлечением изучал здесь «Сопротивление материалов» и другие нужные науки.
Любопытная Катя отыскала-таки «в трущобах», как она определила окружение неприглядного убежища бедного Шурика, и возмущенно сказала:
— Нет, так дальше продолжаться не может! Надо найти выход. У нас, на Черепичной, большая комната пустует. Всем она не по карману. Придется провести малое переселение народов. На то и дан нам женский ум. И в нем немало тайных закоулков, — продекламировала она.
Пока Катя искала пути воплощения своего замысла, «учебная квадрига» мчалась во весь опор к финишной прямой —- «зачеты».
И атака на затравленного зверя началась. Зубастые вопросы грозились вырвать у жертвы незнание, как кусок мяса с шерстью. Но реакция обороняющегося была столь молниеносной, что нападающие отскакивали, по-щенячьи поджавши хвост. Камнями летели острые вопросы, но отбивались на лету, как теннисные мячи.
— Finita la commedia! Он победил, и мы победили. Можем любого экзаменатора экзаменовать, — заключил Дубакин.
— Vivat academy! Vivat professore! — пропела Катя и поставила традиционные бутылки ситро, закончив веселым припевом их собственного гимна:

Крамбам бим-бом були! 
Крамбам були! 
Все ребята подхватили припев, а затем спели с полными стаканами в руках и всю песню.
Настал первый день сдачи зачетов. Длинный с высоким сводом коридор главного корпуса заполнили взволнованные первокурсники. Задолго до них к главной двери подошло существо неимоверного роста в солдатской шинели и приладило над входом малую чертежную доску с надписью: «МУХАМ ВЛЕТ ЗАПРЕЩЕН».
Потом великан распался. Таня соскочила с плеч Шурика и они, оба смеясь, полюбовались своей озорной выдумкой.
В полной тишине разлилось волнение во всю ширь коридора, взрываясь бесшумной волной прибоя у группы студентов перед заветной дверью, где должна была явиться на свет Божий первая запись в зачетной книжке. И сделать ее должен был профессор Шумилов Василий Иванович, простой и добрый, а все-таки страшный. Он не отправлял студента вглубь пустой аудитории готовиться. В задних рядах можно и шпаргалкой воспользоваться, и в конспект заглянуть.
Сам он сидел у доски, за длинным столом со стульями для готовящихся к зачету, а отвечающего усаживал рядом с собой. Остальным раздавал предварительные задания.
— И чего вы волнуетесь? — обращался он к приглашенным к столу. — Из-за бесконечно малых величин? О размерах, о которых нельзя сказать: «Еще меньше — нет». Уменьшать можно без конца. Вы едете в поезде и не задумываетесь, как сделан паровоз. Не пытаясь представить себе бесконечно малые величины, можно с их помощью творить математические чудеса. Я пригласил вас не узнать ваши знания. Зачем они мне? Они не так уж нужны и вам. Мне важно ваше понимание, чтобы вы при надобности, взяв нужную книгу, поразмыслив, подобно розмыслам, как называли былых инженеров, решили бы практическую задачу.
И студенты уходили от него, унося не зачетную книжку с зачетом, а нечто большее.
Возвращая Званцеву зачетную книжку, профессор сказал:
— Жалею, что отменили пятерки. Два плюса прибавил бы вам.
— Магдалину Казимировну обрадовали бы.
— Подождите, подождите. Припоминаю. Сыночек у нее слепенький.
— Так это я и есть.
— Молодец! А Бурмакин-Дуракин восемьдесят процентов с тебя требует.
— Будет и больше, Василий Иванович!
— Ты от меня к кому вожжи держишь?
— К Трапезникову.
— Так ведь сопромат на втором курсе!
— Потому и сдаю.
— Понял. Сразу не сообразил. Хвалю за отвагу!
Трапезников был молодым, высоким, спортивного склада человеком.
Посмотрев зачетную книжку Званцева, он удивленно поднял жгуче-черные глаза:
— Кабинетом не ошибся? Здесь — второкурсники.
— А я за первый курс все сдал.
— Значит: «вперед батьки в петлю лезешь»?
— В петлю ногой, чтобы выше взлететь, как на «гигантских шагах».
— А про что ваш брат говорит, завалив сопромат? Про мат. Отвечай и про татарскую ругань забудь.
После получасового «допроса с пристрастием», вручая Званцеву зачетку, Трапезников сказал:
— Я тебе все же на прощанье татарское слово скажу: рахмет, спасибо!
Званцев на переходных экзаменах вместо обязательных только ему восьмидесяти процентов набрав вдвое больше — все сто шестьдесят, прихватив переходный минимум второго курса, и мог бы оказаться на третьем курсе, однако не захотел обгонять друзей. И наконец, к досаде Бурмакина, стал полнокровным студентом. Мечта его сбылась.

Глава пятая. ПРАКТИКАНТ 
  
Смекалка русская не ниже 
Чудес былого чернокнижья. 
  
Какое чутье колдовское вело уральских рудознатцев сюда на север? За окном вагона — чахлость одна, деревья ниже, листва и трава скуднее, и скиты да деревни реже.
Верили рудознатцы, а точнее сказать, твердо знали, что хранят старейшие в мире горы в хрустально-перламутровых шкатулках все, что надо человеку для жизни. Сейчас бы они сказали, что у них в горах были сокрыты все до единого элементы из таблицы Менделеева. По чтобы сокровища уральские из хранилищ подземных взять, надобно заводы ставить.
Что же требуется, чтобы металлургический завод поднять?
Земля, как говорится, на трех китах стоит. На китах трех и заводу такому быть: на руде, на воде да на энергии, а ее в лесах непроходимых не занимать стать! Порубки, заводу потребные, земля своими соками да солнце ярое с дождем живительным, бор или березняк, ко времени восстановят — сызнова богатырей лесных руби.
Надежда была великая отыскать для крупного завода тех трех китов завидных, и всех поблизости. Пусть сбудется надежда та хоть на далеком севере, уральцев холодом не запугаешь! И как дар надежды щедрой встал самый северный Надеждинский металлургический завод. И на плотине пруда, где искусственные зори играли, когда в сталеплавильном цехе в ковш металл пошел, послышались озорные рабочие песни:
Эх, да мы подходим к кабаку, 
Целовальник на боку. 
Спит. 
Целовальнику по уху, 
Не люби нашу Маруху 
Сбит! 
И потянул к себе романтикой суровый Северный Урал. Он вторично позвал на летнюю практику теперь уже студента третьего курса Сашу Званцева. Металлургии он еще не видел, а поработать там было его сокровенное желание!
Предыдущую практику, когда сокурсники отдыхали, он, верный себе, посвятил освоению рабочих профессий, остался на практику в мастерских Технологического института. Последовательно переходил он тогда из цеха в цех, начиная с модельного. Сделать разъемную модель будущей отливки было посложней первой табуретки. Но, по крайней мере, тогда он узнал, как браться за столярный инструмент. А теперь — модельный цех, вершина столярного искусства.
Чертежи читал легко. Недаром любимым предметом, кроме математики Шумилова, была начертательная геометрия Завалишина.
Мастер похвалил его, и он перешел в литейный. Там начал с подбора шихты, чтобы получить чугун нужного состава. Затем раздул огонь в вагранке, загружая в пышущее пламя подобранную шихту из чугунных плиток и железного лома. И когда первая, выплавленная им струя раскаленного металла полилась из пробитой лётки, поднимая фонтан золотых искр, у него даже слезы на глазах выступили. Подставил он под струю, как заправский литейщик, малый ковш на длинной рукоятке. Новый сноп искр был, как фейерверк в его честь.
Натужась и отворачиваясь от жара, нес он ковш к своей разъемной опоке, откуда только что вынул модель, забитую со всех сторон просеянной им землей, и установил в продавлинах по краям хорошо просушенную «шишку» — фигурный стержень из спекшейся песчаной массы.
Из поднесенного ковша, Званцев залил жидкий металл в оставленное в опоке отверстие. Сердце готово было вырваться у него из груди, пока он сидел на корточках возле остывающей опоки с таившимся в ней чудом — первой его отливкой. Вынутая из опоки, она была еще горяча и дымилась. Запахло, как обычно в литейной, горелой землей, более приятно для Саши, чем ароматом былых маминых французских духов «Коти». Он удалил с отливки жесткой щеткой песчаные остатки стержня-«шишки» и осталась на его месте требуемая по чертежу пустота. И через брезентовые рукавицы ощущая приятную теплоту вынутого изделия, любовался им как Венерой Мелосской.
Он старательно и нежно обрабатывал его, тер железной щеткой и абразивным диском, и снова заслужил похвалу мастера, зорко следившего за ним.
И вот теперь Надеждинский завод...
Саша Званцев ощутил себя Гулливером в стране великанов. По сравнению с цехами Омских железнодорожных мастерских и с мастерскими Технологического института, все здесь казалось непомерно огромным, начиная со сталеплавильного цеха и кончая механическим, где ему предстояло работать.
Он вошел в просторное здание и посмотрел вверх. Там через застекленный двускатный фонарь крыши просвечивали плывущие облака. Чуть ниже, но все также высоко, двигался мостовой кран, перенося тяжелые изделия к крупным станкам, вроде карусельного. На его вращающемся столе разместился бы парный экипаж или, подогнув ноги, разлегся бы свифтовский великан.
Конторка начальника отделялась от шумного цеха стеклянной перегородкой и казалась его частью. При виде студента из-за стола, как от станка, поднялся невысокий бородатый человек в очках с тонкой металлической оправой.
— Практикант? Вот хорошо, — радушно встретил он. — Пойдем. Ты нам и нужен. Будешь у нас конструктором цеха.
— Михал Дмитрич! Мне бы к станку...
— Я пятьдесят лет Михал Дмитрич. Из них тридцать пять на заводе. Инженеров толковых Колчак увел. А к нам станки новые пришли по дюймовой системе, для запасных деталей потребно нарезать на станке резьбы разные: когда дюймовые, а когда миллиметровые. Может, вас в институте этому учили?
— Там учат не запоминать, а понимать.
— Понимание — оно, конешно, перво дело. Так. Где ж мне такое без образования?
— При станках набор шестерен приложен?
— А как же без «перебору». Только в наборе шестеренок сам черт не разберется.
— Попробую, Михал Дмитрич, вам черта заменить.
— Фу ты! Безбожная твоя накипь! Пошто нечистую силу поминаешь! Накликаешь беды.
Они подошли к новенькому токарному станку. Рабочие возились с последними креплениями.
— А! Михал Дмитрич! Здоровеньки булы. До тебе топать дюже треба, — встретил этими словами подошедших здоровяк с висячими усами.
— Тут с хохлацкими мозгами с зубчатками станочными не управиться. А наладчик из Полтавы не прибыл.
— Так это ж для перебору.
— То ж нам ясно, товарищ начальник. Ты укажи, какую с какой сцеплять?
— А на то вместо инженера нам студента прислали.
— И вам, здоровеньки булы! Батьку как кликали?
— Петром Званцевым. А меня — Сашей.
— По нашему Олесь. Ласково. Но Саша, так Саша. Давай, побачимо. Посмотри: номера, яки выбиты.
— Это не номера, товарищи, а число зубцов в зубчатке.
— Ишь, как раскумекал. А зачем? — спросил молодой напарник наладчика. — С дюймов на миллиметры как?
Саша этого не знал, но, взяв в руки самую большую зубчатку, увидал на ней выбитое число сто двадцать семь и, сообразив, что в одном дюйме 2,54 мм — кратно числу зубцов, не задумываясь, сказал:
— Когда миллиметровую резьбу надо нарезать — в зацепление эту зубчатку вставляйте.
— Магическое число, — уверенно заявил начальник цеха. — Я ж говорил: без нечистой силы не обойтись.
— Почему? — удивился Саша.
Старый уралец умел считать быстро:
— Число сто двадцать семь, сложи все цифры, десять получишь. Еще раз сложи, единица останется. Магический знак.
— Что ж, в математике целый раздел есть — магические квадраты. Прелюбопытно.
— Нет уж, Саша, уволь. Ты думаешь, почему враги наши за дюймы держатся? Под адовой единицей ходят.
— Магические квадраты — чудеса впору чернокнижья, а математически безупречны.
— Квадраты говоришь? Вот мы на них твою магию и испытаем. К станку просился? Дам сверлильный. Заказ крупный, срочный. Литые, отопительные батареи. С двух сторон площадки обработанные. Квадратные как раз! Сам разметишь на каждой. По четыре отверстия. Просверлишь, перевернешь, снова сверти. Л дыры, чтоб совпадали во всех пяти тысячах штук.
И он подвел практиканта к штабелям, сложенным из ребристых батареи.
— Придется ишачить, — сказал и, хитровато посмотрев на Сашу, добавил: — Посмотрим, какие у тебя магические квадраты?
Приспособление для одновременного сверления четырех отверстий Званцев сконструировал просто. Оно имело четыре шпинделя для четырех сверл. На каждом своя шестеренка с центральной зубчаткой и хвостовиком, заменившем сверло станка. При вращении в обратную сторону за одно опускание он просверливал с предельной точностью четыре отверстия. Потом батарея переворачивалась, точно встав на четыре штырька, вставленных в просверленные тем же четырехсверлым приспособлением.
Народ сбежался смотреть на выдумку студента. Разметка не нужна, и производительность труда возросла в семь раз!
А через несколько лет появятся Алексей Стаханов и сестры Виноградовы. И рекорды зазвучат не только со стадионов, а из шахт, с заводов, сельских полей. Новое отношение к труду уже зарождалось на Урале.
Возвращался Саша Званцев в Томск признанным и премированным изобретателем. «Будет повод спеть «Крам-бам-були»! — размышлял он. — Нет. Лучше перед ребятами не хвастать...»
Как приятно идти со станции Томск—I до города без тачки! На душе радостно! Но как рассказать ребятам о пяти тысячах просверленных батарей?
Званцев с походной сумкой через плечо вошел в неприглядную мазанку бабы Груни. Та удивленно уставилась на него, не сразу ответив на приветствие.
— Или не узнали, баба Груня? — рассмеялся Саша.
— Да что ты, голубчик мой, Сашенька! Или обратно ко мне возвращаешься?
— Как обратно? — изумился Саша.
— Так ведь вещички твои девонька твоя все забрала, все до единенькой.
— А готовальня на столе осталась?
— Нет, Сашенька. Эта моя. Приготовила на продажу. Купи.
— Куда мне две! Пойду выяснять, на каком я свете. Прощайте, баба Груня. Спасибо за все.
И он, поправив сумку на плече, бодро зашагал к Черепичной улице.
В доме номер двадцать пять поднялся в большую проходную комнату, откуда вела дверь и к сестрам Давидович.
Навстречу вышла обрадованная Катя, а за ней чуть смущенный Юрочка Дубакин.
— А мы так тебя ждали. Никак расселиться не могли, — начала Катя.
— А почему меня от бабы Груни забрали?
— Ты сначала поздравь нас с Юрочкой, а потом обращайся и здоровайся по-новому.
— Ничего не пойму!
— Ну вот! — разочарованно протянула Катя. — А мы думали, что ты все можешь придумать. Я же поздравляю тебя с восемнадцатилетием.
— А тебя?
— Не только меня, но и Юрочку. Теперь мы оба супруги Дубакины.
— Поженились! Вот черти в крапинку! Ну, поздравляю! Желаю счастья!
— И отдельной комнаты не забудь, — поспешила добавить Катя.
— Пожелать-то я могу...
— Не только пожелать. В комнате напротив нашей, она большая, жили выпускники, вчетвером. Мы ее захватили, и там пока поселились Таня с Ниной. Но им слишком дорого. Васю Иванова помнишь?
— Паровозник! Один во всем институте паровоз для курсового проекта хочет в натуральную величину вычертить.
— Ему здесь есть где развернуться, — и Катя повела рукой вокруг себя. — Вот тебя и ждали.
— Не мог я раньше появиться, задержали меня дела заводские. Сверлильный станок в цехе переналаживали.
— Вот если ты и себя переналадишь, то согласишься вместе с Васей комнату с девочками разделить пополам.
— Ширмой?
— Не обязательно. Она денег стоит. Люди с крепким характером могли бы обойтись и чертой мела на полу, если слово стоящего человека себе дать.
— А вещички мои где?
— Там.
— А Вася Иванов?
— Тоже там.
— А мел?
— Мел здесь, Юрочка, дай-ка мелок. Сейчас начнем мы великое замлепереустройство .
Шурик почувствовал, что ему ласково сжали запястье. Обернулся — улыбающаяся Таня.
Вася и Саша получили левую часть комнаты с двумя топчанами вдоль стены, стол у окна разделял комнату пополам. Кровати девочек стояли углом у стен.
«Главному землепереустроителю» Дубакину пришлось лезть под стол, чтобы с принесенной рейкой провести две жирные параллельные черты, перешагнуть которые запрещал Долг настоящего человека и мужское достоинство.
— Язви меня в душу, если перешагну без приглашения, — с самым страшным сибирским ругательством произнес «комнатную клятву» каждый из них.
Подошла Нина. Вместе с Таней, в тех же выражениях, они повторили мужское обязательство. После чего спели «Крамбам-були», запили припасенной Катей бутылкой ситро. Задуманный ею хитроумный план полностью удался. О мазанке бабы Груни никто не жалел, в нерушимости меловой границы не сомневались.
Начались институтские занятия. Вася Иванов, белокурый добродушный крепыш, приступил к выполнению своего грандиозного плана вычерчивания паровоза в натуральную величину.
В институтских чертежных кабинетах третьего этажа нужного ему места предоставить не могли, и Вася, по Катиному совету, осваивал вмещающую паровоз проходную комнату. Он покрыл ее пол ватманами, защитив их старыми газетами. Поверх он проложил где-то добытые доски, по ним и должны были ходить все жильцы, развивая в себе способности канатоходцев. В основном это были студенты, за исключением полной пожилой дамы, Клеопатры Петровны, матери одного из студентов, она жила с ним, и, преклоняясь перед мудростью их наук, покорно балансировала на жердочках, расставив руки и встав на носочки, как настоящая балерина.
Но особенно доволен был замыслом Васи толстый, пышноусый профессор Бутаков, заведующий кафедрой паровозостроения. Страдая одышкой, он поднимался в «Зал Бутакова» и любовался появляющимися контурами паровоза — лучшей, по его мнению, паровой машины в мире.

Глава шестая. ЧЕРТА 
  
И шахматного лиха ради, 
Страну вдруг стало лихорадить. 
  
Умер Ленин! Страна горевала и подводила черту.
За окном зимняя темнота и трескучий сибирский мороз. И жуткий, потрясающий душу, одновременный горький рев, вой, плач миллионов паровозных, пароходных, заводских гудков по всей колоссальной стране, в оглушительном рыдании машин, выплескивающих невосполнимую потерю и всенародную боль.
— Мне страшно! — послышалось с Таниной кровати. — Шурик, мне страшно. Огня не зажигай. Слышишь, Нина в подушку плачет. Сейчас надо быть всем вместе.
Шурик, не успев заснуть, нерешительно сел на топчан, прикрывшись одеялом. Он, как всегда, спал голым. Переглянулся с Васей. Тот уже был на старте. Не сговариваясь, перешагнули запретную черту.
Таня, трясясь от озноба под своей шинелишкой, хотела утешить подругу, решила втянуть всех в общий разговор:
— Что теперь ждать, ребята? Как горько и жутко стонет вся страна. Что с ней будет? Ушел такой мудрый, справедливый человек. Троцкий всегда был против него. Введенный Лениным НЭП только начал давать результаты. Червонцы появились с подписью Пятакова. А теперь? Снова гражданская война, разруха? Даже дрожь берет. 
— Это от холода. Хочешь я печку растоплю? 
— Весь дом перебудишь. 
— Тогда марш в кровать и позволь прикрыть тебя моим одеялом. Одной шинели мало даже для спартанки. А я с краешку пристроюсь, и мы продолжим разговор.
Пока Таня возилась под шинелью и одеялом, Шурик прилег на краю ее кровати и покрылся гусиной кожей. Хотел сходить одеться, но манило чуть согреться совсем близкое от него девичье тепло. Невольно потянул на себя одеяло и коснулся горячего плеча.
Им на их жизненном перепутье так и не удалось поговорить о будущем страны. На комсомольские собрания не допускались, детекторные приемники были только у малознакомых радиолюбителей, а вывешенные на улицах газеты в мороз не очень почитаешь.
Когда гудки смолкли. Шурик, завернувшись в свое одеяло, столкнулся с Васей, утешившем Нину.
Заснул Шурик с чувством тягостной вины и дал слово не повторять случившегося. А утром себе в укор написал своеобразное стихотворение «Долг», помещенное в эпиграфе к четвертой части романа.
Он стал реже бывать дома, вернувшись к заброшенным шахматам, и стал завсегдатаем шахматного клуба. Там, на втором этаже старинного дома, за грубо сколоченными столами по обе стороны сидели взъерошенные игроки и разыгрывали бесконечные молниеносные турниры «a tempo».
Шахматных часов не было, но шахматная лихорадка 1925 года, вызванная Международным шахматным турниром в Москве, с участием обаятельного Капабланки и отобравшего у него звание чемпиона мира маленького Ласкера, с ястребиным профилем и всегда со «зло окуривающей противника» сигарой в зубах, закружила голову целой стране. И увлеченные томичи заменили часы выкриками через каждые пять секунд очередного судьи: «белые», «черные». Не успеешь сходить, противник имеет право сделать еще один свой ход со словами:
— Извините, маэстро. 
Саша даже написал стишок:
Эй, маэстро! Ходу! Хоту! 
Ты ведь тронул пешку — бей! 
Эх, полить на них бы воду 
Для охлаждения страстей. 
В глубине просторного двора, где играют шахматисты, у дома хозяина былой заимки, стоял навес над ветхой столетней избушкой. Званцеву, студенту, шахматисту, забросившему музыку, не показалось интересным знать, где золотопромышленник Хворов или Хромов приютил какого-то старца Кузьмича, а потом повесил криво в рамке рисунок высокого деда. Болтали, будто ездили к тому важные гости и говорили по-французски.
Не знал тогда Саша Званцев, к какой бесценной реликвии, по молодости, он не прикоснулся. Не видел документов, доказывающих, что старец Кузьмич был никем иным, как псевдоумершим в Таганроге русским императором Александром I. Он нес в себе непосильный груз соучастия в отцеубийстве, ради того чтобы в чьих-то интересах сесть на престол.
Помещики, царьки своих имений, владельцы крепостных крестьян, страшась за свои рабовладельческие поместья, погубили его отца. Заподозрив, что император Павел I только прикидывается самодуром, чтобы самые нелепые его повеления слепо выполнялись, а сам тайно вынашивает разорительные для крепостничества реформы, они поэтому и решили, что подлежит он замене на несведущего в тайных замыслах отца Александром. Тот же, взойдя на престол, прославился на весь мир. Победил самого Наполеона и, подобно отцу, хотел своею высшей властью осуществить мечтания юности, когда он подпал под влияние последователей вольнодумцев: Вольтера, Жан-Жака Руссо и даже Кампанеллы и Томаса Мора, основоположников коммунизма. Юный высокий красавец, наследие Петра I, сразу после восшествия на престол, был провозглашен символом Свободы, освободителем Европы. Потому он, видимо, и думал, что его империя так же заслуживает освободительных реформ. Тогда он и призвал себе в помощь реформатора Сперанского, но скоро понял, что в его крепостническом государстве он, император, не более чем первый крепостник. Понял он и то, что усидят на троне лишь те цари, которые угодны царедворцам. Судьба отца показала ему всю тщетность своих замыслов. И почувствовал Александр свое полное бессилие и бесполезность убийства Павла I и личную ответственность за преступление. И понял, что царство его подобно пирамиде, сложенной из множества пирамидок, где дворянин, возвышаясь над своим подножием, служит опорой ему, стоящему на вершине всех пирамид, а в основании под ними — крепостной народ, рабы. Стоит лишь поколебать их рабскую покорность, открыть дверь вольнодумству — и рухнет царство. Потому блюстители крепостного права не дадут ему и шагу сделать в сторону. Сперанский слишком рано раскрыл, куда хотят они вести Россию, и блюстители ее «сути» и своего «благополучия» заменили Сперанского на надежного пса — Аракчеева.
Не в свои восемнадцать лет, а лишь в возрасте Кузьмича мог бы понять Саша внутреннюю трагедию Александра, который не видел перед собой другого пути, кроме ухода, пусть мнимого, из жизни, по крайней мере, царской.
В Таганроге при Александре в одночасье погиб похожий на него казак. Мгновенное решение превратило умершего в царя, похороненного в склепе Романовых в Петропавловском соборе Петербурга. А сам царь бежал на Восток.
Скитался в горах Гималаев. Побывал в буддийских монастырях. Ему внушали, что Бога нет вне нас, что он проявляется в самом человеке, когда достигает тот совершенства. И что Иисус Христос только тогда назвал себя Богом, сыном Его, когда достиг божественного совершенства в себе и своем учении, указав человечеству единственный для земной жизни путь без вражды и зла.
Примирив это с православной религией, донесшей суть учения до простого народа, эмоционально воздействуя на людей обрядовой и храмовой пышностью, Кузьмич-Александр, уединился в таежной глухомани, чтобы передать истину в задуманной им книге. Святому старцу предоставил приют золотопромышленник Хворов. Это с его правнуком, погибшим нелепо на охоте, умудрился жить в одной комнате Саша Званцев?
Не видел и не мог сличить тогда Саша две фотографии, одна из которых была снята с рисунка, висевшего над его головой, играющего в очередном шахматном турнире «а tempo» на втором этаже дома, пристроенного позже близ избушки Кузьмича. А на рисунке — он сам, седобородый старец выпрямился по-военному во весь огромный рост, судя по стоящему рядом столу, с характерно прижатой к груди правой рукой у сердца. На второй — известный портрет императора Александра I в позе Кузьмича, во весь рост, с приложенной к сердцу правой рукой. И лицо то же, лишь без бороды и старческих морщин... Не знал Саша и о шведском короле Карле ХП, который не вернулся к войскам после Полтавской битвы, устроив свои похороны, будто пал в бою, сам тайно присутствуя на них. И дал пример метущемуся в муках русскому царю.
Кузьмич жил в Сибири, куда в кандалах тащились декабристы. Он знал каждого из колодников и сочувствовал погубившим их идеям, мечтая о реформах, оказался неспособным их осуществить.
А главное, не поискал Званцев черновики «Книги истин». Какие тайны бы раскрылись о том, что произошло на Сенатской площади декабрьским утром 1825 года в Петербурге
Май выдался холодным. В праздничный день выпал снег. На демонстрацию хоть на лыжах иди. Шурик даже написал шуточный стишок карандашом на выполненном по заказу чертеже для неуспевающей, но обеспеченной девчонки из нэпманской семьи:
Но не видят люди 
Золотого Мая. 
Май лежит под снегом 
Снег лежит, не тая. 
Что ж ты, Май, нас маешь! 
Что ж ты, снег, не таешь! 
Заказчице, видимо, никто не сочинял стихов, и она так обрадовалась, что заплатила за чертеж в два раза больше.
Таня, не слишком высоко оценив рифмованные строчки друга, язвительно сказала:
— Считай это своим первым литературным гонораром. Маяковский позавидует. Платят и поэзии не требуют. И рифмами допотопными обходятся.
— Почему ты такая злая сегодня? Это же была шутка. Или тебе нездоровится?
— Мне давно нездоровится. Ты наблюдателен только на шахматной доске.
— Кстати, вы с Катей совсем не плохо играете в шахматы. Отчего бы нам с тобой не сходить сегодня в шахматный клуб на разведку? Там часто бывает неплохая шахматистка Зеленская. Да и с любым из ребят вы с Катей могли бы сразиться.
Лицо Тани преобразилось, просветлело. Она оживилась:
— С тобой пойду с удовольствием, если потренируешь.
— Я покажу тебе типовые начала и ловушки, на которые парни против женщины могут попасться. Успевай вынимать партнеров из мышеловки.
Но собрались в клуб не сразу. Таня тренировалась...
Потеплело же скоро. Снег сошел, но грязь держалась долго, и Таня не хотела играть в солдатской шинели, узнав, что ее противницей может оказаться актриса. Пусть потеплеет, говорила она.
Листва на деревьях торопливо распускалась. Дала о себе знать черемуха. Ее горьковато-нежный аромат разливался по всему просторному двору былой заимки и, по словам Тани, пьянил, как изысканное тонкое вино на царском столе для придворных красавиц.
Шурик тотчас влез на дерево и отломил своей даме, если не в манто, то не без шинели, пышную ветку, ароматом которой, быть может, опьянялся несчастный бывший царь, о чем молодые люди не подумали.
Выйдя из клуба, Таня ликовала. У одного партнера выиграла, другому проиграла, но главное — победила в затяжном эндшпиле у артистки, не попавшейся в ловушку, как первый парень, которому Таня, по рецепту Шурика, пожертвовала ферзя, дав при всех фигурах.
— Это надо же! — восхищенно воскликнул кто-то.
— А она знает мат Легаля. Ей палец в рот не клади, — добавил другой, более опытный.
Таня выходила из клуба с веткой черемухи у груди:
— А это что за навес прикрывает древнюю хижину?
— Да жил в ней какой-то чудак.
— Отчего чудак, а не чудачка?
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— Загадываю, кто будет мальчик или девочка?
— У кого будет? — не понял Шурик.
— У нас, Шурик, у нас с тобой. Скоро пять месяцев.
— Что же ты молчала?
— Черемухи ждала: «Горьким запахом черемухи будем пьяны как вином». Из твоих стихов слова не выкинешь.
— Надо скорее в ЗАГС. Успеть до отъезда на практику. Хорошо, в прошлом году восемнадцать исполнилось. Ты согласна?
— В десять в двадцать пятой степени раз! Назначай, когда?
— Ты уже назвала: год двадцать пятый, месяц пятый...
— Число двадцать пятое, — закончила Таня.
— А как Ваня с Ниной?
— Считай и эту партию выигранной! От нас не отстанут.
— Ты уверена?
Она спрятала лицо в черемуху, упиваясь ее запахом.
Дома их ждал неожиданный гость — омский друг Шурика, Пашка Золотарев. Приехал к приемным экзаменам, поступать в институт.
— Геологом стану. Золотишко найду. Надо же фамилию свою оправдать, — уверенно говорил он.
С крючковатым носом, со стрижеными темными волосами он произвел на Таню неприятное впечатление, и она брезгливо подумала: «По-русски золотарь — не золотодобытчик, а возчик нечистот!» Но промолчала.
— Ты на практику? Ничего, задержишься, — самонадеянно продолжал Пашка. — Поможешь с приемными. Шпаргалки подготовишь.
— Я рад тебе, Паша. На практику я и правда задержусь, но по другой причине.
— По какой же? — насупился Пашка. — Другу не помочь?
— Видишь ли, надо к родителям жены съездить.
— Шутишь?
— Женюсь на днях. Вот на ней, на Тане Давидович.
— На Давидович? — повторил Золотарев, морщась.
До Тани мгновенно дошел оскорбительный смысл его возгласа.
— Вы ошибаетесь, верный друг Золотарев. Это не еврейская, а белорусская дворянская фамилия. И я с ней закончу институт.
— Прошу смиреннейше прощения у вашего благородия пани, заканчивающей пролетарский институт! Когда позволите принести молодоженам свои поздравления?
У Тани не было причин сердиться на Пашу:
— Если Вася и Нина пойдут с той же целью с нами и ничего не будут иметь против, то, как друг Шурика, можете заглянуть к нам вечером двадцать пятого дня пятого месяца двадцать пятого года.
Золотарев церемонно раскланялся и ушел.
Явился он точно в назначенное время, совершенно преобразившимся. В непривычном для студентов нарядном черном костюме, в ослепительно белой сорочке с галстуком-бабочкой. На плечи спускались смоляные красивые локоны конечно же парика.
— Я — поэт, и в таком виде являюсь на свадьбы. Светом божественного Олимпа поздравляю две, нет! три пары молодоженов! Счастья вам и всех зачетов. Я тут рискнул написать по этому поводу стихи на старую студенческую песню: «Из страны, страны далекой». Надеюсь, все знают ее?
— Очень мило спеть на нашей общей свадьбе знакомую песню на новый лад. Мы всегда ее поем, — обрадовалась Катя.
— Но почему. Паша, вы вырядились в «падшего ангела»? — спросила Таня. — В честь лермонтовского Демона? Врубель его не таким представлял.
— Увы, меня на свадьбы не Врубель выпускает. К тому же Демон падал с неба не один. Представьте только нас с ним падающими рядом с дождевых туч кувырком. Даже забавно! С тех пор и говорят во Франции: «Дождит лягушками!» Считайте — черным лягушонком, им я и был первые тысячелетия. Мы с Демоном забрались на Олимп, к древним богам. Демон, падкий до женщин, занялся атмосферным электричеством, а меня сделал богом новобрачных, Гименеем. От Олимпа остались одни игры, а я скитаюсь по свадьбам.
— А он, оказывается, славный парень, — тихо сказала Таня Шурику. — Шутник, и остроумный.
— Всегда голодный, — шепнул Шурик. — Их на небе, наверное, не кормили за непослушание.
Прошу всех за стол. Тебе сюда, на дирижерское место, бог Гименей. Где твои стихи? — распоряжалась Катя. — Петь будем.
Пашка достал из бокового кармана несколько аккуратно сложенных листков с переписанным его творением, сам занял указанное ему место. Шурик отыскал в своей сумке бутылку шампанского, приобретенную в Надеждинске на рационализаторскую премию:
— Бывает коньяк «три звездочки», а это шампанское — «четыре дырочки».
— Почему скрывал? — недовольно спросила Таня.
— Хвастуном-изобретателем не хотелось выглядеть. Откуда да как? Подумаешь, четыре отверстия за один проход!
— Ягненок! — ласково сказала Таня. — Как людьми командовать будешь? — и покачала головой.
Шурик смущенно молчал, а Пашка взял на себя роль тамады:
— Уникальная свадьба! Шесть молодоженов и один гость, с небес свалившийся, и никого из взрослых.
— Наши все разъехались. Кто домой, кто на практику, — оправдывалась Таня.
— Подождите, — воскликнула Катя, — найду взрослую. Сама Клеопатра будет с нами!
— О! — подхватил Пашка. — Первая женщина мира, царица Египта и всех мужских сердец, и рядом с поэтом, поющим ей!
Катя распахнула дверь и застыла в изумлении.
Перед нею стояла толстая дама в отделанной золотом тунике, с драгоценной диадемой на темно каштановом парике, со сморщенным лицом старой женщины:
— Простите, Клеопатра не лишняя ли здесь?
— Клеопатра Петровна! Так я ж за вами и шла! А вы уже в таком наряде! Царица на пиру рабов...
  
— Билетерше в театральной костюмерной поверили. Жаль, без Антония. Я и римские доспехи захватила.
— Я заменю вам его, несравненная Клеопатра, — подскочил к ней весь в черном Пашка. — И буду обожать вас с не меньшим жаром и самоотверженностью, чем он.
— Что вы, молодой человек! Мой сын такой длинноногий.
— Тогда, прошу вас, царица, займите трон во главе стола. Я буду стоять у вашего пленительного плеча.
— А мы будем петь, — объявила Катя и запела по бумажке:
Из краев, краев далеких, 
От сибирских рек глубоких 
Для премудрого труда 
Собрались мы все сюда. 
  
Мы, студенты свято верим: 
Завтра выйдем в инженеры! 
Мы, студенты, свято верим 
Завтра выйдем в инженеры! 
  
Вспомнив степи, горы, села, 
Мы сошлись на пир веселый. 
Пьем с надеждою чудесной — 
Счастья вам, жених с невестой! 
  
Пьем с надеждою чудесной — 
Счастья вам, жених с невестой! 
Общий тост за наш народ. 
За святой девиз — «вперед"! 
  
Май не Красная хоть горка, 
Все равно мы крикнем: «ГОРЬКО!» 
Май не Красная хоть горка, 
Все равно мы крикнем: «ГОРЬКО!»

Часть четвертая. ДОЛГ
  
И ветвью счастья,
И цветком любви
Украшен Древа Жизни СТВОЛ.
А КОРНИ?
Без них засохнет ветвь,
Падут цветы.
МЕЧТАЙ О счастье,
О любви и ты,
Но ПОМНИ:
Корень Жизни — ДОЛГ!
  
Глава первая. МАГИЯ ЧУДЕС
  
Не страх потерь, а ласка, нежность
Прогонят злую неизбежность.
  
Практику Званцев проходил на Сормовских заводах, родине всех волжских пароходов. Но работал он не на верфи, а получил серьезнейшее задание — спроектировать ажурные фермы для эстакады набережной. Он был увлечен будущим сооружением, мысленно видя его красующимся на волжском берегу. 
Профессора разглядывали синьки чертежей и качали головами: 
— Не всякому инженеру такое под силу. Но самый важный разговор у Саши произошел с профессором Трапезниковым, специалистом по упругости металлов, читавшим курсы «Сопротивления материалов» и «Мосты». 
— Ну, так о чем секретничать со мной хотите? Выкладывайте. Почему другим не доверяете? 
— Вовсе нет, профессор, боялся, что меня засмеют. 
— И вы не трус, и они не насмешники. Дело, видимо, в другом. Признавайтесь, Званцев. Толковое поддержу. 
— Дело в неуверенности моей, — признался Саша. — И масштабности предстоящей работы. 
— Большому кораблю — большое и плавание. Ломоносов мечтал своих Ньютонов иметь. Так вы ж не на Ньютона замахиваетесь? 
— Нет, только на Эйлера... 
— Э, брат, тут я тебе не друг! Никто больше Эйлера во многих областях науки открытий не сделал. 
— Я не против Эйлера. Я восхищаюсь им... 
— Объяснись. 
— Сталь прочнее при растяжении, много слабее при изгибе, а при продольном изгибе — просто слаба, ненадежна за пределом ограничений Эйлера. Не так ли, профессор? 
— Скажем ему спасибо за это, а в твою зачетную книжку второй раз зачет поставим по сопромату. 
— Не спешите, профессор, как бы не захотели первый зачет вычеркнуть. 
— С чего бы это? Я не рак, чтоб пятиться назад. 
— Хочу фермы без продольного изгиба строить, чтобы металл только на растяжение работал... 
— Эх, горе-изобретатель! Ладно, ума хватило при других такое не ляпнуть! Тебе не то что в мостах, а в распорке любой без продольного изгиба не обойтись. 
— А если длинные сжимаемые стержни наливными делать? 
— Бутылки или рюмки в ход пустить хочешь? 
— Нет. Стальные трубы. 
— Не понимаю разницы — уголок или труба воспримут на себя равное усилие? 
— Я сейчас все объясню, — заволновался Званцев. 
Раздался сильный стук в дверь. 
— В чем дело? Я занят, — сердито крикнул Трапезников. 
— Студент Званцев Александр не у вас ли, профессор? 
— Здесь со мной работает. 
— Телеграмма им. Видать, шибко срочная. 
— Суй под дверь. А ты подними и читай. 
Саша одним прыжком оказался у двери, взял бланк и побледнел. 
— Откуда? Родители? 
— В Барнауле жена рожает, — Саша показал телеграмму. 
Трапезников вслух прочитал: «Можешь не застать». Остальное профессор понял... 
Прямо с вокзала Шурик бежал через весь Барнаул до больницы, где рожала Таня. Извозчик не по карману. 
Его ждали. Сердобольная сестра, едва не плача, вела по больничному коридору, объясняя на ходу: 
— Случай редкий и очень тяжелый. Общее заражение крови — родильная горячка. Почти никто не выживает. Ждите чуда. Зато ваша девочка — богатырь. Одиннадцать фунтов весом. Вырастет, вас на руках носить будет. 
Таня лежала в палате умирающих, изолированная от других рожениц, чтобы у тех не пропало грудное молоко. Ноябрьский день был ясный, но окна палаты были плотно занавешены. Полумрак создавал иллюзию склепа, и в нем — Таня. По сравнению с ее мертвенно бледным лицом, подушки казались серыми. 
Она не открыла глаза, но шевельнулась, чувствуя его приближение. Он сел в изголовье и взял ее руки в свои. И едва не передернул плечами. Словно прикоснулся к покойнице. Мурашки поползи по спине. Ведь он с холода, а она лежит в теплой палате. Впрочем, он разогрелся в беге, а она, бедненькая, лежит недвижно, и кто знает, когда встанет и... встанет ли? 
У Тани открылись глаза, и брови удивленно поползли наверх под челку светлых волос, спускавшуюся на высокий, разделенный мучительной морщиной лоб. 
— Успел! — на облегченном выдохе прошептала она. 
— Зайцем, — весело ответил он. Брови спросили, он ответил: 
— У транссибирского экспресса в Тайге одна минута остановки, я и вскочил... и прямо в объятья контролера. 
Немой вопрос на бледном, измученном лице и ответ: 
— Я ему все рассказал. Денег ни копейки. Карманы вывернул. Там одна телеграмма. Прочел два ее слева и сказал: «Свет не без добрых людей. Начни с паровоза. Покажи машинисту телеграмму. Попросись подручным кочегара». Я ему признался, что кочегаром на пароходе работал. «Вот и поработаешь весь перегон, пока кочегар на угольках отоспится. А ты, я вижу, спешить мастер. Женился тоже по телеграмме?» Я кивнул: «Да, по устной. Уже как пять месяцев». — «Ну, молодец! Слышал я, что женившийся рано не пожалеет об этом, как и рано вставший. Я посажу тебя в купе к проводнику, чтобы караулил тебя до Новосибирска, а там сам поведу безбилетника, а ты зайцем дуй к паровозу барнаульского товарного поезда». 
Сестра мягко вмешалась. Таня молчала, а у Шурика лишь внешне звучали обычные слова, скрывая немые волны вспыхнувшей нежности, дошедшей и до милой медсестры, похожей, как Шурику показалось, на добрую фею в белой накидке. Украдкой касаясь паутинным платочком уголков небесно-голубых глаз, прошептала: 
— Расспрашивать о дочурке не надо. Она ее почти не видела. И очень страдает. Когда началась родильная горячка, девочку забрал к себе на заимку дед, чтобы спасти искусственным питанием. 
После больницы Саша шел на заимку знакомиться со своей малюткой и новыми родными. Николая Ивановича представлял благородным таежным рыцарем. 
Подходя к заимке и увидев там работающего садовода, Шурик издали закричал: 
— Лучше нашей Танюше! Лучше! Будет жить! Будет! 
Отец Тани, Николай Иванович, заметил идущего Шурика. Он сразу же вышел навстречу зятю. Как отметил для себя Саша, это был сдержанно-спокойный коренастый бородач. От Тани Саша знал, что отец ее был настоящим энтузиастом, страстно влюбленным в сибирское морозостойкое садоводство, и что его заслуженно считают сибирским Мичуриным. Но если именем Мичурина назвали старинный город, то Николай Иванович Давидович всего лишь ведал своей заимкой, превращенной им самим в испытательный плодопункт. 
Отбросив недокуренную самокрутку, Николай Иванович обнял разогревшегося от долгой ходьбы Шурика: 
— Прежде гонцов вестей хороших награждали щедро. Вот я тебе сейчас самое вкусное сибирское яблоко преподнесу. 
— Здравствуйте, Николай Иванович! Ваша телеграмма достойна и Цезаря, и Цицерона. А я вас совсем другим представлял. Какая у вас чудная заимка. И не так уж Далеко от города. 
Николай Иванович внимательно слушал, а Шурик засыпал его вопросами. 
— Ну, как моя дочурка? Почему Ниной назвали? Врача сюда не дозовешься? Меня, небось, молокососом считаете? Мне в пути слова одного мудреца передали: «Женившийся рано не пожалеет об этом, как и рано вставший". 
Выслушал юного зятя, Николай Иванович скрутил пожелтевшими пальцами новую самокрутку и заговорил: 
— Будь здоров, зятек. Телеграмму мою, вижу, понял. А я— вот таков. Из послания Цезаря не выкинешь ни слова, а к речи Цицерона ничего не добавишь. Когда смысл ярче суди сам, — он неспешно затушил цигарку и оживился: — А дочка твоя — ангелочек. Отца вроде архангела должна иметь, — и он улыбнулся. — Как бы не пришлось тебе крылья отращивать. В случае чего, — начал он, снова закуривая, — в деревне старенькая фельдшерица с земских времен живет. Имя мама дочке пожелала дать по одному из углов вашего жилого квадрата. А вот насчет ранней женитьбы, то мудрость это крестьянская. Парень в восемнадцать лет торопился работников народить для своего будущего хозяйства. Заимку нашу люблю, как ваятель скульптуры свои. Место выбрал, чтобы детям можно было в гимназии пешком ходить. Хозяин я безлошадный, — усмехнулся он. — Премии Всероссийской сельскохозяйственной выставки за сибирские плодовые культуры на одну лошадиную силу не хватило. А вот на банкет для землеустроителей в 1914 году не поскупились. Меню сохранил, как обличительный документ, — и он протянул разукрашенный тиснением лист сложенной пожелтевшей бумаги. 
На обратной стороне пригласительного билета значилось: 
МЕНЮ 
1. Закуски и к ним: 
    Водки, рябиновая наливка, коньяк, 
2. Бульон с пирожками. 
3.Утки-чирки, курица с рисом. 
4. Беф-лангет. 
    Мадера, портвейн, белое и красное вино. 
5. Салат-оранж. 
6. Кофе, чай, фрукты. 
    Ликеры. 
Во время вкушения блюд слух ублажает оркестр. 
— Вот видишь, мой милый, считай, под музычку целую конюшню лошадей съели, — и, улыбаясь в усы, Николай Иванович бережно спрятал пригласительный билет и вздохнул. — Ныне, увы, завсадопункту от банкета не лучше. Ладно, соседушки-крестьяне помогают. На базаре яблоками торгуют. С половины — им. Государству остальное, а мне — что по штату. 
Только теперь Шурик понял, что Николай Иванович педантично ответил на его вопросы, и в том порядке, в каком они были заданы. 
— Пойдем в дом. Ангелочка своего с ее бабушкой Марией Кондратьевной, урожденной дворянкой Сабардиной, увидишь. Они с твоей Татьяной не только в гордости дворянской схожи, но и еще кое в чем нас с тобой похожими сделали. 
— Нас с вами? Что вы, Николай Иванович! 
— Разговор у нас с тобой мужской. И на сегодня и на будущее. Женились вы с Таней в мае, роды в ноябре. Следовательно, невеста твоя беременна была. 
Смущенный Шурик поник головой. Оба они сидели на спиленном стволе дерева, по словам садовода «зеленого студента», не сдавшего строгого экзамена сибирского зимнего университета. Николай Иванович похлопал «бедолагу» по гладкой коре: 
— Хоть и окончила Мария Кондратьевна Смольный институт, на фортепьяно играла, языки, танцы и светские приличия знала, но не погнушалась исключенным за революционную деятельность из Петербургского университета студентом, сосланным в Томск под надзор полиции. Оба мы были атеисты и не хотели связывать свою общую жизнь с попами. Но Природа и общественные устои оказались сильнее нас. Ребенок стучался на свет. И имел все права быть законнорожденным. Пришлось на извозчике тайком ехать в захудалую загородную церковь, где, кроме попа и дьякона, никого не было. А для венчания требовались два свидетеля. Спасибо Церкви и... Полиции. 
— Как так? — поразился Шурик. 
— Насмешка Судьбы. Поп, боясь упустить заработок, обвенчал нас, взяв в свидетели дьякона и полицейского шпика, увязавшегося за мной. И стала наша Катенька законнорожденной, потом сын Сергей. Новое столетие, под самый Новый год, отметили твоей Татьяной... Спасибо вам обоим сердечное за внучку первую. 
Дом был крепкий, как изба, срубленный из добротных бревен. Две комнаты и огромная веранда с широкими, на всю семью, нарами. И для садовых нужд просторно. Первая большая комната с семейным столом и диваном хозяина, которому, судя по пепельнице, курить здесь разрешалось, чем летом он не пользовался, выходя на улицу или веранду. На стенах висели ружья и рыболовные снасти, говоря о таежных интересах их владельца. 
Другая дверь вела в комнатку городского уюта, с кроватью — высокой спинкой к стене, с коврами, картинами, изящным туалетным столиком и зеркалами. У двери пианино, а за ним — бельевая корзина. И глаза его засветились при виде спящего детского личика с пуговкой сопящего носика. Знакомая по больнице волна счастливой нежности окутала. Почувствовал росу на ресницах. 
Кто-то обнял его. Обернулся — Мария Кондратьевна. Как вычитал во многих книгах, церемонно поцеловал ей руку, а она расплакалась: 
— Дитя, еще одно дитя! — сквозь слезы воскликнула она. — Чтобы почувствовать себя папой, тебе, Шурик, надо принять участие в кормлении звереныша, — и она рассмеялась. — Прелестная зверушка. Мы от нее без ума. 
Все это говорила не статная, чопорная дама, блюстительница традиций Сабардиных, а маленькая женщина в простеньком платье, повязанная платочком. 
К вечеру справиться о здоровье Тани и полюбоваться на малышку во время очередного кормления пришла довольно интересная, закадычная подруга Тани, Ариадна, а попутно попробовать на прочность и раннего отца. 
— Это же храмовый ритуал! — восклицала она при виде приготовлений. 
На стол поставили кастрюлю с водой и синеньким спиртовым огоньком под нею. В воду опускалась серебристое плоское кольцо на ножках, с аккуратными отверстиями по окружности для бутылочек с сырым молоком, закрытых сосками. Вода в кастрюле доводилась до кипения, но молоко в бутылочках нагревалось до восьмидесяти градусов Цельсия, необходимых для пастеризации, когда уничтожаются все микробы, но сохраняются ценные свойства молока. Бутылочка, остыв, вытертая белоснежным полотенцем, подносится к нежным алым губкам «звереныша» и ротик впивается в соску. В освободившееся отверстие кольца опускалась новая бутылочка со свежим молоком. 
— Конвейер! НОТ — научная организация труда по Тейлору! — восхитился Шурик. 
— На тройню не дотянули, милый папа, — кокетливо укорила Ариадна. — В наказание придется провожать гостью до крайних фонарей. 
— Нет! — вмешалась Мария Кондратьевна. — В темноте он дороги обратно не найдет. 
— Я же — Ариадна. Дам ему моток ниток. Размотает до города. И по нитке вернется к своему милому созданию, как в ясный день. 
— Постелю вам, как всегда, на нарах, — вмешался садовод. 
— Девочек нет. Я его боюсь, Николай Иванович. 
— Мы с ним на нарах. Ты — на моем диване. 
— Неудобно стеснять вас... Лучше бы проводить... 
— Марш по койкам! — закончил хозяин спор. Ранним утром, как свежий шквальный ветер, влетела Катя. На веранде, целуя отца, кивнув Шурику, засыпала вопросами: 
— Что с Таней? Как малышка? Откуда Шурик взялся? Его телеграммой в институте найти не могли, и как он мог меня в скором поезде, обогнать? 
— Все просто, — ответил Саша. — Сначала сидел задержанным безбилетником в транссибирском экспрессе, потом кочегарил на паровозе вчерашнего алтайского товарного поезда. 
— Гибрид мальчишки с настоящим мужчиной, — заключила Катя. 
— Так морозостойкость и достигается, — заметил отец. 
— А на твоем диване кто? 
— Ариадна. 
— А она зачем? 
— Попытка привить свою ветку к чужому стволу. 
— К дубу розу не привьешь, — вставил Шурик. 
— Таня будет рада, — подумал вслух Николай Иванович. 
— В том ли она состоянии? — спросила Катя. 
— Детка, ты плохо знаешь женщин. Для нее это будет живительным опрыскиванием, как яблоне от вредителей... 
— Какие вредители? Откуда вредители? Кажется, всю старую интеллигенцию, где бы она ни водилась, за границу выслали... — Ариадна, не успев со сна пустить в ход косметику и, не понимая иносказаний, недоуменно стояла в дверях на веранду, покачивая бедрами созревшей женщины. 
— Да это мы о гусеницах. Суд садоводов приговорил их к опрыскиванию. 
— Пора на работу идти, — всем телом сладко потянулась гостья. — А как не хочется, девочки! Ты, Катя, только примчалась. Ложись на мое место, мне на зависть. Отдыхай. А нам с Шуриком до города по пути. 
— Ты опять на своего ишака села, — оборвала ее Катя. — Я примчалась сюда не отдыхать, а сестру выхаживать. И мы с Шуриком уходим. Перекусим в городе. 
Ариадна молча вышла через дверь веранды на лестницу, спускающуюся к Оби, реки настолько здесь широкой, что вспоминались слова Гоголя: «Редкая птица долетит до середины...» 
Девушка присела на нижнюю ступеньку лестницы и уткнула лицо в колени. 
Через некоторое время Николай Иванович, одевшийся в обычный костюм садовода, спустился с веранды и сел рядом с Ариадной, мягко положив ей руку на плечо. Она повернула к нему мокрое обиженное лицо: 
— Я только Ариадна, а вовсе не Мессалина или гетера... 
— Все мы носим древние имена. Я тоже не Санта Клаус, — успокаивающе произнес Николай Николаевич. 
А Катя с Шуриком шагали уже на полпути к городу. Она рассказала о смятении, охватившем институт, во время поисков Званцева и вручения ему телеграммы. Надо отдать должное почтальону-тунгусу, воспитанному в русской семье. Рассказывали, что его нашли после гибели деда в районе Подкаменной Тунгуски, когда, по последним словам его погибшего деда: «Огды, бог Огня и Грома, спускался на землю и вся тайга валил от сопки до сопки, из болота струя воды вверх пускал. Чудо был...» 
Подросший его внук, теперь почтальон, догадался найти адресата, «Званцева Александру», как охотник зверька в укрытии, в кабинете профессора Трапезникова. 
А тем временем в Томск спустился с вагонной подножки живой бог Огды с комиссарским мандатом, чтобы «валить тайга», вырывать с корнем из студенческой среды непролетарские, чуждо классовые ростки, что станут сорняками новой технической интеллигенции. Словом, красное чудо оздоровления студенчества совершить. 
На каждом факультете создавалась комиссия по чистке под председательством студенческого секретаря факультета. 
— Таня, по случаю родов, в академическом отпуске, а у меня очередная поломка тачки, — сказал Званцев Кате, сообщившей ему грозные новости: 
— Главное, Таню на ноги поднять! 
— Тогда и на ринг выйдем! — пообещал Саша. Тяжелое состояние больной позволило Кате остаться 
при ней круглосуточной сиделкой. Саша уходил на заимку один. Ариадну он больше не видел. 
Прошло десять дней. 
Николай Иванович взял авансом за будущие яблоки у крестьянина лошадь с телегой, и вместе с зятем они подъехали к больнице. Под руки с Катей и Званцевым Таня вышла к отцу. 
В счастливые вечера Саша играл всей семье на пианино. Активной слушательницей оказалась малышка, особенно оживляясь при «Шествии гномов» Грига и при куплетах Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст». Катя назвала эти пьесы — «чертяки». Так их и заказывали Саше. 
Когда же Таня смогла спеть с Катей «Уж вечер...», дуэт Лизы и Полины из «Пиковой Дамы» Чайковского, пришел конец музыкальным вечерам на заимке Николая Ивановича. Институт ждал своего студента. 
Выпал первый снег и Званцев, оставив жену с малюткой у родителей Тани, вернулся с Катей в Томск. 
Дома застал вызов в деканат с зачетной книжкой. 
— Все ясно! Только я и видел теперь свою зачеточку, — бодрясь, говорил он Кате. — Предков не выбирают: с одной стороны — купцы, ведущие род чуть ли не от седьмого сына казанского хана, женившегося на указанной ему Иваном Грозным боярышне. По другой линии, польские шляхтичи из трехсотлетней глубины подарили мне деда гусарского полковника-революционера, сосланного в Сибирь. Только никто, кроме мамы моей, хранившей портрет отца и знакомой с польскими родственниками, об этом не знает. Да и омичей среди студентов нет. 
— Ты так думаешь? — загадочно спросила Катя. 
По светлому высокому коридору в деканат механического факультета, горделиво закинув голову, шел председатель комиссии по чистке Бурмакин. Он получил подтверждение от земляка Званцева о принадлежности того к враждебному классу. Позиция Бурмакина будет непреклонной: «Но как сладить с профессорской частью комиссии». Бурмакин боялся за себя. Кто-то донес о его якобы симпатии Троцкому. А тут еще этот Званцев. Собираются, старые дореволюционные песни поют. А между песнями о чем говорят? Или только женятся? Твердость нужна. Лишь бы ребята не подвели, зачеты этим же профессорам придется сдавать. И здесь — классовая борьба... 
В тесной комнатке деканата, выполняя тяжелую позорную работу, сидели почтенные профессора во главе со стареньким деканом Тихоном Ивановичем Тихоновым, обликом своим, именем и фамилией напоминавшем о тишине Говорил он всегда спокойно и негромко, и студенты, боясь шелохнуться, прислушивались. Он возглавлял кафедру холодной обработки металлов и металлорежущих станков. 
В комиссию по чистке кроме декана и Бурмакина входили профессора Шумилов, Вейнберг, Трапезников и студенты от партии, комсомола и профсоюза. 
— Следующий «кандидат на свалку» — лицо нам знакомое: Званцев Александр, — объявил Бурмакин. — У нас он значится как сын служащего частной торговой фирмы и школьной учительницы пения. Но вот тут пришло разъяснение от его земляка, бывавшего в семье Званцевых. 
— Попросту донос! Какая пакость! — не сдержался профессор Вейнберг и вытер руки платком. 
— И служащий частной торговой фирмы превращается в сына и совладельца купца-миллионера Петра Званцева, а жена его, Магдалина Казимировна, внучка родовитых шляхтичей, современников изысканного Шопена, получает доступное лишь богачам музыкальное образование и, развлекаясь, то учит детей пению, то играет первых героинь в любительских спектаклях. 
— Скажите, товарищ Бурмакин, а сына наркома Чичерина вы тоже выгнали бы из института? — прервал Трапезников. 
— Просил бы не затягивать заседание, — огрызнулся Бурмакин. — Нет у нас студента Чичерина. 
— Товарищ Чичерин прекрасно играет на рояле. Большой любитель музыки, — закончил Трапезников. 
— У нас не о любителях музыки, а о купцах речь идет. 
— Тогда скажите, купец Петр Званцев в условиях НЭПа восстановил свое дело? — поинтересовался Шумилов. 
— Пристроился в протезной мастерской, как инвалид гражданской войны, без пальцев, — и Бурмакин показал два кулака со сжатыми пальцами и торчащими в стороны большими. 
— За кого дрался-то? — спросил профсоюзник. 
— Перешел к красным. Но это ничего не значит. В инструкции предусмотрена лишь дореволюционная деятельность родителей, и потому предлагаю Званцева из института исключить, — попытался сразу решить вопрос Бурмакин. 
— Товарищ Сталин говорил: «Сын за отца не ответчик». Забыли? Протестую! — горячился Трапезников. 
— Товарищ Сталин к слову сказал, а тут инструкция! 
Заговорил декан. И словно захлопнулась дверь в шумный зал. Все хотели услышать тихие весомые слова. 
— Получено письмо Наркомата о контрактации выпускников наших вузов с выплатой значительной стипендии при условии прохождения преддипломной практики, на которой он проявит себя, скажем так, как показал себя рассматриваемый студент Званцев, судя по отзыву о нем Надеждинского металлургического завода. Надо ли закрыть ему дорогу к преддипломной практике? 
Тихонов смолк. За окном со скрипом брала подъем подвода, и слезший с нее мужик, идя рядом, кричал на лошадь так, что через двойные рамы было слышно: 
«Н-ну, милая, язви тебя в душу, поддай, поддай!» 
Тишина не нарушилась, а затягивалась. 
— Отец мой Петр Исаевич, классик перевода западной поэзии, сказал бы: «Гнать — раз князь. Взять — коль грязь». 
— Уместнее, товарищ Вейнберг, думать не о западных классиках, а о борьбе с западными классами, к чему и призывает инструкция. Я поддерживаю генеральную линию партии, — заявил партиец. 
Комсомолец поддержал его. Голосование тайное — каждый получал бумажку с фамилией обсуждаемого и мог или вычеркнуть ее, или опустить в урну нетронутой. 
Когда Саша Званцев подошел к деканату, там уже не толпились студенты, как в прошлые дни. Чистка закончилась. В пустой комнате миловидная скромная девушка скучающе разбирала папки. Саша протянул ей зачетку. Она неспешно развернула ее и стала искать в лежащем перед нею на столе списке фамилию Званцева. Саше хотелось повернуться и бежать, не дожидаясь холодного: «Можете идти». Но девушка, молча развернула зачетку, взяла большой штемпель из ящика стола, потом раскрыла коробочку с красящей полушкой, приложила к ней штемпель, перед тем подышав на него, и стукнула им по раскрытой странице, оставив на ней оттиск, удостоверяющий, что студент прошел чистку. И в таком виде вернула зачетную книжку с улыбкой: 
— Успеха инженеру Званцеву, — и смущенно опустив глаза, тихо добавила: — Зайдите. Тихон Иванович подпишет, — и еще раз ласково улыбнулась. — Был донос, но счет пять — три в вашу пользу. 
Едва сдерживаясь от бега, Саша шел по коридору. Улыбка девушки отражалась в высоких окнах, в мраморных стенах, в сверкающих плитах пола. 
— Радость, Катенька, радость! — сообщил он Кате. — Понимаешь, был донос. Не представляю, кто и о чем мог написать? 
— А где Паша Золотарев? 
— Он мой лучший друг. Жаль, не выдержал экзамена и уехал. А я, свинья, не помог ему. 
— Он бывал у вас? Родословную твоих родных знал? 
— Знал, но ведь это же Пашка Золотарев, самый надежный человек. 
— Но ты не помог ему и, провалившись, он мог вспомнить о тебе. 
— Никогда он на донос не способен! 
— Как знать... Дадим лучше Тане радостную весть. Подозрение Кати подтвердилось, «бог новобрачных Гименей» бесследно исчез или в облаках Олимпа, или в подземных чертогах сумрачного Демона, или вообще для дьявольских проделок, вроде «чистки», его из преисподней на землю, похоже, больше не посылали.

Глава вторая. ЗВЕЗДА МЕТАЛЛУРГИИ 
  
В огне металл тебя зовет, 
И ты влюбляешься... в завод. 
  
Узкоколейный железнодорожный путь шел по берегу реки Белой, точно повторяя все ее извилины. Впереди бежал почти игрушечный паровоз. Васе Иванову не потребовалась бы большая комната, чтобы вычертить его в натуральную величину. К нему были прицеплены товарные вагончики и открытые грузовые платформы со всякой всячиной, перегруженной с широкой колеи в Тирляне. И еще в самом конце — один пассажирский с сиденьями. Можно было бы подумать, что Сашу Званцева занесло в страну лилипутов и он окажется здесь Гулливером. Хорошо, что этот последний в поезде пассажирский вагон, несмотря на свою миниатюрность, был рассчитан на таких же Гулливеров.
— Небось, впервой на такой каталке едешь, удалец? — спросил пожилой уралец со сморщенным от жара, в мелких морщинах лицом, казалось, прокопченым.
— Я на студенческую практику к вам.
— Ежели сталь варить, иди ко мне в подсобные.
  
— Нет, я механик.
— Механик — подмога нужная. Особливо «шаржир-машине». Она шихту, точно подобранную по подсказке экспресс-лаборатории на жидкий металл в мартене кладет. Ей заслонку па окне печи подручные подымут, машинист ейный лоток сунет в самый жар — и перевернет. Вроде бабы с ухватом, что чугунки в русскую печь ставит. Только мы не щи да кашу варим, а лучшие в мире, любого состава стали без примеси серы. Домны-то наши не на коксе, а на древесном угле работают.
— Я знаю вашу машину. У меня такой курсовой проект был. Самым трудным считался.
— Значить, подходящий нам парень, коль за самое трудное берется. Не хочешь ли прогуляться со мной?
— Что? Здесь остановка?
— Пошто остановка? Паровозику нашему лишь бы до Шишки без остановки дотянуть. Мелководье значить. Будь ты барышня — на руках перенес бы. А теперича оба босыми на тот берег переправимся, обуемся и горушку лесочком, как молодуху, возьмем и прямо к реченьке нашей Белой выйдем. Снова на перекате бурлит, родимая. Затем опять разуемся и во второй раз войдем в энту самую водичку, в какую уже впервой входили. Пока мы горушку переваливаем, вода по длинной петле горку ту обтекает, а наш паровоз рядышком объезжает. Обувку в руках держим, по приступочкам в свой вагончик войдем и на своей лавочке, как на парад, оденемся, а воздуху горного сколько в себе принесем — измерить некому. Так что два раза в одну воду войдем, а говорят — нельзя! Пошли, што ли?
И Званцев соскочив на ходу, попытался с новым приятелем опровергнуть древнюю мудрость. И опроверг, не подозревая, что зимой речка на мелководьях с людьми сочтется.
От вокзала со странным названием «Шишка», близ будущего сталепроволочного завода, до управления Белорецкого комбината идти примерно столько же, сколько пришлось проделать Званцеву в Томске с тачкой. Теперь он шагал налегке, с твердым намерением проявить себя и законтрактоваться.
Три последних года в Томске показали Саше Званцеву изнанку семейной студенческой жизни. На следующий год после родов Татьяна приехала в Томск продолжить учебу. Но не одна, а с крошечной дочкой и своей матерью Марией Кондратьевной. Теща и вела дом, изощряясь в укорах.
— Татьяна, — обычно звала оно, — бери своего Шурика за ручку. Стол сервирован семенным серебром, как у князей Волконских.
— На первое — утонченная княжеская уха из щучьей чешуи? — пошутил Саша, разглядывая гнутую алюминиевую ложку.
— По Сеньке и шапка. Каков у купчика бюджет, таков семье его обед.
— Вы же знаете, что родители мои давно уже не купцы и высылают мне тридцать рублей в месяц, с трудом их зарабатывая.
Вбежала трехлетняя девчушка с бантом в волосах и поставила на стол пластилиновую вазочку с цветочком.
— Вспоминаю, что у счастливцев в Барнауле на столе всегда букет роз стоял, — вздохнула Таня.
— И у тебя стоять будет. Вот пойду в мае в шахматный клуб и наломаю черемухи у Кузьмича. Его императорское величество не обидится.
— Что же, мне мая ждать? — возмутилась Таня.
— Все у вас ненастоящее: почивший царь в лачуге, горькая черемуха вместо нежных роз, клуб без буфета и карт. Иной помещик из клуба с таким выигрышем возвращался, что ювелира вызывал, бриллиантовое украшение жене поднести.
— Или все фамильные драгоценности заложить в уплату карточного долга. Если я сегодня выиграю, то цены тому не будет.
— Пари? И на большую сумму?— оживилась теща.
— Нет. Я просто стану чемпионом томских вузов.
— Велико богатство! — вроде твоей профсоюзной стипендии в восемь рублей в месяц! Позор! — вспылила Таня. — Нет, не человек ты нашего круга. Гордости не хватает! Дед твой, гусарский полковник, со стыда бы сгорел.
— Но вы же обе корите меня, что приработка не имею. Как же я мог отказаться от значительного, по моим масштабам, увеличения нашего бюджета?
— Поди, и сосчитал во сколько раз! Тут ты мастак. Ты бы, зятек, какую-либо счетную работу на дом брал, вместо того чтобы, в шахматную доску уткнувшись, сидеть. Ребенок растет, одевать надо, а жена твоя, как в девичестве шинель таскала, так и теперь за солдата сходит. Стыдно мне, перед твоими же друзьями-соседями по комнате, вынужденными выслушивать наши семейные перепалки.
Но в этот день дверь отворилась, и в комнату вошел, озаряя ее солнечной улыбкой, неуклюжий, но крепкий молодой человек. Это был друг и соратник Званцева по шахматным композициям, один из сильнейших шахматистов Томска, будущий геолог Леня Староверов.
— Говорят, незванный го-о-сть — хуже тат-тарина, — заикаясь, произнес с веселой нотой в голосе и развернул газету «Советская Сибирь».
Казалось, что его светлые волосы, голубые глаза и складки выразительных губ — все в нем улыбалось.
— Обедает-те? А я вам сладкое принес.
— Мороженое! — в восторге воскликнула маленькая Нина. — Где оно, дядя Леня?
— Оно скорее прот-тивоморозное... — загадочно улыбнулся дядя Леня и, подняв газету за уголки листа, провозгласил: — Позд-дравляю! На первом Всесибирском конкурсе составления шахматных задач первый и третий призы по двухходовкам п-присуждены Александ-дру Званцеву (Томск). Ура! Можешь заказать себе шахмат-ты из мамонт-товой кости.
— Нет уж, лучше пальто на меху. Или колье? — вставил Саша.
— Боюсь, на бриллиантовое не хватит, — вмешалась Катя. — Я для Тани шубку давно присмотрела. Прелесть!
— За шахматы — и такие деньги! — всплеснула руками теща.
— И д-даже довольно большие! — с улыбкой заверил Леня.
Катя с присущей ей энергией снова взялась за решение бытовых проблем. Сняла в татарской слободе ниже Университетского сада две смежные комнаты. Правда, вход был через полную чада кухню. В первой, более просторной, поселились Шурик с Таней, тещей и маленькой Ниной. В меньшей — Дубакины, закрывая плотно дверь от шума соседей. В то же время Катя была рядом с сестрой, матерью и малышкой, в которой души не чаяла.
Когда, оставив дома мужа Васю, приходила Нина, занятия учебной квадриги возобновлялись в комнате Дубакиных.
Званцев не желал уходить на курс вперед от жены, чтобы не попасть по распределению в разные места. Зарылся совсем в другие книги и стал уделять больше внимания шахматам, сдавал только самые необходимые зачеты, зато задумываемые им курсовые проекты заинтересовывали его профессоров. В итоге, с одной стороны, он был выдвинут на заводскую стипендию в сто двадцать пять рублей, с контрактацией стипендиата на работу инженером завода. В специалистах ныне острая нужда. С другой стороны, к последней практике Саша стал чемпионом томских вузов, с присуждением ему второй всесоюзной категории, и заметным шахматным композитором, купив на полученные призы жене меховое пальто. Все надежды возлагал он теперь на промышленную стипендию с заключением контракта. Другой человек на его месте поехал бы с этой целью в Надеждинск, где его уже знали, другой, но не Саша Званцев. Он рвался на юг Урала, где живы демидовские традиции и уже звучит последнее слово сталепроволочной техники.
С этими мыслями и намерениями, попав в Белорецк по узкоколейке, обходившей гору, чрез которую перешел с попутчиком-сталевароом, Саша подошел к солидному красного кирпича зданию заводоуправления.
Там его направили в технический отдел. Благодушный, полный и лысый инженер радушно принял практиканта, первым делом спросив:
— Какой язык вы изучали в институте?
— Немецкий.
— Отлично! — и он потер руки в знак особого удовлетворения. — Я сам — из немцев Поволжья. Думаю, слышал о таких. Так вот, друг мой, я крайне занят текучкой и заводской, и всего комбината. Мы выращиваем на делянках лес с семидесятилетним циклом, сами валим его, разделываем и на нашей лесопилке готовим хлысты. Обжиг превращает их в древесный уголь без примеси серы, что позволяет выпускать лучшие в мире стали. Для них строим сталепроволочный завод, где будет и канатный цех. Столько разных производств в горной глуши оправдывает дешевую узкоколейку, сделавшую Белорецк звездой металлургии. Я за полчаса справлюсь с ворохом бумаг и покажу, почему Александр Яковлевич Шефер, с родным — немецким языком, так рад вашему приезду.
Он вернулся в свой кабинет, откуда недавно вышел в светлый коридор, узнав о приезде студента. Простой и симпатичный, Шефер умел в краткой лекции приезжему практиканту толково обрисовать гигантское производство крошечной, затерянной в горах «страны лилипутов с малюсенькими паровозиками и вагончиками, перевозящими непробиваемые стальные листы для гигантских броненосцев и особых закаленных змей для неразрывных канатов». Так возник промышленный оазис среди диких гор и лесов Башкирии.
Появление инженера Шефера, одевшего для прогулки по заводу пальто и кепку, прервало поэтическое осмысление студентом услышанного от Александра Яковлевича. Теперь он взял Званцева под руку и повел к проходной.
В отличие от Надеждинского здешний завод показался чрезвычайно компактным, по-хозяйски удобно устроенным. Доменные печи и другие цехи стояли друг к другу близко, но, несмотря на это, двор его был изрезан узкими железнодорожными колеями. Смешно и заливисто свистя, по ним катили карликовые паровозики, из которых высовывались машинисты-великаны, зычно требуя сойти с рельсов. Чистоплотный Шефер предпочитал узкие полоски металла грязному междупутью, шагая по рельсу, как завзятый канатоходец, он уверенно ставил свои до блеска начищенные ботинки аккуратно один перед другим. Его полная фигура, с расставленными в стороны для сохранения равновесия руками, перемещаясь странным скользящим шагом, выглядела своеобразно. Впоследствии Саша перенял такой способ передвижения по грязному в ненастье двору.
Они дошли до бетонированной площадки, заполненной в несколько рядов добротными деревянными ящиками с немецкими надписями.
— Это заказанный нами паровой узкоколейный подъемный кран с выносной стрелой. Никто не может разобраться ни в инструкции по сборке, ни в содержимом ящиков. А у меня нет времени делать переводы. Вам, знакомому с немецким языком, предстоит со всем этим разобраться, а подъемный кран собрать и поставить на рельсы. Мы дадим вам бригаду слесарей и такелажников, а я — немецко-русский словарь и право обращения ко мне по любому вопросу.
Подошел заместитель директора Аскаров и, выслушав Шефера, подтвердил его задание практиканту.
— Потом у нас работать будете. Сегодня даю вам день для осмотра завода, а завтра в шесть часов утра, с начала первой смены, получите бригаду.
Званцев вспомнил, что Чингисхан, проверяя военачальника, доставлял его с завязанными глазами в пустыню, затем ждал, когда ветер заметет следы и оставлял его там одного. Саша усмехнулся. Если у испытуемого монгола были только звезды над головой, то у него было преимущество. Он достаточно хорошо знал то место, куда его привели.
Резкий оглушительный звук заставил Сашу вздрогнуть. Театр начинается с афиши, а завод — с гудка. Саша ощутил заботу о простых людях, никогда не державших часы в руках. Это был их неподкупный заботливый друг. Когда гудки уступили место современным часам, как будто потерялось что-то в романтике труда.
Утром гудок заливался, хоть солнце еще не взошло над горами, не проложило в пруду золотой дорожки к огненным печам. Сашу он застал на заводе. Тот уже лазил между немецкими ящиками с деталями красавца-крана, который Саше предстояло не вычерчивать на бумаге, а поставить готовую машину на узенькие рельсы, чтобы на своей гордой ажурной, похожей на солнечный луч, стреле, поднять ввысь непосильный людям груз.
Но какой бы интересной ни была предстоящая работа, побороть в одночасье студенческие привычки она была пока не в состоянии. Честно говоря, не привык Саша к такому раннему вставанию. Присев на один из ящиков, поплотнее запахнув куртку, он не заметил, как задремал.
— Товарищ студент, просыпайтесь. Я — такелажник. Гришей меня зовут. Бригадиром у вас буду. Четверть века уже тяжести таскаю. Гудок отгудел. Велит нам за дело браться. Ребята сейчас подойдут. Тележку из ящика вынем, на рельсы поставим, остальное, что необходимо, к месту приладим по вашему указанию.
Саша протер глаза. В небе угасали особые здешние звезды. Взглянуть бы еще на пруд. Как они там отражаются?
Аскаров, видный металлург Урала, обладал (мало кто знал об этом) национальной хитростью. Во всем симпатизируя Званцеву, тем не менее, он поручил механику завода Мехову, тихому старенькому человеку, следить за монтажом, который ведет Званцев, не подавая тому вида. Просто, проходя мимо и взглянув на работу слесарей, он скажет пару слов, рожденных русской смекалкой, которые рабочие подхватят куда легче, чем тяжеловесные немецкие наставления.
Званцев, ничего не подозревая, торопился показать, на что он способен, и большую часть времени проводил на рабочей площадке, иной раз удивляясь, до чего же сообразителен русский народ.
Прошло время. Перед ним уже стоял готовый к работе красавец-кран, не идущий в сравнение со своим красочным рекламным изображением. Его изящная ажурная выносная стрела указывала в небо и вперед.
В день испытания крана Саша пришел вместе с гудком. Взобрался, на оставшийся нераспакованным ящик, любуясь собранным краном, потянулся, размялся и пропел во весь голос концовку студенческой песни:
Первый тост за наш народ, 
За святой девиз — «вперед»! 
Вперед! Вперед! 
Вперед! Вперед! 
— Ну, студент, голосище у тебя разве что заводскому гудку уступит. Тебе бы по духовной части податься. Дьякон бы вышел первый сорт, девки в церковь ломились бы тебя послушать.
— Со славным утром, дядя Гри...— начал было Саша, но звонкий девичий голос прервал его.
— Ну, нет, дядя Гриша, такой голос попам не отдадим. А девчата пусть в клубе его слушают. Правда, Саша? Мы вчера с вами познакомились на музыкальной основе. Я вам еще раз устрою концерт Вакара, если вы сейчас покажете мне прокатный цех. Папа столько раз обещал и всегда ему некогда.
— Как, дядя Гриша. Утро славное. Покажем золотой головке прокат?
— Отчего ж не показать?
— Время до девяти есть. А теперь давай котел разжигать, пар поднимать. Технический инспектор по котлам, товарищ Вакар, приехал. Я сам его вчера слышал.
— Пошто только слышал, а не видел?
— Неудобно было к Шеферам в дом заходить. Там гости были. Слушали его исполнение. Не себе же Вакар так играл.
— Оно так, конешно, — согласился Гриша. — Певчие в церквах али в театрах людям поют.
— Он нас с вами познакомил и сегодня только нам сыграет, после торжества, проката и крана, — задорно и весело вмешалась Инна.
— Ради этого на все готов! — и Званцев вспомнил, как вечером шел в отведенную ему комнату в доме на пригорке, с окном на особняк Шефера.
Глубокие, звучные, громкие аккорды заставили Сашу вздрогнуть и остановиться. Могучая, сокрушающая сила звучала в них, переходя от многозвучий хорала к басовой мощи органа. Выразилось в этих звуках неодолимое стремление вперед, вперед! Повторяясь, богатырски усиленные,
они как бы поднимали слушателя выше гор и горизонта, в межзвездное пространство...
— Ребята, ребята! Мы зайца безбилетного поймали! Спрятался за калитку и музыку слушает.
— Когда музыка звучит — она для всех, — возразил Саша.
— Он еще спорит? Откуда здесь? Кто такой?
— Я студент-практикант.
Саша разглядел при свете звезд круглую, коротко остриженную мальчишескую головку, покрытую только что выросшими, из кольца в кольцо, кудряшками.
— А я — Инна Шефер, дочь Александра Яковлевича. А волос у меня нет, потому что я тифом болела.
Саша всмотрелся в смеющееся со вздернутым носиком мальчишеское лицо и никак не мог его представить девичьим. Гибкая тоненькая фигурка восхищала, но не убеждала.
— Моя мама — дочь врача из рода священников. Она очень ждала мальчика, а тут я... Стали думать, какое имя дать. Папа — немец, хотел мне дать северное имя Ингрид, но мама нашла в дедушкиной «книжке имен» три мужских имени: Инна, Имма и Римма. Теперь их девочкам дают. Вот мне и дали. Почему вы не показываетесь в клубе? Мы стараемся представить там что-нибудь интересное. И танцуем. А танцевать всегда интересно. Мне семнадцать лет. А вам сколько?
— Двадцать два. Заканчиваю Томский технологический институт. Буду здесь работать.
— Ой, как хорошо! Папу все время переводят. Надеюсь, здесь мы задержимся. Вы не против?
— Мне ли быть против наркомовских решений? До высот таких не добраться. Происхождение не позволяет.
— Как и мне. Частично — духовного звания, частично — немецкого. Хотя и русская.
— А вы немецкий язык знаете? 
— Как и русский. А вы?
— Слабо. И, несмотря на это, меня все-таки поставили монтировать присланный из Германии подъемный кран. Надписи немецкие и всякие замысловатые инструкции никто прочесть не мог.
— А папа?
— До директора — высоко, до Шефера — далеко.
— А вы забавный! И как же ваш кран?
— Смонтирован. Он самоходный, паровая машинка своя. И паровой котелок. Потому и технический инспектор здесь. Без его разрешения работать на кране нельзя.
— Так это вы Вакара вызвали? Он у нас остановился. И на рояле он играл.
— Теперь мне вдвойне страшно.
— Почему?
— Я тоже немного играю на рояле. Но, услышав Вакара, его волшебником себе представляю.
— И зря. Он милый и приятный человек.
— Технический инспектор на работе всегда зверем становится.
— Очень интересно! И на кран, и на «зверя» посмотреть. Мне можно попасть туда, на ваши испытания? И прокатный цех посмотреть.
— Если ваш папа позволит.
— Я скажу, что вы об этом просите. Ладно?
— Я согласен. Но удобно ли вам на меня ссылаться?
— Мне все удобно! И «если женщина захочет, то настоит на своем!»
— Это уже из оперетты. Думаю, дело будет посерьезнее.
— Не бойтесь, я приношу удачу.
Мальчишки, сопровождавшие девушку, наперебой стали просить ее поговорить с отцом, чтобы и им можно было посмотреть испытания. Но девушка топнула ногой:
— Баста! Здесь не цирк! Меня проводили, спасибо! Теперь по домам! И вам, студент, тоже. Вы где живете?
— Вот в этом доме, над вами.
— Вот здорово! А как вас зовут? А то как от вашего имени за себя просить буду?
— Александр Званцев. Я из будки крана стану вас в толпе искать. Народу много сбежится.
— Меня сразу узнаете. Других таких рыжих нет! Папа давно облысел. Итак, до утра? Девять часов?
— Вакар назначил.
— А я уже знала, — рассмеялась Инна и протянула Саше руку, прощаясь. — Желаю успеха, — продолжила она, к великому смущению женатого студента не отпуская его руки. — Это был Рахманинов, мой любимый этюд. Теперь он стал мне еще дороже.
— Почему?
— Потому что конфеты любила «Му-му», — сказала с насмешкой, вырвала руку, вприпрыжку взбежала на крыльцо и, не обернувшись, захлопнула за собой дверь.
— Хороша пташка, да не Машка, — вздохнул кто-то из не разошедшихся ребят.
— Эй, пострел, песню про целовальника знаешь? — остановил двинувшегося было Званцева один из них.
— Почему не знать? Могу и спеть с вами. И сразу завел :
Эх, да мы подходим к кабаку. 
Целовальник на боку... 
— Спит! — подхватила вся ватага и, положив руки друг другу на плечи, продолжала петь, спускаясь по улице. И уже снизу до Саши доносилось:
Целовальника по уху, 
Не люби нашу Маруху! 
Саша не стал даже взламывать ящик с надписью: «Захваты для рельсов», программа испытаний не предусматривала «удлинение узкоколейной железной дороги укладкой собранных в заводских условиях частей рельсового пути». В обязанность технического инспектора входило проверить паровую систему под нагрузкой и работоспособность всех механизмов. Аккуратный неразбитый ящик с рельсовыми захватами внутри оказался самым удобным местом для почетных гостей: заместителя директора Аскарова, Шефера с дочкой и технического инспектора Вакара.
Но пока отец только шел на завод, дочь в сопровождении Званцева входила в полутемный прокатный цех:
— Wunderbar! Как красиво! — воскликнула она при виде огненных полос и сверкающих змей, вылетающих из пары вращающихся валков, обжимавших в ручье и толкавших вперед раскаленную заготовку. Едва ее светящаяся головка показывалась из ручья, умелый и ловкий рабочий с артистической сноровкой подхватывал полосу клещами и, на вытянутых руках обводя вокруг себя сверкающей петлей, направлял в следующий ручей более быстро вращающихся в другую сторону валков. Пройдя несколько сужающихся ручьев, получив окончательную форму, драгоценная, еще горячая, изумрудного цвета стальная проволока наматывалась на вращающийся барабан.
— Как чудесно! И страшно за этих смелых мастеров, стоящих внутри огненной петли. Разве это не опасно?
— На заре проката действительно было опасно, когда все клети имели общий привод от паровой машины. Тогда, в случае поломки привода первых клетей, остальные продолжали тянуть полосу, выбирая петли.
— А как же рабочие? — взволновалась девушка.
  
— Кто не успевал перепрыгивать полосу, как спортсмен в прыжке планку, тот погибал, разрезанный пополам.
— Какой ужас! Ich habe Angst! Что же ваши инженеры смотрели?
— У инженеров, в прошлом розмыслов, свое понятие о чести. Путеец, к примеру, если прорываемый по его проекту с двух сторон горы тоннель не сходился, пускал себе пулю в лоб. А розмысел-прокатчик, говорят, бежал в соседний цех и бросался в ковш с жидким металлом, оставляя после себя только дымок. Так и хоронили беднягу вместе с ковшом, опуская его в вырытую прямо в цеху яму. Потом ее засыпали и покрывали железными плитами.
— Ведите меня туда, я хочу поклониться ему.
— Это было не здесь. Скорее всего легенда. Нам надо спешить, а то как бы самому не попасть в ковш.

Глава третья. ПАДЕНИЕ ИЛИ ПОДЪЕМ?
  
Мы подходим к кабаку, 
Целовальник на боку... 
  
Молодые люди подошли к месту испытания. Шефер был уже там, и дочь бросилась к нему со словами:
— Was sell ich? Das ist Kran? Eine so grosse Maschine aufder Schmalbahn! Das ist Wunderbar! (Что я вижу? Это и есть кран? Такая огромная машина на узкоколейке! Это восхитительно!)
— Что это так восхитило вашу дочь, товарищ Шефер? — поинтересовался Аскаров.
— Огромная машина на узеньких путях. А восхищается она всегда по-немецки. Это у нее с самого раннего детства, когда она говорила только по-немецки. В детский сад она пошла вместе со своими маленькими подружками-немками, где и осваивался литературный русский язык. Конечно, ей было легче, чем им, поскольку супруга моя была из русской семьи, имевшей отношение к духовному званию.
Саша в парадной форме стоял на площадке подъемного крана, как на капитанском мостике дредноута. Он внимательно всматривался в толпу: увидел опирающегося на палку Вакара. Палка была не дань моды, ее он носил после ранения на войне. Аскарова, механика Мехова и Шефера с дочкой....
Движение рычага — и тележка со своим поворачивающимся подъемным устройством покатилась вперед. Раздались восторженные крики и рукоплескания, как будто подъемная машина проделывала сложные «па». Саша потянул рычаг на себя — и подъемный кран поехал назад. Затем другим рычагом он повернул смотрящую в небо выносную стрелу, которой предстояло брать груз, направо от железнодорожного пути. Там были сложены грузы, которые он легко и перенес на стоящую на рельсах пустую платформу.
Но грузы были не только справа, но и слева, где находились зрители. Для большего эффекта там был приготовлен особо громоздкий груз, сколоченный из разломанных немецких ящиков, набитый всякой тяжелой рухлядью и обернутый веревочными канатами. Суетившиеся около него рабочие зацепили крюк крана за канатную петлю, устремив взгляды на конец стрелы. Она ярко вырисовывалась на фоне мрачного весеннего неба, когда зима делает последнюю попытку догнать красавицу-беглянку и остановить ее метелями.
Канат натянулся, и Саша, как бы слившись с подъемным краном, ощущал себя с ним одним существом. Как изменится вся его томская жизнь! Канат натягивался, как нерв, идущий к его мозгу. И вдруг заскользили Сашины ноги по полу кабины, а зацепленный груз не поднимался. Холодный пот выступил у Саши на лбу. Он непроизвольно, как наездник, которого обгоняют, ударяет любимую лошадь, перевел работу подъемной машины на крайний режим, с ужасом заметив, что ажурная стрела крана, вынесенная вбок, гнется, весь подъемный кран частью колес тележки поднимается с рельсов, вся его будка с котлом, со стрелкой манометра, показывающей опасную черту, накренилась. Кран падал. Саша бросился к котлу, открыл одновременно и свисток, и предохранительный клапан. Пронзительный, неистовый визг, как предсмертный крик жертвы, смешался с оглушительным шипением рвущегося из заточения пара. Полупрозрачное облако окружило его, и он мгновенно сполз на землю. Только быстрота случившегося спасла практиканта Званцева от серьезных ожогов.
Инна метнулась было к месту аварии, но отец удержал и строго, по-немецки потребовал, чтобы она ушла домой и ни во что не вмешивалась. С поникшей стриженой голов-коп побрела она к проходной, видя перед собой быстро шагающего отца и прихрамывающего Вакара.
Аскаров, как высеченный из камня, с непроницаемым монголоидным лицом, одним своим присутствием наводил порядок и тишину.
Саша и Гриша-такелажник сидели на обломках ящика, и Гриша ободряюще говорил:
— Ну, молоток! Машину собрал — и рекламанция налицо. Как в кабаке. Кран подъемный, что целовальник, на боку, ждет «по уху», выправляй Маруху, подкрась, как барышню к тиятру, где с пением и танцами. Опирета называется. А нам, мастерам, сполна — и с чарочкой. Жаль, по моим усам не потечет, да в рот не попадет.
— Почему?
— Работа наша сделана. Дадут мне, Саша, другую бригаду.
— Жаль, конечно, привык я уже к тебе.
— У нас так оно завсегда, что потяжельше на заводе — только Грише поднимать.
— Что ж тебе на плечи теперь ляжет?
— Рояля.
— Рояль?! — недоуменно повторил Саша. — В клубе-то только пианино. А в мартенах на рояле не играют. В прокатном — тоже.
— Ну и я о том же. У Шеферов только и есть рояль на заводе. А он тяжелый. Двадцать пудиков. Мне до этого надо крепче на ноги встать и ночью звезды сосчитать, на жестких бревнах поспать. Спиной окрепнуть.
— Квартиру другую им, что ли, дали?
— Ни, совсем съезжают от нас. И роялю с собой берут. Два раза погрузить придется — один раз на подводу, другой — на железнодорожную платформу.
Саша сам на понял, почему ему стало так горько.
Послышался звонкий топот копыт. Подъехала «карета скорой помощи» — личная коляска Шефера, с ним самим на козлах, а рядом, выполняя роль «санитара», сидел технический инспектор Вакар.
— Тутока он, тутока. Жив-живешенек, забирайте, товарищ Шефер. В облецах небесных на землю сошел, и хоть бы хны! А они горяченькие, как в бане.
Вакар с Сашей сели на заднее сиденье. Шефер погнал лошадь.
— Не понимаю, почему такой переполох. В детстве я попал в железнодорожную катастрофу, столкновение поездов, и то шуму меньше было.
— Сиди, сиди, молоток. Сам-то шуму не делай,— напутствовал дядя Гриша.
Шефер обернулся с козел и предложил Вакару поменяться местами.
— Я должен от всей души поблагодарить вас, товарищ Званцев. Вы не только оказали заводу услугу, но и меня лично спасли от суда, а то и от смерти. Старые легенды легли в основу новых заводов, но возвели тяжкую ответственность за технику безопасности на нас, руководителей заводов. Если бы вы не предотвратили взрыв парового котла, последствия были бы непредсказуемыми. Когда я стоял сегодня на нераскрытом ящике с рельсовыми захватами, то меня осенило, что здесь лежат вовсе не приспособления для удлинения рельсов. Я прочел и понял нашу с вами, а вернее мою, ошибку: в ящике лежали захваты рельс, на которых стоит кран. Они призваны помогать противовесу при перенесении груза с левой или правой стороны пути на открытую платформу, ради чего и был выписан этот кран моими предшественниками. Не вы, а я должен был это учесть. Не беспокойтесь о своей контрактации. Ее полезность подтверждена была вашей сметкой и инженерным подходом.
«Да, но рояль?» — вертелось на языке у Саши. Но он так и не решился задать этот вопрос.
Две недели пролежал в больнице ошпаренный паром практикант. «Небесные облаца», спустившие его на землю, были еще слишком горячими. Когда Саша Званцев вышел на завод, кабинет начальника технического отдела был пуст. Саша писал сухие письма семье, что отныне они будут иметь производственную стипендию, на большее пока он был не способен.
Отведенная Званцеву комната была на редкость неудобна, напоминая узкий коридор с единственным окном в торце, где только и можно было поставить стол с непременным телефоном. Втиснуть рядом выданную казенную железную кровать не удавалось, мешала несообразно расположенная дверь.
— Пошто Господь Бог начальство хозяйственное обижает? Вместо мозгов — труха с соломой, а те лошадиное стойло или хлев коровий инженеру заводскому для жилья предлагают. Мужики себе избы лучше строят. До Аскарова напрямик пойду.
— Не надо, дядя Гриша. Здесь из окна особняк виден. В нем рояль стоял. Я окно открою — и мне музыка слышится. Там сейчас ремонт идет. Аскаров мне его обещал, как семья приедет. А жена — тоже инженер.
— Какой из бабы инженер? Ей бы еще енеральские эполеты и штаны из-под юбки с лампасами. Вес одно наш брат не признает. Не обложишь — не поедешь, особливо ежели в гору.
Саша только пожал плечами:
— А про комиссарш не слыхал?
— То другое дело. Там оружье, маузер или что еще. Под пулей чего не сотворишь? А тут у твоей бабы даже ухвату не будет. Вот так.
Практиканта Званцева после выхода из больницы назначили помощником механика завода. Заказы на запасные части, которых и сделать здесь нельзя, сыпались к механику завода. И Мехов свалил эту гору бумаг на студента и ставил свои крючки, обещая выполнить. Городские дома были на заводской электросети, а небольшая заводская электростанция с такой нагрузкой не справлялась, и лампочки не горели, а тлели. Тут Мехов был безжалостен и на каждую новую просьбу о включении отвечал отказом, хотя бы она исходила от самого секретаря райкома партии товарища Гришкана.
Секретарь райкома, как и секретарь факультета в Томске — Бурмакин, невзлюбил практиканта Александра Званцева, приехавшего теперь сюда на практику, притом без согласования с ним.
Он запросил у секретаря механического факультета или парторганизации отзыв о студенте Александре Званцеве. Ответил ему с большой охотой Бурмакин, любезно выслав выдержки из протокола заседания комиссии по чистке, порочащие классовое происхождение Званцева. Гришкан обрадовался, что его неприязнь верно подсказана партийным чутьем, и решил действовать.
Неудачное испытание импортного крана Званцевым и поспешный отъезд Шефера вооружили Гришкана на раскрытие факта «вредительства».
Званцев поселился в своей комнате и скоро почувствовал все ее неудобства. Когда он бывал дома, телефон не переставал звонить, и знакомый голос телефонистки сообщал, кто его разыскивает. Не только днем, но и ночью часто заставляли ею вскакивать с кровати и бежать к столу. Иногда было достаточно передать указание. Но в большинстве случаев — одеваться и идти на завод, к домнам на скиповой подъем или в прокатный цех, где будут менять подшипники у валков, где разработались «ручьи» и проволока выходила не того диаметра. Порой приходилось сколачивать бригаду слесарей, а то и самому браться за ключ или молоток.
Но чем больше требовал от него завод, тем крепче он привязывался к нему. Заботы механика захватывали Сашу, не давали ему и подумать о чем-нибудь другом.
На очередном заседании райкома, как всегда, были постоянные его члены, в их числе: Аскаров, партийные активисты комбината, городские власти, ОГПУ и милиция.
Гришкан, прозванный «узкоколейным», низенький человечек с вечно подозрительным взглядом близко посаженных друг к другу глаз, с кем можно — властно крикливый, с кем надо — сладко угодливый, объявил, что в повестку дня вносится вопрос первой важности: о предотвращении вредительства на металлургическом заводе.
— Разве к этому есть основания? — недовольно осведомился Аскаров.
— Есть и достаточно веские. Пренебрегая ими, легко потерять партийный билет. У вас на заводе поломку ценного импортного оборудования стараются списать на технологическую ошибку. Виновники же этого преступления слепо окружены вниманием. Одного отправляют в Москву, подальше от ЧП, а другого назначают помощником механика, чтобы быть поближе к важным объектам.
— Если вы имеете в виду поломку импортного крана во время опробования, то испытания для того и проводились, чтобы выявить дефекты и предъявить изготовителям рекламацию. Что же касается молодого специалиста, хорошо проявившего себя, то, на наш взгляд, только загружая его работой, можно получить хорошего инженера, — с подчеркнуто холодным спокойствием парировал нападки Гришка на Аскаров.
— Очень жаль, когда некоторые коммунисты не видят в случившемся факта вредительства, рискуют своими партбилетами, пренебрегая бдительностью в разгар завершения борьбы с оппортунизмом и опасными уклонами, — заключил секретарь райкома. Закрывыя заседание, он попросил чекиста и милиционера задержаться.
— Наш долг — прийти на помощь слабому коммунисту, стоящему во главе завода. Вы должны будете ежедневно осведомлять меня о всех неполадках, случившихся на заводе. Необходимо иметь на руках достаточный материал для предотвращения вредительства, знать каждый шаг гражданина Званцева, все его связи и знакомства.
— Слушаюсь, товарищ секретарь райкома! — громко щелкнул каблуками ретивый глава милиции.
Гришкан остался вдвоем с чекистом Клыковым, мрачным, грузным мужчиной, с поникшими усами и спадающими на глаза густыми бровями.
Секретарь, приложив руку к остренькому подбородку, расхаживал по кабинету.
— Я так думаю, товарищ Гришкан, — сказал Клыков каким-то полузадушенным басом. — Вредительство надо показать, а потом брать по подозрению.
— То есть как это показать? — обернулся к нему Гришкан.
— Чтобы всем видно было, — невозмутимо пояснил Клыков.
— Самим заняться диверсией?
— Надо обезвредить вредителей, не дать им сделать это самим.
Гришкан задумался. Ни он, ни Клыков не доросли до будущих методов ОГПУ, когда «врагов народа» выявляли не на основе их действий или приписанных им, а с помощью вырванных пытками лжепризнаний. Кстати, впоследствии такой же жертвой станет и сам Гришкан. Но в ту пору они бездумно решили готовить зловещие диверсии, за которые ответят намеченные ими лжевредители, в первую очередь Шефер и Званцев.
Саше, как и большинству советских людей, и в голову не могло прийти такое глумление над народом. Он, счастливый, что работает на старинном, пусть с изношенным оборудованием заводе, радостно и честно нес, как тогда говорили, «трудовую вахту».

Глава четвертая. ВАЛ ИЗОБРЕТЕНИЙ 
  
Как неотступное видение, 
Всегда приходит озарение. 
  
Быстро пролетело лето, кончались месяцы студенческой практики. Званцев сжился с заводом, который стал для него родным. Но уже завтра он покинет свою продолговатую, ставшую привычной комнату. Завтра он услышит в последний раз многозвучный, призывный заводской гудок, в последний раз посмотрит на отражение доменных печей и примыкающего к ним мартена в зеркальной глади огромного пруда. Посмотрит туда, где в дымке возвышается еле различимая его любимая скала, мысом вдающаяся в водную ширь. Завтра маленький салон-вагон, заботливо предоставленный практиканту, возьмет его, чтобы колесить по бесчисленным поворотам узкоколейки, и тогда и завод, и пруд, и доменные печи, с батареей не уступающих им в росте кауперов, уже не будут ему видны. Но он вернется, меньше чем через год, вернется сюда инженером, чтобы отдать приобретенные знания и навыки любимому заводу. Вернется со всей семьей и обживет обещанный ему особняк. Кто же будет служить Белорецкому заводу, неутомимый аварийщик или неуемный выдумщик?
Сидя у открытого окна, он вспоминал о тех идеях, которые обуревали его в последние годы, о своих несчетных выдумках. Вот недавно в мартене... Он знал, конечно, о центробежном литье, когда струя жидкого металла льется во вращающийся металлический кокиль. Центробежная сила распределяет не затвердевший металл по внутренней цилиндрической поверхности охлаждаемого кокиля, и там остается отлитая неподвижная труба. Ее придется вынимать.
Недавно они, контрактанты, Званцев и Поддьяков, — несуразно высокий и безмерно веселый человек, работающий по специальности в чугунолитейном цехе, в хозяйстве механика завода, — два друга с одного курса Томского технологического института, рассуждали об отливке в кокиле, пока огненная струя, вздымая феерический фонтан искр, лилась в неподвижную изложницу, готовящую болванку для проката.
— А что, Коля, если вместо болванки отливать трубу в движении, освобождая в кокиле место для ее наращивания.
— Ну и что ты, Саша, хочешь этим сказать? Что изложницы — не наложницы и в вальсе или в танце живота, как шашлык на вертеле, не вертятся?
— А если заменить неподвижные изложницы вращающимися кокилями, а застывающая труба силой тяжести будет сама двигаться вдоль кокиля... Освобождающуюся его часть можно вновь заполнять жидким металлом.
— Что ж у тебя струя бесконечной будет? «Нет искрам счету, ковшу дна» — смеясь, переделал тот ломоносовские стихи, чтобы поддразнить друга, заставить его подумать. Решение же у Званцева было уже готово,
— Ковшей должно быть несколько, по числу мартенов. Знаешь, как в старину, к примеру, отливали царь-коло кол?
— Должно быть, царь-вагранку величиной больше домны построили, чтобы одной плавки на царь-колокол хватило. Дураки, что ее не сохранили. Она была бы сегодня ценнее многих памятников.
— Дураки не дураки, а поступили умнее. Вырыли большую яму с опокой для гигантской отливки, соорудили вокруг ямы несколько вагранок и процессы в них вели так, чтобы металл поочередно поспевал и струи его в опоку колокола непрерывно лились. В одной металл на исходе — в соседней летку пробивают, свежую струю пустить. Так что предки наши со сметкой были.
— Так что: думай о будущем, а гляди в старое. Недаром они гелиссу выдумали.
— Гелиссу? — переспросил Званцев.
— Ты, Саша, изобрести хочешь гелиссоидальное литье, где каждая молекула совершает и вращательное, и поступательное движение, как бы по витку пружины. Только придется тебе в шахтеры записаться и от жены отказаться.
— Почему? — удивился Званцев.
— А потому, что отлитая гелиссоидальная труба из кокиля под влиянием своей тяжести должна выходить. А куда? В колодец или в шахту. И все твои механизмы для обрезания труб, нарезки их концов глубоко в шахте должны быть под твоим присмотром, в сырости и в духоте. Хуже бани, какую ты при испытании крана принял. Вот жена тебя и прогонит. И без штанов. Зачем они в бане-то нужны?
Через три дня Поддьяков шутливо, как мог только он один, выбрасывая длинные ноги, явился к Званцеву с какой-то моделью.
— Сегодня плясать будем! — весело объявил он. — Я смастерил модель из привода ручного сверлильного станка со сквозной трубкой вместо сверла.
«Опять сверлильный станок!» — подумал Саша. Коля принесенной бензиновой лампой нагрел металлический сосуд, где расплавил несколько стеариновых свечей. Он заставил Сашу крутить трубку, прилаженную так, чтобы она была открыта и сверху и снизу, а сам направил в нее струйку расплавленного стеарина. Скоро из нижнего конца трубки стала выползать стеариновая свеча, пустая внутри.
— Трубка, — обрадовался Саша.
— Это не все, — еще веселее продолжил Коля, — мало заполучить мамзель дела Труб с ее капризами. Знаем таких! Застрянет и засядет в кокиле. Силой ее тогда из вращающегося кокиля все время придется вытаскивать. А это не дело.
— А каким образом тогда решать эту задачу?
— Поставим кокиль горизонтально и приладим к нему крутящиеся вместе с ним и самостоятельно вращающиеся валки, чтобы вытягивать отлитую, но еще не остывшую трубу. И вся наша крутотрубинация останется на поверхности земли.
Друзья, захватив модель, отправились к директорам Аскарову и Чанышеву, ведавшим реконструкцией завода.
О Чанышеве Саша слышал еще при поступлении в институт. Это был тот самый обладатель феноменальной памяти, выучивший наизусть Коран, не зная арабского языка. Татарин невысокого роста, крайне немногословный и предельно обязательный. Невозможно было представить задачу невыполненной, если она поставлена ему самому или им самим. Оба они с интересом отнеслись к замыслу молодых людей, но Аскаров сказал:
— Не пойдет. Это какие же средства потребуются!
— Не пойдет, ребята, — подтвердил Чанышев и добавил. — Сегодня не пойдет. Но завтра начнется индустриализация страны. Тогда и можно предложить вашу новую технологию.
«Что за рок такой! — с горечью подумал Званцев. — Что ни делаю — все для завтрашнего дня, словно обгоняю свое время и не сегодня живу!»
Смотря в открытое окно, он припоминал, как год назад, по настоянию профессора Тихонова, проходил практику в Москве на концессионном заводе шведской фирмы «SKF», поставляющей шариковые подшипники на весь мир. Не было нигде машины, где не стояли бы шарикоподшипники фирмы «SKF».
Это была еще старая Москва, с извозчиками и трамваями, облепленными людьми, как сладкая липучка мухами. Один из маршрутов шел от Шаболовки, где находились заводы «SKF», прямо до Сокольников. Сашу приютили переехавшие сюда раньше его омские друзья Плетневы, вместе с милым Борей, увлекшим когда-то Шурика классической музыкой в граммофонной записи.
Проезжая в поезде через Россию, Званцев удивлялся нелепому делению полей на узенькие полоски, еще сохранившейся «чересполосицы», не допускавшей применения эффективных машин. «Только не сжата полоска одна» — вспомнилась ему горькая некрасовская строчка. «Нет! Не так должны люди обрабатывать посевы! — подумал и усмехнулся: — Опять я время свое обгоняю. На каждый замысел, вроде гелиссоидалыюго литья труб, надо жизнь положить, пробивая новизну, пробуя и переделывая. А сколько идей! Изобретения у нас не принимаются с радостью, а силой внедряются, как костыли кувалдой».
Практиканта на завод фирмы «SKF» приняли только в подсобный цех, дали какую-то раму клепать. Но шила в мешке не утаишь. Званцев скоро понял, что никакого особенного оборудования нет, а есть четкий распорядок работ и ответственность каждого рабочего за выполняемую им операцию, строгий контроль качества и точности до микронов. И у него зародилась идея станка-автомата с перехватом изделия при обработке кольца подшипника. Он никому не рассказывал о своем желании сделать проект такого станка в институте, но неожиданно его, простого слесаря, пригласил к себе директор фирмы. Он усадил Званцева и, заглядывая ему в глаза, сказал:
— Я наблюдал за вами, господин Званцев. Вы делали незнакомую вам раму не так, как любой другой рабочий, дорожащий своим высоко оплачиваемым нами местом. Вы не боялись применить неизвестные нам новшества и рама получилась легче и прочнее. Я размышлял о той взаимной выгоде, если вы сочтете возможным по окончании института перейти на работу к нам в фирму, не в Швеции, а здесь на концессии. Подумайте. Материальные условия для вас несравнимы с жалованием на любом советском заводе. Мы оплатили бы затраты на вашу контрактацию и неустойку, если она предусмотрена. Ваша работа у нас, господин Званцев, укрепит отношения концессии с вашей страной, намечающей создание своей шарикоподшипниковой индустрии, где ваш, приобретенный у нас опыт, оказался бы весьма полезным. Итак, решайтесь.
— Господин директор! Я еще даже не инженер и не только польщен, но поражен вашим интересом ко мне. Это я должен благодарить вас за пройденную мной здесь школу производства, контроля и личной ответственности. Я не увидел у вас сверхъестественного оборудования, но у меня появились идеи, как его создать.
— Вы видите, я не ошибся в вас.
— Напротив, вы не знаете, что я ничего не довожу до конца.
— О, смею уверить, у нас вы стали бы иным. Ваша соотечественница, госпожа Софья Ковалевская, профессор и доктор наук в Швеции, приобрела мировую известность. Это ждет и вас... у нас, — и он вопросительно уставился на Званцева поверх дорогих очков.
— Я не буду просить у вас срок на обдумывание, господин директор. Мне слишком дороги наши русские беды и непорядки. Я буду служить им, хотя и не стану Софьей Ковалевской.
Директор со строгим лицом проводил его до дверей кабинета.
Резкий звонок телефона прервал Сашины воспоминания. Он машинально схватил трубку и услышал испуганный голос телефонистки:
— Пожар, товарищ механик! Горят оба угольных склада на доменном дворе.
Званцев бросил телефонную трубку и пулей вылетел из комнаты. Он бежал, задыхаясь, под горку, к заводу, к складам древесного угля, которым загружали вагонетки скипового подъемника. Там стояли и рудодробилки, готовя для домен шихту. Справа и слева поднимались огненные стены. Beтep переносил по воздуху горящие головешки. Суетились беспомощные пожарные.
Званцев схватил чей-то балахон, обмакнул его в бочке с водой, с трудом дождавшись когда он промокнет, накрылся им с головой, оставив щелку для глаз, и ринулся между пылавших стен. Кто-то пытался удержать его, уверяя, что он ничем не поможет. Но он был механик и должен осмотреть камнедробилки. Званцев поступал скорее отчаянно, чем отважно. Огонь был со всех сторон. Балахон высох. Но он все-таки добрался до камнедробилок. Они были в порядке. Там было нечему гореть. Кто-то грубо схватил его под руку и повлек за собой.
— Сейчас же в поезд. Вещи там. Не хватало мне головешки вместо практиканта, которого в поджоге, чего доброго, заподозрят.
Горло перехватило у Саши, когда смысл слов Аскарова дошел до него.
Пришел в себя он уже в салон-вагоне. В окне поблескивала речка, отражая лесистый берег. Поезд круто разворачивался на повороте. За прудом мелькнули башни доменных печей, освещенные пламенем горящего на складах угля.
В Томске Сашу Званцева ждал сюрприз.
Семья была уже в сборе. Улыбающаяся Катя и радостная Нина, взявшись за руки, выбежали ему навстречу. Хозяйка-татарка что-то быстро говорила на своем языке. К Сашиному удивлению, Катя перевела, что та очень довольна возвращением хозяина.
— Ты выучила татарский язык? 
Катя сделала загадочное лицо:
— Люди, долю живущие рядом, начинают понимать друг друга.
Таня ждала Сашу на кухне. Лицо ее было озабоченное и радости не отражало.
— Ну, как вы тут? — спросил Саша. — Я к вам прямо с пожара.
— Считай, что нa пожар и приехал, — сказала Таня.
— В чем дело?
— В институте объявлено об ускоренном выпуске инженеров, боюсь за себя, за проект еще не бралась.
— Не беда. Я тоже свой проект автоматического станка только начал. О том, чтоб в Белорецке что-нибудь сделать, не могло быть и речи. После поломки, крана во время испытания, о чем я писал, накануне отъезда загорелись склады древесного угля для доменной печи. Наверное, поджог. Аскаров меня сразу отправил, едва я из огня вышел, камнедробилки проверял,
— Ну и дурак! Что ты мог сделать? Если бы даже и случилось что с ними. Ни один рабочий, как ты, в огонь не пошел бы.
— Во всяком случае, мы имеем теперь сто тридцать три рубля в месяц промышленной и профсоюзной стипендий. Конец нищете!
Мария Кондратьевна сухо приветствовала зятя, спросив, что он привез ей с практики.
Саша развел руками. Мария Кондратьевна отвернулась. Вмешалась Катя и рассказала про Николая Ивановича, который хлопочет о создании еще нескольких плодо-пунктов, чтобы снабдить Сибирь своими яблоками.
На следующий день Саша был у декана Тихонова и сообщил подробности своей практики в Белорецке.
— Белорецк Белорецком, a «SKF» интересуется проектом твоего станка-автомата. Мы его за дипломный проект зачтем. Дипломного делать не будешь. Закончишь — и отправляйся на свой Белорецкий завод. Жену твою туда же отправим, как и заводского стипендиата Поддьякова. И еще Зотиков будет с вами. Три человека — это уже сила.
Конечно жаль что ты шведа отбрил. Он нашему институту был бы полезен.
В январе 1930 года проект «Станка-автомата А.П. Званцева» был готов. Снятые с него синьки за приличную сумму были проданы институтом шведской концессии, а Званцев первым из квадриги получил звание инженера. Неделями позже такое звание получили и Таня, и Дубакин. Катя разрывалась между мужем Юрочкой, назначенным в Иркутск, Таней Сашей, и уезжавшими в Белорецк, и Марией Кондратьевной с внучкой. Они отправлялись на заимку к деду. Решили полагающийся выпускникам месячный отпуск провести наполовину в Барнауле, а наполовину в Омске, у родителей Саши.
В марте месяце 1930 года инженеры по контрактации уже ехали в Белорецк.
В Тирляне, при виде маленьких узкоколейных поездов, Таня поморщилась и сказала:
— Боже! В какую дыру, загоняют меня!
Саше казалось, что у него отрастают крылья, которые принесут его к любимому заводу.
Мария Кондратьевна с маленькой Ниной должны были приехать позже, когда супруги Званцевы (кстати, Таня так и оставила себе фамилию Давидович) переедут в обещанный им особняк. Званцева на заводе ждали, и не только Мехов и Аскаров, но и секретарь райкома партии Гришкам и чекист Клыков.
Званцев, по приезде в свою длинную комнату, крайне не понравившуюся Тане, одновременно получил высокое назначение — главным механиком Белорецкого металлургического комбината, в то время, как Таню направили младшим конструктором в технический отдел, что она сочла личным оскорблением. И несправедлива была в претензии к Саше. В институте они с ним были во всем равны, а теперь он среди главных лиц завода, а ее оценили не выше чертежницы!
Клыков сказал Гришкану по поводу возвращения Званцева:
— Теперь труднее брать будет. Уфа вмешаться может, как-никак самостоятельная республика, Званцева Почетной грамотой наградившая.
— Ничего, — сказал Гришкан. — Повторение — мать учения. Чему-то мы с тобой, Клыков, уже научились.
— Разве что так, — зловеще усмехнулся в усы Клыков. 
Своим назначением Званцев был ошеломлен. Но перед Таней не считал себя виноватым.

Глава пятая. ВСТРЕЧИ АЛТАЙСКИЕ 
  
Сегодня — "Во мгле Россия" 
Завтра — мощь индустрии. 
  
Встреча родителей Саши Званцева с Давидовичами произошла в Барнауле, па заимке Николая Ивановича. Собрались почти все. Не обошлось и без специально прикатившей на эту встречу Кати Дубакиной, отпустившей своего Юрочку повидаться с родными. Она вместе с отцом и матерью и четырехлетней Нинусей встречали омичей на вокзале.
Собрались все на перроне. Номер вагона не был известен и группа с заимки оказалась вдали от смущенно озирающихся старших Званцевых.
Катя первая заметила их среди тесной, галдящей, снующей толпы. Они стояли рядышком у вынесенных из вагона корзинок с гостинцами. Держа руку на плече маленькой Нины, Катя вихрем бросилась к приезжим, покрывая их недоуменные лица поцелуями. Ведь они никогда ее не видели.
— Вот это, внучка ваша Нинуся... — начала было Катя и обнаружила, что девочки нет, затерялась в толпе.
— Простите, Бога ради, я сейчас отыщу ее, выдам как следует проказнице, и приведу к вам.
— Умоляю, не надо ее обижать, она же еще маленькая, — взмолилась Магдалина Казимировна. — Мы по дождем.
— Конечно, подождем. Ведь не под дождем, — поддержал жену Петр Григорьевич.
Но Катя уже не слышала его, ринувшись в толпу и оказавшись перед молоденьким, еще безусым, но строгим милиционером с рукой на кобуре.
— Товарищ милиционер, наша внучка здесь не пробегала? — обратилась к нему Катя.
— Какая может быть у вас внучка, гражданочка? Не морочьте мне голову.
— Господин постовой! У меня бумажник украли, — подбежал взволнованный толстяк с бородкой.
— Постовой-то я постовой. Но не средь бывших господ, а у наших товарищей на перроне порядок соблюдаю. А вы тут с бумажником...
— Товарищ милиционер, непорядок вон там, народ сгрудился, — указала Катя.
— Сам вижу. Погодьте вы со своими внучками и бумажниками, — и блюститель порядка быстро зашагал к скоплению народа.
Катя не отставала, толстяк пыхтел рядом,
— А ну, что за кутерррьма? — издали с грозным раскатом крикнул блюститель порядка.
— Дэти дэрутся. Мужчины разнять не могут. Баба нужна, — сказала цыганка в яркой шали.
— А мы попррробуем! — нагоняя раскатами страху, пригрозил милиционер. — А ну, пррриказываю всем рррразом рррразойтись!
От такого окрика народ попятился, открыв разъяренную девчушку лет четырех. Сидя верхом на поваленном шестилетнем мальчишке, она дубастила его изо всех девчачьих сил, а тот ревел, не зная как увернуться.
А ну, рррева, и ты, ррразбойница! Пррриказываю встать. Погодьте вы у меня.
— Нинуся, что ты делаешь? — вмешалась Катя, хватая девочку за руку.
Сконфуженный мальчишка поднялся, исподлобья глядя на милиционера.
— Энтот? — спросил страж у толстяка.
— Он, он самый около нас вертелся.
— Давай бумажник! Рррразом! — потребовал милиционер, кладя руку на кобуру.
Мальчонка в рваной ватной куртке с чужого плеча перетрусил и достал из-за пазухи толстый бумажник:
— Я его нашел. Хотел дяде отдать.
— Не ты нашел, а мы тебя нашли и дядю твоего, кто улов твой хапает, тоже найдем.
Мальчик плакал и слезы расплывались по его давно не мытому лицу. Катя повела девочку к последним вагонам прибывшего поезда, к стоящим там старшим Званцевым.
— Вот ваша внучка, властями уже разбойницей названная.
— Я не разбойница. Он меня за косу дернул.
— Верно, не разбойница! — согласилась Катя. — Она преступника задержала.
— Подумать только, такая крошка и на подвиг способна! — радостно восхищалась Магдалина Казимировна.
— Вот это твоя бабушка, баба Магда и деда Петя, — представляла свою племянницу Катя, не дав новым родственникам опомниться.
— Ах! Боже мой, — шептала Магдалина Казимировна, целуя девочку и доставая из корзины какую-то игрушку.
— А у меня такая есть, — бойко заявила девчушка.
— А у меня чертик в стеклянной палочке. Нажмешь вот здесь — всплывет? Отпустишь — сядет на дно, — показывал Нине игрушку дед.
— А я хочу русалочку. Пусть она всплывает.
— Так ведь так мастерами сделано.
— Переделай.
— Девочка моя, а у дедушки твоего пальчиков нет.
— Почему? — и Нина стала разглядывать дедовы культи.
— Ах ты, моя Почемучка, — говорила новая бабушка. — На войне дедушка твой пальчики потерял.
— И не нашел?
Магдалина Казимировна горько улыбнулась.
Подошли Николай Иванович с Марией Кондратьевной. Знакомясь на ходу, всей гурьбой направились к выходу. Приехавших ждал просторный рыдван, куда все и погрузились.
— Из города выедем, тряско будет, — предупредил Николай Иванович,
— Мне-то привычно, как кобыле под седлом, — сказал Петр Григорьевич, — по степям натрясешься, а рюмочку примешь, она любой ухаб снимет.
— И не разобьется? — с серьезным видом спросила девочка, вызвав общий хохот. Ехать стало веселее.
— Мне, право, неловко перед вами, Магдалина Казимировна, что кавалер наш не достал для вас лучший экипаж, — извинялась Мария Кондратьевна. — Вас в Смольный, небось, лихач доставлял?
— Я в Омскую прогимназию пешком ходила. Кичась или не кичась своим происхождением, дамы
нашли общий язык и скоро перешли на «ты», а затем и вовсе стали звать друг руга по имени. Затем вновь возникшей семьей фотографировались. Уникальный снимок сохранился у Званцева.
Родители знакомились с заимкой, любовались с высокого берега величественной Обью. Беседовали до позднего вечера, рассказывали Шурику обо всех родных. Мама шепнула:
— Как бедно живут-то, бывшие дворяне. Мужчины выходили покурить, причем свою самокрутку Петр Григорьевич умудрялся скручивать сам.
Завершив прогулку посещением кустарника, Петр Григорьевич сказал:
— После малой нужды газам волю не дать — это все равно что рюмку водки выпить и селедкой не закусить.
— Ладно уж, — отозвался Николай Иванович, — пойдем в сарай, там заветная, сам из яблок гнал, дожидается и селедка лова своего и соления собственного. Словом, все свое, самогонное, — и он улыбнулся в усы.
Так дружба у них получилась мужской, подобающей.
Как минуты пролетели три дня, и все Званцевы, молодые и старшие, собрались в путь. Николай Иванович устроил прощальное застолье. Девочка с полной корзинкой обошла весь стол и с серьезным видом положила перед каждым сидящим по отборному, красивому яблоку. Николай Иванович встал и, держа бокал со своею яблочной настойкой, провозгласил тост:
— Двадцать три года «Россия во мгле», как определил западный корифей, веря в нас. По математической магии, два да три будет пять. Пятилетка выходи г. Дети наши инженерами отправляются осуществлять ее, объявленную. Сердцем желаю им вывести Россию из мглы, превратить ее в страну электричества, прокатных станов и цветущих яблонь.
Потом все отправились на вокзал. Для старших Званцевых раздобыли извозчика, от которого не отставала шумная бричка. «Значит, можно было так и при встрече», — подумала гостья, улыбаясь. На перроне Давидовичи долго махали платочками уходящему поезду. Кто знает, когда увидимся теперь?
В Омске Шурик с Таней сделали остановку и погостили у родителей Шурика, побывавших у новых родственников в Барнауле, повидав внучку Нину.
Званцевы жили уже не в холодных сырых комнатах протезной мастерской, а в доме Липатниковых, уехавших навсегда в Польшу, оставив дом на попечение друзей. Родители делали все возможное и невозможное, чтобы достойно принять дорогих гостей, созвав всех беглецов былой теплушки: Зенковых, во главе с «патриархом» тетей Клашей, и других близких. Среди них были и Нина, и Зоя — будущие врачи. Они поступили в медицинский институт, открытый в Омске усилиями Владимира Васильевича Балычева. Конечно, он был среди гостей. Пришли также и старые мастера протезной мастерской, любившие Петра Григорьевича, так много сделавшего для них в то трудное время всеобщей безработицы. К сожалению Саши, на встрече не было ни Вити, учившегося в Московском институте физической культуры, ни Миши, находящегося в экспедиции, ни Бори. Он с родителями жил в Москве.
Тане не нравилось омское общество, по ее словам, мало культурное, но она ничем не выдала этого, стараясь быть веселой и со всеми ровной, перенеся сюда томский студенческий дух, радуя этим наивного Шурика. И он охотно согласился устроить ей встречу с настоящей аристократкой, фрейлиной царского Двора, бывшей баронессой Эльзой фон Штамм.
Но перед этим произошло невероятное событие, равно заинтересовав и город, и науку, и религию.
Был ранний теплый весенний день. Таня сидела на ласково освежающем сквозняке. Кухонная дверь, как и дверь во двор, была открыта и через них были видны бродившие кругом куры, рядом с ними крутился надувшийся, готовый лопнуть индюк. А на улице перед окном остановилась стайка собак, проявляя повышенный интерес друг к другу. Внезапно они прекратили это занятие, шерсть у всех поднялась дыбом, и они с воем и визгом бросились врассыпную, а Таню на миг ослепил, словно направленный ей в глаза зеркальцем, солнечный луч. «Что за глупые шутки!» — рассердилась Таня. Природное упрямство не позволило ей уйти. Пошарив рукой по листкам заполняемого дневника, она нашла приготовленные для солнечного дня темные очки и надела их. И во время. За открытым окном в воздухе висел искрящийся огненный шар размером с детскую головку. Он, слабо шипя, влетел в комнату. Таня окаменела, что и спасло ее.
Шар лениво пролетел мимо, и в доме разом зажглись все погашенные электрические лампочки, потом ярко вспыхнув, они все разом погасли. В комнате была старинная наружная проводка. Она дымилась, очевидно, ее повредило короткое замыкание. Пробки сразу перегорели.
Шар парил, медленно продвигаясь на кухню. Что-то ему не понравилось, он ускорил движение и выскользнул во двор, где, как лиса в курятнике, наделал невероятный переполох. Там он столкнулся с индюком и взорвался, оставив куриные тушки по всему двору. Неприятно запахло жжеными перьями.
Вернулись Магдалина Казимировна с Шуриком,
Таня, в слезах, рассказала им о происшествии
— Шаровая молния, — заключил молодой инженер. — Хорошо, что ты не двинулась с места.
— Знамение Божье! — уверенно произнесла Магдалина Казимировна, истово крестясь. — Надо батюшку пригласить, чтобы освятить комнату и кухню, где это чудище пролетало...
— Я думаю, мы с Таней не понадобимся. Нас баронесса Елизавета Генриховна ждет.
— Как же я выгляжу после такого потрясения. Мне слова не вымолвить.
— Еще как расскажешь про шаровую молнию. Заедем в магазин, новую электропроводку купим. Менять придется. От баронессы к Владимиру Васильевичу. Он физику преподает. Всю местную научную братию на ноги подымет.
— Владимиру Васильевичу мы всегда рады, но сейчас владыку звать надо со святыми братьями в рясах, — настаивала Магдалина Казимировна.
— Мамочка, что ты! Они вас голыми в Африку пустят. У Демьяна Бедного поп говорит: «Все люди братья. Люблю с них брать я!»
— Богохульник твой Демьян!
Со двора вошел Петр Григорьевич с обгорелой курицей в руках:
— У кого пальцы есть, ощипать опаленную надо.
— Вот батюшек и угостим. А ты, Петечка, хоть бы за меня заступился против их безбожного Демьяна.
— Что я? Лучше Есенина не скажешь: «Когда прочел Евангелие Демьяна, мне гадко стало так, как будто я попал в блевотину, извергнутую спьяна». Крепко сказано? С пониманием.
Таня пришла в восторг от общения с бывшей баронессой, теперь сморщенной старушкой, все помнящей об императорском Дворе. Она даже знала кого-то из Сабардиных. Правда, о Давидовичах ничего не слыхала.
Услышав рассказ Тани об огненном шаре, она поцеловала Таню и, перекрестив ее перед иконой, молвила:
— Быть тебе, Богом избранной, счастливой, всеми признанной.
Это укрепило в Тани сознание ее превосходства над мужем, который был все еще юнцом и происходил из купеческой семьи.
Наконец, пришла пора молодым специалистам, как выразилась Таня, отбывать «барщину» на Урале. Этим же поездом с энтузиазмом ехали в Белорецк выполнять пятилетку их друзья-однокашники Поддьяков — литейщик, с женой, ждущей второго ребенка, и грузный добряк Зотиков — механик.
С едой становилось худо. Надвигалась индустриализация с одновременной коллективизацией и переходом сельских работников на возникающие заводы, что не могло не сказаться на продуктивности сельского хозяйства. Было нелегко, даже трудно, но вера в будущее подогревала энтузиазм. В стране все чаще поговаривали о введении карточной системы.
НЭП, богачи-нэпманы как-то незаметно исчезли вместе с обеспеченными золотом червонцами. Начиналась первая пятилетка, ставшая дерзким символом грядущего и наивного общего желания — осуществить намеченное. Менять все за пять лет ехали на Урал и инженеры-томичи.

Часть пятая. ИНДУСТРИАЛИЗАЦИЯ
  
Страну неграмотных крестьян
Преобразит прокатный стан.
  
Глава первая. ВЛЮБЛЕННЫЕ
  
Любовь их общая зовет,
Не чудо-девушка... завод!
  
Если бы не дымящие трубы, громады доменных печей, то здешнее место с лесистыми пологими горами, со смолистым запахом лесной глуши и неоглядным прудом с зеркальной поверхностью вполне могло бы стать лучшим уральским курортом. Казалось, заводчики испортили все, но на деле получилось удивительное сочетание мест труда и отдыха. А заводская плотина, запрудившая Белую, главную реку Башкирии, растекающуюся в низовьях вширь... Не она ли образовала чудесное лесное озеро, усилив красоту здешнего края. Саше Званцеву здесь решительно нравилось. 
И была на пруду живописная отвесная скала, как бы выступившая для вдохновения поэтов, и для купания. Скала эта была неразрывно связана с новым белорецким другом Саши Костей Куликовым, местным поэтом и шахматистом «всебашкирского» масштаба. Он простодушно явился в продолговатую комнату Саши Званцева, где только что отбушевал ураган страстей, в которых было все: и обидные слова, и несправедливые упреки, и огорчения. Он всего этого как бы и не замечал. Не заметил он и, как Таня тайком от него утирала слезы. Словом, гостя все это не касалось. Он самым беспечным образом предложил Саше ради знакомства сыграть пару партий в шахматы. 
Саша, чтобы не выдать своего подавленного состояния, согласился и первую партию бездарно проиграл. Гость откинулся на спинку стула, внимательно глядя на партнера сквозь очки в металлической оправе, не спеша, вынул коробочку из наружного бокового кармана и проглотил таблетку. 
— Нитроглицерин, — с виноватой улыбкой сказал он, словно ему было стыдно, такому могучему человеку, принимать сердечный препарат. 
Таня, не проявляя интереса ни к гостю, ни к партии с раздраженным видом ушла еще в начале дебюта четырех коней. 
— Так, чемпион томских вузов! А партию-то не он, то есть не вы, играли. 
— Как вас понять? Если не я, то кто? 
— Супруга ваша обиженная, расстроенная. Вы уж меня извините за психоанализ. Я хоть экономистом числюсь, но специальность моя — душа человеческая, чувства глубокие. Прежде чем я наверняка проиграю следующую партию, где вы меня разнесете в пух и прах за то, что лезу не в свои дела, я, как поэт, поклоняющийся всему прекрасному, и женскому полу особенно, спрошу вас: она, супруга ваша, старше вас? 
Званцев утвердительно кивнул. 
— И в семье вашей верховодила, вас ниже себя ставила? 
Саша кивнул и покраснел. 
— Имей в виду, старче, что я на ее стороне и понимаю всю горечь ее униженной гордости. Вы вместе едете на свою первую инженерную работу на завод, правда, тебе уже знакомый. А вот с ее точки зрения — тебя, юнца, только что поднявшегося с ученической скамьи, назначают на высшую должность — главным механиком всего комбината. Отдельный кабинет напротив технического отдела, а жену его, с тем же образованием — за чертежную доску, что-то рядом с сопливыми девчонками чертить. 
— Не чертить, а проектировать мельницу для измельчения присадочных пород. 
— Ну, все едино. Я не металлург, но знаю, что механизмов, куда сложнее таких мельниц, у тебя сотни. И людей, тебе подчиненных, тоже сотни. А у нее — ты один. На ком, как не на тебе, сорвать свое возмущение. Ее сокурсников назначают: Поддьякова — начальником чугунолитейного цеха, Зотикова — начальником механического, тебя, юного старче, — главным механиком, а ее в девичник загнали, хоть бы начальницей над ними, а то — за доску. Не с Аскаровым же ей ругаться, вот на тебя вся ее обида и вылилась, и шахматной силы лишила. Или я не прав? 
— Может быть, ты и в шахматы колдуешь? 
— А ты проверь. Теперь твои белые. Ходи. 
Как и предсказывал Костя, Званцев блестящей атакой разгромил противника, заматовав его короля в середине доски. 
— Узнаю я молодца по его походке. 
Званцев предложил сыграть контровую, но Костя отказался, пряча в карман запись сыгранных партий. 
Вернулась оправившаяся, гордо-надменная Таня. Костя, извинившись за свое вторжение, сказал: 
— Для меня большая честь сыграть вничью с чемпионом, как мне известно, томских вузов. Я вам лучше почитаю стихи Есенина и Маяковского, а когда-нибудь и свои. Я в Москве ездил на Ваганьковское кладбище, чтобы пропеть чудесные стихи любимого поэта. И душа порадовалась, что не один я на могиле читал. Приходят люди и не только друг другу, но даже когда нет никого, в непогоду, читают покойному поэту его нетускнеющие строчки. Я в дождь под зонтиком, но без шляпы, из уважения к покойному, читал «Письмо матери»: 
Ты жива еще моя старушка! 
Жив и я. Привет тебе, привет! 
Прозвучало еще несколько стихотворений. Потом, увлекшись, он перешел на Маяковского. Строчки «Твори, выдумывай, пробуй» пришлись Саше особенно по душе, и помогли им с Костей сдружиться. 
— Понимаешь, старче, не технарь я, а в завод, как в чудо-девушку влюблен. 
— Есть повод для дуэли на шахматной доске. 
Так началась их великая дружба. 
— Вы, Костя, простите меня, беглянку, расстроенную. Всем нашим дали квартиры, а я не могу съездить за дочкой с бабушкой. 
— Как я вас понимаю! Во всем понимаю, — целовал Костя Тане руку на прощание, вызывая у нее теплое чувство к себе. — Прочитаю вам с порога отрывок своего стиха: 
Ветер, ветер, мои милый гуляка. 
Где ты был, беспокойный дружок 
С пастухами, наверно, калякал 
Да играл в их призывный рожок. 
Был ли ты на далеком Урале, 
Постучался ли в старенький дом? 
Уж, наверно, меня перестали 
Вспоминать за вечерним столом. 
Я вернусь к ним с заветною ношей 
Добрых песен о нашей весне... 
Ну, лети же, лети, мой хороший, 
Расскажи им скорей обо мне. 
Объединила молодых людей — коренного уральца и сибиряка — их общая влюбленность в завод. 
Быстро пролетело первое инженерное лето. Исчезло зеркало пруда, превратившись в снежное поле, укрывшее лед, под которым запруженная Белая питала своей водой ненасытный завод. 
Главный механик комбината постоянно покидал свой кабинет в заводоуправлении, оставляя там опытного инженера Иосема. Он готовил задуманный Званцевым переход завода на планово-предупредительный ремонт, сам же главмех находился на производстве, на рудниках, на лесозаготовках и лесопилке. 
А бедная Таня, сдерживая обиду, гнев и слезы, корпела над проектом «дурацкой» мельницы, у которой два тяжелых каменных жернова, крутясь вокруг вертикальной оси, догоняли бы друга, чтобы никогда не догнать, давили бы своей тяжестью, крушили, мололи, превращая в пыль, куски присадки для мартенов, придающих стали ценные свойства. Проект продвигался плохо, а из гордости она советоваться ни с кем не хотела, даже с мужем. Ведь у главного механика столько дел! До неудачной ли мельницы ему дело? И до того ли горя, какое он доставляет своей жене, привыкшей ставить себя выше всех. Так незаметно ширилась трещина в семейной жизни Званцева. А возникала она еще в самом начале, когда дворянская спесь сказалась в упрямом желании носить самой и даже дочери передать якобы знатную фамилию Давидович. 
Несносный телефон с ночными звонками все время раздражал Таню, пока, наконец, они не переехали в отремонтированный особняк, в две смежные комнаты внизу и две наверху, однако одну из них временно дали молодой паре приехавших специалистов. 
В верхней комнате Таня поселила мужа с телефоном, трубку которого можно было снять, не вставая с дивана, где Саша спал. 
Ночные звонки были не редкость, но когда Таня услышала грохот спускавшегося через две ступеньки Званцева, она поняла, что случилось нечто важное, но вставать из теплой постели ей не захотелось. 
Беда на заводе случилась нешуточная. Насосы разом отказались подавать воду для охлаждения домен. 
Званцев помчался на плотину. Встречный морозный ветер словно гнал тысячи иголок, впивавшихся в лицо, но сибиряку это было нипочем. Он сразу же предположил невероятное. Видимо, думал он, уровень воды пруда подо льдом понизился и всасывающие трубы насосов не стали доставать до воды. 
Так оно и было. 
Подошел Мехов, оставшийся помощником Званцева: 
— Плохи дела, Петрович. Мороз-то какой! Ниже сорока. Промерзла на перекате Белая до дна. Вода поверх льда пошла и замерзает. Аскаров еще вчера подрывников посылал. Взрывали. Не помогает. «Козла" в домнах не избежать. 
— Без жидкого металла в ковш не прыгнешь! Скажите, а пруд глубокий? 
— Мы только у плотины мерим. А посередке — кто его знает. Ежели прорубь пробить, захлебнуться человеку хватит. 
— Вот именно, пробить прорубь. Подсказано верно. Прикажите, Михал Дмитрич, пробить лед в трех местах и до дна замерить. 
— Думал, шутить изволите, ан вижу всерьез пруд до дна выпить задумали. Чем хлебать-то его будем? 
— С нас всерьез спросят. Видите, сам Клыков к нам пожаловал. 
Чекист вразвалку подошел к механикам. 
— Что? Работой своей любуетесь? 
— Работать еще не зачинали, — ответил Мехов. 
— И то верно. Осенью склады древесного угля горели. Никто не тушил. 
— Разве его потушишь. Сам выгорел. 
— Вот и «козел» в домне сам образуется, чего заботиться? От вреда не уйдешь, сложа ручки сидючи. 
— Я на энергостанцию пошел. Насос там видел. Без дела стоит. Не знаете, зачем его выписали? 
— А чтобы денежки государственные потратить кой-кому на выгоду. Я от вас, товарищ главный механик, записочку хотел получить. 
  
— Опять включение просите? Перегружена станция, сами знаете. 
— Знаю, знаю. Как беда на заводе, пожар или что, так их и нет, уехамши. Вот и сейчас за семейством куда не двинули бы. 
— Я никуда не собираюсь. 
— И верно делаете, а что записано пером, не вырубишь топором. 
— Мне писать некогда. Насос надо на плотину перетащить, воду им из-под о льда выкачивать. 
— Ой, Петрович, ладно выдумал! Мне и в голову не пришло воду из пруда выкачивать до сухого дна! 
— Значит, пожар тушить собираетесь? 
— Не тушить, а разогревать домну, чтобы «козел» не образовался. 
— Ну, действуйте, действуйте, а то записочку о невыезде писать придется. 
— Тьфу ты, пропасть! Да я из Белорецка сроду никуда не ездил. Пойду, организую Гришу-такелажника. Он мастер тяжких дел. С бригадой своей к утру бездельника доставит. 
— Плотников мне пришлите. Эскиз приемника около всасывающих труб доменных насосов набросаю. Не самотеком вода к ним теперь пойдет. 
— Не самотеком, не самотеком! Передайте своему Гришкану, что пруд сушить будем. Воды до весны хватит! 
Званцев подошел к телефонной будке и приказал выключить свет в городе и осветить прожекторами плотину. Клыков возмутился: 
— Вы что? Райком партии и ГПУ в темноте держать? 
— Запасайтесь свечами. 
— Ну, знаете ли... Мы с вами еще побеседуем при свечах! — крикнул Клыков в спину главному механику. 
Когда Клыков днем снова явился на плотину, то увидел новую будку. Заглянул туда. Званцев помогал рабочим приладить к огромному электронасосу колено спускающейся глубоко в пруд всасывающей трубы. От будки к насосам доменных печей был проложен деревянный желоб, по которому выкаченная из пруда вода будет стекать в приемник этих насосов, куда прежде она поступала из пруда самотеком. Колено всасывающей трубы, опущенной почти до дна, никак не прилаживалось к установленному уже насосу. 
Клыков когда-то был слесарем по канализации и невольно подсказал трудившимся рабочим: 
— Прокладка здесь, ребята, нужна. Что, ваш главный не соображает? 
— Так где ее взять такую, по толщине разную? 
В будку вошел Званцев. Узнал о совете Клыкова: 
— За помощь спасибо. Я велел к дому райкома для света кабель проложить. На складе видел толстые свинцовые листы. Вырубите, братцы, по диаметру кольцевую прокладку, а при затяжке она по толщине сама сядет. 
— Трубы коленчатые без прокладки соединять разве можно? Чему их в институтах учат? — ворчал Клыков. 
К гудку второй смены насос заработал. В кабинет главного механика пришли молодой и веселый доменщик, начальник цеха Ступников, и маститый сталеплавильщик, начальник мартеновского цеха Манжос. 
— Ну, спасибо тебе, Петрович, — говорил коренастый бородатый крепыш. — Ко мне уж из ГПУ приходил дядя. Почему печь заглушил? А Ступников жидкого металла не дает. Даже в ковш не спрыгнешь. Подписку о невыезде пришлось дать, а мне в Тирлян до зарезу надо. Теперь лады будут. Ловко ты справился. Иди ко мне в замы, а я лыжи навострю. Не люблю подписок. С тебя не взял? Вот и с Саши Ступникова тоже. Вы молодые, а я в годах, потому и под подозрением. 
Телефонный звонок оборвал беседу. Насос встал. Начальники цехов побежали, каждый к себе. Манжос успел крикнуть: 
— Ну, механик, подводишь ты и себя, и нас под монастырь. 
Званцев мчался на плотину. Запыхавшись, туда же прибежал и Мехов. 
— С чего бы это, Петрович? 
— Как с чего? Воздух попадает во всасывающую систему. Прокладку растрясло. А какой-то идиот из свинца ее сделал. 
— И кто же до этого додумался? 
— Я, Михал Дмитрич, я! Разве вам пришло бы это в голову? 
Мехов отрицательно покачал головой: 
— Но мне и насос поставить в голову не пришло. Что делать будем? 
— Свинец подсказал. Прокладка обжалась по месту. Модель с припуском сделаем, отольем чугунную, отшлифуем и заменим свинцовую, что нас подвела, — решил главмех. 
— Ей спасибо сказать надо. Чугунная по ней будет сделана, — отозвался старый механик. 
Пока соединение развинчивали и вынимали прокладку, в будке появился начальник чугунолитейного цеха Поддьяков. Он с лету понял все и унес прокладку в модельный цех. 
— Раньше, чем через неделю, в отшлифованном виде не получишь, — заверил он Званцева. 
— Но домна столько ждать не сможет, поэтому... — и Саша хлопнул себя по лбу. — Поэтому мы будем каждое утро ставить по новой свинцовой прокладке. А домны будут работать на полную мощность. 
Десять дней и десять ночей провел Званцев без сна, всюду вникая и все проверяя. Наконец, прочная, сделанная точно по прилегающей свинцовой, чугунная прокладка встала на место. После трех контрольных дней Званцев успокоился. Ни одного дня простоя горячих цехов. Никто не знал, чего это стоило Саше Званцеву, никто, разве что Таня. Она ответила обеспокоенному Косте: 
— Истинный командир производства должен заставлять работать подчиненных, как генерал, который бросает в бой солдат, а не стремится заменить своими талантами всех и вся. Не дорос он пока до больших должностей. Ему бы мельницу глупую вычерчивать. «Наполеонами производства» не рождаются. 
Косте стало горько за друга. 
Ехать за бабушкой и дочкой Тане не пришлось. Пришла из Барнаула телеграмма, что гостившая на заимке Катя проводит Марию Кондратьевну с Ниной до Новосибирска и там посадит в московский поезд, с которого они сойдут в Тирляне. Там их надо встретить. 
Аскаров наградил главного механика за пуск насоса, спасшего домну, великолепной собакой — овчаркой, помесь с волком, по кличке Волк, и выделил Тане салон-вагон в узкоколейном поезде. 
Она выехала в Тирлян, а Саша занялся Волком, сумев сразу завоевать собачье сердце. Волк не отходил от нового хозяина, провожал его утром, а то и ночью при вызове, и приходил ждать, терпеливо сидя у проходной, не позволяя оскалом зубов кому-нибудь подойти и прогнать его. 
И встречать салон-вагон из Тирляна с Таней, ее матерью и дочкой пес увязался за Сашей, не желая оставаться дома. Пришлось взять его в коляску, вызванную с конного двора. И Волк важно уселся рядом с хозяином на заднее сиденье. Вид у него был устрашающий, несмотря на тихий нрав и нежную ласковость, присущую могучему псу в его полтора года. 
На вокзале люди опасливо сторонились Саши с его зверем. Поезд прибыл, и из салон-вагона первой выскочила шустрая пятилетняя девочка и бросилась к отцу. Шерсть поднялась на загривке у Волка, но зубы на ребенка он не оскалил. А когда Саша, наклонясь к нему, погладил между ушами и ласково сказал: «Это Нина. Люби и охраняй. Сторожи!» — Волк в знак понимания завилял хвостом и, подойдя к девочке, ткнулся мордой ей в живот, приглашая погладить себя. Нина безбоязненно нежно трепала его за уши. Так началась нерушимая дружба между потомком грозы лесов и ребенком, которого Волк отныне считал своим долгом опекать и защищать. 
— Боже мой, какое страшилище! — сказала бабушка, подходя, чтобы взять внучку за руку. Волк весь ощерился, но Саша внушительно произнес: 
— Фу! Свои! — и пес успокоился. 
— Я Николаю Ивановичу даже на заимке не позволяла держать собак. Моя бабушка Сабордина терпеть их не могла, и дедушке пришлось держать свою охотничью свору у дворни. 
— Ну, у нас дворни нет, вы уж извините, — сказал Саша. 
Что делать, — вздохнула Марья Кондратьева, — я и с советской властью смирилась. 
Таня хлопотала с багажом, следя за его погрузкой на присланную с конного двора подводу. Все семейство Званцевых уселось в пролетку. Места Волку уже не осталось, и он побежал сзади, не отставая ни на шаг. 
Дружба Нинуси со Страшилищем, как не переставала звать Волка бабушка, крепла. Собака стала понятливым участником детских игр, особенно игры в прятки. Волк быстро находил свою маленькую партнершу, сам же умудрялся так прятаться, что девочке стоило немалых трудов отыскать его, забившегося под крыльцо. Зато в победном кличе маленького сыщика был непередаваемый восторг, сочетавшийся с поцелуями своего четырехлапого друга. 
Но Нинусю, по настоянию бабушки, не одобряющей собачьи игры, присущей дворовой детворе, отдали в детский сад. И времени на игры в прятки не осталось. Волк, величественно шествуя, провожал маленькую хозяйку до калитки детского сада, в должное время появляясь здесь снова, чтобы доставить порученную ему, как он считал, Нинусю домой. Это не мешало ему по-прежнему провожать хозяина ранним утром или ночью до заводской проходной и велением неведомого чутья оказаться там, когда главный механик, закончив дела, пойдет домой. 
Но особо праздничным днем для людей и собаки было купание у скалы. Огромный светлый камень высился на гористом берегу пруда, деля его пополам. Отсюда начинался густой лес на взгорье — любимое место отдыха белоречан. Здесь устраивались пикники, провозглашались заздравные тосты, читались стихи. Здесь же купались и взрослые, и дети. 
Конечно, Волк был при своей любимице, доставляя ей несказанную радость, плывя рядом с вцепившейся в его холку девочкой и так колотил по воде лапами, что вздымал буруны не хуже пароходных винтов. Мария Кондратьевна при виде этого уходила всегда в слезах, ссылаясь на головную боль. Таня же с присущей ей отвагой и гордостью, вопреки протестам бабушки, поощряла храбрость дочери. Пусть будет в мать, и при этом вспоминала «красавчика», давшего было волю рукам, заходя в воду. Долго потом тот бедолага отлеживался на берегу Томи. 
Два друга, Костя и Саша, по очереди читали свои и чужие стихи. А Таня даже одобрила последнее стихотворение мужа, прочтенное им с вершины скалы. Он назвал его «Далекой»: 
Привет от вольности башкирской 
Бурлящих рек, могучих гор, 
И от того, в душе сибирской, 
Кто не забыл вас до сих пор. 
 
Привет грохочущих заводов, 
Залог грядущего страны. 
Приветы солнца и природы 
Вам шлю с уральской стороны. 
 
Несу еще совсем другое, 
Словами что не передать, 
Вниманья если это стоит, 
Возьмитесь сами отгадать. 
 
— Да, — вздохнула Таня. — Бритоголовая Инна далеко.

Глава вторая. ДЕРЕВЯННАЯ ТРУБКА 
  
Души чуткой потрясение 
Рождает вспышку вдохновения. 
  
Клыков докладывал секретарю райкома: — Так что основным подозреваемым остается главный механик комбината Званцев. Когда река перемерзла, и завод должен был встать, я уже готов был его зацепить. Так ведь вывернулся. Пошел завод, вопреки самой Природе.
— Плохо работаешь, товарищ Клыков. Главный преступник у тебя и в огне не горит, и в воде не тонет. Плохо работаешь. Разве не было у тебя возможности взять его, как только доменные насосы встали? Халатность, непринятие мер... Лето в разгаре, и он в мелких местах экскаваторами дно Белой углубляет, перекаты с их дивной красотой ликвидирует. Уродует нашу уральскую природу. А ты медлишь, никак не выспишься. О ночных допросах начисто забыл.
— Я так соображаю, товарищ секретарь райкома. Два зама, товарищи Аскаров и Чанышев, правда, тот только по реконструкции и эксплуатации, оба они пообвыкли, бдительность у них притупилась. Но вот вновь назначенный директор комбината Изотов. Ему, как коммунисту, положено прислушаться к мнению райкома партии.
— Совет дельный, но запоздалый. Товарищ Изотов уже был у меня и заверил, что заменит главного механика. К нам уже едет старый специалист Качурин. С ним спокойнее будет, чем с этими птенцами. За перевалом, у горы Магнитной, металлургический завод-гигант возводят, нам помогать придется, и от всяких Званцевых надо поскорее избавиться.
— А он — в особняке удравшего вредителя Шефера. Тем в Москве занимаются, а этот расположился, семью перевез, живет кум королю, — усмехнулся в висячие усы Клыков.
Жизнь шла своим чередом, но однажды и Саша был буквально ошеломлен. Случилось это из-за неприятного разговора с Таней, после того как Нинуся с бабушкой вернулись на заимку к Николаю Ивановичу с приезжавшей за ними Катей.
— Мы работаем больше года. Зима кончается, доменные насосы заработали сами, уровень в пруду поднялся почти до нормы, — начал Шурик этот памятный разговор.
— А какое мне до всего этого дело? Я занимаюсь мельницей и ее проектом отгородилась от всего.
— Я тебя не понимаю. Пора привозить Нинусю с бабушкой не погостить, как до этого было, а совсем. Словом, перейти на оседлую жизнь.
— Я в этом вовсе не уверена.
— В чем? Что нашу девочку нужно привозить сюда?
— Именно это я имела в виду.
— Ты же всегда говорила, что жить без нее не можешь.
— Я и сейчас не могу.
— Оставь эти загадки! — вышел Саша из себя. — Кончено. Я попрошу Аскарова предоставить тебе отпуск, и ты поедешь за дочкой и бабушкой.
— Хорошо, — покорно согласилась Таня. — Аскаров освобождает меня от этой чертовой мельницы, и я еду домой в свою семью Давидовичей.
— Месяц гостишь на заимке и к концу отпуска возвращаешься с мамой и дочкой.
— Возвращаюсь сюда к чертежной доске? И к мужу с чуждой мне купеческой психологией? Попроси своего друга-психолога Костю разъяснить тебе, почему мое возвращение сюда невозможно.
Услышав это, Саша будто онемел. Ему вдруг показалось, что завод встал, что во всех доменных печах «козлы», что все рушится, и он во всем виноват. Сам не веря себе, он робко спросил:
— Ты уходишь от меня?
— Неужели ты не понял, что мы люди разного круга, культуры, разных эпох. Я окончила гимназию с золотой медалью и писала по старому правописанию с твердым знаком и буквой ять. Ты побывал лишь в двух классах захудалого провинциального реального училища, даже не в гимназии. У тебя нет аттестата зрелости, среднего образования. В высшем обществе с тобой даже разговаривать бы не стали.
— Что ты говоришь! Какое это имеет значение, если мы оба инженеры-механики?
— Я ничего не имею против тебя. Ты ни в чем не виноват. Родителей не выбирают. Может быть, через месяц я и вернусь, но едва ли. Я напишу тебе. И даю тебе полную свободу. В Омске остановлюсь, чтобы объяснить твоей маме, почему так получилось. Ты, если хочешь, можешь пригласить к себе своих родителей. В особняке места хватит.
Когда заводу грозила беда, Званцев ощущал прилив сил, а главное — знал что делать. Сейчас же в душе его было одно опустошение, не прилив горя или отчаяния, а внутренняя беззвучная пустота.
— Я провожу тебя до Тирляна, — предложил он.
— Нет, нет! Долгие проводы — лишние слезы. Мне легче сразу. Ведь целый месяц мучиться и решать.
— Но где бы я ни был, ты будешь присылать ко мне Нинусю.
— Разумеется, дочь должна знать и всегда помнить отца.
Узкоколейный, похожий на игрушечный поезд ждал единственную пассажирку салон-вагона. Званцев, по-прежнему звавшийся Шуриком, усадил ее в поезд и поговорил с проводницей об обслуживании пассажиров, затем вышел на подобие перрона, где ожидал его Костя, приехавший для того, чтобы поддержать в трудную минуту друга.
— Она не вернется. И пусть уверенность в этом послужит тебе облегчением. Все равно, это неизбежно. Разница в возрасте и духовная приверженность к разным эпохам неминуемо сказались бы, — произнес Костя, когда поезд тронулся...
Салон-вагон был в поезде последним и через заднее, во всю ширину вагона окно в пути открывался чудесный, меняющийся вид горной местности, тянувшейся вдоль берега реки. Сейчас в удаляющемся окне виднелась Таня. Она смотрела назад на все прожитое, уходящее. В последний раз осколком разбитого стекла мелькнул пруд с заводскими трубами. Таня все еще не отходила от окна. Зачем она обещала написать письмо, ведь лучше бы сразу... Месяц впереди.
Шурик смотрел на поблескивающие узенькие рельсы пока знакомый силуэт совсем не растаял. Но что это? Вместо него на Званцева надвигалась угрюмая фигура Клыкова с висячими седеющими усами.
— А я боялся, что главный механик покинет завод. Хотел удержать, — вместо приветствия сказал он.
— Я не давал подписки о невыезде, — резко ответил Званцев.
— А надо бы, — буркнул Клыков и прошел мимо друзей.
— Какое неприятое лицо. Свисающие вниз усы, как торчащие изо рта клыки, — заметил Костя.
— Оправдывает свою фамилию, — отозвался Саша.
— Так это и есть Клыков, чекист? — предположил Костя.
— Он самый, — подтвердил Саша.
Друзья твердым туристским шагом — за десять минут километр, огибая пруд, направились к заводу. Костя молчал, а в мыслях Саши был все тот же маленький паровозик, который, нещадно дымя, тащил за собой платформы, вагончики и салон-вагон. Зачем этот паровоз? Вагоны могли бы катиться сами, если бы включали перед собой притягивающие к себе электромагнитные катушки, как призывал студентов осуществить эту идею вечно увлекающийся профессор физики Борис Петрович Вейнберг. И называл предел скорости для электрического тока — скорость света. А зачем поезду и салон-вагону в нем такая скорость? Другое дело, если самовключающиеся электромагнитные катушки будут разгонять, скажем, снаряд в стволе орудия, да так, что он перелетит через океан?
Саша не удержался и рассказал о возникшей идее Косте. Тот с серьезным видом протер очки и сказал:
— «Души чуткой потрясенье рождает вспышку вдохновенья»! Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Покажи. Вели сделать в модельной у твоего друга Поддьякова деревянную трубку, а твой однокашник Валя Васильев с энергостанции пусть катушки как надо намотает, а Зотиков в механическом — снарядик железный выточит. И если трубка его выбросит, можешь такое устройство кому угодно показывать, хоть самому наркому Орджоникидзе.
— Эка куда хватил! Как я до него доберусь... А ты вроде поэт, не технарь, не только конструкцию модели, но и план действий подсказал и тем самым в такую военную секретность влез, что Клыков с тебя подписку о невыезде потребует.
— А кто нас за язык тянет «клыкастого» в курс дела вводить? Если кому и можно показать, кроме меня, так это Чанышеву. Большой он умница.
Друзья расстались у проходной, и Званцев направился прямо в модельный цех, заказать деревянную трубку, не подозревая, какую она сыграет в его жизни роль.
Домой вернулся поздно вечером. Собака почему-то не пришла за ним к проходной...
В опустевшем особняке он с трудом нашел Волка, все понявшего и — не пошедшего провожать уезжающую. Он забился под крыльцо, видимо, там решил дожидаться свою любимицу. И Саша в этот час выглядел не лучше неузнаваемого Волка...
Новый директор Белорецкого металлургического комбината Изотов, впоследствии нарком, потом министр деревообделочной и бумажной промышленности, совещался с двумя своими замами — Аскаровым и недавно вернувшимся из Гипромеза, где завершался проект реконструкции завода, Чанышевым.
— Я не могу не считаться с мнением секретаря райкома, хотя товарищ Аскаров и возражает. Считайте, что вопрос с главным механиком решен. На этом месте у нас должен быть солидный человек, такой, как согласившийся приехать к нам инженер Качурин.
— Ничего не имею против товарища Качурина, но не вижу обоснованности в требовании убрать Званцева, — сказал Чанышев. — На посту главного механика нам нужен не просто солидный и пожилой человек, а человек действия, думающий. Напомню, что Званцев, будучи еще студентом, мужественно предотвратил на испытаниях ценой собственного здоровья взрыв парового котла немецкого узкоколейного подъемного крана. Приехав сюда инженером, нас с Аскаровым он познакомил с изобретенным им методом непрерывного гелиссоидального литья труб, который еще ждет своего использования. Наконец, именно ему мы обязаны спасением доменных печей от «козлов» зимой, когда Белая в мороз перемерзла до дна, и уровень воды в пруду стал опасно падать. Благодаря его энергии и остроумному решению наши горячие цеха не простояли ни одного дня, за что наш молодой главный механик был награжден Почетной грамотой Автономной Башкирской Советской Социалистической Республики. Так ради какого блага мы стремимся избавиться от талантливого и энергичного молодого специалиста? В угоду товарищу Гришка-ну, неизвестно чем руководствующемуся?
— Дорогой Садык Мифтахович, — отвечал Чанышеву Изотов. — Вы, несомненно, одаренный, но еще без достаточного опыта руководитель и член партии. В нашей партии существует железная дисциплина, и секретарь районного комитета — доверенное лицо ее Центрального Комитета. Он, в лице товарища Гришкана, руководствуется не отдельными успехами или промахами того же Званцева, а более глубокими, не обязательно нам известными, общими соображениями, и я, как директор комбината, буду считаться с указаниями партии больше, чем даже с собственными или вашими, Садык Мифтахович, соображениями и выводами. Мы идем под руководством партии к построению социализма в отдельно взятой стране. И пусть судьба отдельного инженера, угодного вам, но не пользующегося доверием партии, не приведет к трещине в руководстве комбината. Я имею в виду себя, безусловного сторонника генеральной линии нашей партии. А вам, товарищ Чанышев, поручена не эксплуатация старого завода, а его реконструкция, в чем, с нашей стороны, вам будет оказано полное доверие и содействие.
Чанышев был умен и находчив. Он поймал на слове Изотова, опытного руководителя и партийца:
— Хорошо, товарищ директор, если вы облекли меня таким доверием, снимайте с должности главного механика Званцева, а я, во избежание амбициозного вмешательства Гришкана, назначу через Наркомат тяжелой промышленности неугодного ему Званцева главным инженером реконструкции комбината, есть у нас такая незанятая должность. Мне нужны такие работники, как Званцев, и я буду рад заполучить его от вас.
Изотов растерялся. Он знал, что Чанышев наделен особыми, даже большими, чем он, директор, полномочиями, и не сразу нашелся, что ответить хитрому и упорному татарину.
— Надеюсь, вы согласитесь на общее рассмотрение этого вопроса. И не раньше приезда Качурина.
— Вопрос будет решаться в Москве, а не в кабинетах, вашем или Гришкана, а я уезжаю, согласно вашему решению, в Москву завтра.
— У каждого завтра есть свое утро, а утро вечера мудренее, — утомленно сказал Изотов, вставая, давая понять, что совещание закончено.
Когда два заместителя спускались по лестнице, Аскаров тихо сказал Чанышеву:
— Ну, Садык, мне у тебя учиться надо. Ты не одолжишь мне Коран?
— Зачем?
— Выучить наизусть попробую.
Около своего кабинета Чанышев удивленно увидел Званцева с чем-то, завернутым в газету.
— Ты меня ждешь? — спросил Чанышев. — Проходи, что это ты принес?
— Модель электрической пушки. Стреляет беззвучно. Может перебросить снаряд через океан.
— Ну, это ты загнул! Но с помощью электрических сил выбрасывать снаряд, в принципе, возможно. Покажи, как ты хочешь это делать?
— Вам первому показываю примитивную модель. Хочу посоветоваться.
Чанышев чуть насмешливо смотрел, как Званцев развернул пакет и вынул деревянную трубочку с намотанными на нее проводами. Трубочка представляла собой некий прибор из нескольких катушек. Оголенные концы проводов он воткнул в розетку для настольной лампы, катушку положил перед севшим за стол Чанышевым и передал ему в руку маленький снарядик, размером с отверстие трубки.
— Вам честь первого выстрела, Садык Мифтахович. Поднесите снарядик острием вперед к ближнему отверстию трубки.
— А мы не переполошим выстрелом все заводоуправление? — недоверчиво спросил Чанышев.
— Переполох не в интересах секретности
— Ал пах с нами, — сказал Чанышев и с улыбкой поднес снарядик к трубке
Невидимая сила вырвана снарядик из пальцев, и он ударился о противоположною стену кабинета
Званцев подобрал ею с полу
— Убедительно, ничего не скажешь. Но снарядик твой попал не в стену, а в самое мое сердце
— Почему, Садык Мифтахович?
— Потому что у меня были на тебя совсем другие виды
— Какие?
— Это не важно Твоя игрушка требует огромной работы для превращения ее в грознее оружие, которое необходимо нашей стране с вражеским окружением Я твои союзник, но будем действовать с обдуманной хитростью. Модель должны увидеть в Москве, поэтому уже сегодня ты включаешься в работу по реконструкции завода как его главный механик Приказ об этом сейчас будет подписан. Завтра я через Магнитную вылетаю в Москву и оттуда дам тебе срочный вызов. Исхитрись, как хочешь, но окажись в Москве со своей моделью в чемоданчике. Еe должны увидеть те, кто преобразует нашу страну. Я вызову тебя ко дню рассмотрения в наркомате нашего проекта реконструкции, а ты должен прилететь в Москву, хоть на крыльях, хоть на метле.

Глава третья. КРЫЛЬЯ ИКАРА 
  
И он помчался вдаль стремглав, 
В полете крылья поломав. 
  
Чанышев уехал в Москву, и в конце сентября прислал срочную телеграмму с вызовом Званцеву для участия через три дня в рассмотрении Наркомтяжпромом проекта реконструкции Белорецкого завода.
Изотов вызвал его к себе и показал телеграмму.
— Странный вызов, не правда ли? Как будто можно добраться отсюда до Москвы за три дня. Разве что на крыльях?
— Именно на крыльях, товарищ Изотов, — обрадовался Званцев.
— Где ж вы их возьмете?
— Если вы поможете. У меня есть много аргументов в защиту проекта, с которым ознакомил меня Чанышев. И решающие из них пришли мне в голову после отъезда Чанышева, — и он стал объяснять директору, какие узкие места следует устранить, чтобы резко повысить производительность завода.
Вместе с директором главного механика слушал и тихо вошедший Аскаров. Когда Званцев окончит свой рассказ, Аскаров обратился к Изотову.
— Он прав, товарищ директор Наркомат должен учесть высказанные здесь соображения. Проект надо доработать, а не утверждать. Смета должна быть пересмотрена. Гипромез не удосужился прислать своих проектировщиков сюда, чтобы учесть наши соображения. Я могу послать телеграмму.
— В телеграмме нельзя дать всей аргументации, а Наркомтяжпром не станет на первых шагах пятилетки что-либо откладывать.
— Не могу же я превратить нашего главного механика в Икара и дать ему крылья! — раздраженно возразил Изотов.
— Можете! — уверенно вставил Званцев.
— Объяснитесь, — сердито потребовал Изотов, откидываясь на спинку кресла.
— Попросите по телефону начальника Магнитостроя отправить меня на их постоянно курсирующем самолете в Челябинск, а оттуда мне легко добраться по воздуху до Москвы на рейсовом самолете, и крылья Икара послужат металлургии.
— Я поддерживаю Он сможет, — твердо сказал Аскаров.
— Быть по сему, — ударил кулаком по столу Изотов и взял трубку вновь установленного красного телефона. — Товарищ начальник Гигантостроя? Рад что застал вас, Изотов из Болорецка беспокоит Докладываю. Детали для вас отлиты, и я сейчас отправлю их на полуторке к вам с нашим главным механиком Званцевым. Ну что вы! Всегда готовы помочь. Но и у нас к вам просьба У вас самолеты в Челябинск летают? Вот хорошо! Нам все равно биплан или моноплан, только переправьте по воздуху нашего главного механика в Челябинск. Емy срочно надо быть в Москве Спасибо, сосед, за готовность оказать нам помощь. Шлите заказы. Что надо — отольем. Будьте здоровы, — он повесил трубку и вызвал секретаршу. — Заготовьте командировочное удостоверение Званцеву в Москву на десять дней. Если надо Чанышев продлит. Вот как в наше время крылья Икарам делают. Счастливых посадок. Лети, — и он подписал переданный секретаршей бланк, вручая его Званцеву
Дверь открылась и в кабинет ворвался механик Мехов. Он задыхался от волнения и быстрого бега:
— Пожар, товарищи!.. Горят угольные склады у доменных печей, как в позапрошлом году. И, как тогда, не затушить... Домны нечем кормить!.. — И он заплакал.
Было больно смотреть на старого человека, бессильно рухнувшего на стул. Он заглушал рыдания, но вздрагивающие плечи и текущие по впалым заросшим щекам слезы выдавали его.
— Так что же мы ждем? Всем к месту бедствия! — вскочил в волнении Изотов.
— Переведем домны на голодный режим, скиповые вагонетки с другой стороны загружать будем, как в прошлый раз, пока склады не выгорят. Это хуже лесного пожара, — на ходу говорил Аскаров, сохраняя каменное выражение лица.
— И так будет всякий раз, пока мы не переделаем, как я настаивал, склады угля в порядке реконструкции. И будущие пожары надо гасить не здесь, а в Москве, вот почему я спешу чуда, — сказал Званцев у проходной, через ворота которой проезжала полуторка. Он спросил шофера:
— На Магнитку? — и услышав утвердительный ответ, сел в кабину. — Гони мимо моего дома, я чемоданчик захвачу.
Горящие склады угля представляли собой две почти соприкасающиеся стены огня, между которыми когда-то, закутавшись в мокрый балахон, бесцельно пробегал Саша-практикант.
Новый директор Изотов в ужасе смотрел на огненную стихию, ощущая жар на лице. «Прав Званцев, надо по-другому строить склады, чтобы они не могли гореть.»
— Где Званцев? Где главный механик?
Изотов обернулся и увидел перекошенное в ярости лицо человека с клыкообразными вислыми усами.
— Его здесь нет. Он срочно улетел в Москву.
— Как улетел? На чем улетел?
— Пока на полуторке через перевал, а дальше по воздуху.
— Мне необходимо догнать и допросить его по поводу этого повторного пожара.
— Вряд ли он что-нибудь сможет сказать. Он был у меня в кабинете, когда сообщили о пожаре.
— Товарищ Гришкан сказал: «Два раза угольный пожар и два раза званцевские пятки сверкают».
— Если так необходимо, догоните его, расспросите.
— Одолжите ваш газик. Он резвее нашего драндулета. Товарищ Гришкан вас попросит.
— Секретарю райкома партии отказать не могу.
И Клыков с запиской послушного партийца Изотова помчался в гараж, устроенный в одной из конюшен на конном дворе.
Груженая полуторка с трудом брала подъем. Шофер, поставив машину на ручной газ, когда задние колеса крутились, пробуксовывая, выскакивал вместе со Званцевым из кабины, и вдвоем они толкали застрявшую машину. Казалось, чем могут помочь две слабых человеческих силы многомощному мотору, но вспоминалась сказка о репке, когда последней к семейству старика присоединилась мышка, и репка пошла из земли. Два человека напрягались, и грузовик нехотя трогался, выбрасывая назад подсунутую под прокручивающиеся колеса брезентовую покрышку. Шофер первым вскакивал в кабину, хватаясь за руль, чтобы не дать машине соскользнуть в пропасть, по краю которой проходила горная дорога. Званцев бежал назад, подбирал брезент и бегом догонял еле ползущую машину.
— Так и мучаемся в энтом самом месте. Хорошо, ежели не одна машина едет, шофера с других машин подсобят, подтолкнут. А легковушкам здесь взбираться совсем беда. Подавать назад надо, разгоняться и сходу проскакивать проклятущее место, — рассуждал шофер, малорослый крепыш.
— Цепи надо надевать, — заметил Званцев.
— И то верно. Так ведь торопили. Завгар аж охрип. Надо было мне перед подъемом задержаться и цепи надеть.
— Так и сейчас не поздно.
— Да нет! Через чертову хребетину перевалили. Теперь под горку знай тормози и колодками, и скоростью.
Саша понимал автомобильный жаргон. Шофер имел в виду включенную первую скорость при заглушенном двигателе, когда не он вращает колеса, а им приходится крутить двигатель, замедляя движение машины.
С высоты, как с птичьего полета, развертывалась невиданная по размаху стройка с поднимающимися ввысь вавилонскими башнями в плакатах на самом верху. Подъехав ближе, можно было прочитать: «До пуска домны осталось...»
У Званцева защемило под ложечкой. Он воочию видел индустриализацию еще вчера сермяжной, лапотной страны. Перед ним открывалась панорама рождавшегося самого мощного в мире металлургического исполина.
Когда Саша предстал перед начальником Магнитостроя, то внутренне удивился, что встретил обычного человека, а не бородатого многорукого великана из древних сказок. Тот тепло отнесся к Саше:
— Привет соседу! Главный механик нам скоро понадобится. Приглядись. Может, перейдешь?
— Мы сами расширяемся, на вас глядя, потому и в Москву спешу. Вы обещали меня по воздуху в Челябинск перебросить.
— Сейчас летит туда учебный самолет. Пилот, я с ним говорил, обещал взять тебя. Дуй на аэродром.
А Клыков в новеньком изотовском газике застрял на крутом подъеме, пока не подъехали две машины, одна сверху, другая снизу вслед за Клыковым. Два водителя остановились и пришли газику на помощь. Общими усилиями четырех человек газик вскарабкался на гребень, и Клыков, вскочив в него на ходу, крикнул:
— Гони, не задерживайся!
— Как же так, товарищ Клыков. Грузовику помочь бы надо. Нам ведь помогли, — протестовал шофер.
— Не рассуждай! За преступником гонимся.
— Скоро нельзя. Опасно. Крутой спуск по краю обрыва. Сверзиться легко.
— Опасность одна: поджигателя угольных складов упустить.
Надо отдать должное Клыкову — опасностей он не боялся и внимания не обращал на красоту горного пейзажа, которым недавно любовался Званцев, не подозревая за собой погони.
Когда преследователь спускался по головокружительной круче, Званцев занял место рядом с веселым пилотом-инструктором, как оказалось, Сашиным ровесником:
— Ну как, братишка, машину в воздух сам поднимешь или помочь? — и он указал на рычаги и приборы, такие же, как и перед ним самим.
— В воздух я поднимался только в детстве на гигантских шагах, приучал себя не бояться высоты, а управлял только лошадью, когда пришлось извозом заниматься. Я бы с радостью поучился у тебя, если бы не срочное задание.
— А ты что? Курьер?
— Я — главный механик Белорецкого металлургического комбината.
— Ишь ты, куда взлетел! И не падал?
— Падал. Вместе с подъемным краном, который сам и смонтировал.
— Тогда поехали. Второй раз падать не положено. Мотор прогрелся. Взлетаю. Дорога вверху будто гладкая, а ухабы — что надо! Хочешь ощутить полет, приподнимись над фюзеляжем. Встречный ветер тебя причешет лучше любого парикмахера. Извини, шлема для тебя нет.
— Вид на стройку чудесный, как с горы, — говорил, вернее, орал Саша пилоту, стараясь перекричать шум мотора. — А парикмахер-то твой задался целью меня, видимо, лысым сделать. Так причесывает, что волосы с корнем рвет.
Пилот кивал головой и улыбался, вряд ли понимая, о чем говорит ему пассажир.
Саше показалось, что не успели они взлететь, как начали снижаться, идя на посадку. Замелькали здания с флажками и надутыми ветром, показывающими его направление цирковыми колпаками. Повсюду на асфальтированных полосах стояли самолеты. Движение прекратилось.
— Приехали, — объявил хороша слышный, благодаря заглохшему мотору, пилот. — Плата за проезд по таксе — один рубль со скидкой в два полтинника. Будь здоров и не падай. Приезжай учиться. Полетаем.
Пассажирский самолет, один из первых АНТов, совершенно не походил на учебный моноплан веселого пилота.
Предъявив купленный до Москвы билет штурману, вместо отпущенной в город хорошенькой бортпроводницы, Саша занял место в удобном кресле у окна.
Шума двух моторов в шестиместном салоне было почти не слышно. Это был уже более комфортабельный полет, не то что в маленьком учебном моноплане. Ощущался крен, самолет ложился на курс. Вдали в дымке виднелся большой город, аэродром исчез из виду. Саша погрузился в блаженное состояние покоя и стал думать о том, что ждет его в Москве. Договорился ли Чанышев, чтобы посмотрели его модель электропушки? И что будет потом? Покойное кресло иногда вдруг уходило из-под него, и он проваливался неведомо куда. Это были те самые воздушные «ухабы», о которых говорил веселый пилот.
Одному из пассажиров стало плохо, укачало. Штурман, проходя между креслами, дал бедняге спасительные пилюли. Потом разнес пассажирам подносы со вкусно приготовленной едой. Саша вспомнил, что сегодня ничего не ел, и с аппетитом проглотил все принесенное. Штурман забрал подносики с посудой и унес в помещение между салоном и кабиной летчиков. Саше очень хотелось заглянуть туда, но он постеснялся. Устроившись поудобнее в кресле, он то подремывал, то смотрел в окно.
Внизу простирался странный, залитый солнцем белый мир, совсем не похожий ни на землю, ни на облака. Буря в неземном океане, с застывшими во взлете валами и закрученной вихрем пеной, порой похожими то на невиданных чудовищ, то на сказочные замки. И вдруг исчезло все, утонуло в тумане. Самолет снижался, проходя сквозь облака. Внизу, как на огромной географической карте, большая река... Неужели уже Волга? Самолет делал крен, река приближалась. Виднелась длинная песчаная отмель и человеческие фигурки на ней. Может быть, летчики решили посадить зачем-то самолет на эту ровную полосу? Зачем? Но мель исчезла. Впереди — лесистый берег, совсем близко...
Страшный удар, грохот, звон разбитого стекла...
Саша полетел на переднее кресло, больно ударившись о его, к счастью, оказавшуюся мягкой спинку...
Клыков добился, чтобы его допустили в кабинет начальника Магнитостроя. Тот встретил его недовольным взглядом.
— Настаиваю перебросить меня срочно самолетом в Челябинск.
— Вы ошиблись, товарищ. Здесь строительство металлургического комбината, а не филиал Аэрофлота.
— Я из ОГПУ и требую содействия в задержании опасного преступника, — Клыков предъявил удостоверение.
Мрачный вид посетителя и еще более мрачные мысли, связанные с ОГПУ, подействовали даже на такого человека, как начальник величайшей стройки в мире. Он вызвал подтянутого секретаря в полувоенной форме:
— Узнайте, Егорыч, вернулся ли из Челябинска наш учебный самолет. Как вернется, пусть доставит товарища Клыкова в Челябинск. Мой шофер отвезет вас на учебный аэродром, и оттуда улетите, куда вам надо, — последние слова его звучали, как: «Катись-ка ты ко всем чертям», — и он стал вызывать прораба доменной печи №1.
Клыков даже не поблагодарил начальника Магнитостроя, а только хмуро сказал:
— Оказывать нам содействие — ваш долг, — и вышел из кабинета.
В Челябинске, куда доставил его веселый пилот, не услышав от нового пассажира ни слова, Клыков узнал номер рейса, на котором Званцев улетел в Москву, и взял себе билет на следующий рейс, который должен был состояться через несколько часов. Пошел на телеграф и дал телеграмму всего из трех слов: «Иду следом. Клыков».
Во внуковском аэропорту он оказался лишь на следующий день, узнав, что самолет предыдущего рейса из Челябинска не прилетел. Он потерпел аварию близ Чебоксар. Ярости Клыкова не было границ...
Шестеро чудом уцелевших пассажиров с содроганием смотрели на жалкие остатки красавца-самолета, только что проносившего их выше облаков, казавшихся им белой неведомой планетой гор и пропастей.
Жизнью своей люди были обязаны первому пилоту, сумевшему в сложных условиях, при отказе одного из моторов, приземлить аэроплан. Не видя места для вынужденной посадки на Волге или ее лесистых берегах, он прельстился было длинной мелью, манившей своей гладью, но почему-то в последний момент отказался от нее, повернув к берегу, в сторону плодового сада у оврага.
На склоне его росли молодые яблони. Они спружинили, когда крылья машины коснулись их, отрываясь от фюзеляжа. Это и смягчило удар. Кабина летчиков уткнулась в землю. Один мотор оторвался и лежат поодаль с исковерканным алюминиевым пропеллером. Другой пропеллер, еще вращаясь, коснулся земли, застыв с изогнутой лопастью. И в этом хаосе разрушения лишь пассажирский салон остался невредим, и даже заклинившую дверь удалось быстро открыть и всем выйти наружу. Пострадал только один пассажир. Лопнувшим стеклом ему порезало щеку. Кровь струйкой стекала ему в аккуратно подстриженную бородку. Штурман, высокий дюжий парень с мягкими движениями, вынес аптечку и оказал ему первую медицинскую помощь.
— Конечно, у Маши это получилось бы лучше, но, слава Богу, мы оставили ее в Челябинске. Волноваться будет, бедняжка.
— Кто о чем, а он о своей Маше, — усмехнулся первый пилот, крепкий мужчина с ямкой на выдающемся вперед гладко выбритом подбородке.
— Спасибо, товарищ пилот. Мы обязаны вам своими жизнями, — произнес бородатый пассажир, похожий на дореволюционного профессора. — Вы так удачно посадили машину.
— Машину я разбил, а спас вас вот он, второй пилот. Это он отговорил меня садиться на мель. И очень правильно сделал. Колеса непременно зарылись бы в песок, и машина перевернулась бы через голову, вызвав взрыв. Тогда всем нам, как говорится, был бы каюк.
Ну, уж и спас, — отозвался добродушный, улыбающийся, несколько полноватый летчик. — Просто перестраховка. Если бы знать, что песок мели сырой, плотный, лежалый, сели бы, как на полосу. Но если он подсох — колеса зароются в него, тогда беда.
Выходит, мель заманивает вашего брата, как коварная Лорелея свои жертвы? — сказал «профессор».
— Вроде бы так. Разве что только песни не поет, как сирене положено.
Заботливый штурман вынес карту, пометив на ней их местонахождение:
— Вам нет смысла ждать комиссии. Я тут вам проложил путь, как лучше всего до Чебоксар добраться. Выходите на проселочную дорогу. Может, кто и подхватит вас на подводе.
— А вы? — спросил, обращаясь ко всем летчикам, Саша Званцев.
— А мы под суд пойдем и должны дождаться комиссии у разбитой машины.
— Как же без нас? Мы готовы дать свои свидетельские показания о вашем героизме. Своим присутствием доказать, что мы живы-. Кто-нибудь из нас останется, как представитель уцелевших.
Саше стало до боли стыдно, что он в этот момент промолчал. Он конечно же спешил к Чанышеву, к неизвестному высокому лицу, которое посмотрит его модель, даст ход его изобретению. И в то же время он не считал возможным оставить людей, спасших им всем жизни, ценой Бог весть каких для них последствий. Он хотел уже заявить, что останется вместе с экипажем. Но командир отвел самоотверженность пассажиров:
— В этом нет нужды, друзья, список пассажиров, летевших с нами, комиссии будет известен. Штурман оформит ваше общее заявление, что вы живы и здоровы. Мы и так в неоплатном долгу перед вами за задержку. Ведь без спешной надобности самолетами не летают. Вам немало времени понадобится, чтобы пешком добраться до Чебоксар и оттуда — поездом до Москвы. Счастливого вам пути, друзья. Мы будем помнить о вас.
— Спасибо на добром слове, командир, — сказал пассажир с пластырем на щеке. — Оставшись живыми благодаря вам, каждый из нас даст свои координаты для выступления свидетелем на суде, если он состоится.
На том и порешили. Быстро оформив в кабине документы, подготовленные штурманом, тепло простившись с летчиками, шестеро спасенных, по новому видящих мир, куда спешили вернуться, двинулись в путь, взбираясь по откосу оврага. Они искренне считали, что все встречные, узнав об их судьбе, сочтут их героями, готовые во всем помочь. Наивность их объяснялась лишь радостью возвращения к жизни.
Они выбрались из оврага в яблоневый сад. Идя по тропке, встретили девушку в красном платочке. Наперебой старались объяснить ей, как они счастливы встретить ее после авиакатастрофы. Они надеялись, что девушка наверняка укажет того, кто поможет им добраться до Чебоксар.
Девушка непонимающе слушала их, а при слове Чебоксары вдруг кинулась бежать. Из-под ее сарафана замелькали босые пятки.
— Она не поняла нас и побежала к жилью, — сказал кто-то из пассажиров. — Надеюсь, мы встретимся с местным руководством.
И потерпевшие кораблекрушение двинулись вслед за беглянкой в поисках сочувствия. Расчет был правильный — скоро они вышли к рубленому дому. В просторной комнате с портретами классиков марксизма и бюстами Ленина и Сталина стоял большой письменный стол и перед ним несколько рядов стульев. Очевидно, это была комната правления колхоза. За столом сидел щуплый человек в очках золотой оправы и прилежно что-то писал, не поднимая глаз. Когда шестерка спасенных выстроилась перед ним, он снял очки и маленькими, близорукими глазами стал разглядывать посетителей, потом спросил на непонятном языке. Убедившись, что его не поняли, повторил по-русски:
— По-чувашски говорите?
— Нет, мы — русские. Наш самолет разбился, — начал было «профессор», который действительно оказался профессором МВТУ, избранный единогласно за старшего, но человек за столом, очевидно, председатель правления, прервал его, подняв руку, ладонью вперед:
— Зачем наша добра девица пугал? Грозил забрать, на Чебоксар отвозить?
— Что вы, товарищ председатель! — удивился таким словам профессор. — Ваша прелестная девушка просто не поняла нас, мы ей объясняли, что попали в аварию и теперь добираемся до Чебоксар, чтобы попасть в Москву.
— Зачем поверить? Бумага давай.
— Какую бумагу? — возмутился профессор. — Наш самолет разбился недалеко от вас, в овраге. Там летчики остались. Можете проверить.
— Без бумага не проверяит. Без бумага — нет-нет! Обман...
— Будет тебе бумага, и без обмана! — неожиданно вмешался Саша Званцев. Он подошел к стоящему в углу столику с родимой пишущей машинкой «ремингтон», заложил в каретку бумагу и после пулеметной очереди, восхитившей бы бывшую баронессу фон Штамм и удивившей его спутников, вынул листок, размашисто подписал американским «паркером», подарком Аскарова, затем испачкал чернилами свой большой палец и, прикладывая к бумаге, повернул его.
Получилось нечто похожее на неразборчивую круглую печать.
— Ну, вот тебе, товарищ бюрократ, требуемая бумага. Теперь все в порядке?
— Нет порядок. Мой имя Петров. Нет Бюрократ. Пиши Петров. Нет ошибка.
— Есть конверт? Письмо на почту послать. Как твой сад называется?
Председатель вынул из ящика стола конверт с напечатанным на нем на двух языках названием садового колхоза. Саша взял его, припечатал: «Председателю тов. Петрову», и вложил в конверт письменную просьбу содействовать потерпевшим аварию.
— Теперь порядок? Машину дашь, как написано? Председатель кивнул:
— Давай талоны.
— Какие талоны?
— Бензин.
— Откуда у нас талоны на бензин! Мы с неба упали. Председатель посмотрел на потолок, как на небо.
— Талон нет. Давай трудодни, — и он поднялся, рукой приглашая следовать за ним.
— Что он хочет? — заволновался профессор.
— Чтобы мы отработали поездку в Чебоксары.
— Кто не работает, тот не ест и не ездит, — заключил профессор.
Все вышли следом за чувашем, остановились перед сараем и получили по лопате. Потом он подвел их к пустырю, где лежала груда привезенных саженцев, и, ловко орудуя лопатой, вырыл ямку и показан, как закапывать саженцы.
Званцев первый принялся за работу. Председатель ушел, и к его возвращению вся груда саженцев была посажена.
Профессор спросил:
— Ну как, товарищ председатель, отработали мы поездку в Чебоксары? Вы дадите машину?
— Машина не дам. Талон нет. Один недель. Работай.
— Он шутит над нами. У нас спешные дела. Саша, объясните ему, — волновался профессор.
— У него все мужики на стройку объекта пятилетки ушли. Его тоже понять надо, — и Саша забрал у всех лопаты и вручил их Петрову. — Двинули, ребята, на трассу, — предложил он. — По карте штурмана нам шагать не более сорока километров. К утру одолеем.
— Как-то неудобно, — засомневался профессор.
Сомнения рассеялись, когда все увидели знакомую девушку, так же резво бегущую, но не от них, а к ним. Петров что-то крикнул ей по-чувашски и она, смущаясь, прикрывая подолом сарафана нижнюю часть лица, свободной рукой сделала знак идти за ней.
— Зовет, — подтвердил профессор. — Придется подчиниться. Все-таки дама.
Девушка привела работавших к пристройке, вроде сарая, внутри которой расположилась колхозная столовая. Девушка усадила всех за стол и принесла на подносе каждому по тарелке щей и чашке каши, что было мигом ими уничтожено.
— Вот теперь можно и в путь, — сказал профессор, поймав руку девушки и поцеловав ее. Девушка вскрикнула и убежала.
— Ну вот, опять спугнули, — недовольно заметил кто-то. — Они к такому обращению не приучены.
Но девушка, пунцовая от смущения, вернулась за грязной посудой. Попытки всучить ей деньги за еду вызвали бурную реакцию. Она непонятно что-то говорила, размахивая руками. Увидев, что посетители уходят, она проводила их на улицу и показала тропку на дорогу.
— Как зовут-то тебя, — спросил Саша. — Маша, Даша, Катя?
Она улыбнулась, впервые посмотрев новым знакомым в лицо. Нежно голубые глаза ее посветлели:
— Таня, — тихо сказала она. 
У Саши сердце екнуло. Уже шагая, он обернулся и увидел, что пугливая Таня машет им рукой. К вечеру их обогнал обоз из нескольких подвод.
— Эй, путники! — окликнул здоровенный мужик с первой подводы. — Вы не с самолета ли упавшего? По одеже вижу, не нашинские.
— Да вот чудом уцелели, — ответил профессор. — До Чебоксар добираемся.
— Э, милые, вам шагать да шагать. Садись, почтенный, подвезу.
Спасибо. Я не могу один. Мы заплатим.
Это с вас, дураков, деньги берут, чтобы в воздух поднять и вниз скувырнуть. Видели мы, как ваша птица вниз пошла. Пеших, да еще и по пути, мы без денег подвезем, потому человеку положено по земле ходить и ездить, а не к ангелам в облака забираться. Вот они и шибанули вас оттудова пинком в мягкое место.
Ценой покорного выслушивания профессором нотаций возницы, что человеку положено и что нет, воздушные спутники распределились по другим подводам и к ночи добрались до Чебоксар, как раз к московскому поезду, который и доставил их в столицу.
Клыкову не пришло в голову дождаться этого поезда, и после короткого и холодного свидания с Малышевым он, по его совету, уехал поездом в Белорецк.
Званцев знал, что Чанышев остановился в гостинице «Националы»; и нашел его в номере. Он в этот час пил чай и встал навстречу:
— Прилетел?
— Если быть точным, то всеми видами транспорта: пешим ходом, на подводе, в автомобиле, на учебном самолете и на рейсовом АНТ.
— А на слоне?
— Не понадобилось, Садык Мифтахович, — и Саша рассказал о всех своих злоключениях.
— Полон впечатлений! Рад за тебя. Богаче стал. В железнодорожном крушении ты уже побывал, с краном падал, с самолетом тоже. Теперь жди морскую катастрофу для полного комплекта, — с улыбкой говорил Чанышев, — а главное, ты умудрился живым остаться и не опоздать. Сейчас пойдем в Гипромез. Проект реконструкции нашего металлургического комбината попал в список особо важных, поскольку нам планируют самые высококачественные сорта стали плавить. Металлурга всех заводов у нас стажироваться будут. Рассмотрение нашего проекта в Гумпе, то есть в Главном управлении металлургической промышленности Наркомтяжпрома в следующий четверг, я тебя заблаговременно вызван. В Гипромезе встретишь старого знакомого, Шефера Александра Яковлевича. Ездил к нему под Москву, в Подлипки, он там заведует крупным цехом артиллерийского завода и общается с немецкими специалистами. Его у нас и забрали за совершенное знание немецкого языка.
Шефер! Первый инженер, занявшийся с Сашей, тогда еще с практикантом... Игра на рояле технического инспектора Вакара, и озорная не то девочка, не то мальчик с золотистой стриженной головкой... Все это промелькнуло в мыслях Званцева, пока Чанышев заказывал в номер второй завтрак, для Саши.
— Вы знаете, Садык Мифтахович, я срочно уезжал с завода, когда там вновь загорелись склады угля на доменном дворе. Словно бежал, как поджигатель. На самом же деле я вез вам соображения, как избежать таких пожаров в будущем.
— Это очень важно. Гипромезовские инженеры и понятия не имеют о таких пожарах. И до чего же додумался автор сверхдальней артиллерийской стрельбы? — шутливо произнес Чанышев.
— Разделить склады на отдельные герметичные бункеры, откуда уголь в скиповую вагонетку будет высыпаться через нижнее отверстие, а не так, как сейчас, когда склады представляют собой навал угля. При таком положении возможен и поджог, и самовозгорание от перегрева. И очаг огня беспрепятственно охватывает всю массу, а ветер разносит головешки через вагонеточный проход и загорается противоположный склад. На мой взгляд, бункеры должны быть снабжены автоматическими огнетушительными средствами, и не с водой, а с углекислотой. Начавшееся возгорание будет тотчас подавлено и не распространится на все запасы угля. Я об этом задумался еще тогда, когда, будучи студентом, сдуру прошел между пылающими стенами.
— Убедительно. Не зря прошел. Это будет одной из наших главных поправок к проекту. Уверен, в Гумпе поддержат, там бывшие производственники сидят. Главный инженер Точинский, главный механик Золотарев Михаил Осипович. А я, татарин-дурак, отдаю своего главного инженера реконструкции в руки Павлуновского, только потому, что мой инженер выдумал кое-что! — и Чанышев деланно схватился за голову.
— А кто такой Павлуновский? — спросил Саша.
— Я не забыл своего обещания по поводу твоей «штучки». Разведал пути, какими можно идти, и установил, что попытки реализовать твою идею снизу приведут тебя в непролазную бюрократическую тину. Увы, но изобретения у нас не реализуются, не заинтересованно используются, а «внедряются», вбиваются, как костыль кувалдой, преодолевая сопротивление. Поэтому действовать нужно не снизу, а сверху — ошеломить власть имущих. Из них в военном производстве доступнее всех Павлуновский, ведающий оборонными заводами. Вот к нему прорывайся напропалую без чиновничьей поддержки или всемогущего блата. Щелчки твоей «штучки» красноречивее любых телефонных звонков с просьбами или советами. Вот попадем в Гумп, перейдешь в другой коридор, найдешь табличку на двери «Павлуновский» и дуй с непробиваемой уверенностью, будто за спиной у тебя одобрительная толпа экспертов. Предоставь начальству самому увидеть и самому решать. Что я говорю, чему учу! Как от меня уйти, оставить завод без ценной инициативы. Безумец я, а не заместитель директора металлургического комбината. В чужие дела лезу, себе во вред.
— Не сокрушайтесь, Садык Мифтахович. Пока я с вами со своими неуемными замыслами. Из кабинета Павлуневского меня могут пинком под зад выставить, и никому, кроме вас, я не буду нужен.
— Ты нужен государству и пусть вожди его определят — где. Я умею заслонять от себя свои выгоды. Думаю, что и ты таков.
— Я хотел бы походить на вас.
— Стоит ли? Внешностью я не слишком вышел.
— Я хотел бы работать, как вы.
— А я хотел бы выдумывать, как ты. Пошли в Гипромез.
Святая святых пятилеток помещалась в непритязательном здании, где кипела инженерная мысль, создавая основу новой индустриальной страны, которой предстояло вступить в соревнование с седым Западом и его могучей промышленностью и вековым опытом передовой техники. Дерзкий лозунг «догнать и перегнать» воспринимался скептиками с усмешкой, но породил плеяду энтузиастов, которым преображенная страна обязана небывалой стойкостью противостояния прославленной технике всей Европы в прогремевшей через десятилетие Великой Отечественной войне.
Рядом с главным инженером проекта, невысоким пронырливым человеком, любившим говорить о своей преданности Белорецку, где никогда не был, сидел добродушный лысый Александр Яковлевич Шефер, с немецкой скрупулезностью просматривая чертежи переделки хорошо знакомого ему завода.
Чанышев представил им главного механика комбината Александра Петровича Званцева.
— О, мой Бог! Мы давно знакомы! Как они мудро поступили, назначив вас главным механиком. Именно на таком посту я мысленно видел вас в вашу студенческую пору.
— Но он привез кучу новых соображений, которые не обрадуют наших друзей из Гипромеза. На заводе вновь сгорели угольные склады. Это надо предотвратить в дальнейшем, — предупредил Чанышев.
— Но мы предусмотрели противопожарные средства, — заверил главный инженер проекта.
— Чтобы понять беспомощность обычных средств, надо видеть этот пожар, не уступающий лесному.
— Я видел этот пожар, и, как казалось, бессмысленный проход укрывшегося мокрым балахоном студента, — сообщил Шефер.
— Тогда послушайте, что теперь этот бывший студент предлагает, — и Чанышев попросил Званцева высказать свои соображения.
Саша пододвинул лист ватмана и, взяв чертежный карандаш, смело набросал эскиз бункерных угольных складов, поясняя их преимущество.
— На мой взгляд, это весьма продуманное техническое решение. Его стоит использовать в проекте реконструкции завода, — оценил новшество Шефер.
— Но у нас осталось слишком мало времени до рассмотрения проекта, — возразил гипромезовец.
— Но вы делаете проект не ради его рассмотрения, а чтобы дать стране высокосортную сталь, чему не должны мешать никакие пожары, — холодно заметил Чанышев.
— Разумеется, — суетливо согласился инженер проекта. — Мы предусмотрим доработки, в том числе и бункерный вариант угольных складов.
— Мне смета, деньги нужны, чтобы начать строительство, в первую очередь угольных складов, которые сгорели, — продолжал наступать Чанышев.
— Если надо, я сам сяду у вас за доску и за два дня сделаю проект бункерных складов с противопожарной углекислотной защитой, — поддержал Чанышева Званцев.
— Браво, Саша, браво! - произнес Александр Яковлевич. — Я всегда угадывал в вас человека дела.
— Пожалуйста, — сдался проектировщик. — Я согласую с руководством вопрос о допущении у нас к работе постороннего лица.
— Я не постороннее лицо, а главный механик комбината, который вы реконструируете, — осмелев, заявил Званцев.
— Я уступаю вам свой чертежный стол с кульманом. Можете приступать.
— Я готов, — отозвался Саша, засучивая рукава.
— Я протестую! — неожиданно вмешался Шефер. — Сегодня день перед выходным, служащие прибирают столы, собираются домой. Я не сомневаюсь, что Александр Петрович быстро справится с проектом бункерных складов в остающиеся дни, до рассмотрение проекта в наркомате. У меня есть предложение к белоречанам отобедать у меня в Подлипках. Вас, главный инженер проекта, я тоже приглашаю, чтобы в узком семейном кругу обсудить еще раз все проблемы реконструкции Белорецкого комбината, к которому я привязан всей душой.
— Я чрезвычайно благодарен вам, Александр Яковлевич, и за ценнейшую консультацию и, особенно, за это приглашение, — сказал главный инженер проекта. — Но именно сегодня день рождения моей дочери, и она ждет не дождется, когда ее папа придет со службы к праздничному обеду. Увольте и простите. Я просто не имею права променять семейное торжество на возможность отобедать у вас, Александр Яковлевич.
— Что ж делать! — развел руками Шефер и вопросительно повернулся к Чанышеву.
— У нас с Александром Петровичем нет таких весомых аргументов и побывать в гостях у старого друга нашего завода мы сочтем за честь. Не правда ли, Саша?
— Я с удовольствием побываю в гостях у Александра Яковлевича, что мне не удалось сделать в Белорецке, где я тайком с улицы наслаждался звучанием его рояля.
— Рояль-то у нас есть, но нет такого пианиста, как технический инспектор Вакар, а дочка Инна едва ли в полной мере заменит его. С вашего позволения, я сейчас позвоню на завод в Подлипках, чтобы супругу мою Валентину Всеволодовну, которая гоже любит Белорецк, предупредили о нашел-! приезде. Ехать не так уж далеко, каких-нибудь тридцать минут на электричке.
— Очень благодарен вам, Александр Яковлевич. Вы уж простите меня великодушно, если я чуть опоздаю. Мне надо устроиться с жильем. Попробую в «Национале», поближе к Садыку Мифтаховичу.
— И не смейте думать! Вам обоим найдется место в моей просторной квартире. Все будут так рады!
— Это уж как Александр Петрович. Он в Москве человек бездомный, а я уже бросил якорь в «Национале», и ночью мне туда звонить будут и Извеков, и жена, а она у меня не гаремная дама, а женщина современная, с характером.
— Мы отпустим вас, как только вы пожелаете.
— Тогда вопрос решен. Тем более, что с гостиницами в Москве трудновато. В «Националь» Званцеву, думаю, не попасть, а «под Липками», надеюсь, ему будет уютнее. Кроме того, по моим разведывательным данным, он сам неплохой пианист, — заключил Чанышев.
Так белоречане согласились отобедать у бывшего земляка, а Званцев обрел надежное московское пристанище.

Глава четвертая. ЗЛАТОКУДРАЯ 
  
Радость жизни, огненные кудри, 
Ее молодость, как свежесть утра... 
  
Поселок для работников завода был выстроен прямо в лесу. Деревья заслоняли одинаковые белые четырехэтажные дома. Деревянная дачная платформа. Надпись на щите: «ПОДЛИПКИ». Едва электричка остановилась, и Александр Яковлевич открыл дверь тамбура, приглашая гостей выйти, к вагону подбежала стройная девушка с огненными, вьющимися из кольца в кольцо распущенными волосами.
— А я давно встречаю, а вас все нет и нет! Обед же остынет! А вы... вы откуда взялись? — обратилась она к Саше Званцеву. — Ой, как здорово! Значит, вы в Белорецке? Жаль, что мы уехали. А в Москву вы надолго?
— Инна, знакомься с нашими гостями. Это Чанышев Садык Мифтахович, заместитель директора Белорецкого комбината. Он уже приезжал к нам, привлек меня к проекту реконструкции. А это Александр Петрович Званцев, его главный механик.
— Как? Такой молодой и уже главный? А ведь мы знакомы и хотели дружить, вместе петь и играть на рояле. Ведь, правда, Саш... Можно, я вас Сашей буду звать?
— Можно, — только и успел вставить в поток слов дочери Шефера Званцев.
— Вам у нас понравится, Садык Мифтахович. Подмосковные леса, река Клязьма с купанием — близко и Москва под боком. Может быть, вам захочется перебраться сюда на завод. Здесь немецкие специалисты...
— Я ведь металлург, Инна Александровна.
— Ничего! Вы сталелитейный цех построите, конвертерный. И главный механик вам будет нужен, а жить будете в соседнем с нами строящемся доме на улице Ударников.
— Ну, Александр Яковлевич, у Мирзаханова, вашего директора, завидный агент по набору кадров. Нам бы ее.
— Она у нас такая, неуемная. Жаль девочку. Поступала в Электротехнический институт, во времена НЭПа открытый Каган-Шабшаем. Все сдала, а к занятиям не допускают. Немка! А завод нам немцы построили и специалистов своих оставили. Меня, немца, с Урала забрали, чтобы без переводчиков общение с ними установить. Не понимает кое-кто, что в составе СССР есть республика немцев Поволжья, советских людей.
— Да, у нас немало еще дураков, которые в молитвах лбы разбивают, — отозвался Малышев.
— Если бы только свои лбы, — вздохнул Александр Яковлевич.
Инна, в которой все кипело и радостно рвалось наружу, не могла идти рядом со взрослыми и увлекла Сашу Званцева вперед.
— Помните, в Белорецке я услышала, как вы пели студенческую песню про святой девиз «вперед». Я даже хотела вам аккомпанировать. Упавший кран помешал. А какой он был красивый. Вы его здорово собрали. У меня есть ноты чудесных арий из «Князя Игоря», «Бориса Годунова», «Русалки», много романсов Чайковского, Бородина, Шуберта. А петь некому. Вы ноты знаете? Петь по ним сумеете?
— Ноты мне знакомы, я на рояле играю.
— Ой, как здорово! Тогда у нас получится.
— Только я один почти не пел. Однажды в Томске, правда, взбрело в голову, чтобы меня прослушали в музыкальном училище. Спел им серенаду Дон-Жуана Чайковского: «Гаснут дальней Альпухары золотистые края...»
— И как же?
— Посоветовали кончать Технологический институт.
— Как это бестактно и непрофессионально. Я хотела, чтобы ты в Белорецком клубе спел, я не знала, что ты с классикой знаком. Ничего, что я на «ты»?
— Само собой получилось. Значит, правильно.
— После обеда мы с тобой сразу споем. У меня есть «Гаснут дальней Альпухары...». Или ты из оперы хочешь? Какую арию знаешь?
— Я весь репертуар Омской оперы выучил, когда извозчиком был и меломанов после спектакля развозил.
— Как смешно! Будущий главный механик комбината слушал оперы с извозчичьих козел. Там что? Открытая сцена была? И лошадь слушала?
— Мне контрамарку на все спектакли первый тенор за фортепьянную игру подарил.
— О, с тобою не шути. Или у вас, у технарей, так принято? Технический инспектор Рахманиновым с ног сбивает, а главный механик... сегодня докажет, что я только тренькаю.
— Зачем же так? Мы об этом не договаривались. Я лучше к роялю не подойду.
— Ой, Саша, милый, прости меня глупую. Я больше не буду. Мы вместе музицировать станем.
Саша посмотрел на умоляющее лицо девушки со вздернутым носиком, на ее великолепную, пылающую на солнце шевелюру и ему стало жаль эту жизнерадостную девушку, не принятую в институт только из-за того, что она русская немка.
Обед, приготовленный Валентиной Всеволодовной, радушной хозяйкой дома, удался на славу. Саша давно так вкусно не ел.
Вечером Саша и Инна поочередно садились за рояль. Хозяева кашли, что пианист не уступает белорецкому Вакару. Потом под аккомпанемент Инны Саше пришлось спеть и неоцененный в Томске романс «Гаснут дальней Альпухары...», и арию князя Игоря «Ни сна, ни отдыха измученной душе...»
— Аллах не поскупился на тебя от щедрот своих, — сказал Чанышев.
— Говорят, если человек истинно талантлив, то во многом, — заметил Александр Яковлевич.
Никогда Саша не ощущал такой теплой атмосферы вокруг себя, как в этот день в Подлипках.
Чанышев заторопился в Москву, а Сашу Шеферы не отпустили, поселив его в комнате вместе с младшим сыном Борисом, пришедшем домой, когда все гурьбой отправились провожать Чанышева на железнодорожную платформу. Уже стемнело, и шедшая рядом с Сашей Инна взяла его за руку...
За выходной день Саша Званцев набросал в кабинете Александра Яковлевича, где была чертежная доска, эскизы бункерного склада древесного угля. Инна живо интересовалась, что он делает, то и дело заглядывая к нему посмотреть, как получилось.
Утром следующего дня он собрался в Гипромез. Инна объявила, что едет с ним, у нее в Москве дела. Им по пути. Молодые люди стояли на платформе. Электричка подкатила бесшумно, и тамбур вагона встал перед ними. Но вагон уже был полон, пришлось остаться в тамбуре.
— Все торопятся, едут на службу, порой тратя на дорогу больше часа. Совсем не так, как в Белорецке. Спустился с горки и — сразу проходная. После знакомства с проектом вверху, вы с Чанышевым сразу уедете?
— В этот день решится моя судьба, если удастся показать высокому начальству модель изобретения.
— А какое оно? Мне можно посмотреть?
— Это дело военное, секретное. И я не имею права...
— Я поняла. Это случится 10 октября 1931 года. Я решила, что это будет важнейшим днем моей жизни. Мне девятнадцать лет, а тебе? Двадцать пять? Тебе повезет. В эти годы Эйнштейн придумал свою теорию относительности. Он любил музыку и играл на скрипке.
Поезд остановился в Мытищах, и в тамбур ворвалась толпа народа. Молодых людей до неприличия прижали друг к другу. Саша ощущал упругое девичье тело. И оно волновало его. Он старался защитить собой девушку и свой чемоданчик с бесценной моделью. Но на каждой остановке все новые и новые люди втискивались в переполненный тамбур.
— И долго будет это продолжаться? — чуть нагибаясь к уху Инны, спросил Саша.
— Двадцать счастливых минут, — тоже на ухо Саше шепнула девушка.
— Почему счастливых? — искренне удивился он.
— Так... — повела плечами Инна и добавила. — Это тоже военная тайна.
Она проводила его до самого Гипромеза, где они встретились у подъезда с улыбнувшимся им светлой улыбкой Чанышевым.
— Куда ты пойдешь отсюда, и что у тебя за дела?
— О, очень важные. Буду ходить около института Каган-Шабшая и любоваться студентами. Wunderbar!
Вечером она встретила электричку, с которой Саша, как она рассчитала, вернется в Подлипки. Она подкралась
сзади и закрыла ему глаза ладонями. Он нежно отвел их и поцеловал. Инна покраснела и побежала вперед, крикнув:
— Догоняй.
Саша ускорил шаг, любуясь ниспадающим пламенным потоком вьющихся волос. К ужину, за который Шеферы усадили Сашу, Инна вышла с заплаканными глазами. Саша пожалел ее. Конечно, это результат скитаний около института, в который ее не допустили. На следующий день она не провожала его. В тесно забитом тамбуре Саше чего-то не хватало, и он с волнением должен был признаться себе, что не хватало секретных двадцати счастливых минут.
Прошли три дня, в Гипромезе включили его чертеж бункерных складов угля в план реконструкции Белорецкого металлургического комбината. При рассмотрении в Гумпе его главный инженер Точинский особо отметил введенное новшество: герметические противопожарные бункеры для древесного угля. Чанышев переглянулся со Званцевым.
Когда же они вышли от сидевшего за перегородкой Точинского в коридор, Чанышев, поджидая инженера с чертежами, слегка толкнул в спину Званцева:
— Поднимай все паруса, отправляйся в самостоятельное дальнее плаванье. Аллах да поможет тебе. Вот тебе номер кабинета Павлуновского. Точинский для меня в справочнике отыскал, удивился, зачем он мне нужен. Я ответил: «Учились вместе». Мы и впрямь все учились строить на месте старой России индустриальную страну.
Званцев, сжимая ручку чемоданчика с моделью, зашагал по длинным коридорам Наркомтяжпрома. В ту пору нравы были проще. Посетители пропусков не получали, мимо кабинетов сильных мира сего проходили свободно, могли и заглянуть. Так Саша увидел табличку «Н. И. Бухарин». Он, а об этом знала вся страна, был любимцем партии. Философ, заступившийся за кулаков как за рачительных хозяев, возможной опоре социалистического строя на селе. В результате таких крамольных мыслей из редакторов «Правды» он вдруг стал заместителем наркома тяжелой промышленности, отрасли настолько далекой от сельского хозяйства с проводимой там коллективизацией, когда вместе с кулаками раскулачивались, разрушались и отправлялись в ссылку процветающие семейные хозяйства, которых не могла заменить ленивым трудом пьянствующая беднота... Все это отлично понимал Саша Званцев, хорошо помня, как после бездумного разгрома сельского хозяйства преступный разгул громил был оправдан отеческими словами вождя: «Головокружение от успехов».
Около двери в кабинет стоял невысокий человек с бородкой, в сапогах и полувоенной форме. Конечно, сам Бухарин. Подойти бы к нему и сказать, что думает энтузиаст пятилетки с Урала о «Головокружении...», но рука, держащая ручку чемоданчика, словно в ней оказалась неподъемная гиря, удержала его. У него иная задача, которую он не имеет права провалить. И он, взволнованный, прошел мимо «сосланного в промышленность» философа.
Инна, зная, какой сегодня решающий день у Саши, объявила, что поедет с ним и все время будет около него, даже не входя в огромное здание Наркомтяжпрома. Она, гуляя около главного подъезда, терпеливо ждала, пока Саша не выйдет.
Часа через два во время этого добровольного дежурства к заметной среди толпы людей девушке подошел милиционер:
— Вы ждете кого-нибудь, гражданочка?
— Конечно, своего друга, — не задумываясь, ответила Инна.
— А не могли бы вы назначать свидание своему сердечному дружку в другом месте, скажем, вот в этом сквере, наверху, у памятника героям Плевны?
— Никак не могу. Он, может быть, сейчас у самого Серго Орджоникидзе в кабинете, а издалека мне труднее влиять на исход их беседы.
— Вы что? Колдунья? Или голову мне морочите?
— Вы про телепатию слышали? Когда вы с молодой женой будете ждать ребенка, вы поймете, кто я такая.
Инна говорила что придется, глядя в мальчишеское лицо милиционера, который, как ей думалось, едва ли был женат.
Страж порядка опешил, слишком близко к истине были слова этой рыжей молодой колдуньи.
— По-настоящему — забрать бы вас надо, — неуверенно произнес он.
— Почему? За что? Я хулиганю? Кому-то мешаю?
— А потому: колдовать в общественном месте не положено, — не нашелся что сказать милиционер, отходя к своему посту.
А Инна продолжала «колдовать», то есть от всей души желать Саше успеха. Милиционер сменился, а она продолжала нести свое дежурство. Видела, как подъехал «линкольн» с гончей собакой на капоте. Из него вышел человек с усами в длинной кавалерийской шинели. Она не знала, кто бы это мог быть. Может быть, Саша встретится с ним...
А Саша, войдя в пустую приемную Павлуновского, оробел. Молоденькая, по моде коротко стриженная секретарша вопросительно подняла на него синие глаза.
— Я хотел бы показать товарищу Павлуновскому свое изобретение Мне рекомендовали обязательно встретиться с ним.
Будь это через несколько лет, после созревания советской бюрократии, секретарша спросила бы его, записан ли он на прием, или сказала бы, что у товарища Павлуновского назначено совещание и к тому же его вызвали в ЦК. Ничего этого она не сказала. Изобретатель, кому кто-то, верно, очень влиятельный человек, рекомендовал Павлуновского, показался ей необычным, и она только спросила:
— Какое изобретение?
— Военное, секретное и очень значимое. 
Секретарша не узнала у посетителя, кто рекомендовал ему ее шефа, и вошла в кабинет. Через мгновение вышла, пригласив изобретателя войти.
Высокий человек в полувоенной форме поднялся из-за стола навстречу Званцеву:
— Какой фантазией порадуете? Как противника испугать? Как панику у врага вызвать?
— Нет. Как выстрелить на любое расстояние, хоть через океан...
— Немцы гигантскую Берту в свое время выстроили, по Парижу стрелять. Говорят, они и сегодня что-то такое придумали совершенное, чтобы пущенный из пушки снаряд на лету досылать дальше.
— Нет, у меня все много проще, если хотите, я могу вам показать.
И Павлуновский почувствовал в словах изобретателя столько уверенности, что только сказал:
— Москва словам не верит.
Саша действовал с завораживающей уверенностью, как у себя дома. Он подошел к письменному столу, положил на него вынутую из чемоданчика деревянную, обмотанную проводами трубку. Затем выключил настольную лампу, засунул в освободившуюся розетку оголенные концы проводов и передал в руки внимательно следившего за ним хозяина кабинета маленький железный снарядик. Он предложил Павлуновскому, как когда-то Чанышеву, крепко держать снарядик пальцами и поднести его к приемному отверстию модели:
— Только представьте себе, что все это в сто, в тысячу раз больше, — сказал Званцев.
Павлуновский недоверчиво взял снарядик, решив ни за что не выпустить его из рук, посрамив таким образом самонадеянного изобретателя, но, видимо, как ему показалось, плохо держал игрушку, которая после щелчка по деревянной панели, которыми были обиты стены кабинета, осталась лежать на полу. Изобретатель поднял ее и снова передал Павлуновскому для повторной пробы.
Снарядик, лишь поднесенный к деревянной трубке, неудержимо вырвался из цепких пальцев, пролетел через все пространство широкого кабинета и ударился о дубовую панель, оставив на ней вторую отметину рядом с первой.
— Кто ты такой будешь? — с ноткой удивления в голосе спросил хозяин кабинета.
— Я Званцев Александр Петрович, главный механик Белорецкого металлургического комбината. Нахожусь здесь в служебной командировке.
— Ага! Садись! — скомандовал Павлуновский. Саша послушно сел в глубокое мягкое кожаное кресло
у стола, а Павлуновский занял свое место за столом и снял трубку одного из телефонов, формой отличающегося от других. Заговорил, чуть приподнимаясь в кресле, почтительным тоном на непонятном языке, потом осторожно повесил трубку и, тоже осторожно, чтобы не коснуться неказистой модели, стал что-то писать, словно Саши и не было здесь.
Дверь открылась, и в кабинет уверенно вошел невысокий человек с ярко выраженной кавказской наружностью, с усами, в длинной до полу кавалерийской шинели.
Павлуновский вскочил, Саша последовал его примеру. Сердце у него сжалось. «Сталин», — подумал он.
— Знакомьтесь, — по-военному вытянувшись, представил Павлуновский. — Главный механик Белорецкого металлургического комбината Званцев, стреляет с помощью электричества на любое расстояние. А это — самнарком, товарищ Орджоникидзе.
— Серго! — восторженно воскликнул Саша.
— Николай Константинович, — поправил Орджоникидзе, пожимая Званцеву руку.
Он заставил несколько раз перелететь снарядик через весь кабинет и испещрить своими метками дубовую панель, пока хозяин кабинета не взмолился:
— Товарищ нарком! Он же мне стены кабинета испортит.
— Ничего, казак! Твоя панель ничего не стоит по сравнению с тем, сколько ты выделишь на превращение этой деревяшки в грозное оружие будущего. Ну, уральский механик, ты, поди, в хоромах заводских живешь. С семьей?
— В особняке прежнего техперсонала. Пока один.
— Перевести его моим приказом на завод номер восемь имени Калинина, в Подлипки. Родители есть?
— В Омске. Отец и мать.
— Дать ему у Мирзаханова при заводе четырехкомнатную квартиру, лабораторию и двух помощников, одногоэлектрика, другого артиллериста. Выделить им там же по квартире. Кандидатуры есть?
— Электрик — Васильев Валентин Павлович с Белорецкого завода. Он модель эту делал. Баллистика нет.
Многие прохожие на площади Ногина и служащие, снующие у подъезда Наркомтяжпрома, были свидетелями того, как молодой человек с чемоданчикам вышел из Наркомата и, очевидно, ожидавшая его рыжая кудрявая девушка подбежала к нему с вопросом:
— Ну как?
— Победа, полная победа! Переведен на ваш завод. Получаю там лабораторию...
Не стесняясь окружающих, Инна бросилась Саше на шею, покрывая его лицо поцелуями:
— Как я счастлива! Как я счастлива! Wie glucklich ich bin! 
К ним подошел шофер с подъехавшего «линкольна», в кожаной куртке и такой же фуражке:
— Извиняйте, ежели помешал. Вы и есть изобретатель? Мне сказали — увидишь молодого человека с чемоданчиком.
— Вы меня ищите? — удивился Саша.
— Я водитель машины наркома товарища Орджоникидзе. Мне приказано отвезти вас во Второй Дом обороны, к заместителю наркома товарищу Тухачевскому.
— Но я не один, — сказал Саша, глядя на Инну.
— Какой разговор! — воскликнул шофер. — С ветерком прокачу. Под золотым флагом проедем!
Он усадил Званцева рядом с собой, а Инну на заднее сиденье. Машина была открытая, ветер на ходу завладел ее волосами, и стало понятно, под каким золотым флагом шофер собирался ехать.
— Вы, товарищ изобретатель, когда вас машиной награждать будут, акромя «линкольна» никакой другой не берите. Зверь, а не машина.
Надо сказать по справедливости, что никто никогда
Званцева за его изобретения машинами не награждал.
Второй Дом обороны выходил на Красную площадь. Инна осталась у памятника Минину и Пожарскому у многоглавого собора Василия Блаженного, а Саша вошел в подъезд, подсказанный ему шофером.
Пропуск ему уже был приготовлен, и дежурный офицер, узнав, что он здесь впервые, взялся проводить его до кабинета Тухачевского. Офицер открыл перед ним дверь в приемную. И первым, кого Званцев увидел, был легендарный герой Гражданской войны командарм Первой Конной Буденный. Он узнал его по портретам. Тот встал при появлении изобретателя.
— Проходите к Михаилу Николаевичу, он ждет вас. А я потом, — дружелюбно сказал он.
Сидевший за столом адъютант с четырьмя шпалами кивком подтвердил приглашение, и Саша вошел в кабинет того самого командующего Пятой армией, который разгромил Колчака. Тухачевский вышел из-за стола и пожал Саше руку. У него было красивое интеллигентное лицо. Никогда прежде не видел Званцев ни у кого такого количества орденов Красного Знамени на груди и ромбов в петлице.
— Что вы хотите мне показать?
— Неказистую модель электрического орудия, где снаряд сам включает разгоняющие его электромагнитные катушки. Поскольку скорость электрического тока равна скорости света, есть надежда так разогнать в электроорудии снаряд, чтобы он перелетел через океан.
— Ну, этого нам пока не нужно, но в запасе иметь полезно. У электропушки я вижу и другие преимущества. Она стреляет беззвучно? Не оставляет после выстрела дыма и обнаружить ее трудно.
— Вы видите, Михаил Николаевич, больше ее преимуществ, чем я.
— Однако, показывать модель будете вы. Прошу вас.
— Можно положить ее на ваш письменный стол? Это всего лишь деревянная трубка, обмотанная изолированной проволокой. И разрешите воспользоваться розеткой от настольной лампы.
— Пожалуйста, я сейчас освобожу для модели место, — и он стал убирать со стола карты, документы.
Званцев вставлял оголенные провода в розетку, а полководец поднес переданный ему снарядик к казенной части» деревянной трубки, но тот не вырвался из пальцев, а бессильно вывалился на стол.
— Фокус не удался, факир был пьян, — пошутил Тухачевский, чтобы поддержать обескураженного изобретателя.
— Очевидно, обрыв в катушке. Только что при товарище Орджоникидзе устройство стреляло. Я попробую исправить, — засуетился Саша.
— Не сомневаюсь, что стреляло, иначе он не направил бы вас ко мне. Электротехника — это наука о контактах. Попробуем поискать в местах сгиба.
— Я сейчас, сейчас, — бормотал Званцев, ощупывая катушку и чувствуя, что холодный пот выступил у него на лбу.
— Обрыв внутри катушки не исправить. Придется перемотать. Приедете еще раз. Позвоните, и я пришлю за вами машину.
— Она не должна отказать, Валентин, мой электрик, пропитал ее лаком.
— Тогда посмотрим включение, — предложил замнаркома и стал осматривать розетку. — Так и есть. Оголенный провод вывалился. Я сейчас исправлю.
— Осторожно, Михаил Николаевич! Вас может ударить электрическим током.
— Уже ударило, — отозвался Тухачевский, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
Какие же изуверские меры примут негодяи, заставляя прославленного полководца подписать «признания» и тем самым себе смертный приговор? Или он распознал истинную суть вождя и хотел спасти от него Родину? И отдал ей жизнь...
А тогда, проведя несколько бесшумных выстрелов, он с улыбкой сказал:
— Деревянная трубка да провода даже без вилки, а какие перспективы! Товарищ Орджоникидзе сообщил мне, что отозвал вас с Урала и дает вам лабораторию на восьмом заводе. Я буду приезжать к вам и следить за ходом работ.
Он проводил Званцева до приемной и сказал Буденному через открытую дверь:
— Ну как, Семен Михайлович, не оглушила вас наша артиллерийская канонада?
Буденый развел руками:
— Нам бы в конармию такое!
Саша, найдя Инну на Красной площади, мог только сказать:
— Какой человек! Какой человек! — не подозревая о дальнейшей трагической судьбе легендарного героя.
— Сегодня твой, нет, наш день. Вечером ты получишь мой подарок, — сказала Инна, став сосредоточенно-серьезной. — Мы будем разучивать «Эпиталаму» из оперы «Нерон». Идет?
Радостные, отыскали они Чанышева в ресторане «Националь», где пили заказанное им шампанское, правда, Саша, по своему обыкновению, ограничился шипучей водой. Пили за успех реконструкции завода и мечту. Чанышев произнес тост:
— Да не переведутся у нас люди, способные смотреть вперед, планируя грядущее, такие, как Орджоникидзе и Тухачевский. Выпьем и за тех, кто вторгается в будущее своими замыслами.
Инна хлопала в ладоши.
Потом молодые люди ехали в полупустой электричке и сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу.
Приехав в Подлипки, они погуляли по лесу, любуясь осенними красками. Особенно понравился им клен с золотистой в лучах заходящего солнца кроной.
— Он хочет походить на тебя, — сказал Инне Саша. Инна поцеловала его за это в щеку.
После ужина, когда Шеферы порадовались успеху Саши и его переезду в Подлипки, Инна не забыла обещания и с торжественным видом отправилась в свою комнату за подарком.
Она не приготовила, как обычно, постель гостю в комнате Бори, а привела его к себе, указав на свою широкую кровать, постеленную на двоих. Утром счастливые молодые люди объявили родителям, что поженились. Валентина Всеволодовна расцеловала молодых, и с мокрыми глазами сказала, что ЗАГС находится в Мытищах, но беспечные счастливцы сочли достаточным спеть вольнодумный романс «Нас венчали не в церкви, не в венцах со свечами» и в ЗАГС попали только 14 октября.
Воспользовавшись послереволюционной простотой оформления, Саша Званцев прежде всего оформил свой развод с Татьяной Николаевной Давидович, а потом расписался с Инной Александровной Шефер. Все разом.
А в это время Клыков докладывал секретарю райкома:
— Так что, обошел он нас по всем статьям. Сухим из воды вышел. В верхах поддержкой заручился. В заводоуправлении сказали, какое-то важное изобретение сделал. Сам Орджоникидзе приказ прислал. Забирает в Москву для выполнения государственного задания. Выскользнул он из наших рук. Казалось, связан с двумя пожарами угольных складов, а улик нет, а сейчас против самого Орджоникидзе не попрешь.
«Узкоколейный» Гришкан презрительно процедил:
— Притупились клыки твои, Клыков. Хоть усы бы сбрил, чтобы о них не напоминали, не можешь властью своей взять, улик не добыл, отойди в сторону. Дай народному суду свою власть показать, — Гришкан раздраженно встал из-за стола и прошелся по кабинету.
Клыков сидел насупившись. Секретарь райкома остановился перед ним:
— А ну, Клыков, так ли уж безоблачно дела идут у главного механика? И никто не жалуется на него?
— Недовольства много, а что толку. Всем известно, что механический цех — узкое место, завален заказами на запасные части. Начальники цехов в запас заказывают.
— А нет ли среди этих заказов особо важных, которые производительность завода увеличили бы?
— Если рацпредложения, то их навалом.
— Вот с этого и начинать надо. Вызови к себе повесткой плановиков механического цеха. Пусть отберут тебе рацпредложения, залежавшиеся у них. Ударим изобретателя чужими изобретениями, намеренно им задержанными, насыплем ему соли на хвост. Эти заказики тебе легче собрать, чем улики против поджигателей складов. Соберешь папку потолще — и передашь прокурору, облегчишь ему работу. Поторопи, чтобы суд по уголовной статье привлек к ответу главного механика за зажим изобретательской мысли на заводе, а я, в порядке партийной помощи, по телефону брякну, чтобы судимость была у неприступного твоим усилиям купеческого отродья Званцевых.
Клыков покинул Гришкана ободренный и за пару дней собрал против главного механика обличающий материал, переданный послушным прокурором в народный суд, который послал Званцеву повестку явиться на судебное заседание. Обвиняемый в суд дважды не явился, находясь в Москве.
Судья, пожилая женщина, обремененная семьей, больной матерью и двумя подростками, сыном и дочерью, покинутая пьяницей мужем, больше всего боялась потерять свое место, так как ничего другого, кроме судебных решений по пустяковым поводам, создавать не умела. Настойчивые телефонные звонки Гришкана, торопившего ее с делом Званцева, толкнули ее на рассмотрение дела заочно в отсутствие обвиняемого.
Случилось так, что судебным заседателем был экономист заводоуправления Константин Афанасьевич Куликов. Он страшно переживал, что должен судить своего друга, выходящего на широкую дорогу реализации своего изобретения. Поэтому судебный заседатель, обычно безмолвный участник заседания, лишь на бумаге имеющей те же права, что и судья, заявил категорический протест против рассмотрения уголовного дела в отсутствие обвиняемого. Но спорные вопросы решались составом суда в комнате совещаний голосованием. Судья закрыла дверь:
— Я вынуждена поставить на голосование ваш протест, товарищ Куликов, — объявила судья, глотая пилюли от головной боли и строго глядя на второю заседателя, конюха с конного двора Никифорова, желчного, всем недовольного старика, насильно выгоняемого руководством на пенсию. Сокращалось число коней. Для перевозок пришли грузовики. Главный механик был для него мальчишка, выскочка, живущий, как былой барин, один в целом особняке. Поэтому второй заседатель встал на сторону судьи, и она, невзирая на особое мнение, немедленно написанное Куликовым, решила судить заочно, презрительно бросив ему:
— Напрасно трудитесь, товарищ заседатель. Я поступаю по закону, который и вам знать полезно.
Речь прокурора была краткой. Перечислив невыполненные главным механиком заказы по внедрению рацпредложений и огласив неизвестно кем подсчитанный материальный урон, понесенный якобы заводом, он обвинил Званцева Александра Петровича в халатном отношении к своим обязанностям, затирании изобретательской мысли на заводе и потребовал присудить его к трем годам лишения свободы в тюремном изоляторе или принудительным работам по месту службы.
Назначенный судом защитник нудно просил у суда снисхождения к обвиняемому, который не имел в своем распоряжении материальных возможностей, вспомогательных цехов для выполнения всех заказов, в том числе и рационализаторских.
В совещательной комнате с облезлыми обоями судья обратилась к двум заседателям:
— У нас нет оснований для вынесения оправдательного приговора, о чем даже защитник не просил. Факт невыполнения заказов налицо. Нам остается определить меру наказания.
— Такое судебное разбирательство я считаю фарсом, — горячо запротестовал наивный Костя Куликов. — Суду через экспертизу следовало бы выяснить, имел ли обвиняемый возможность выполнить заказы, и только тогда определить меру вины главного механика, которой, на мой взгляд, нет.
— Вы намеренно затягиваете судебное разбирательство, товарищ заседатель. У нас нет никаких опровержений вины обвиняемого, пусть даже и отсутствующего. Защита требовала только снисхождения. Учитывая ваши возражения, я считаю возможным присудить Званцева к одному голу принудительных работ по месту службы.
— Я категорически протестую! И пишу особое мнение, — упрямился Куликов.
— Это ваше право, как и мое право — ходатайство о недопущении вас к дальнейшей работе суда.
— Вы окажете мне огромную услугу. Но особое мнение останется.
— Я иду на последнюю уступку, невозможный вы человек! Год условно. И пусть решение будет единогласным.
— Я против. И поддержу кассационную жалобу.
— Да брось ты ерепениться, — обратился к Косте конюх. — Ведь условно. Никто его не посадит. Гулять будет.
Приговор был оглашен уставшей от споров судьей: «За халатное отношение к использованию на заводе рационализаторских предложений приговорить главного механика Белорецкого металлургического комбината Званцева Александра Петровича к году лишения свободы условно. Приговор принят большинством голосов, при одном голосе судебного заседателя — против, и может быть обжалован в установленный срок».
Приехавшему в Белорецк завершать дела Званцеву сообщил об этом Костя Куликов, первым явившийся, едва тот вошел в свой дом.
Званцев опешил:
— Это я-то противник изобретательства? Нонсенс!
— Я умирал со стыда, что вынужден принимать участие в таком фарсе. Это происки Гришкана, который, не знаю почему, невзлюбил тебя. Но мы, я и Поддьяков с Зотиковым, партийцы, подняли шум до Уфы, Оттуда назначили комиссию под председательством Зотикова, которая отменила решение суда и ты чист, как новорожденный москвич, увы, уже не белоречанин. Но у меня родня со стороны Нины, жены моей, в Москве. Приму все меры, чтобы перебраться туда, к тебе поближе. Я счастлив, что деревянная трубка, плод стараний твоих друзей, ввела тебя в Московские палаты. И ты вышел на дорогу, где перед тобой «кремнистый путь блестит».
— Но я не один, Костя. По лермонтовскому кремнистому пути мы вдвоем пойдем. Женился я.
— Врешь! Ты что? Двоеженец?
— Нет, я развелся в Москве с Татьяной Николаевной.
— Кто же она, счастливица?
— Инна Шефер, дочка Александра Яковлевича, ты мог ее знать здесь.
— Кто же не знал ее, рыжего бесенка. Вообще-то это закономерно.
— Все это так, Костя. Но вот что ждало меня здесь и ошеломило не меньше твоего сообщения о суде. Может быть, суд надо мной и нужен. — И Саша показал Косте письмо.
— От Тани?
— От такой Тани, какой она никогда не была. И письмо ее нежное, ласковое, где она пишет о своем с дочкой и мамой скором приезде в Белорецк, как о само собой разумеющемся. Как я могу нанести ей такой удар?
— Ну, милый друг, она сама уехала от тебя и грозила не вернуться, предоставляя тебе полную свободу. Я-то помню это... А такие молодцы, как ты, бобылями не ходят, несмотря на купеческое, а не дворянское происхождение. Таня — умный человек. Она поймет. Мне она поведала, что ты еще на практике влюбился в дочку Шефера, хотя ей было тогда лишь семнадцать лет. И о вашей разнице в годах она помнила и считана, что когда-нибудь это скажется.
— Спасибо тебе, Костя, за поддержку, но мне написать ей ужасающее письмо будет тяжелее, чем десять дней и десять ночей без сна устанавливать насос на плотине для спасения доменных печей. И Волка нет, исчез... Старуха, сторожившая квартиру, сказала: «В лес ушел, к сородича м ».
— Что ж! Волка сколько не корми — в лес смотрит. Брошенным себя счел. Вот о насосе бывший секретарь райкома Гришкан забыл, организовав суд над тобой.
— Почему бывший?
— Поддьяков с Зотиковым с помощью Аскарова постарались в верхах. Вслед за зотиковской комиссией прибыла высокая партийная комиссия из Уфы и сняла «узкоколейного» пана-воеводу.
— То-то в Белорецке воздух словно чище стал.
Прежде, чем расстаться, друзья, обнявшись, любовались огнями завода, где мартеновский цех во время плавки светился, как фонарик.
— Ну, Костя, и весь Белорецк, слушай! — и Саша Званцев прочитал прощальные стихи:
Прощай, мой друг, прощай, завод, 
Суровой практики учитель! 
Иная жизнь теперь зовет. 
Меня остаться не просите. 
 
Я сердце оставляю здесь 
В струе горячего металла. 
И где бы ни был я, везде 
Она мне путеводной стала. 
 
Я с нею вырос и созрел 
Для новых, радостных свершений. 
Я гимн искателей пропел. 
Дороже всех он песнопений. 
 
Мой милый, славный Белорецк! 
Меня ты сыном назови 
И, как индустрии боец, 
На новый путь благослови. 
 
— Славно сказано! Так держать, старче! — одобрил Костя. — И мы договорились: пиши мне письма, как самому себе.

Часть шестая. ОПЕРЕЖАЯ ВРЕМЯ
  
Можно сломать шпагу,
Нельзя истребить идею.
В. Гюго. 
  
Найдя идею, делай смелый шаг!
Сумел же подковать блоху Левша!
  
Глава первая. ИСКАТЕЛИ
  
Искателя ценнейший дар —
Переносить любой удар.
  
Заводоуправление в Подлипках выходило окнами на отстоящее на сотню метров Ярославское шоссе с мелькающими по нему машинами. Одно окно принадлежало маленькой комнате, вход куда, как и в соседнюю большую, был из тамбура. На двери тесной для трех человек комнаты висел лист бумаги, а на нем бросались в глаза от руки написанные грозные слова: «НЕ ВХОДИ!». 
Иногда из-за закрытой загадочной двери доносился пугающий проходящих через тамбур сотрудников громкий дробный стук. Это опробовалась попутно сделанная в тайной комнате модель электроотбойного молотка. 
В комнате едва помещались три составленных вместе письменных стола. На левом лежала чертежная доска с наколотым на нее листом ватманской бумаги и чертежом большой модели задуманного электроорудия. Вместо катушек-соленоидов предусматривались магнитные полюса с обмотками возбуждения. Они включались движущимся снарядом. Рабочие чертежи предстояло передать в цех. За другим столом сидел вызванный из Белорецка соратник Званцева Валентин Павлович Васильев, электрик. 
Третий стол предназначался обещанному наркомом артиллеристу. 
И он явился в форме капитана Краской Армии, с одной шпалой в петлице, громко постучав в запретную дверь. Званцев оторвался от чертежа и открыл ее. 
— Лаборатория инженера Званцева? — спросил капитан. 
— Так точно, — ответил Саша. — Вы к нам, баллистик? 
— Капитан Гончаров, Герасим Иванович, выпускник военной академии, прибыл в ваше распоряжения для прохождения службы, — по-строевому отрапортовал прибывший. 
— Занимайте свободный стол, Герасим Иванович. Лаборатория наша пока в зародыше. Помещается здесь до изготовления нашего опытного образца. Считайте нас троих за .мозговой трест. Один выдумывает, другой ищет оптимальное решение воплощения в жизнь, третий безжалостно критикует. Поскольку вы у нас представитель Армии, но больше, чем обычный военпред, являясь и равноправным разработчиком, вам вменяется в обязанность критика в мозговом тресте. Мы сейчас покажем вам в действии деревянную модель электропушки, давшую начало нашей работе. Вам также надлежит дать технические условия нашего первого изделия. Кстати, вы еще не устроились с жильем? Квартира ваша примыкает к моей, в другом подъезде, а Валентина Павловича Васильева — напротив моей, на одной лестничной площадке; они готовы, и вы можете свою двухкомнатную занять. После работы мы пройдем в наш выстроенный среди леса дом на улице Ударников, и вы получите ключи. 
— Позвольте ознакомиться с сутью работ, товарищ начальник, — равнодушно отнесясь к бытовым вопросам, чеканя слова, произнес капитан. 
— Ну, зачем так официально! Зовите меня просто Саша. Нам предстоит вместе пройти немалый путь. 
— Так точно, товарищ начальник лаборатории! Поскольку вы возложили на меня роль представителя Армии и основного критика, разрешите придерживаться уставных норм обращения во время исполнения служебных обязанностей. И критиковать без панибратства. 
— Как вам будет угодно, — сдержанно сказал Саша, и, предложив Валентину Павловичу ввести капитана Гончарова в курс дела, ушел на завод, где выпускали артиллерийские орудия среднего калибра. 
Так был укомплектован на первое время личный состав лаборатории. Рабочий день кончался и, не заходя в тесную комнату, где он оставил своих соратников, Саша отправился домой, вернее, в квартиру Александра Яковлевича Шефера, где, в ожидании получения квартиры, жил вместе с Инной. 
Инна, выйдя ему навстречу, ждала его в аллее. Она сразу заметила угнетенное состояние Саши. 
— Что с тобой? Что-нибудь случилось? 
— Пока ничего, кроме прибытия к нам военного помощника с уставным солдафонством вместо увлеченности предстоящей работой. 
— Он не понравился тебе? 
— Да нет. Думаю, что ему не понравилась наша задача. 
— Он тебе сказал об этом? 
— Я просто почувствовал. Хотя сам возложил на него роль критика. Мне не хотелось делиться с ним самым своим сокровенным. Пусть Валентин введет его в курс дела. 
— Вот и хорошо. Свой критик лучше критика чужого, злого. Пойдем, пока папа еще не пришел, посмотрим наш дом, где будем жить. 
Молодые Званцевы через пять минут ходьбы между соснами подошли к дому номер один по улице Ударников. Поднялись на второй этаж. Здесь в двадцать седьмой квартире все было сделано для удобства Большого изобретателя, каким считал Званцева в Подлипках простой народ, совершенно не представляя, что он изобрел. 
А у Званцева, неведомо почему, кошки на сердце скребли. Инна же по-детски радовалась, что к нормальной трехкомнатной квартире, как у Шеферов, где две комнаты были отданы детям, Борису и Инне, а родители размещались в большой общей комнате с роялем, здесь к большой комнате была присоединена такая же из соседнего подъезда, где Гончарову были оставлены две, достаточные ему, холостяку, комнаты. 
В добавленной комнате выгородили ванную, оставив колонку для горячей воды на кухне, где в других стандартных домах помещали и ванну. 
— Здесь будет наша спальня, — радостно говорила Инна, — комната против входа — для твоих родителей. 
— Да, они согласились приехать жить к нам. 
— А рядом — твой кабинет. Потом, когда появится пупс, ты уступишь его под детскую. 
Саша только промычал в ответ. 
— Балкон у нас двойной. Вторая половина отошла нам вместе с комнатой. Там будет много цветов и место для коляски малыша. 
— Все будет чудесно! — согласился Саша. — Пора идти. Нас ждут, — и они пошли, взявшись за руки Саша Званцев открыл дверь с надписью: «Не входи!» и увидел, что Гончаров и Васильев уже на месте. 
— Здравия желаю, товарищ начальник лаборатории! — по-военному приветствовал Званцева капитан Гончаров. 
— Здравствуйте, Герасим Иванович. Привет, Валя, — мягко поздоровался Саша и сел за стол. 
— Разрешите обратиться, товарищ начальник лаборатории? 
— Пожалуйста, Герасим Иванович. Давайте упростим рабочую форму общения. 
— Как прикажете, товарищ начальник лаборатории. 
Званцев поморщился: 
— Меня зовут Александром Петровичем. Если не хотите звать Сашей. 
— Не могу, товарищ Званцев. Субординация. А у меня особое мнение. 
— У вас и должно быть особое мнение. Ваша задача — критиковать, а наша — учитывать критику. 
— Если это окажется возможным. 
— Невозможно только не выполнить нашу задачу и опустить руки. Выкладывайте ваши возражения. 
— Конечно, я не специалист в электротехнике, но обязан предупредить вас: посторонние люди напомнят вам, что электрический ток возрастает не мгновенно, а по определенному закону. При малой скорости снарядика в деревянной модели этим можно пренебречь, но когда вы заменяете соленоиды магнитными полюсами с обмоткой возбуждения, то приходится учесть магнитный гистерезис. Я пока ничего не утверждаю, но может получиться так, что при движении снаряда с большой скоростью и включении им впереди находящейся катушки, ток в ней не успеет нарасти и снаряд не получит должного разгона. 
— Валя, твое мнение? 
— Надо считать. А я подзабыл кое-что. 
— Отправляйся в библиотеку и не возвращайся, пока все не будет досконально рассчитано. Помни, что институт дает понимание технической задачи и уменье находить решение с помощью книг и других пособий. 
— Беда, не теоретик я. 
— Если надо, то не только теоретиком, волхвом станешь. Мы спросим у нашего баллистика, есть у них формулы расчета дальности полета снаряда? 
— Обшей формулы, к сожалению, нет. Для каждого отдельного случая надо строить интегральные графики, учитывающие скорость и направление ветра, разреженность воздуха, то есть атмосферное давление. 
— Так, Герасим Иванович. Я хочу вас проверить. Предположим, Валя принесет неутешительный расчет. Сила тока в катушках возбуждения магнитов не успеет нарасти? Каково мнение критика? Как быть? 
— По-военному говоря, выходить из окружения. 
— Отступать? Так это же последнее дело. Так не годится, товарищ капитан. Если ток в катушках не успевает вырасти до нужной величины и времени для этого не хватает, что надлежит делать? Бежать? Сдаваться в плен? 
— Никак нет. 
— А что же надо предпринять? 
— Не могу знать. Разрешите подумать и завтра ответить, товарищ начальник. 
— Я предлагаю вам для критики такой выход из положения. Не разгоняемый снаряд будет включать очередную катушку, а только поднесенный к казенной части, еще не двинувшись, он включит их все. Они втянут его в ствол, а во время движения по стволу он будет выключать пройденные, чтобы не тянули назад. 
— Но и выключенный ток не сразу исчезает, и пройденные полюса будут тормозить. 
— Магнитный поток в электрических машинах в основном определяется воздушным зазором. У нас поток замыкается через снаряд. Уходя от полюса, он резко увеличивает воздушный зазор, устраняя тормозящий магнитный поток. 
— У вас, Александр Петрович, на все есть ответ. 
— Вот так-то лучше. Иначе быть не может. Но коммутацию придется пересмотреть. Спасибо вам, Герасим Иванович. Пройдемте в цех. Ствол готов и в него уже вставляют полюса. Посмотрим, как на деле получается. 
И Званцев со строптивым капитаном пошли в цех. 
— Без вас мы не знали, на какую скорость разгона рассчитать модель. Решили начать с малого. Сто метров в секунду. 
— Это немного. 
— Для изучения магнитных процессов, о чем шла речь, достаточно. Это ступенька лестницы наших исканий. 
— Исканий или находок? 
— Чтобы найти, надо искать. 
Они стояли у алюминиевого продолговатого корпуса со множеством отверстий для магнитных полюсов. 
— Если не ошибаюсь, по цеху идет командарм, — встревожился капитан, смахивая с гимнастерки пылинки и поправляя шпалу в петлице. 
— И верно! Тухачевский, Михаил Николаевич. 
— И вы так близко знакомы, что называете его по имени-отчеству? — изумился капитан. 
— Виделся с ним один раз. Обещал навещать нас Тухачевский приближался в сопровождении директора 
завода Мирзаханова, невысокого коренастого человека с волевым, восточного типа лицом. Рядом шагал Александр Яковлевич Шефер, начальник цеха, и чуть сзади — полковник, знакомый по приемной замнаркома, адъютант командарма. 
Тухачевский, подойдя к Званцеву, протянул руку: 
— А я вас разыскиваю. Товарищ Мирзаханов предупредил: работаете под грозной вывеской «Не входи!». 
— Здравствуйте, Михаил Николаевич! А там, кроме этой вывески, и нет ничего. Все здесь. Товарищ Мирзаханов выполняет заказ. Пока исследовательскую модель можно смотреть у Александра Яковлевича в цехе. Надеюсь, когда дело дойдет до испытаний, директор выделит нам закуток не в заводоуправлении. 
— Не беспокойтесь, об этом я позабочусь. Будет у вас зал в три этажа, только модель дайте. Вижу, не похожа она на свою деревянную бабушку. 
— Да, Михаил Николаевич, мы решили для эксперимента заменить соленоиды магнитными полюсами, возбуждение которых включается движущимся снарядом, он же и замыкает магнитный поток. Это вызвало возражение нашего соратника капитана Гончарова, — и Званцев, обернувшись к окаменевшему по стойке смирно капитану, закончил: — Мы учитываем его замечания, как бы начав испытания модели еще до стенда. 
Тухачевский протянул руку Гончарову: 
— Отстаивайте, капитан, интересы Красной Армии. 
— Служу Советскому Союзу, товарищ командарм! — отчеканил капитан. 
Тухачевский расспросил о параметрах модели, о скорости, весе снаряда и, выслушав Званцева, сказал: 
— Ну, что ж. Это пока макет, учебное пособие. Учитесь на нем создавать боевое оружие. Скорость вылета пули из винтовки Мосина, состоящей у нас на вооружении, девятьсот метров в секунду. Не так ли, капитан? 
— Так точно! — отрапортовал Гончаров. 
— Познакомьтесь со здешним изделием, — и он кивнул на стоящее у входа полевое орудие на резиновых шинах. — Постарайтесь сделать не хуже. А там посмотрим, — и, прощаясь, он обменялся рукопожатием со Званцевым и капитаном. 
Гончаров не мог прийти в себя от этой беседы и, смотря на удаляющуюся группу, прошептал: 
— Какой человек! Как четко по-полководчески ставит задачу. Тяжкий грех не выполнить ее! 
— И выполним, — заверил Званцев. — Нам с таким полководцем отступать негоже. 
Молодые Званцевы жили в отделанной для них квартире с полагающейся казенной мебелью. Во всех домах — диван с высокой спинкой, одинаковые столы и стулья. Только подаренный Инне к свадьбе рояль четверо здоровенных грузчиков перетащили от Шеферов. Вспомнился Саше такелажник Гриша, носивший на спине этот рояль один. И почему-то грустно стало Саше, и он взялся за письмо Косте Куликову в далекий, засевший в сердце Белорецк. Эти задушевные письма были своеобразным дневником, отражающим день за днем беспокойную жизнь Званцева, начиная с его путешествия в Москву, аварии самолета и неожиданного сказочного успеха деревянной трубочки, сделать которую подсказал Костя. Павлуновский, Орджоникидзе, Тухачевский, — конечно, он рассказал о них Косте во время прощания с Белорецком, но в письмах события выстроились в логический ряд. Подлипки и молниеносная женитьба на девушке с огненными волосами. Потом будни искателя. Внезапная задержка почти готовой модели, когда артиллерийский завод стало лихорадить. Тучи сгущались. В мюнхенских пивных появился неистовый оратор, призывавший к возрождению арийской нации, которая имеет право на жизненное пространство. Прежде всего на Востоке. На немецких специалистов в цехах завода стали смотреть косо, и общение с ними становилось небезопасным, хотя они по-прежнему трудились над вооружением для Красной Армии. 
Инна была недовольна эпистолярным увлечением Саши, прочитав пару приготовленных к отправке писем. И Саше пришлось писать их в «невходишке», как в шутку прозвали свою комнатушку ее обитатели. 
«Дорогой друг мой Костя! Прошел год, а дело не сдвинулось с места. Недоделанная модель валяется в цеху и покрыта пылью. Мирзаханов объявил мне, что не допустит испытаний на заводе. Ее включение равносильно короткому замыканию на подстанции и грозит остановкой завода. Он, как директор, не может этого допустить. Кому жаловаться? Тухачевский, видимо, очень занят и больше не приезжает. Он был в Англии и присутствовал на королевском обеде. По английским традициям место рядом с королевой принадлежало высшему по званию. Им оказался маршал Тухачевский из ненавистной страны большевиков. Вопреки желанию Запада, не считаясь с потерями, переделывают они старую лапотную Россию. Я горел, как струя жидкого металла, служа индустриализации, и неугомонный дух изобретательства перевел меня на другие рельсы. Но не на запасном ли пути с тупиком впереди я оказался? Сегодня приезжают мои родители. Кончаю писать и еду их встречать». Саша запечатал письмо, решив опустить его в почтовый ящик на вокзале и, оставив помощников считать и скучать в «невходишке», Саша зашел домой за Инной. 
— Пришел? — недовольно встретила она его. — Ты же должен встречать стариков. 
— Я за тобой. Разве мы не встречаем их вместе? 
— Я не поеду. 
— Но почему? 
— Я встречу их здесь, как хозяйка дома. И это должно быть понято всеми. 
— Ты имеешь в виду мою маму, Магдалину Казимировну? 
— И тебя, и ее. Женщине, всю жизнь командовавшей в своем доме, трудно будет понять новую обстановку. Ей надо помочь в этом. Поэтому я встречу ее здесь. Не беспокойся, вполне радушно. Отведу ее в комнату, приготовленную для них. Скажу, чтоб она была в ней полной хозяйкой. 
— Инна! Но ведь это удар ниже пояса. 
— Я плохо разбираюсь в боксе и не собираюсь с тобой боксировать. Сражайся не со мной, а с Мирзахановым, вышибай из него миллионы киловатт необходимой тебе мгновенной мощности. 
Это было самой болезненной точкой Званцева. Они втроем давно подсчитали, что для боевого электрического орудия требуются такие мощности, что трудно себе представить, где их взять, и подтверждение этому Званцев получил в тот же день, привезя родителей к себе домой. 
Магдалина Казимировна и Петр Григорьевич, постаревшие, усталые, но радостные были счастливы, увидев сына, но Магдалина Казимировна поджала губы, узнав, что невестка не приехала их встречать. 
— Молодая хозяйка, — выгораживал ее Саша. — Ей хотелось дома все подготовить к вашему приезду. 
— Как будто времени было мало, пока мы ехали, — многозначительно заметила Магдалина Казимировна. — В Барнауле всей семьей на вокзале нас встречали твои былые родственники. А здесь... — и она умолкла. 
— Молодая кобылка с норовом на бегах всегда норовит впереди быть, — заметил Петр Григорьевич. — Молодость проходит, а старость, без рюмочки, позади плетется. 
Рюмочка ждала его за сервированным Инной столом. Подошли и Александр Яковлевич с Валентиной Всеволодовной. Произошло теплое знакомство. В разгар застолья раздался звонок у входной двери. Саша пошел открыть и увидел молодого кавказца с черной бородкой. 
— Незваный гость хуже татарина, а я Иосифьян от всех армян. Горный Карабах. Нет мест красивей на земле. Пас коз, а теперь профессор Андроник Иосифьян из Всесоюзного электротехнического института. От Тухачевского, — вполголоса добавил он. 
— Нет гостя желаннее. Прошу к столу. Ко мне родители приехали из Сибири. 
— Прости, дорогой. Я, как узнал про тебя, разом сюда. У нас с тобой дело будет не пара пустяк, — он так и сказал «пара пустяк», а не пара пустяков, но Саша не обратил на это внимания. 
— Тогда прошу в мой кабинет, — пригласил Званцев гостя, открывая дверь в маленькую комнату, будущую детскую, по Инниному плану. 
Гость оглядел ее: письменный стол, кресло, чертежная доска с кульманом. И усмехнулся: 
— Все изобретаешь? 
Званцев нахмурился. 
— Слуший, Саша. Я для тебя Андроник. Тоже изобретаю. Сделал сельсины. Это такие приборы с циферблатами. Что один покажет, остальные точно повторят, где бы они ни были. Меня и назначили начальником лаборатории электрических машин с присвоением профессорского звания. А докторскую диссертацию на днях защищаю в Академии наук у самого Глеба Максимилиановича Кржижановского, академика, автора ГОЭЛРО, а кстати сказать, и революционной песни «Варшавянка» — «Вихри враждебные веют над нами...». Приходи. Познакомлю, он наше с тобой дело проконсультирует. Мировая величина. 
— Какое дело? — спросил Званцев. 
— Слуший, кунак. Мне про тебя Тухачевский рассказал, одним делом мы в разных местах занимаемся. У тебя электрическая пушка вроде готова, а испытывать негде. А у меня в лаборатории зал испытаний машин в три этажа. Поднимайся хоть на воздушном шаре к потолку. Я к статору и ротору электромотора пропеллеры приделаю, чтобы в разные стороны крутились, и поднимусь. И твою модель испытаем. Давай объединимся. Михаил Николаевич советует. У тебя какой принцип разгона? Соленоиды снаряд перед собой включает? 
— Сейчас модель с переключением полюсов. 
— Разогнать снаряд пара пустяк! Я трехфазовое магнитное поле на плоскость развернул. Разгоняет без коммутации. Все в твои руки передам. Двух помощников выделю. Один — Калинин, сын Михаила Ивановича, а другой Пономаренко, майор Красной Армии, центробежный пулемет придумал, а мы его разрабатываем. Ты им тоже займешься. С Дальнего Востока доставать парня придется, но это пара пустяк. Ну как, Саша? По рукам? 
— Но у меня уже есть два помощника, электрик и артиллерист. Правда, электрик в Донбасс на завод просился. 
— Что? Мгновенную мощность подсчитал, испугался? Такого не держи. Артиллериста консультантом оставим. 
В дверь постучали, и заглянула Инна: 
— Что ж ты гостя взаперти держишь? Пригласи к столу. 
— Познакомься, Инна. Профессор Иосифьян. 
— Андроник, — отрекомендовался гость. 
— Инна, — ответила хозяйка. — Такой молодой и уже профессор. Наверное, очень умный. 
— У нас в Нагорном Карабахе все такие. Как будто умный, а на самом деле дурак дураком. 
Наконец Иосифьян покорился хозяйке и вышел с нею к столу. И мгновенно захватил там права тамады и стал душой общества: 
— Алла верды к вам, аксакал Петр Григорьевич. Аллаверды к вам, матушка Магдалина Казимировна. 
В разгар общего приподнятого настроения он поднялся и объявил, что хочет произнести настоящий «кавказский тост». Он стоял с бокалом кахетинского в руке, его черные глаза искрились, горели, казалось, могли обжечь. И он, намеренно искажая русскую речь, произнес: 
— Жил-был царь. Невзлюбил он один князь. Позвал палач и велел ему зарезать князя жену. Вернулся палач, кинжал царю показывает. «Заплакал князь?» — царь спросил. «Нет, не заплакал. Другой жена берет». Очень хотел царь самое плохое князю делать. Велел он палачу родителей князя зарезать. Прошу простить, это не про вас, уважаемые, — поклонился он старшим Званцевым, продолжая: — Вернулся палач, топор показывает. «Ну, как? Заплакал князь?» — «Нет, не заплакал. Родители старые были, сами помирать собирались». Рассердился царь, велел палачу малых дети князя резать. Палач вернулся, сабля показывает, — Иосифьян повертел перед собой столовым ножом: — «Не плакал князь. Говорит, новый дети расти будут». Разгневался царь. Крепко думать стал и приказал палачу резать самый лучший друг у князя. Вернулся палач весь в слезах. «Почему плачешь? — удивился царь. — Князя друг тебя обижал? Казнить его велю!» — «Зачем казнить, я уже резал его, а князь так плакать стал, что мне жалко стало, и слез остановить не могу». Велел царь князя позвать. Привели князя в слезах горьких. Царь спрашивать стал: «Жену убивали, почему не плакал? Родителей резали, почему не плакал? Детей погубили, опять не жалел. Почему теперь, когда друга потерял, слезы льешь, князь»? Отвечал князь: «Жена сварливая была, спасибо палачу. Родители жить устали, в пропасть упасть могли, дети новые вырастут, — вздохнул князь тяжело, — а вот друга, настоящего друга, второй раз не найдешь, потому и плачу». Так выпьем за дружбу, потому что нет ничего ее ценней! — и Иосифьян, осушив свой бокал, брякнул его об пол. Осколки искрами разлетелись в стороны. 
— Ай да профессор! Артистически начал, по-купечески кончил! — дал гостю высшую оценку Петр Григорьевич. 
Искатели объединились.

Глава вторая. АКАДЕМИКИ
  
Наука движется спиной вперед 
И, глядя в прошлое, барьер берет. 
  
Как договорились в Подлипках, Званцев заехал в Лефортово во Всесоюзный электротехнический институт к Иосифьяну, чтобы осмотреть его лабораторию. Оттуда вместе они должны были направиться в институт Академии наук, где во второй половине дня будет проходить защита докторской диссертации Иосифьяна. 
ВЭИ оказался целым городком добротных белых зданий. Здесь размещались исследовательские лаборатории. Лаборатория электрических машин занимала самый отдаленный корпус на обширной территории. 
Центральный зал испытаний машин действительно, как и говорил Иосифьян, простирался вверх на три этажа. Было где развернуться и с длинноствольными электрическими орудиями. 
— Вот здесь, около «ежа», и будет твоя резиденция. Мощность предельно возможную тебе дадим в режиме короткого замыкания, — показывал будущему соратнику Иосифьян свои владения. 
«Ежом» Званцевскую модель он назвал, увидев чертеж ее корпуса, с торчащими в стороны катушками. 
— Что ж, Андроник. Сравнивая свою клетушку с твоими научными хоромами, считай, что мы объединяем усилия. 
— Вот и отлично. Мы с тобой сработаемся. Уточним теперь кое-какие мелочи. Тебе какой оклад Мирзаханов платит? 
— Как главный механик металлургического комбината, я получал пятьсот рублей в месяц. Орджоникидзе, переводя меня в Подлипки, установил персональный оклад тысячу рублей в месяц. 
Иосифьян свистнул: 
— Это, брат, не пара пустяк! Как в нашем ВЭИ решить этот вопрос, пока не представляю. Я, начальник лаборатории в профессорском звании, получаю твой комбинатовский оклад. У нас тебя зачислят всего-навсего старшим научным сотрудником без звания и дадут какие-нибудь четыре сотни, а ты родителей выписал. 
— Они меня содержали с семьей, с женой и дочерью, до окончания института. Став инженером, я высылал им ежемесячно по двести рублей. 
— Студент с женой и дочкой? Как это ты успел! 
— Успел! Я из ранних, как говорится. Но жена моя не выдержала Белорецка и уехала, а когда захотела вернуться, я уже был женат во второй раз. Здесь. 
— Не хорошо, кунак, нехорошо, — покачал головой Андроник. — Ты ведь не султан. А с четырьмя сотнями ты с женой и родителями не протянешь. Будем думать, башкой вертеть, как тебе персональный оклад товарища Серго сохранить. Но, уверяю тебя, легче будет из твоей электропушки выстрелить. 
— Это не главное, Андроник! Не выйдет, будем по одежке протягивать ножки. 
— Поедем к академикам. С Кржижановским посоветуемся. Он — голова. И мне с докторской степенью тебя добиваться будет легче. 
— Я понял, что оставаться мне в «невходишке» с противодействием Мирзаханова бесперспективно. 
— Поехали в Академию наук! Когда-нибудь и мы академиками станем. 
Званцев усмехнулся. Иосифьян нравился ему все больше и больше. Через час они шагали по светлому коридору академического института. Навстречу им шел невысокий человек с седой бородкой. 
— Кржижановский, директор института и председатель Ученого совета, — шепнул Иосифьян и обратился к академику. — Глеб Максимилианович, здоровья вам и многих лет бодрости. Позвольте представить вам изобретателя электроорудия, модель которого он соорудил в Белорецке, где работал главным механиком металлургического комбината. 
— Очень приятно, молодой человек. Я был уверен в появлении такого нужного изобретения. 
— Званцев Александр Петрович, — отрекомендовался Саша, пожимая руку академика. 
— Вам нужна поддержка? Чем могу помочь? 
— Мы объединяем наши усилия с Андроником Гевондовичем Иосифьяном. Сказать по правде, беда у нас общая, Для разгона снаряда в электрическом орудии требуется огромная мгновенная мощность, порядка нескольких миллионов киловатт. И мы были бы рады получить ваш совет, Глеб Максимилианович, как достичь такого результата. 
— Что ж, дети мои, выдумщики, розмыслы, запрос ваш идет выше возможностей нашей страны, даже после выполнения плана ГОЭЛРО. Бы перегнали свое время. В этом и ваша заслуга, и ваша беда. Даже после завершения Днепростроя, страна не сможет выделить требуемых вам мощностей. Вот идет на заседание Ученого совета академик Миткевич. Он в дискуссии о природе электрического тока отстаивает материалистический взгляд на него. Электроток он видит как цепь свободных электронов в проводнике, передающих один другому электрический импульс со скоростью света при медленном передвижения самих электронов. Владимир Федорович, присоединяйтесь к нам для интересной дискуссии, — остановил он проходившего по коридору почтенного академика, продолжая, — вот молодые люди с неуемной фантазией увлекают нас в завтрашний день, а им нужна для их электрической пушки мгновенная мощность в миллионы киловатт. Как приблизить им завтрашний день? 
— Очень любопытно, — отозвался академик Миткевич. — И как же вы осуществляете свой замысел? 
Вступил Иосифьян и кратко на техническом языке объяснил и свой, и Званцева путь осуществления общей идеи, закончив свои объяснения словами: 
— Я всегда считал, что разогнать снаряд электрическим путем можно. Но получить для этого нужный всплеск энергии не пара пустяк. 
Что я могу сказать? — раздумчиво ответил Миткевич. — Не вешайте носа, молодые искатели. Из электросети вам энергии не получить, по крайней мере, сегодня. Нужны накопители энергии. И в эту сторону вам надлежит обратить внимание. Интересна теория тонкослойной изоляции нашего академика Иоффе, Абрама Федоровича. Он пришел к мысли, что, чем тоньше изоляционный слой пластин конденсатора, тем большую энергию он запасает. Обещает устроить нам Ниагару в спичечном коробке. 
— Интересно, как Резерфорду в Кембридже удалось получить сверхмощные магнитные поля, позволившие сделать уникальные открытия. Думаю, что сродни это запросам наших искателей, — заметил Кржижановский. 
— Так это же наш Капица, у него работавший, помог ему это сделать, — воскликнул Миткевич. 
— Я слышал, он возвращается. Так что, молодость наша научная, отступать рано. Как говорится: «назвался груздем — полезай в кузов» или «заглянули в завтрашний день — делайте его сегодняшним». Нынче один из вас сельсинами заработал докторскую степень. Могу сказать, что первый выстрел из электрического орудия — докторская степень и ступенька к академическому званию. Дерзайте, ищите и обрящете. Друзья мои, мне пора открывать заседание Ученого совета. Соискателя прошу к доске. 
Все прошли в конференц-зал института, где Кржижановский занял председательское место, а Иосифьян начал остроумный доклад об изобретенном им сельсине, его значении в современной технике. 
Академик Миткевич, сидя с другими членами ученого совета, одобрительно кивал, а Званцев ощущал себя в вихревом тумане. То, что говорил Андроник, было интересно, но уносило совсем в иную область 
К своему удивлению, он увидел неподалеку от себя главного механика Металлургической промышленности ныне Министерства тяжелой промышленности, Михаила Осиповича Золотарева, однофамильца омского Пашки, внимательно слушавшего диссертанта Он тоже узнал Званцева и сделал ему знак встретиться после защиты в коридоре. 
Выступали оппоненты, в том числе и академик Миткевич, высоко оценив теоретическую сторону доклада, сделанного диссертантом, изобретателем сельсина. Профессору Иосифьяну была единогласно присуждена докторская степень, и его окружили научные сотрудники и профессора, поздравляя А Званцева отвел в сторону Золотарев. 
— Рад встретить вас. Я помню ваши новшества в проекте реконструкции Белорецкого завода Я хотел писать в Белорецк, думал пригласить вас в Москву в качестве моего заместителя Мне нужна ваша выдумка, энергия молодости. 
— Спасибо, Михаил Осипович Я был занят реализацией одного своего изобретения, для чего мы объединяемся с профессором и отныне доктором наук Иосифьяном. 
— Раз вы так удачно попались на моем пути, я вас так просто не отпущу. Работа со мной — огромного масштаба. Наша страна выходит на первое место в мире по выплавке стали, вырастают новые гиганты металлургии, Магнитогорский и Кузнецкий заводы, не говоря уже о Донбассе и Урале, о Запорожье Это ваше родное, вы не можете отказаться, а за реализацией вашего изобретения будете параллельно следить Сколько вам платят в месяц? 
— Председатель ВСНХ товарищ Орджоникидзе установил мне персональный оклад в тысячу рублей в месяц. 
— Он теперь наш нарком, тяжелой промышленности. И, не сомневаюсь, сохранит вам оклад, хотя я получаю только восемьсот рублей в месяц. А у Иосифьяна будете консультантом или научным сотрудником. Не правда ли, профессор Иосифьян? — обратился он к Андронику, подошедшему к механикам, слыша их разговор. 
— Это надо обдумать. Решить такое дело — не пара пустяк Я тоже получаю меньше его персонального оклада, и добиться для него сохранения зарплаты трудно, тем более что такого доступа к наркому тяжелой промышленности, как, видимо, у вас, у нас нет. Так поделим товарища Званцева пополам, — предложил главный механик всей металлургической промышленности. — Он начинал свое инженерство с металлургии и не годится ему в наши дни отворачиваться от нее, когда ему предлагают заняться ею во всесоюзном масштабе. Но от нас он должен будет поехать в командировки к академику Иоффе, а может быть, и в Кембридж к Резерфорду. 
— Так и от Наркомата тяжелой промышленности ему придется посещать заводы нашего профиля. Так что нам надо договориться не мешать друг другу и отправлять его в командировки по взаимной договоренности. А вы умеете, товарищ главный механик, убеждать и договариваться. 
— Доживете до моих седых волос — всему научитесь не хуже, чем докладывали сегодня о теории сельсинов Впрочем, почему мы не даем самому Званцеву высказаться? — предложил старый механик — А то мы торгуемся, как на невольническом рынке. 
— Ну как, невольник? Пойдешь на такое дело? — обратился Иосифьян к Званцеву 
Саша задумался, а Иосифьян подзадорил его: 
— Сомневаешься? Тогда действуй по Корану. Посоветуйся с женщиной и поступи наоборот. 
— Я уже посоветовался с самим собой, и кажется, поступаю наоборот. 
— То есть? — разом спросили Иосифьян и Золотарев. 
— Я не могу отказаться ни от того, ни от другого Я с юности влюблен в металлургический завод, а изобретению жизнь готов посвятить Буду слугой двух господ. 
  
Кембридж! Маленький университетский городок с мировой славой своих ученых и сделанных ими открытии Опрятные улочки с разными уютными коттеджами. То башенка венчает фасад, то парадный вход украшен аркой. Добротные, каменной кладки маленькие замки, где обитают прославленные рыцари науки Есть здесь и одноэтажные дома-бунгало попроще, где ютятся студенты, снимая комнаты у обслуживающего персонала Встречаются и старинные английские трехэтажные дома со многими подъездами Каждый своего цвета. Если два подъезда разделены колонной, то она выкрашена в два цвета, в знак принадлежности разным владельцам обширных трехэтажных квартир с внутренней лестницей. Внизу гостиная, жилые и деловые комнаты — на втором этаже Спальни для хозяев, их детей и гостей с бытовыми удобствами — на третьем. И, конечно, кухня в полуподвале, рядом с подсобными помещениями. 
Но главная достопримечательность Кембриджа — его университет. Старинные, чуть ли не крепостные здания старой Англии, со множеством богато оборудованных лабораторий, столетиями обогащавших науку новыми знаниями. 
Особо прославилась в начале XX века Кавендишская лаборатория. Ее директор Эрнест Резерфорд за научные заслуги получил титул лорда Нельсона. Им гордилась вся Англия, а он, по справедливости, гордился своими учениками, в том числе выдающимся русским ученым, талантливейшим инженером, впоследствии академиком Академик наук СССР Петром Леонидовичем Капицей. Несколько лет проработал он в Кавендишской лаборатории Резерфорда, и вот пришла пора расстаться. Советское правительство отзывало своего ученого домой, создавая для него в Москве Институт физических проблем, куда предстояло передать из Кембриджа часть оборудования, созданного там Капицей. 
По машинному залу, где рядом с многоглазым щитом с приборами бросался в глаза огромный маховик, как у былых паровых машин, прощально прогуливались два человека. Седой, гладко выбритый джентльмен с выправкой аристократа и коренастый, сжатый заключенной в нем энергией русский соратник Резерфорда Капица. Несколько лет проработали они вместе. Пришла пора расстаться. 
Об этом и беседовали маститый учитель, основатель школы физиков, автор учения о радиоактивности и планетарном строении атома и молодой, брызжущий энергией и непостижимой инженерной выдумкой будущий русский академик и нобелевский лауреат Петр Капица: 
— Посочувствуйте, сэр, каково мне расстаться с вами и со стенами вашей лаборатории, с этими электромагнитами, генератором, маховиком, нашими научными отчетами, рефератами, статьями... Я тешу себя надеждой, что вернусь к вам в новом качестве — руководителя вашего дочернего Института физических проблем, который будет идти вашим путем, а я пользоваться вашими направляющими советами. И я хотел бы узнать, почему вы, открыв микромир, представив, как и Нильс Бор, атом подобием солнечной системы, так что можно вообразить, как озорной Сирано де Бержерак, что электроны — микропланеты и населены живыми микросуществами, — почему вы недавно сказали, что расщепление атома ради получения энергии не имеет для человечества никакого практического значения? 
— Как я мог сказать иначе, если сам выдвинул мысль о планетарном строении атома, как мог иначе спасти его гипотетическое население при каждом расщеплении, губительном для любого микро-, а быть может, и макрочеловечества? 
Капица задумался: «Так вот чего боится метр!» 
— Лучше вспомним о тех научных радостях, которые вы принесли сверхмощными магнитными полями, — продолжал Резерфорд. — Мне хочется поблагодарить вас. 
— Скажем спасибо этому старомодному маховику, взятому, как острили шутники, из прошлого века пара. 
— Не будем судить их строго. Кто мог догадаться, что маховик вам нужен не поддерживать движение, а для резкого его торможения при раскручивании до предела, пока не пробил стены своими обломками, получая при этом огромные мгновенные мощности и неведомой прежде силы магнитные поля. 
«Но ведь не ради них отдавал маховик свою кинетическую энергию, — подумал Капица, — все же недостаточную для разгона снаряда электрическим путем, но об этом нельзя было сказать даже метру!» 
Кинетическая его энергия пригодилась для получения и исследования сверхмощных магнитных полей, принесших Капице мировую славу. 
Званцев, начиная со способа разгона снаряда в магнитном поле, не мог тогда представить себе беседу корифеев науки в далеком Кембридже. Ему еще предстоит узнать, что идеи носятся в воздухе и встречают одни и те же препятствия. 
Уходя с Капицей из лаборатории, Резерфорд говорил: 
— Я благословляю вас, Питер, на самостоятельное научное плавание на собственном исследовательском корабле физики. Уверен в своем восхищении вашими новыми достижениями. Не забывайте старика. 
Они простились. Институт физических проблем, шутливо прозванный учеными «капишником», приютил у себя таких ученых, как академик Ландау. Референтом Капицы стал видный писатель научно-художественного жанра Олег Николаевич Писаржевский. Он владел стенографией и записал многие высказывания великого ученого, дружески делясь ими в Союзе писателей с соратниками, пишущими о науке. 
В середине тридцатых годов Петр Леонидович, создав чудо-турбодетандер, открыв сверхтекучесть жидкого гелия и дав дешевый способ сжижения воздуха, захотел съездить в Англию, повидаться с Резерфордом, но в выездной визе из Советского Союза ему отказали... 
Получить мгновенную огромную мощность для стрельбы электромагнитным способом прославленному баловню науки Капице так и не удалось. Это было уделом завтрашнего дня науки и техники. 
Саша Званцев ничего и не знал об этом, но с таким выводом согласиться бы тогда не смог.

Глава третья. НЕУДАЧИ
  
В науке даже неудача
Способна дать свою отдачу. 
  
Приехав с командировкой ВЭИ в Ленинград, Званцев нашел Институт изоляционных материалов, возглавляемый академиком Иоффе, тем который обещал "Ниагару в спичечном коробке". 
В белом многоэтажном здании в просторных комнатах Званцеву бросились в глаза длинные столы с электрическими приборами и паутиной разноцветных изолированных проводов. Перед каждым научным сотрудником, одетым в непременный голубой халат, была собрана, как подумалось Званцеву, его собственная схема. 
Директор института академик Иоффе, седой, огромный, с детскими голубыми глазами, поднялся Званцеву навстречу: 
— Рад вас видеть, молодой человек! Глеб Максимилианович звонил мне о вас. Расскажите, что вы ищите и что собираетесь у нас найти? И зачем? Был бы рад вам помочь. 
— Только на вас вся надежда, Абрам Федорович. 
— Вот это уже не правильно, дорогой мой друг, — поправил маститый ученый молодого изобретателя. — В искании нового, чем, кажется, вы заняты, нельзя ограничивать себя каким-либо одним путем. Надо пользоваться верным методом, пробуя и так и этак, в разных, даже расходящихся направлениях. Теперь перейдем к сути ваших работ. 
Задушевный, отеческий тон, которым воспользовался академик в беседе с московским гостем, полностью расположил Званцева к нему. Он рассказал Иоффе не только об изобретенной электропушке, но также и о гелиссоидальном литье стальных труб и даже о своем студенческом изобретении. Профессор термодинамики Квасников видел большую перспективу (при испытании двигателей внутреннего сгорания и получении диаграмм) не в координатах давлений и объемов внутри цилиндров, а в координатах абсолютных температур и энтропии. Саша придумал удивительный прибор «термограф», превращающий одну диаграмму в другую, и написал о нем в студенческом журнале. 
Откровенность Саши случилась сама собой, из-за искренней заинтересованности академика, его настойчивых вопросов по существу. 
— Итак, — откинулся Иоффе на спинку кресла, положив большие руки на стол, — разбросав во все стороны ценные идеи, с электропушкой вы уперлись в тупик, надеясь на мою теорию тонкослойной изоляции и неосторожно обещанную «Ниагару в спичечном коробке». Видите ли, Александр Петрович, или попросту Саша, в науке отрицательный результат — тоже результат. Короче говоря, теория моя оказалась неверной. Я ведь фантазер, вроде вас. Но без фантазии нет науки. Теория не дала практических результатов, но открыла совершенно новый подход к получению полупроводников со сказочными свойствами. Они дают электрический ток при нагревании без всяких промежуточных паровых котлов, турбин и электрогенераторов. Представьте электрическую станцию, где ничто не вращается, а нагреваемый котел служит не для образования пара, а для превращения тепла полупроводников прямо в электрический ток у него на дне. У меня возникла целая лаборатория под руководством талантливого ученого Маслоковца, при участии доктора наук Дунаева. Они задумали забавный чайник. Он закипает на костре, а из днища с полупроводниками идут провода для подзарядки любых аккумуляторов, скажем, для радиоустройств отдаленных метеостанций или полярных зимовок. 
Не подозревал Званцев, какую огромную роль через десять лет сыграют эти чайники в его личной жизни. 
— Другие полупроводники, — продолжал увлеченный академик, — дают электрический ток при их освещении. Я подсчитал, что, покрыв нашу пустыню Каракумы такими полупроводниками, мы удовлетворили бы энергией все нужды человечества. Я уже не говорю о Сахаре или Аризоне. 
— Абрам Федорович, а не могут ваши полупроводники дать нам импульс мгновенной мощности? 
Академик развел руками: 
— Чего нет, того нет. Ищите, выдумывайте, пробуйте, как призывал Маяковский. 
— Если не получается, Абрам Федорович, с емкостью, то, может быть, получится с индукцией? 
— Что вы имеете в виду? 
— Явление сверхпроводимости, открытое Камерлингом-Оннесом в 1911 году и до сих пор не использованное. Если в проводнике, замороженном до температуры жидкого гелия, электрическое сопротивление исчезает, а возникший в нем ток и магнитное поле сохраняются, то нельзя ли использовать энергию магнитного поля для требуемого импульса? 
— Идея дерзкая и заслуживающая внимания. Однако, по этому поводу говорить надо не со мной, а с Халатниковым. У него лаборатория низких температур в Харькове. Адресую вас туда и попрошу его помочь вам. 
— Прямо от вас готов ехать к нему. 
— Подождите, неудержимый фантазер. Позвольте мне быть в роли стрелочника и перевести вас, хотя бы временно, на другие рельсы. 
— Любой ваш совет приму как предписание. 
— Нет, нет! Только добрый совет. Слушал вас зачаровано и подумал, что живете вы в будущем. 
— Меня уже укоряли, что я обгоняю свое время и предложения мои несвоевременны. 
— Не укорять надобно, а восхищаться. Разве наука двигалась бы вперед без мечтателей вроде Жюля Верна? Наши Дома ученых в Москве и Ленинграде совместно с киностудией «Межрабпомфильм» проводят международный конкурс на либретто научно-фантастического фильма. Отчего бы вам не принять участие в таком конкурсе? Фантазии у вас хоть отбавляй. Я могу позвонить директору Дома ученых. Он даст вам стенографистку, а вы пофантазируйте вслух. Израиль Соломонович Шапиро, директор, приведет это в божеский вид и отправит на конкурс, а вы будете заниматься сверхпроводимостью, маховиками или еще каким-либо накопителем энергии. 
Званцев задумался и припомнилось ему, как он мальчишкой носил из сумасшедшего дома судки с обедом на их семью и дорогой выдумывал всякие приключения. Может, и теперь сделать то же самое? И он согласился. Иоффе тут же позвонил в Дом ученых. Директор обещал выделить стенографистку и договорился, чтобы Званцев немедленно зашел к нему в Дом ученых, потому что срок присылки произведений на конкурс истекает. И Званцев, внутренне упрекая себя, отправился от Иоффе в Дом ученых. Академик любезно рассказал, как туда доехать. 
Директор Шапиро оказался полным жизнерадостным человеком, который сразу расставил точки над «i». 
— Я беру на себя всю черновую работу, вам не надо ни о чем беспокоиться, но вы понимаете, что сценарий будет за нашими двумя подписями. 
Званцеву было все равно! «Ведь это просто еще одна прогулка с судками и фантазиями»! — подумал он. Шапиро уступил свой кабинет, украшенный скульптурой обнаженной женщины, весьма ценимой хозяином за сексуальную позу. Вошла почтенная стенографистка, напомнив Саше бывшую баронессу, обучавшую его машинописи и стенографии. Он бы мог попросить пишущую машинку и напечатать свое пока неизвестное ему творение сам. «Да уж ладно, если дама пришла, наговорю ей сорок бочек арестантов, а Шапиро пусть разбирается». 
Сначала Саша чувствовал скованность, потом вообразил себя идущим с судками и забыл о даме, увлекшись тем, что на ходу выдумывал. 
Шапиро настоял, чтобы Званцев переночевал у него дома, а утром хотя бы взглянул на расшифровку. 
Директор жил на Литейном проспекте в квартире старинного дома. Обширная комната с ценными безделушками говорила о его вкусе, вернее — безвкусице хозяина. Весь вечер он просвещал гостя о якобы известных ему нравах в кино, где надо знать, кому и как поднести и чем заинтересовать. Все это, на деле далекий от кинематографии, он брал на себя. 
— Нам предстоит закадычная дружба, и начаться она может с огромного одолжения. И я вас, как первого друга, прощу по-мужски помочь. На меня накинула сеть девица, на мой взгляд, не больше чем потаскушка. А она заставляет жениться на ней, мобилизовав для этого всех моих родных и знакомых, прикинувшись обманутой мной невинностью. 
— Чем же я могу помочь вам? 
— О, сущие пустяки для настоящего мужчины, каким я вас считаю! Она скоро должна явиться сюда и начнет распоряжаться как хозяйка. А я, старый холостяк, не терплю этого. Подозревая о ее сути, я попрошу вас, не раздеваясь, лечь в мою постель и, если она появится, прикинуться больным. 
— И это все? — удивился Саша. 
— Я позвоню вам по телефону из соседней комнаты, когда девица проявит себя в полной мере, и вы скажете, что Шапиро нет дома, вы не знаете, когда он придет... вероятно, не скоро. 
И Шапиро стал готовиться к задуманной им драматической сцене. Из нарядного серванта, где стояла дорогая посуда, он достал пару дешевых стаканов и, пожелав Саше удачи, ушел. Саша снял ботинки, разобрал широкую двуспальную кровать и улегся под ватное одеяло. Было жарко, но он терпел, разыгрывая роль больного. Через некоторое время дверь открылась, и в нее впорхнуло маленькое воздушное существо. 
— Боже мой, а где же Изя? И кто вы такой? 
— Я его друг, москвич, и занемог. Израиль Соломонович уложил меня в постель. 
Саше было жарко, и лоб покрылся испариной. Довольно миловидная девушка потрогала его лоб и воскликнула: 
— Матка Боска! У вас жар! Вас знобит? 
— Да, да, — нечленораздельно промычал Званцев. 
— Я тотчас согрею вас, — девушка без всякого стеснения расстегнула платье-халатик, под которым ничего не оказалось, и с привычной сноровкой нырнула под одеяло. — Боже, вы даже не разделись! Я сейчас это сделаю, — и она по-хозяйски стала умело расстегивать на Званцеве прежде всего брюки. 
Но зазвонивший телефон прервал ее занятие. 
— Шапиро ушел, и не знаю, когда вернется, — это был условный знак. 
Через пару минут дверь открылась, и в комнату ворвался с хорошо разыгранной яростью Шапиро. Увидев под одним одеялом своего гостя и воздушную фею, он схватил приготовленные стаканы и с силой один за другим грохнул их об пол. 
— Я не знаю, как это можно назвать? Шлюха! Вон отсюда! А вы останьтесь. У нас с вами будет мужской разговор. 
Девица выскочила из постели. В этот миг была она словно натурщица у скульптора. Набросив на себя одеяло, она закуталась в него, оставив Сашу лежать в полном одеянии. Он сел и стал надевать ботинки. 
— Не смейте на меня смотреть, пока я одеваюсь. Я знаю, вы нарочно это подстроили, негодяи! — кричала девица. 
Шапиро продолжал бушевать. Она тем временем оделась, бросила одеяло на пол и, одарив мужчин презрительным взглядом, как ни в чем не бывало, удалилась из комнаты. Шапиро бросился трясти Саше руку со словами: 
— Она больше не вернется. Вы спасли меня! Нет слов для благодарности! Отныне я ваш! Нас связывает общее дело. 
Саша не сразу пришел в себя от неожиданного приключения, но решил, что лучше этому не придавать значения. Ему было стыдно, и не сразу удалось снова уйти в свои замыслы о накопителе энергии, об электроорудиях, сверхаккумуляторах, построенных на сверхпроводимости. Вчера, сгоряча, он надиктовал все это стенографистке в будущий сценарий о грозящем Земле столкновении с астероидом, назвав фильм по имени астероида «Аренида». 
Пытаясь воплотить фантазию в жизнь, Саша договорился по телефону с Иосифьяном, а также с Золотаревым и проехал из Ленинграда прямо в Харьков к Халатникову, в его лабораторию низких температур, чтобы осуществить свою идею о накопителе энергии с использованием сверхпроводимости.

Глава четвертая. РУССКИЙ ВОЛШЕБНИК
  
Не сверхъестественная сила
Творила эти чудеса.
  
Лаборатория низких температур не походила ни на зал Иосифьяна, ни на лаборатории в институте Иоффе. Компрессоры с электроприводом, огромные стальные баллоны для сжатых и сжиженных газов, щиты с измерительными приборами, как на электростанции. Если бы Званцев побывал у Резерфорда, эта лаборатория напомнила бы ему Кавендишскую. Правда, огромного маховика здесь не было. 
Академик Иоффе позвонил Халатникову, и тот радушно принял московского изобретателя в тесном, но уютном кабинете с дверью в зал компрессоров и баллонов. Выслушав мечтания гостя о сверхаккумуляторе энергии, запасенной в магнитном поле катушки из сверхпроводника, член-корреспондент Академии наук СССР, сухой, подтянутый джентльмен с седеющими висками, с некоторым раздражением сказал: 
— Неужели вы думаете, что мы, ученые, не думали вызвать переворот в технике? Эта «загадочная дама», что овладела вашими мыслями, капризна, как сказочная принцесса Турандот. Она возникает при температуре, близкой к абсолютному нулю, когда даже гелий становится жидким, и при повышении температуры хоть на один градус бесследно исчезает. А магнитное поле сверхпроводника, подобно паутинному одеянию этой феи. При малейшем увеличении силы тока, оно пропадает, не желая иметь дело с грубой силой, о которой вы мечтаете. Лишь одев эту прелестницу в некое, пришедшееся ей по вкусу одеяние, имеющее свойства фантастического защитного слоя, можно представить себе накопитель энергии для электростанций. А пока, увы... — и он развел руками, растянув узкие губы в снисходительной улыбке. И она сопровождала Сашу, когда с полной неудачей он возвращался в Москву. Он вздремнул, и ему приснилось, что капризная Сверхпроводимость сбросила защитный халатик, забралась к нему под одеяло и... исчезла, обдав холодом гелия. Саша отчаянно пытался нащупать сброшенное в нетопленом купе одеяло... и проснулся. 
— Нет! Рано опускать руки. Остался еще Капица. И магнитное поле соленоида, — сказал он сам себе. — Мы еще поборемся... 
Вернувшись из Кембриджа в Москву, Капица получил Институт физических проблем Академии наук СССР. 
Когда в прошлый раз академик Иоффе позвонил Петру Леонидовичу Капице по поводу его участия в конкурсе либретто научно-фантастического фильма, Капица сначала отказался. Но, получив отказ в выездной визе для поездки в Кембридж на свидание со своим учителем лордом Резерфордом, он понял, что, хоть и избран академиком Академии наук СССР и назначен директором созданного для него Института физических проблем, все же он оказался на положении узника, которому не доверяют, сделав «невыездным». 
В раздражении он не мог взяться ни за какую работу, неохотно разговаривал даже с главным соратником, академиком, как и он, Львом Давидовичем Ландау, отослал безо всякого поручения референта Олега Николаевича Писаржевского, но вскоре вернул его, чтобы посоветоваться по необычному для ученых-физиков вопросу: 
— Вот вы — писатель. Звонил Иоффе, настаивает, чтобы я принял участие в конкурсе научно-фантастических сценариев. Что вы скажете, стоит ли? 
— Конечно, стоит, Петр Леонидович. Любая ваша работа — фантастика. 
— Нет! Работы мои — для научных рефератов, а не для экрана. Пусть экранизируют «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Николаевича Толстого. Как инженер, он прекрасно понимал, что прожигающие лучи фокусируются не гиперболоидом, а параболоидом. 
— Мне кажется, — возразил Писаржевский, — что Толстой намеренно допустил эту неточность, намекая гиперболой в названии романа на его преувеличение, гиперболичность. Главным своим достижением, как он мне говорил, он считал предсказание им фашизма. 
— А что, если я тоже допущу гиперболу такую, как потрясение капиталистических основ обесцениванием на их биржах ценностей, скажем, появлением на рынке искусственных алмазов и бриллиантов, полученных неким нашим ученым в лабораторных условиях? 
— Прекрасный замысел, Петр Леонидович. Я присудил бы вам премию. 
— Премия — черт с ней! Мне, сидя взаперти, надо отвлечься. Ни к чему руки не лежат. Ладно, напишу для смеха такое графоманское произведение, а вы отошлите и проследите. 
— Будет сделано, Петр Леонидович, — заверил Писаржевский. 
Спустя неделю Капица снова пригласил помощника и передал ему рукопись: 
— Вот — набодал, по вашему совету, посмотрите, перепечатайте и отошлите. 
— Будет сделано, Петр Леонидович, — отчеканил Писаржевский, снимая трубку зазвонившего телефона. — Институт физических проблем, кабинет академика Капицы. Здравствуйте, Абрам Федорович. Вы из Ленинграда? Передаю трубку Петру Леонидовичу. 
На этот раз академик Иоффе позвонил по поводу Званцева, полного всяческих идей, и просил проконсультировать его. 
— Я выполнил ваше предыдущее пожелание о научно-фантастическом сценарии, выполню и это. Пусть приходит. 
— Кстати, он ваш конкурент по киноконкурсу. 
— Очень любопытно, — сказал Капица прощаясь, и обратился к Писаржевскому: — Явится некий инженер Званцев, проведите его ко мне. 
— Будет сделано, — четко, как всегда, ответил Писаржевский. 
И через два дня ввел в кабинет академика Сашу Званцева, вернувшегося из Харькова. 
— Рыбак рыбака видит издалека, — шутливо встретил его Капица. — Вы такой же фантазер, как и я. Мне про вас академик Иоффе говорил. 
— Что вы, Петр Леонидович. — Я не волшебник, я только учусь. 
— Знаем мы вас, как вы в шашки играете, — цитируя Гоголя, произнес в тон посетителю Петр Леонидович Капица. 
— Только в шахматы, если пожелаете. 
— Не умудрил Господь, — покачал головой академик. — Вы чем, гелием интересуетесь? Пойдемте, покажу, — предложил академик Саше. 
Он провел гостя в лабораторию двух уровней и показал компактную машину в металлическом кожухе. 
— Все приписываемые мне чудеса заключены в этом простейшем устройстве — турбодетандере, в котором гелий сжимается до многих атмосфер. Выпускаемый в большое пространство, при расширении он охлаждается, становясь жидким. Вот смотрите, я включаю турбодстандер и впускаю в него из баллона газ гелий, а вот из этой трубочки стекает жидкость. Видите? Это тоже гелий, только уже жидкий. Вот мы сейчас нацедим его в сосуд, и я покажу вам фокус. 
Как зачарованный смотрел Званцев на заполнявшуюся емкость. Академик, как заправский фокусник, засучил рукав выше локтя и, к ужасу Званцева, опустил руку в жидкость с температурой близкой к абсолютному нулю. 
— Что вы делаете! — воскликнул Званцев. 
— Доказываю безвредность такой операции. При соприкосновении кожи с жидким гелием вокруг нее мгновенно образуется газообразный слой, служащий прекрасной теплоизоляцией, — невозмутимо произнес Капица, вынимая совершенно сухую руку и спуская рукав. 
— Я на двери своей лаборатории вывесил объявление: «Не входи!», хотя смотреть в моей «невходишке» было нечего, — сказал Званцев. — Вам же следует объявить, что нервным особам вход сюда запрещен. 
— Нервным и дуракам, — смеясь, дополнил академик. — Если интересуетесь жидким гелием, то я обнаружил в нем свойство сверхтекучести — через любую трещинку, озорник, выльется, имейте в виду. Емкости должны быть безупречными. 
— Я интересовался жидким гелием, мечтая о сверхпроводимости для накопления энергии, пока Халатников не разочаровал меня. 
— Могли к нему и не ездить, я бы сразу объяснил, что с нею энергии много не накопишь. Я сам интересовался у Резерфорда накоплением энергии. 
— И накапливали ее в сходу затормаживаемом маховике. Ради этого я к вам и напросился. 
  
— Всему есть предел прочности. Маховик грозил разорваться на части, пробить стены и вылететь из здания. Раскрученного до предела и мгновенно нагруженного электрогенератора моего маховика, со сверхмощными магнитными полями, для опытов едва хватило. И то спасибо. Шуму они наделали много. 
— Я потрясен, Петр Леонидович, вашими достижениями. Вы действительно волшебник. 
— Польщен похвалой своего конкурента. 
— Что вы! Какой я конкурент. 
— Как же! Мне Иоффе рассказал, что вы участвуете в конкурсе сценариев. Вы о чем написали? 
— Об угрозе столкновения Земли с космическим телом.. О пире во время чумы на Западе и электрическом орудии, с помощью которого расстреляли это тело наши ученые. 
— Так. Теперь понятно, что вас ко мне привело. 
Они дружелюбно расстались. Со встречи Саша уносил новую, возникшую у него после всего увиденного идею накопления энергии. И в самую тяжелую для него пору сплошных неудач, получил от Капицы огромный творческий заряд.

Глава пятая. СЛУГА ДВУХ ГОСПОД
  
Он металлургии радетель,
Держа заветное в секрете.
  
Спускаясь по лестнице с вершины наркоматской власти, Званцев встретил в главном вестибюле низкорослого, но высокомерного, как он прежде назывался, бывшего управляющего Белорецким металлургическим комбинатом Кожевникова. 
— А вы что тут делаете, молодой человек, который студентом ни в огне не горел, ни в воде не тонул? — окликнул он Сашу. 
— Здравствуйте, товарищ Кожевников. Я работаю здесь заместителем главного механика металлургической промышленности. 
— Что? Бумажки пишете? Письма рассылаете? Да как же вам не стыдно начинающему инженеру? Вам с машинами надо возиться, а не штаны на наркоматских стульях просиживать! — и он от важности надулся, как индюк. 
— Вы меня простите, товарищ Кожевников. Но я не обо всем могу вам рассказать, — сказал, как можно спокойней Званцев и направился к выходу. Кожевников остолбенел. 
По Солянке проходил, как смеялся Саша, его «персональный трамвай». Он вскочил на подножку последней двери. Трамвай шел по мосту через Яузу. Оставляя справа Таганку, он затем миновал Заставу Ильича, но вот, нырнув под железнодорожные пути, двинулся по шоссе Энтузиастов, вдоль забора завода «Серп и молот». 
Саша, выйдя из тамбура и держа портфель в руке, спустился на трамвайную ступеньку. В портфеле у него была огромная ценность. Говорят, события жизни повторяются дважды, один раз в форме трагедии, другой раз в форме фарса. В портфеле находилась герметичная жестяная коробка, вмещавшая три вторых обеденных блюда, которые Саша брал в наркоматской столовой, как когда-то в 1920 году он носил в судках через весь город Омск полагающиеся работникам губздрава два обеда из сумасшедшего дома. После перегибов коллективизации и развертывания индустриализации с продуктами во всей стране стало совсем худо. Ввели карточки. Жестяная коробочка с наркоматским обедом была большим подспорьем для званцевской семьи в Подлипках. 
Саша внимательно следил за тем, как трамвай въехал на горбатый мост через железнодорожные пути и, прежде чем вагон разогнался по спуску, спрыгнул со ступеньки, пробежав вприпрыжку несколько шагов. 
Пройдя остаток горбатого моста, он повернул налево и пошел вдоль проложенных в выемке железнодорожных путей. Остановился у второй проходной, противоположной главной, на Красноказарменной улице. От этой проходной до лаборатории электрических машин было совсем близко. Покинув наркоматскую «вышку», здесь Званцев погружался в свою «пещеру». Здесь он отдавался своему любимому изобретательству. Он выполнил пожелание Иосифьяна и математически представил разряд гипотетического конденсатора на катушку электроорудия. 
Когда работа была закончена, Званцев в изумлении увидел, что получил формулу магнитного колебательного контура. Но главное, он обдумывал посещение Капицы, его турбодетандер и баллоны со сжатым до двухсот атмосфер гелием. Ведь это же огромный запас энергии! 
В ту пору имеющиеся материалы не позволяли Капице у Резерфорда сделать надежный маховик, отдающий мгновенную мощность. Жидкий гелий и баллон в двести атмосфер навели Званцева на мысль о том, что механический маховик можно заменить гидравлическим. Если гидротурбина питается водой, находящейся под давлением двести атмосфер, это все равно, что она подперта плотиной в две тысячи метров высотой и мгновенная мощность в турбине при одновременном включении электропушки вместе с газом в 200 атмосфер будет колоссальной. Надо создать турбогенератор, преобразующий энергию воды под таким огромным давлением лишь на долю секунды и отдающий ее снаряду невиданной дальнобойности. 
Но все это было сыро, он не мог посоветоваться даже с Иосифьяном, который был занят на XVII съезде ВКП(б) своим восстановлением в партии. Съезд, а точнее говоря Киров на нем, восстановил Андроника в партии. Радостный, прибежал он в лабораторию. Но оценить заумные идеи Званцева не смог. 
— Слушай, друг! Я сейчас ничего не понимаю. Иди в наркомат и выбивай средства на устройство задуманной тобой установки. 
В один из следующих дней Званцев стоял перед важным сотрудником наркомата по финансовой части с фамилией великого русского математика Чебышева. Сродни ли ему, неизвестно, но подлинным открытиям математики обогащавшим науку, он предпочитал такой счет деньгам, который обогатил бы вверенный ему отдел и с напыщенной назидательностью поучал: 
— Молодой человек, я знаю, что товарищ Орджоникидзе когда-то поддержал вас, но едва ли ради таких трат. Мы не настолько богаты, чтоб субсидировать на много лет вперед пусть и самые перспективные изобретения. 
Закончив свою вторую смену, на этот раз в ВЭИ, после двенадцати часов ночи, опечаленный, Саша отправился из Лефортова на Ярославский вокзал. Никакого прямого сообщения общественным транспортом не было. И Саша использовал в таких случаях своеобразный способ передвижения. На улицах Москвы появились легковые машины Горьковского завода имени Молотова, прозванные «эмками». Запасное колесо у них было вынесено наружу за багажник. Припустившись, можно было догнать машину и пристроиться на бампере, держась за этот выступ. 
На не управляемых светофорами перекрестках машины притормаживали. И если поворачивали и ехали не в нужном направлении, Званцев соскакивал на ходу и выбирал себе другой попутный объект, пока не добирался до Ярославского вокзала. 
Как правило, полупустая электричка через полчаса доставляла его в Подлипки, и он шел в свою квартиру, предвкушая радость семейного очага и утоление голода из жестяной коробки, в которой хранился наркоматский паек. Сегодня он не знал, как передать постигшее его поражение. Но дома его подстерегала новая неприятность. Его ждали две женщины — жена и мать, которые препирались по поводу того, кто должен встречать его с работы. 
— Магдалина Казимировна, я уже просила вас не омрачать мне встречи с мужем. 
— Никто не может отнять у матери право обнять сына. В вашем распоряжении спальня. 
Две женщины не могли ужиться в одной квартире, и Саша уже знал, что нынешний конфликт был лишь одной из многих схваток. Все это вело к большему разладу. Чтобы его предотвратить, Петр Григорьевич последнее время подыскивал близ Москвы дачу, которую мог бы купить на привезенные из Омска деньги. Разумеется, Саша добавил бы недостающую сумму. 
Во время своего отпуска приехал в Москву Коля Поддьяков. Побывал у начальника ГУМПа Тевосяна, проверявшего рекомендацию главного механика. 
— С запасными частями к металлургическому оборудованию знакомы? — хмуро спросил Тевосян, глядя из-под насупленных бровей. 
— Отлизал, как обоих своих сыновей. 
— За их обработкой следил? 
— Еще как! И жаром, и водой, и стружку снимал. И в школе, и в институте, а особенно на заводе. 
— Шутку любишь? 
— Шутка — двигатель культуры, Иван Тевадросович. 
— Жди вызова, как в Москве квартиру подыщу... 
«Убит Киров. Выстрелом в коридоре Смольного», как шептали по городу. Сталин срочно отправился в Ленинград, где произошло убийство. Ползли слухи, будто раньше рокового телефонного звонка сталинский поезд с салон-вагоном уже стоял наготове, и паровоз был на всех парах. 
Убийца — некий Николаев, никому неизвестный. 
Званцев не мог отделаться от навязчивой мысли, что за несколько дней до этой трагедии к ним в ГУМП приезжал с юга безликий инженер Николаев. 
— Если везде отказали, разве съезд честного человека в партии восстановит? — говорил он. — Там, на семнадцатом, кто сидит? Те же партийные бонзы, что за утерю партбилета на голодную смерть обрекают. Я уж к вам зашел, может, где в Тмутаракани найдется какое завалящее место для инженеришки. В дворники не берут. Образование не позволяет. На видные должности, будь ты хоть пять пядей во лбу, исключенного с потерянным партбилетом не берут. Кем угодно готов наняться. Поеду в Ленинград (зайцем, штрафа все равно нечем заплатить!). Прямо хоть карманником становись или Раскольниковым, как у Достоевского, — наговорил всякой чепухи и ушел, оставив после себя неприятный осадок. 
— Такого не порекомендуешь. Пропащий человек, — заметил Золотарев. 
Неужели это тот самый Николаев? Ведь апелляции исключенных на имя партсъезда проходили через Кирова, а он, Киров, произнес замечательную речь, восхваляющую товарища Сталина. Конечно, у Званцева не было никаких доказательств, и он очень болезненно воспринял гибель второго человека в стране, который достоин был заменить Сталина. 
Говорят, Сталин в Ленинграде велел привести убийцу. И когда тот, упав на колени, стал лизать ему сапоги со словами: «Это они! Это они!», он ударил его сапогом в лицо. Чекисты уволокли преступника в коридор. 
Эхо подлого выстрела имело страшные последствия. И, прежде всего, в семье Званцева. Приехав ночью от Иосифьяна с намечающейся идеей гидравлического маховика и полной жестянкой жаркого из наркомовской столовой, Саша застал Инну и ее мать в слезах. 
«Оказывается, — писал он Косте, — вечером был арестован Александр Яковлевич Шефер, этот безупречный инженер, энтузиаст индустриализации и боец трудового фронта грозящей войны. Он никогда ни в чем не был замешан, не состоял в партии и не высказывал своего мнения ни по поводу уродства коллективизации, ни по поводу взглядов оппозиционеров. Он как провалится в бездну. В ГПУ, куда на протяжении нескольких лет обращались родственники, сообщали, что среди заключенных такой не числится. 
Грозная «тройка», даже без допроса обвиняемого и суда над ним с привлечением защиты, присудила его к высшей мере — десяти годам лишения свободы без права переписки. Это означало расстрел. Даже эти горькие сведения несчастной Валентине Всеволодовне удалось получить как-то со стороны. 
Родители мои успели переехать в купленную дачу. Инна могла приютить осиротевшую семью в освободившейся комнате. 
Утром в электричке я только и слышал о злодейском убийстве, и о том, что «враги народа поднимают голову». В наркомате была полная растерянность. 
С Точинским пришлось объясняться самому 
Говорят, что к начальству никогда нельзя обращаться с двумя просьбами. Я нарушил эту чиновничью заповедь. 
Инна должна вскоре родить, и я устроил ее в родильный дом имени Крупской, один из лучших в Москве. Точинскому я сказал: 
— Как вы знаете, инженер должен всегда расти. И если я от главного механика металлургического завода вырос с вашей помощью до заместителя главного механика всей металлургии, то именно с вашей помощью я могу теперь перейти на самостоятельную работу главного инженера или технорука опытного завода ВЭИ, с которым творчески связан. 
Точинский подпер щеку рукой и с укором сказал: 
— Покидать нас хотите? Не ожидал. Может, жалование прибавить? 
— Heт, лучше выполните еще одну мою просьбу. 
— Ну, что еще может быть хуже? — и Точинский положил оба кулака на стол. — Валите уж оптом. 
— Я жду ребенка. Его нужно отвезти под Москву, в Подлипки. Начинать с просьбы на новом месте работы считаю неудобным, а у вас, может быть, заслужил такую любезность. 
Точинский зажмурил глаза и рассказал притчу: 
— В истории есть легенда, будто бы царь Соломон, выслушав двух женщин, считавших каждая себя матерью одного ребенка, вынес соломоново решение. Спросил, какая из женщин согласится, чтобы он разрубил ребенка пополам и каждой дал по половине. И когда одна женщина, поджав губы, согласилась, а другая зарыдала, отказавшись от ребенка, он отдал ей дитя со словами: «Настоящая мать согласится на воспитание ребенка у другой женщины, но никак не на его смерть». У нас с вами другая ситуация. Пополам вас уже разрубили между ГУМПом и ВЭИ. Поэтому я соединяю две ваших просьбы в одну. Я дам свою машину для того, чтобы вы доставили домой своего ребенка в целости и сохранности, когда это потребуется. Но до этого вы продолжите работу у нас, — и он встал. 
Так закончилась моя работа в родной металлургии, о чем с грустью пишу тебе, дорогой мой Костя, в дорогой мой Белорецк», — и Саша запечатал письмо. Оно теперь пойдет к Уральским горам с надежным попутчиком. 
Все изменилось в жизни Званцева. Он привез живой комочек, которому предстояло в жизни стать военным моряком, капитаном первого ранга, командиром защиты с воздуха всех военных флотов СССР. 
Саша перешел на работу в опытный завод. Но Иосифьян, придумавший эту комбинацию в расчете на то, что директором завода был его земляк Сомхиян, не рассчитал, что технорук, на место которого он прочил Званцева, уходить раздумал. И пришлось стать Званцеву начальником производства. Да и техноруком бы он теперь, беспартийный, к тому же еще и зять врага народа, выглядел мало подходящим. 
Но во всякой туче бывает просвет. И в январе 1936 года Иосифьян ворвался в служебный кабинет Званцева с газетой «Известия» в руках: 
— Ты знаешь, знаешь... Твоему сценарию «Аренида» на международном конкурсе присудили высшую премию. А третью премию, знаешь кто получил? Знаменитый Капица — наводнил в фильме рынок искусственными алмазами и брилиантами. Паника, кризис! Он мог бы предложить что-нибудь похлеще и явно уступил тебе. Я покажу газету директору ВЭИ, подниму твои акции. 
Но денег на гидромаховик наркомат так и не дал. Он уже не походил на ВСНХ. В нем былые бюрократические цветочки превратились в махровые ядовитые плоды. 
— Слуший, кацо. Всяким пролазам лягушачьими прыжками по партбилетовым ступенькам можно забраться на гору, где Серго с Кировым высоко стояли и далеко видели, а жабьи мозги пролазы так внизу в болоте и оставили и дальше своей пасти не видят. Кого бы проглотить?». И то, что для людей мыслящих деревянная трубка была убедительнее свернутых трубами ватманов с расчетами и чертежами на столах важных денежных жаб, говорит о движении в сторону. И нет простора прогнозу. Пусть пока электропушки с киноэкранов стреляют. Это уже не пара пустяк! Подводная лодка «Наутилус» десятилетиями плавала по страницам книг, а все-таки вышла в море. Нет, я все-таки все это выложу директору ВЭИ, чтобы поднять твои акции. Иметь такого лауреата во главе производства — не пара пустяк. 
Но Рабинович холодно отнесся к премии Званцева. 
— Не инженерное это дело, — назидательно сказал он. — Вот Алексею Толстому — перо в руки, а начальнику производства — заказы выполнять без задержек надобно. Недовольства много. Ей-Богу, я не решился бы поручить опытный завод Владимиру Владимировичу Маяковскому, хоть тот и страстно призывал стихом: «Твори, выдумывай, пробуй!». Подыщите себе другого заведующего производством. Менее отдающегося кино, театрам и литературе. А то ваш протеже позволил себе выступить с пением на заводском вечере перед подчиненными арии Дон-Жуана. Так авторитет не зарабатывают. 
Званцеву ничего другого не оставалось, как самому уволиться в поисках места работы. В вестибюле одного из ближних к вокзалам многоэтажных домов Сашу привлек своеобразный лифт с открытыми непрерывно движущимися кабинами. Правая спускалась, а левая поднималась, словно нанизанные на нить четки, а потому называвшимся «Pater Noster». 
Люди на ходу входили или выходили из кабин, дождавшись, когда они поравняются с нужным этажом. 
— Входите, входите, — потянула Сашу за руку бойкая, миловидная девушка, заметив его замешательство. — Здесь, как в метро, надо встать на бегущую дорожку. Вам на какой этаж? — просила она, когда лифт уже поднимался. 
— На третий, — наугад назвал Званцев. 
— Я так и знала, что нам вместе. Меня зовут Муся. Я работаю в Центральном конструкторском бюро редукторостроения. Вы его ищите, я вас раньше не видела. У нас два начальника. Директор Ничепоренко Остап Тарасыч. Хитрый хохол, как мы его зовем, и жадный. Если вы заказчик, то к нему. Он цену заломит. Торгуйтесь. Если с нами работать хотите, то — к главному инженеру Александру Ивановичу Мишарину. Веселый человек, сибиряк. Когда надо говорить: «На всякий случай» или «Для безопасности» — он говорит: «Для опасности». Чудак невозможный, толстый и милейший наш человек! У нас два главных отдела: проектный и научно-исследовательский. Первым заведует добряк Хвостов, хоть «граф» — а практик, вторым — злыдня Сапрыкин, он же парторг. К нему на поклон надо к первому идти. 
Не успел Саша вставить слово, как оказался в просторном помещении с выгороженным для дирекции «аквариумом» с двумя сдвинутыми вместе письменными столами. 
Званцев открыл стеклянную дверь и поздоровался. 
— Здоровеньки булы, — отозвался директор. — С заказом затейливым — до мене. За работой руку протягаете — так вот к ему, — и он указал на своего визави. 
Званцев Александр Петрович. Окончил Томский технологический институт в 1930 году. Работал главным механиком Белорецкого металлургического завода. 
— Тогда в прокатном цехе ты с ремонтом редукторов повозился? 
— Повозился, — признался Званцев. 
— «Теперь для опасности» с бумагоделательным цехом повозишься, нашим проектным отделом заведуя. Томичу-инженеру восемьсот эр по полнолуниям. 
Званцев выбрал место в центре первого ряда, взяв себе обычную чертежную доску, чтоб чертить самому, а выданный ему письменный стол поставил рядом, чтобы просматривать на нем работы подчиненных. При этом сам он развернулся лицом к чертежному залу, где все доски поставил под углом, чтобы видеть, кто и чем занимается. 
Поначалу это не всем понравилось, и бывший заведующий «граф» Хвостов был подослан к новому начальнику, чтобы выяснить, на что тот способен, кроме перестройки чертежных рядов и роли надсмотрщика. 
Но цели своей — резкого повышения дисциплины, прекращения занятий посторонними делами и чужими, «левыми» чертежами — Званцев мгновенно добился. 
Александр Иванович Мишарин прогуливался между обновленными рядами своей армии и тихо говорил себе под нос: 
— «Не плохо для опасности». Совсем не плохо! Все как на ладони. 
А в директорский «аквариум», пользуясь отсутствием главного инженера, прошмыгнул Сапрыкин. 
— Это возмутительно, — прошипел он. — Опять на видную должность без согласования с треугольником проползла беспартийная гнида! 
— Як так — без треугольника? Муся-парторг сама его сюда привела. «Для опасности» при мене с ним балакал. А вот и ты подоспел. Приказа я еще не подписал, — с хитрецой добавил Ничипаренко. 
— Як да як! Да вот так! Вспомните, как эту «научную каланчу» на работу взяли? Гарцует, як гетман. Сажень проглотил и страшится хоть каплю горилки из хрустальной вазы не пролить. Тоже мне Петрусевич Альфред Иванович. Копни — вереница шляхтичей объявится, — Сапрыкин, желая польстить директору, старался ввернуть украинскую мову, плохо ее зная. 
Остап Тарасович поморщился. 
— Вон наш Александр Иванович новые чертежные ряды проверяет. Вернется, можете побеседовать, — на чистом русском языке ответил парторгу директор. 
— И верно, наш Олесь Македонский обходит дружины свои. Убеждается, все ли стекло в Красное море. 
— Ежели бородатым анекдотом блеснуть хотели, то не «стекло в Красное море», а образовалось Мертвое море, как Александр Великий по малой нужде остановил войска, — снисходительно поправил Ничипаренко. 
Парторг смутился и ушел. 
Первым, принеся два листа с разными зацеплениями, пришел к Званцеву его предшественник Николай Иванович Хвостов. 
— В нашем перманентном соревновании с научно-исследовательским отделом мы постоянно боремся за тип зацепления зубьев. Мы по старинке за эвольвентное, а они разработали с появлением у них Петрусевича выгодную технологию обработки зубьев по окружности в гипоидном зацеплении. Вот им и хочется куда-нибудь ее всунуть. Так на чем нам остановиться, Александр Петрович, для бумагоделательных машин Северного комбината, — и Хвостов развернул перед Званцевым два чертежа. 
«За советом пришел или прощупывает?» — мелькнуло у Званцева. 
— У вас в прокатных цехах какие зубья чаще срабатываются? — продолжал спрашивать тихий Хвостов. 
— Металл срабатывается там, где трется. В идеале зубья должны обкатываться друг по другу. И я бы меньшую зубчатку делал бы вообще без зубьев. 
  
— Как это так? — поразился Хвостов. 
— Вместо зубьев хорошо бы поставить набор одинаковых шлифованных шарикоподшипников, плотно насажанных на стальную ось. Зубья останутся только на большой, они и будут толкать, вращая шарикоподшипники. Никакого скольжения, одно перекатывание. 
Вот что значит поработать и на Уральском металлургическом, и на шведской фирме «SKF», — восхитился Хвостов. 
Но в чужой монастырь со своим уставам не ходят. Беззубые зубчатки поставим на какой-нибудь менее ответственный объект. Даже не трущиеся зубья надо обкатать, — и Саша улыбнулся. 
А почему зы выбираете нашу эвольвенту, отказываясь от гипоидной? — сдерживая радость, поинтересовался Хвостов. 
— Гипоидная передача хороша для перекрещивающихся осей. В нашем случае это внесет дополнительные трудности. Другое дело — автомобиль, трактор или тепловоз, который завтра вытеснит паровоз, какой бы совершенной паровой машиной он ни был. 
— Значит, опять наша взяла, — обрадовался Николай Николаевич. — Наше соперничество прозвали «войной Алой и Белой розы». 
— Какого же мы цвета? — рассмеялся Званцев. 
— Где парторг Сапрыкин, там и платочек алый от хронического насморка и склонности к апоплексии. 
— Нехорошо, нехорошо так, — покачал головой Званцев. — Индустриализация —- дело общее. 
— И не жалейте этого злыдня. Он узнает о вашем решении, сразу же побежит с жалобой к нашей «ученой каланче», научному руководителю бюро Петрусевичу Альфреду Ивановичу. Будет во всю Ивановскую вопить: «Опозорить новичок нас хочет. Зубчатку, как старушечий рот, без единого зуба предлагает». 
— Что ж, ваш знаток зацеплений напомнит, что зацепление в роликовых передачах без зубцов обходится, но роликовые цапфы в подшипниках трутся и изнашиваются. 
Хвостов отправился по чертежным рядам с сообщением, что на этот раз наша взяла и что новый заведующий проектным отделом — «дока-парень», самого Петрусевича вместе с Сапрыкиным не боится, по-своему, по-нашему дело поворачивает, на авантюры не идет, и сработаться можно. 
Дошла очередь до Мишарина, сказавшего: 
— Вот что значит, Томск «для опасности» взять! 
Званцев обрел авторитет. Работа в «Оргаметалле» была близко от трех вокзалов, оставалось время на завершение романа. Но все всегда меняется в мире и далеко не всегда к лучшему. Помещение «Оргаметалла» с лифтом «Pater Noster» осталось минувшей мечтой, и Бюро редукторостроения переехало на опытный завод или, другими словами, «на край света», куда надо было добираться полтора часа: на электричке, потом до конечной тогда станции метро «Парк культуры», откуда приходилось идти, как канатоходцу, по парапету набережной, где с одной стороны была непролазная грязь, а с другой — холодная Москва-река. 
Времени на шахматы не оставалось. Но именно они пришли ему на помощь. Со времени работы на восьмом заводе Званцев числился в команде общества «Зенит» на третьей доске. На первой доске играл гроза прославленных гроссмейстеров, красавец, кумир всех почитательниц рыцарей шестидесяти четырех клеток Евгений Загорянский. Он работал в ВЭИ, ведая аккумуляторной мастерской. После перехода Званцева к Иосифьяну шахматная доска в обеденный перерыв, несмотря на подавляющее преимущество Загорянского, сблизила и сдружила их. Вторую доску защищал военный, профессор математики Семен Абрамович Коган, а две последние доски занимали две противоположности — буйный весельчак Виктор Егоров, почему-то прозванный «турком» и тихий, слабый шахматист, но всемирно известный шахматный композитор Михаил Николаевич Платов, совместно с братом своим, Василием Николаевичем, ставший одним из первых классиков этого жанра. В этом составе команда приняла участие во Всесоюзных состязаниях спортивных обществ СССР, заняв первое место. 
Приз игрокам вручал сам экс-чемпион мира по шахматам, профессор, философ и математик Эмануэль Лас-кер в зале Центрального Дома работников искусств, который еще только строился. Временно он размещался в полуподвальном помещении одного из домов кооперативного актерского комплекса. По невероятному стечению обстоятельств на первом этаже там жил знаменитый профессор-отоларинголог Александр Исидорович Фельдман, впоследствии причисленный к группе «врачей-убийц», замышлявших якобы заговор против товарища Сталина, но оправданных и выпущенных на свободу сразу после кончины вождя. К этому времени, кстати говоря, шахматный лидер «Зенита» Женя Загорянский был уже женат на дочери Александра Исидоровича, тоже отоларингологе, докторе наук. Званцев, как друг Загорянского, часто бывал у них, вспоминая вручение им первого приза в полуподвале этого дома Эмануэлем Ласкером, уехавшим в Америку. 
Как во всяком спортивном соревновании, шахматное командное первенство спортобществ имело своих болельщиков. Один из них был со странной фамилией Элиокумс, начальник конструкторского бюро Мытищинского вагоностроительного завода. Он преклонялся перед Михаилом Николаевичем Платовым и бывал на верху счастья, одерживая над мировой знаменитостью победы в легких партиях. От него он узнал, что в команде играет еще один этюдист — Александр Званцев, видный инженер, которого стоит заполучить для разработки механической части нового трамвая... 
Ставить фильм «Аренида» взялся знаменитый режиссер и актер Эггерт, недавно выпустивший нашумевшую картину «Хромой барин». К несчастью, в пору ленинградской бури (после Кировских событий) Эггерта постигла судьба Шефера. Одного звучания фамилии было достаточно, чтобы он бесследно исчез. А после него за невезучий фильм никто браться не решался. Но «соавтор» Званцева Шапиро не опустил рук и поместил в популярной ленинградской газете премированное либретто. А к Званцеву после этого пришли два редактора издательства «Детиздат»: 
— Нашему издательству очень понравился ваш замысел, который мог бы стать интересной книгой для детей. Не пытайтесь сразу отказаться. И я, заведующий редакцией, Николай Александрович Абрамов, и ваш непосредственный редактор Кирилл Константинович Андреев окажем вам посильную помощь, если вы согласитесь написать приключенческий фантастический роман. 
Нужно было обладать легкомыслием и дерзостью юности, чтобы взяться Саше за такой сизифов труд, о котором он не имел ни малейшего представления. Достаточно сказать, что заказанный роман будет переписан от строчки до строчки одиннадцать раз, прежде чем обретет известную читателям форму. 
Один раз в неделю, по средам, Званцев ехал на электричке из Подлипок, затем на метро до «Дворца Советов» (который так и не был построен), чтобы прочитать написанную и переписанную Валентиной Всеволодовной очередную главу, жадно следя при этом за выражением лица читателя. Когда роман близился к концу, Кирилл Константинович признался, что никогда в жизни не читал более обещающей и более беспомощной рукописи. 
Весной 1937 года в газете «Правда» появилась статья первого секретаря ЦК ВЛКСМ товарища А. Косарева, где сообщалось, что ленинградские сектанты, прочитав в газете либретто «Арениды», объявили своей пастве о близком конце света и обязали паству отдавать все свое состояние пастырям, чтобы вымолить себе у Бога спасение. Званцев понял, что теперь печатать роман нельзя, хотя никто и не указывал ему на это. 
К тому же Саша заболел, все майские праздники провалялся в сорокоградусном жару и думал, думал, думал... Заменил космическую катастрофу всемирным пожаром, вызванным достижениями науки. 
Так роман «Аренида» становился «Пылающим островом». В нем надлежало сохранить захватывающий сюжет и образы основных героев, Кленова и Вельта, представляющих двух представителей враждебных миров, стоящих перед общей гибелью. Но роман еще предстояло написать. 
Между тем дела Званцева в «Оргаметалле», где он занимал пост заведующего проектным отделом центрального конструкторского бюро редукторостроения, шли не так уж хорошо. Повторялась Белорецкая история, и беспартийный на руководящем посту, как правило, оказывался по мнению партийной организации, нежелательным лицом в коллективе. Однако это не помешало Званцеву. Ему в тот момент казалось, что он закончил свой первый роман «Аренида». Под влиянием рекордных перелетов из СССР в Америку Чкалова и Громова, он увидел крайне дешевый способ сообщения между континентами — в прямолинейно проходящих подо льдами Северного полюса металлических трубах подводного плавающего тоннеля. В нем электрические поезда, способные развивать скорость до двух тысяч километров в час, быстро переносили пассажиров с континента на континент... 
Пригодилась его виртуозная работа на пишущей машинке. И во Ергмя очередного ночного дежурства в «Оргаметалле» за одну ночь он написал либретто своего второго романа «Арктический мост». А еще через два дня, несмотря на все хлопоты Александра Михайловича Мишарина, который в сердцах сказал Званцеву, смачно сплюнув в угол: «Нельзя, друг Саша, без партбилета голову над парттыквами высовывать, а ты вздумал романы писать!», — получил от якобы недовольного его загадочным ночным занятием руководства приказ о своем увольнении. 
Беспартийность затрудняла Званцеву поиски новой работы. Новое изобретать!.. 
И остался столь удачливый Саша Званцев без средств к существованию. Но в нем таился находчивый юрист. Мотивировки к его увольнению не было никакой, ни взысканий, ни предупреждений, что заставляло осторожных кадровиков в любом другом месте подозревать что-то предосудительное. Он подал на свое руководство в суд за нарушение КЗОТа и нанесение ему материального ущерба. Блестяще выиграл процесс, борясь с противником-юрисконсультом, как кошка с мышкой. Суд арестовал счет «Оргаметалла» в банке. Хоть Сашу теперь слезно молили вернуться к редукторам, он получил свои 800 рублей в месяц за вынужденное время простоя, позволившее ему отличиться на шахматном поприще и познакомиться с болельщиком их шахматной команды, мытищинцем Элиокумсом. Тот предложил ему самостоятельную работу за чертежной доской вблизи Подлипок и 900 рублей в месяц. У Званцева оказались преданные помощники. Два лучших конструктора «Оргаметалла» пошли следом за ним. 
Он ввел новшества в московский трамвай: тормозную систему с автоматическим подхватом человека, попавшего случайно па рельсы, и механический, но мало удачный, подъем оконных стекол. 
К пробному прогону трамвая через Москву он пригласил приехавшего создавать трест Поддьякова. Кстати, он сам собирайся впервые в жизни вести трамвай. 
— А вы знакомы с контроллером? — спросил Званцева начальник депо. 
Званцев представился: 
— Могу заверить, как главный механик металлургического завода, я всегда сам испытывал куда более сложные машины. 
И, как заправский вагоновожатый, проехал через всю Москву. В неожиданных местах на рельсы подбрасывали чучела, подхватываемые изобретенным Званцевым приспособлением.

Глава шестая. АТАКА КРЕПОСТИ
  
Для крепкой настоящей дружбы
Сомненья и упреки чужды.
  
Управляющий вновь созданного в черной металлургии треста «Союззапчермет», воспитанный в Белорецке инженер Николай Зосимович Поддьяков, осмотрел выделенное для правления треста помещение на углу Большой Полянки и сказал сопровождавшему его другу Саше Званцеву: 
— Отсель грозить мы будем шведу с семи утра и до обеда, приказы грозно извергать, цеха валками награждать по списку всяких запчастей, чтобы работали скорей. И пусть металлурги главным механикам своим не кланяются. И кто это выдумал такое, чтобы, вместо вспомогательных цехов должной мощности, везти из-за моря телушку? 
— Если хочешь знать, то выдумал это я, когда в ГУМПе сидел и нравы металлургов основных цехов вспоминал. Усилить вспомогательные цеха в сотне точек куда труднее, чем целенаправить механические заводы, переданные в твой сжатый кулак, и еще узко специализированные под твоим длинноногим руководством. К тому же и с шуточками. 
— С шуточками-прибауточками... Ладно, груздем меня сделали. А назвался груздем — полезай в кузов. Поехали «кузов» смотреть, трехкомнатный, где-то на краю города, за Киевским вокзалом, на пути к сталинской даче. По особому требованию надежности там дома заселяют. 
И друзья сели в тяжеловесный ЗИС-101 — лимузин для особо важных товарищей, и направились на строящийся Кутузовский проспект, переходящий в скоростное Минское шоссе. 
Заселяемый надежными жильцами дом «Зосимыча», как Званцев прозвал уже его, считался на отшибе, но недалеко было то время, когда он окажется почти в центральном районе. И движение там по улице будет таким, что, ради удобства выезда с Киевского вокзала, построят в левой части проспекта первый в Москве уличный автотоннель, правда, вполовину ширины проспекта, с ездой под землей лишь в одном направлении. Над тоннелем беспрепятственно пойдут машины от Бородинского моста, от растущего рядом одного из первых высотных зданий гостиницы «Украина». Теперь это кажется далеким прошлым, как и зловещая слава тех тридцать седьмых годов... потоком угнавших ни в чем неповинных коммунистов и беспартийных, прошедших ужасы чекистских допросов. 
К счастью, новый управляющий трестом «Союззапчермет» Поддьяков был вне подозрений, и доносов на него, не успевшего поработать в центре, еще не было. 
Внутренняя планировка предложенной квартиры удивляла. 
Чтобы пройти из передней в жилую комнату, требовалось миновать длиннейший, словно ведущий к тюремным казематам коридор, глухой, без дверей и окон. 
Зато трехкомнатная на проспекте Кутузова в Москве! 
Поддьяков был доволен и предложил для контраста проехать в Подлипки в званцевскую четырехкомнатную, одна из комнат которой, как помнит читатель, после переезда старших Званцевых к Лось, рядом с Москвой, была отдана «осиротевшей семье врага народа», матери и брата Инны. Званцев после победы над «Оргаметаллом» был самоуверен и ничего не боялся. 
По дороге в Подлипки он рассказал о своем новом романе, где подводный плавающий мост подо льдами Арктики будут совместно строить СССР и США. Дело за тем, чтобы съездить в Америку, посмотреть на американцев, будущих строителей Арктического моста. Зосимыч вздохнул: 
— Ты выходишь на прямую дорогу из Бреста на Калыму. Ты не Маяковский и не Ильф и Петров. К счастью, никто тебя туда не пошлет. В том твое спасение. 
— Увидим, — усмехнулся Званцев. 
На Зосимыча он не был в претензии. Ведь тот беспокоился за него и всю дорогу нервничал. 
Войдя же в знакомую квартиру друга, Поддьяков был ошеломлен. Уютная столовая превратилась в чертежную. Три громоздких стола с кульманами загромоздили всю комнату. Стол был вынесен, очевидно по частям, на балкон. Рояль задвинут в угол и завален чертежами. 
— Вавилонскую башню возводишь? Со столпотворения начал? 
— Знакомься. Это мои редукторные соратники. За мной следом из «Оргаметалла» ушли в знак протеста против административного произвола. Вот это Фролов Андрей Михайлович, а этот, что потоньше, Арсений Арсеньевич Ратов. Конструкторы превосходные. Мы с ними для прогулок по Луне еще танкетку смастерим, а пока... 
Два инженера оторвались от чертежных досок. Один — широкоплечий, светловолосый, гладко выбритый русский мужичок, другой суховатый, строгий, спортивного склада. Если первый — грудь нараспашку, то второй — наглухо застегнут на все пуговицы. 
Поддьяков с чуть заметной насмешливой улыбкой, пожав протянутые руки, провозгласил: 
— Грянем, братцы, плясовую — и пусть попляшет наркомат! 
— Главное —- избежать разрыва велосипедной цепи с прикрепленными к ней картинами. Мы решили применить «мальтийский крест», — объяснил Фролов. 
— О! Дело дошло до рыцарских масонских знаков подпольного конструкторского Ордена! 
— Это вовсе не подполье, а участие в свободном конкурсе механизмов для показа в Советском павильоне всемирной выставки «Мир завтра» в Нью-Йорке. Я решил подвешивать картины к замкнутой цепи, с нужными интервалами они будут подставлять под смотровое окошко щиты. Велосипедная цепь натягивается «мальтийским крестом» нашего редуктора. Товарищ Давыдов, руководящий оснасткой павильона, основную идею одобрил. Есть шансы выиграть конкурс и послать через океан нашу выдумку. 
Николай Зосимович покачал головой: 
— Через океан лучше послать механизм, чем самим следовать по Транссибирской магистрали. 
Конструкторы не поняли насмешливого и предостерегающего намека высокого спутника их непосредственного руководителя. А тот, пройдя в соседнюю спальню, увидел над письменным столом лист бумаги, приколотый к стене с перечнем глав «Пылающего острова». На потолке над кроватью — карта мира с трассой подводного туннеля под Северным полюсом. 
— Удостоверяю, что Александр Петрович Званцев окончательно «съехал с крыши», — размашисто написал он поперек листа, начальнически подписался и добавил красным карандашом, вынутым из кармана: «Требуется смена валков». 
Проект механизма для демонстрации экспонатов выставки был признан комиссией лучшим из представленных. Председательствовал товарищ Давыдов, невысокий человек, в сапогах и полувоенной форме. Он благодарил своего племянника из подлипкинской шахматной команды Витю Егорова, что тот привлек Званцева и его редукторщикрв к работе для оформления советского павильона на Нью-Йоркской всемирной выставке и предупредил Сашу, что ему, видимо, и придется руководить изготовлением спроектированных устройств. Жизнь для Александра Званцева продолжилась на новом витке.

Часть седьмая. ЗА ЖЕЛЕЗНЫЙ ЗАНАВЕС
  
Два мира им разделены,
Чудес неведомых полны.
  
Глава первая. К СТРАНЕ ЗАГАДОК И СВОБОД
  
Достоинств у Свободы тьма...
Да жаль в ногах ее — тюрьма.
  
Приближалось время отправки экспонатов в Нью-Йорк на всемирную выставку. Давыдов пригласил Званцева объехать вместе с ним все залы павильона, разбросанные по Москве. Давыдов усадил Сашу в такой же, как у Поддьякова, ЗИС-101 — гордость советской индустрии. 
— Проедемся, посмотрим твой личный багаж, — с улыбкой сказал заведующий советской частью нью-йоркской выставки. 
— Ваш багаж, — поправил Званцев. 
— Я не поеду, — мрачно ответил Давыдов, ничего не объяснив, и перевел разговор на предстоящую им встречу с крупным электриком, которого Званцеву, возможно, придется заменить. 
Расспрашивая Званцева обо всем, что делалось для выставки и, убедившись, что он, даже не имея его поручения, в курсе всего, Давыдов заинтересовался Сашиной семьей. 
— Купеческого, значит, роду? Ну, это их устроит, — загадочно сказал он и добавил: — Все отправим для скорости личным багажом персонала выставки на прекрасном лайнере «Куин Мери». Лайнер как раз уходит в свой первый рейс из Гавра. 
Остановились около бездействующей церкви у Белорусского вокзала. Внутри, заполняя собой церковный простор, стояла гигантская статуя рабочего, поднявшего над головой красную звезду. 
— Когда, товарищ Давыдов, разнимать на части будем? — спросил бородатый скульптор Андреев, похожий на крепкого русского мужичка. 
— Ждите команды, — коротко ответил Давыдов. 
В одном из павильонов ВДНХ строгая охрана никого близко не подпускала к какой-то монтируемой там установке. Это было единственное место, куда Званцев не заглядывал, не имея специального пропуска. 
Сейчас вместе с Давыдовым он прошел мимо суровых доверенных лиц, несущих охрану. 
Внутри зала была смонтирована диорама металлургического завода в масштабе один к пятидесяти натуральной величины. Модели были все действующие. К доменным печам со скиповыми подъемниками подъезжал поезд-рудовоз. Паровозик был явной имитацией, никаких проводов не было, и как он двигался оставалось загадкой. 
— Пусть американские инженеры призадумаются, какая тут волшебная сила невидимо действует. Верно, товарищ профессор? 
Человек в голубом халате, стоявший около диорамы, обернулся, и Званцев узнал Иосифьяна. 
— А, кацо, салям! — приветствовал он подошедших. 
— Прошу любить и жаловать, Андроник Гевондович, это инженер Званцев Александр Петрович, под руководством которого будет монтироваться ваше волшебное устройство в Америке. Познакомьте его со своей магией во всех деталях. 
— Кого? — сделал большие глаза Иосифьян. — Званцева Сашку? Да тут все по его старым расчетам сделано. 
— Вы знакомы? — удивился Давыдов. 
— Мы с ним, как у Жюля Верна, на Луну слетать собирались, — смеялся Иосифьян, обнимая и целуя Званцева. — Не беспокойтесь, товарищ Давыдов. Я его в пять минут в курс дела введу, для него здесь секретов нет. На нашей кухне он первый повар, и все ему пара пустяк. 
— Тогда оставляю его вам. Машину за ним пришлю. 
— Зачем машину? Здесь до Северной дороги пара пустяк дойти. Мы с ним прогуляемся, и пусть едет в свои Подлипки. Верно, Саша? 
— Конечно. 
— Тем лучше, — сказал Давыдов, распрощался с молодыми людьми и ушел. 
— Ну что? — хитровато глядя на Званцева, произнес Иосифьян. — Утопил меня и доволен? 
— А ты знаешь, как мне эти годы худо было? И ты ни разу ко мне не пришел, а тост о дружбе провозглашав. 
— Это хорошо, что ты его запомнил. Пусть люди знают. И «пара пустяк» забрал для узнавания, и утопил хорошо! Замечательно. Я всем рассказывать буду, как ты меня утопил за то, что я выговор тебе вкатил. 
— Да ты что? Никакого выговора никогда не было! 
— А Сурен Авакян был? 
— Не литературный герой, а его прототип закон дружбы забыл. 
— Какой закон? О каком законе ты говоришь? Спроси Тухачевского или Бухарина и еще нет им числа. Все электрооборудование самых секретных объектов через меня прошло. За мной слежка. Гитлер распоясался, ему восточный простор нужен, а твой тесть-немец судьбу маршала разделил. Меня Киров в партии восстановил, по самому краю обрыва хожу, а ты хочешь, чтобы я к родственнику немецкому, обо всем забыв, пришел. А у него тесть — немец, жена — немка, шурин — немец. Не нарочно ли тебя через океан вместо меня посылают. Хорошо, если вернешься на завод, а то дорога длинная мимо него проходит. 
— Это еще бабушка надвое сказала, посылают или не посылают. А если пошлют, то я уже как писатель вернусь. У нас о современной Америке, кроме книги Ильфа и Петрова, ничего нет. 
— А я, хоть и коммунист, благодарить Бога буду, если ты у них нашим принципом бегущего электромагнитного поля для электропушки игрушечки в диораме двигать будешь. Придет время, и мы твоим гидравлическим маховиком еще не то двинем. А дружбу нашу прежней считай и следующего с меня списанного героя Овесяном назови и звание академика присвой, и мы с тобой, хоть в твоем романе, настоящих дел натворим. А теперь пойдем к нам на кухню. Тебе в ней разобраться пара пустяк, — и дружески обняв Сашу за плечи, он повел его за диораму, где скрыты были его электромагнитные секреты. — А я, кунак, слишком много знаю, и вне партии побывал. Хорошо, что успел в Лондон съездить, Шаляпина послушать там довелось. Теперь за тобой дело. Под негритянские их джазы попляши и, главное, понаблюдай... 
На одиннадцатый этаж исполинского красавца «Куин Мери» Званцев забрался, чтобы сверху полюбоваться настоящим океанским простором. Лайнер только что сошел со стапелей Бирмингема, и был предназначен не столько для пассажирских перевозок между континентами, сколько для увеселительных прогулок богачей. Внутренняя отделка ласкала теплотой пушистого бархата и холодком строгого атласа, слепила яркостью заморских шелков с затейливыми рисунками на восточно-сказочные мотивы, поражала изяществом хрусталя и красотой золотых и серебряных изделий. Все это украшало бесчисленные бары и залы для отдыха, интимных бесед, концертов, танцев и невинных или азартных игр. 
Всюду звучала музыка на все вкусы: от зажигательной румбы и вновь открытых джазовых откровений до Бетховена и Шопена. Словом, «Куин Мери» отправлялась в свой первый рейс роскоши и беззаботного веселья. 
Для инженера-писателя такое путешествие было подарком Судьбы. Впереди его ждал вихрь прогнозов мира будущего из множества стран. 
Никто и представить себе не мог, что безжалостная Судьба, не повторив трагедии «Титаника», этот новый образец капиталистической роскоши, предназначенный для смеха, радости и счастья, поставит надолго в Нью-Йорке на рейд, как плавучий госпиталь вскоре начавшейся Второй мировой войны. И под хрустальными люстрами звучать будут не увеселительные звуки, а горькие стоны неизвестно для чего искалеченных людей, около стоек баров, перед стенами бутылок, на сдвинутых под люстру столах люди в белых халатах с окровавленными руками будут отрезать несчастным руку или ногу, спасая их жизнь. Но пассажиры первого торжественного рейса нового красавца морей тогда ни о чем не подозревали... 
Работники советского павильона открывающейся в Нью-Йорке выставки «Мир завтра», привлекательные стендистки с безукоризненным английским языком, художники и несколько инженеров, в их числе и Саша Званцев, сидели в огромном полупустом ресторанном зале лайнера, в ожидании изысканного бесплатного обеда, который блюдо за блюдом приносил строго услужливый стюард в смокинге. 
— А знаете ли вы, — сказала сидящим за столом спутникам крупная русская дама, стендистка Лиза Халютина (она была дочерью известной артистки Художественного театра), — что наш якобы «бесплатный» обед входит в стоимость проездных билетов. А вот подает его нам высокомерный стюард с манерами аристократа действительно бесплатно. Да, да! Он не получает жалованья от компании и рассчитывает лишь на щедрые чаевые в конце рейса. И сам платит за право разносить яства в любую погоду. Мы вот тут из-за качки еле сидим. К горлу подкатывает. Какой уж там аппетит. А компании — прямая выгода. Заметили, больше половины зада не вышло к обеду, а он уже оплачен... 
— Должно быть, надвигается шторм? — предположил Вин Виныч, художник, с которым вместе Званцев затем поселится под Нью-Йорком у чеха-эмигранта. 
Высокий, тощий, Виныч носил баки, как в прошлом веке, когда, по его мнению, был расцвет культуры. Джентльмен и на работе, и дома, он преклонялся перед стендистками, и перед женщинами вообще, считая их шедеврами творчества Природы. 
— Моряки толкуют, что девятибальный ждут, — сказал старший группы, завидного сложения директор промышленного зала павильона Казанцев, в шутку называвший себя однофамильцем Званцева из-за близости фонетического звучания их имен. 
— Надо взглянуть! — воскликнул Саша, рассчитывая на яркую страницу в будущем романе. 
Он не страдал морской болезнью и, с аппетитом проглотив кусочек пахучего сыра, поданного как десерт на случай, если господа не утолили голод, и отправился набираться впечатлений. 
С палубы одиннадцатого этажа возбужденный Званцев, вцепившись в реллинги на носу лайнера, с восхищением впитывал в себя мощь океана, вздымавшего водяные горы, предшественницы которых одиннадцать тысяч лет назад поглотили легендарную Атлантиду. 
Океан-победитель был великолепен. Белогривые валы бежали друг за другом, накатываясь на стойкий корабль со стометровыми палубами. Они не могли вскинуть его на свои гребни — слишком велика его длина, и он накрывал собой сразу несколько злобных бешеных валов. Водяные горы отдавали неизбывную свою силищу, разбиваясь о нос корабля, как о береговую скалу. Эта беспомощность стихии взъярила океан, и он послал навстречу упрямцу девятый вал. 
Восторженный Званцев видел его приближение. Мраморная стена с прожилками и клокочущей пенной вершиной пыталась вскинуть кораблик на свои великанские плечи. Но не по витязю был меч, не по богатырю — утяжеленная штанга и, как в ярости гиревик, не одолев вес, бросает его на помост, так взорвался кипучей пеной девятый вал и обрушил ее водопадом на стойкий корабль, окатив с головы до ног Званцева крепко соленой на вкус водой. И плывущий на выставку в лучшем своем, светлом костюме советский инженер вмиг превратился в жалкого прохожего без зонтика, попавшего под мощный ливень. Очнувшись перед следующим ударом, он скрылся за дверью, и по еще не слишком мокрому ковру, устилавшему трап, стал спускаться к себе вниз, в каюту второго класса. Надо скорее переодеться в привычный, видавший виды коричневый костюм. 
Горничная второго класса с непроницаемым лицом и белой наколкой на голове, достав из карманчика розового передника свой ключ, предупредительно открыла Саше дверь его каюты. 
К ужину он вышел менее нарядным, но сухим и оживленно рассказывал спутникам, как океан достал его на самой вершине плавающей горы «Куин Мэри» и что выше вела только лесенка-трап с табличкой «Only...» Лиза Халютина перевела, что это загадочное слово означает «Только для офицеров». 
— Надеюсь, они не в промокших кителях, — проворчал пострадавший путешественник. 
Когда после ужина он вернулся в свою каюту, то, к удивлению и удовольствию своему, увидел висящим аккуратно на плечиках свой выходной, вычищенный и выглаженный светлый костюм, приличествующий вечерним барам. 
На далеком Урале Костя Куликов к величайшему своему удивлению получил впервые в жизни зафаничное письмо из, казалось, недоступной Америки, и не от кого-нибудь, а... от своего закадычного друга Саши Званцева. Даже оттуда он не прекратил их переписки: 
«Дорогой мой Костя! Я начинаю серию писем к тебе о своем путешествии не только в чуждый нам мир, но и в «МИР БУДУЩЕГО», в их представлении. 
Проплыли мимо прекрасной статуи Свободы, подаренной освободившемуся Новому Свету старой, доброй, полной революционного пыла и любви к прекрасному Францией. Но практичные американцы воздвигли ее на неприступном острове, соорудив в пьедестале тюрьму. 
Я не удержался и сочинил эпиграмму: 
Достоинств у Свободы тьма, 
Да жаль, в ногах ее тюрьма. 
Дорогой мой друже, пишу, как обещал, уже с другого берега, переплыв в шторм океан. И наша советская группа, и почтенные дамы и джентльмены в дорожных костюмах стояли у выходного трапа и ждали причаливания. Еще недавно они проносились мимо по палубе шагами скороходов, словно догоняя отходящий поезд. На мой вопрос дюжему матросу, говорившему по-немецки, куда торопятся эти почти бегущие пожилые дамы, он ответил, что фрау совершают утреннюю прогулку и что гулять надо быстро, а по делам идти медленно, чтобы «не уронить деловое достоинство», с иронией добавил немец и ухмыльнулся. 
Дамы утром гуляли, а на горизонте, словно со дна поднимался сказочный осовремененный «Град Китеж», показывая над водой не колокольни со звонницами белых церквей, а деловые свои башни. Вслед за ними всплывали их жилые каменные собратья, теснясь на скалистом Манхэттене с узкими улицами, на деле вовсе не узкими, а лишь кажущимися такими из-за непомерно высоких сжимающих их зданий. 
Но продолжим по порядку. Мы столпились у сходного трапа. Корабль, не смотря на свою величину, причалил вплотную к дебаркадеру, откуда по парадным сходням для прибывших пассажиров поднимались таможенные чиновники. Все в широкополых шляпах, похожих на ковбойские, но лишь с полями по-другому загнутыми. 
Тяжело ступая по палубе, подошел наш «старшина» Николай Михайлович Казанцев, ростом и манерой говорить и даже именем напоминая нашего Николая Зосимовича. 
— Мне нужна дама! — объявил он. 
— Какая? — игриво отозвались девушки. — И зачем? 
— Ну, та самая, которая «сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку» и говорит по-английски. Проследить надо за нашим багажом. 
Для скорости вместе с нами плыло оборудование выставочного павильона. 
Николай Михайлович выбрал себе переводчицей Лизу Халютину, может быть, наиболее подходящую ему по комплекции. 
— Не забудьте маленькую собачонку! — крикнул им вслед Вин Виныч. 
Но полагавшаяся даме по Маршаку «маленькая собачонка», болтая в воздухе вместо лапок колесами, подхваченная могучим портовым краном, совершала воздушное путешествие, чтобы опуститься на американскую землю. Так прибыл в Америку наш павильонный ЗИС-101. Не раз послужит он нам для поездок в город из нью-йоркского пригорода Фляшинга, где отводилась территория для выставки. 
Эту нашу «собачонку» мы увидели, выйдя на трехэтажную улицу. На втором этаже она пересекалась поперечной магистралью, а над нею проходила надземная железная дорога, которую, по контракту прошлого века, нельзя было тронуть. И паровые поезда, вопреки желанию горожан и здравому смыслу, по закону бизнеса задымляли городской воздух. 
Среди многих «паркующихся», как здесь говорят, автомашин мы увидели наш ЗИС-101. Из-под него торчали чьи-то ноги. 
— Никак задавил кого-то! — испугался было Вин Виныч. 
— Да нет! — успокоил Николай Михайлович. — Просто американцы представить себе не могли, чтобы в нашей дикой стране, где «медведи по улицам ходят», такие автомобили делали. Вот и ощупывают его со всех сторон, устройством дифференциала и задних тормозных колодок интересуются. Потому и залез «Фома неверный» под советскую машину, желает руками все потрогать, — с усмешкой закончил наш староста. 
Действительно, нам пришлось протолкаться через толпу любознательных нью-йоркцев, чтобы попасть в машину. 
Николай Михайлович сел рядом с взявшимся за руль мистером Бронксом, работником Амторга, советского торгового представительства. Мы с Вин Винычем, Лизой Халютиной и двумя ее подругами втиснулись в салон. Остальных прибывших забрал присланный из Амторга автобус. Нас развезли по дешевым отелям, отнюдь не напоминавшим голливудские декорации из американских картин. Не было шикарного вестибюля, и портье у доски с ключами сидел за жалкой конторкой. Предоставленный мне номер смахивал на одиночную камеру. 
Огромная территория выставки походила на последний день Помпей, прокрученный всесильным Временем назад. Строения не рушились, а возводились, и земля между павильонами была покрыта не грудами пепла из Везувия, а строительным мусором. Но толпа словно очумелых людей была той же и состояла главным образом из временных рабочих, нанятых из числа безработных. 
Таким же временным работником был и мистер Бронкс, взятый Амторгом на службу на время работы выставки за знание русского языка и за владение адресами всевозможных технических фирм. Располагались они в Даунтауне, то есть в нижнем городе, бывшем голландском поселке у порта Нью-Амстердам, с грязными улицами и переулками. Было здесь действительно все не так, как в чистом верхнем городе, с его «джентльменскими» просторными авеню, с геометрической точностью пересекающими их стритами под номерами, и единственным косо разрезающим и авеню, и стриты знаменитым Бродвеем, на котором теснились бесчисленные театрики, кинозалы и увеселительные заведения. Даунтаун был контрастом верхнему городу, где брошенные газеты подбирались армией негров, ходивших с заостренными палками. Попав сразу на бумажную фабрику, многостраничные фолианты превращались там в чистые листы. 
Пригород Фляшинг, где создавалась выставка, в представлении человека, побывавшего в Нью-Йорке, не походил на американский город. На самом же деле, он был настоящим американским городком, тихим и патриархальным, без небоскребов, а состоящим только из одних стандартных коттеджей. 
В одном из них мы и сняли вдвоем с Вениамином Вениаминовичем комнату. Добродушный хозяин, четверть века проживший здесь, так до конца и не постиг английский язык, упрямо называя Нью-Йорк Нев-Йорком, как он пишется. Зато нас с Вин Винычем он принял как родных. Причиной тому было наше русское приветствие всех словами: 
— Добрый вечер. 
— Чехи? — спросил кто-то, отвечая нам по-чешски: — Вечер добрый! 
— Нет, русские. 
Нам отвели комнатку на втором этаже, опрятную и удобную. 
Утром за мной заехал мистер Бронкс на своей машине, держа ее из экономии, чтобы не тратиться на городской транспорт, где строгий кондуктор направит на вас по-гангстерски пистолет, чтобы вы опустили в щель в его дуле никель. 
По пути мы заехали в десятицентовый магазин Вудворта, пожалуй, одну из главных достопримечательностей города. Там по дешевке я купил себе шляпу, недолго имевшую шикарный вид. Моя московская кепка, как и заграничный паспорт, остались у нашего приветливого консула, московского инженера Николая Ивановича. Он разъяснил нам, что с документами здесь никто не ходит, а кепку носят или негры или бродяги. Надо купить себе шляпы и снимать их обязательно в лифте, если там есть дама. 
Амторг размещался на одном из этажей двадцатиэтажного здания. В лифте белозубый негр лихо прокатил нас с ветерком, так что при подъеме подкашивались ноги, а при остановке мы словно повисали в воздухе, как межпланетные путешественники. 
Мистер Бронкс провел меня в пустующий кабинет, предоставленный нам для переговоров с фирмами. Вооружившись толстой телефонной книгой, он приглашал на строго определенные часы представителей нескольких фирм, чтобы передать им заказы на газосветное освещение, на установку прибывшего багажом на «Куин Мери» оборудования, включая мои велосипедные цепи и редукторы с «мальтийским крестом». Заграничная наша работа закипела.

Глава вторая. БИЗНЕС 
  
Не снимайте, как в лифте с дамой, шляпу. 
Там с бизнесом легко и в лужу вляпать... 
  
С передачей заказов дело шло. Представители фирм хватались за лакомые куски и тут же, немедленно, подписывали контракты с жесткими сроками. Но когда дело дошло до работ в павильоне, выяснилось, что для установки газосветного освещения прислали срочно нанятых по дешевке безработных, которые и понятия не имели, как к электрике подступиться.
Пришлось Званцеву с мистером Бронксом ехать в запутанные улочки Даунтауна. С немалым трудом отыскали они обшарпанный подъезд договорной фирмы. Их встретил суетливый клерк с усами и лысиной и провел к шефу, сидевшему за конторкой, водрузив на нее ноги. Не снятая, нарядная в прошлом шляпа от Вудворта, съехала набекрень, в руке он держал телефонную трубку.
При виде неожиданных посетителей он снял ноги со стола и буркнул в телефон: «О'кэй!», уставив на них близко посаженные около птичьего носа оловянные глаза. Мистер Бронкс изложил ему претензии, особенно напирая па приближающийся срок открытия выставки.
— О'кэй! — сказал шеф. — У нас пятнадцать миллионов безработных, получающих порой временную работу.
Долг босса, на которого они будут работать, обучить их. Я не могу посылать всюду одних Эдисонов. Рабочий не должен ничего придумывать. Он рычажок или зубчатка. Его надо поставить на место, ввести в зацепление и он заработает, как часы, которые не забыли завести. О'кэй. Я пришлю туда умелого парня, который заменит вас, не желающих дать исчерпывающие указания.
Бронкс перевел мое возмущение и ссылку на договор, по которому фирма обязывалась в срок установить освещение.
— Будут вам огоньки. Америка страна электричества. Наш Эдисон, к вашему сведению, изобрел лампочку накаливания, а не ваш Ладыгин.
Мистер Бронкс сказал несколько спокойных слов, после чего шеф фирмы преобразился и даже снял поношенную шляпу. 
— Что вы ему сказали? — спросил Званцев. 
— Я напомнил ему о неустойке и праве потребовать уплатить часть ее, в случае наших сомнений. 
— О'кэй, джентльмены. Все будет о'кей! Вы славные парни, и с вами приятно иметь дело. Я сам приеду к вам. О'кэй? 
— Имейте с собой аванс неустойки. 
— О нет, сэр. До этого наш с вами бизнес пока не дошел. 
Саша и Бронкс вернулись в павильон, захватив с собой, по просьбе фирмы, шефа, как его там отрекомендовали — Эдисона, дюжего парня с насмешливыми глазами. 
В павильоне ожидал неприятный сюрприз. 
— О, Алэк! — встретил Званцева похожий на боксера- тяжеловеса грузный бригадир рабочих, устанавливающих демонстрирующие механизмы. — О, прелестная леди, — остановил он проходившую мимо маленькую стендистку Зою. — Скажите Алэку, чтобы он не сердился'. Велосипедная цепь порвалась. Надо покупать другую, наши американские лучше. О'кей! 
При этом он панибратски хлопнул Званцева по плечу. 
— Как она порвалась? — спросил Саша, подходя к высокой раме, на которую натягивались цепи со щитами экспонатов. 
Оказывается, рабочие подключили цепь к редуктору без пружинного звена, смягчающего рывок включения электромотора. 
— Спросите его, Зоинька, они думают, когда работают? 
— О, прелестная леди, скажите ему, что мы только рабочие. Думают шефы, боссы, инженеры, а мы только делаем, только завинчиваем, поднимаем, собираем, а не думаем. Нам надо растолковать и показать от и до. Скажите, что Алэк хороший парень, он похож на моего покойного сына. Пойдем выпьем кока-колу со старым Беном. 
Пришлось заменять велосипедные цепи и приноравливаться к американскому стилю работы. Американский рабочий привык к отлаженным движениям у конвейера, и заданным движениям в любой работе, где инициатива исполнителя вредна, нарушает четко продуманную технологию. 
Приближался день открытия выставки. В закрытом строительными лесами советском павильоне, напряженная жизнь билась, как в лихорадке. Бушевала «нормальная советская» штурмовщина. 
С помощью сменяющихся стендисток Званцев работал без сна, вспоминая Белорецкий завод, оставшийся без воды из-за перемерзшей реки. И находясь в центре готовящейся выставки, не видел других, скрытых строительными лесами павильонов. 
Но в день открытия мистер Бронкс торжественно явился за Званцевым, заявив, что не понимает такой неистовой работы и берет его с собой для знакомства с выставкой в день ее рождения. 
Но вернемся к недописанному письму Званцева другу Косте. 
«Дорогой мой Костя, я опишу тебе свои впечатления, как новичок, попавший в водоворот информации. Я собственными глазами увидел города грядущего. Выставка гудела, как улей, и походила на разрытый муравейник. Ее открытие превращалось в национальный праздник. Сотни тысяч гостей атаковали трещавшие при вращении турникеты. Все хотели знать грядущее, таящееся в десятках павильонов многих стран. 
Я превратился в рядового посетителя и огляделся вокруг. Ярко раскрашенные здания самых неожиданных, непривычных форм. На их стенах в неестественных позах распластались непонятные фигуры. Каждое здание, каждый барельеф хотели быть невиданными. «Мир завтра», то, что окружает меня — образцы новой архитектуры... Смотрю и никак не могу почувствовать себя в будущем. 
— О, сэр! Вы еще не видели самого главного — трилон и перисфера — шедевры архитектуры и строительной техники. 
Мистер Бронкс ревниво следил за моими впечатлениями. Мы были уже близко к центральной площади выставки. Гигантский шар, вместивший бы в себя восьмиэтажный дом, висел в воздухе. Построить дом в виде шара, да еще заставить его лежать на фонтанных струях, маскирующих зеркальные колонны, это действительно ново, здорово, хотя, может быть, и не очень практично. Если перисферу принять за гигантского Паташона, то трилон будет Патом. Ростом он двести метров, и выполнен в форме трехгранной иглы. 
Мистер Бронкс остался доволен моим растерянным видом. Выразил он это тем, что любовно хлопнул меня по затылку и занялся извлечением огня из собственной подошвы. 
— Мы отправляемся к будущему, — объявил он. Узенький эскалатор в трилоне повлек нас вверх. 
— Закройте глаза и приготовьтесь. Мы поднялись на пятьдесят лет вперед, — выкрикивал мистер Бронкс. — Сейчас выйдем на палубу дирижабля. 
Сойдя с лестницы, я почувствовал, что пол перисферы, где мы оказались, движется куда-то вбок. Мы облокотились на прочные перила и поехали вправо, вернее, «полетели» — ведь считалось, что мы на дирижабле. Вверху горели звезды. В небе — густом, черном — плыли неясные облака. 
— Что такое? Ведь на улице был день! 
— Это пятьдесят лет назад был день. 
Я смотрел вниз. В километре под ногами я увидел рассыпанные огни, темны были синие воды реки. Слышалась музыка и поющий вдали голос, нежный, волнующий. Постепенно светало. Прозрачные облака стали отчетливее. Внизу под нами был город. Он лежал сектором круга между излучинами реки. Па другом берегу я различил огромный аэродром. На нем стояли самолеты каплевидной формы. У примыкавшего к аэродрому речного вокзала я заметил суда, как спины дельфинов. Центральная площадь города омывалась рекой. Над нею высился стандартный Импайр стейт билдинг этажей этак в сто. Прямо от него шла широчайшая Парк-авеню, разрезая город пополам. Остальные авеню шли радиусами от центра. Стриты ровными концентрическими дугами пересекали -их на другом уровне, не задерживая движение. В каждом квартале высилось только по одному модернизированному небоскребу. Пригородные шоссе и улицы были усеяны мельчайшими точками. Так выглядели с высоты автомобили. 
Фантастический город удалялся от нас, утопая в наступающих сумерках. Снова высыпали в небе, словно настоящие, звезды. Мистер Бронкс тряхнул меня за плечо, Я вздрогнул. Движущаяся платформа завершила полный круг. Мы проехали всю перисферу. Надо было уходить, а не хотелось... 
Мы спустились. У подножья перисферы я увидел изящные электрические тележки. Водители, склонясь к пассажирам, давали им пояснения. Тележки лавировали между пешеходами. Мне понравились эти своеобразные такси. 
— О! — воскликнул мистер Бронкс. — Сейчас мы это устроим для вас. 
Он пронзительно свистнул и замахал рукой. Перед нами появилось уютное кресло на двух колесах. Сзади него стоял молодой человек в ослепительно белой униформе, при галстуке и в роговых очках. 
— Садитесь, — пригласил меня мистер Бронкс, взгромождаясь в кресло. — Нам с вами не будет тесно. 
Я опешил. У кресла не было мотора. Его толкал перед собой, как восточный рикша, элегантный молодой американец с высшим образованием. Он должен был занимать пассажиров приятным разговором, рассказами о павильонах, при этом будет касаться политики, последних мод, сенсационных скандалов и ограблений. 
— О'кей! — одобрительно сказал толстяк с сигарой во рту, сидящий рядом с нарядной дамой, проехав в таком же кресле мимо нас. 
— Позвольте! Это же рикши! — запротестовал я. 
— В трудное время бакалавры нуждаются в любом заработке. — Садитесь, — повторно пригласил мистер Бронкс. — Мы объедем выставку и не устанем. 
— А он? — кивнул я на рикшу в белой униформе и роговых очках, возможно, бакалавра или магистра. 
— Так ведь он получает за это деньга, делает свой бизнес. 
— Как китайский или японский рикша? 
— О нет! Там вас везет не больше чем лошадь, а здесь вас обслуживает культурный человек. Вечером в баре он — джентльмен. И обслуживать будут его. 
Рикша непонимающе слушал нас. Мистер Бронкс вылез на панель и, догнав меня, с укором сказал: 
— Вы просто не дали человеку заработать. 
Из-за непонятного Бронксу моего упрямства пришлось нам обходить празднично убранные павильоны пешком. Мистер Бронкс смирился и стал прежним приветливым и внимательным. 
Мы оказались между двумя фиолетовыми зданиями. Из стен одного из них било несметное число фонтанов, по стене другого низвергался водопад из пенных закрученных струй. Мы шагнули внутрь сквозь водопад в приветливо приоткрытую дверь, не промокнув. И неожиданно оказались в темноте. Я едва разглядел плотную толпу людей и за ними беспорядочный узор огней. Приглядевшись, я разобрал, что это были светящиеся окна небоскребов. Значит, вот она, обещанная диорама Нью-Йорка! Мистер Бронкс шепнул мне, что она занимает целый блок (квартал), что здесь десятки тысяч светящихся окон. Голос в репродукторе непрерывно объяснял, чем станет в ближайшее время Нью-Йорк, какие новые здания появятся в нем, какие новые линии сабвея заменят надоевшую всем надземку, которую нельзя было снять из-за действующего с прошлого века, как я писал, контракта. 
Тем временем зажегся свет. Настал день, и я увидел город. Справа — Гудзон (Хэдсон-ривер, как его в действительности зовут нью-йоркцы). Он показался мне непропорционально узким. 
Голос смолк, и я услышал скрип. В разрезе острова Манхэттен, в туннелях сабвея, двинулись маленькие поезда. Они проходили мимо нас, задерживались на станциях, — мрачных, сырых подземельях, — поднимались, опускались, исчезали. Контакты искрились и поскрипывали. Наконец, поезда остановились. На небоскребах стали отодвигаться стены, и мы увидели больницу, спортивный зал, школу... Свет на диораме погас. Сеанс закончился. 
— Это будущее Нью-Йорка с высоты полета кондора. Но Нью-Йорк — старый город. Мы не можем его переделывать и перепланировать, как вы делаете с Москвой... Ведь дома его принадлежат частным лицам. Сейчас мы посмотрим город, какой нам хотелось бы иметь. 
Мы очутились в фантастическом параболоидном здании. 
— Человек прикован к месту, дом его неподвижен. Это скучно. Имея прекрасные автосредства, можно перевозить свои дома. 
Мистер Бронкс показал мне, как осуществятся эти цыганские традиции в американском будущем. Коттеджи не желающих скучать хозяев утром развозятся по облюбованным местам на берег речки или в лес (с оплатой за однодневное пользование специальному землевладельческому концерну). Ночью же утомленные дневными прогулками, американцы «завтрашнего дня» садятся в удобные кресла около электрического камина и едут вместе со своими столовыми, кабинетами и спальнями в ночлежное место, где их домики укладываются поленницей, образуя неизменные этажи... 
— А вот большой город будущего! В Нью-Йорке небоскребы отнимают много света. Улицы — узкие щели. Стоимость квартир тем дороже, чем выше этаж. Мы теперь решили строить небоскребы по-иному. Располагаем их далеко друг от друга. Смотрите. 
Я убедился, что небоскребы отныне будут строиться в узловых точках квадратов. На них развивается город. При этом квадраты физически существовали в виде проходящих на разных уровнях эстакадных дорог для автомобилей. Эти дороги пронизывали небоскребы насквозь. 
— Там внутри, на специальных местах, кары могут парковаться, не задерживая движение. 
— Места стоянки, — уточнил я. 
— Временной. А для постоянной — к услугам автовладельцев подземные гаражи с автосервисом. Приезжайте к нам в старости. Выберите, где спокойнее и удобнее жить. Комфорт будет обеспечен, — и он обратил мое внимание, что внизу под эстакадами раскинулись парки с озерами и, конечно, с лебедями и другими птицами. 
Я вышел из параболоида в полной уверенности, что американцы ни за что не откажутся от многоэтажности. 
— Чтобы почувствовать будущее, чтобы прыгнуть дальше, надо отойти назад. Так? — и мистер Бронкс с присущей ему ловкостью схватил меня за плечо. 
Ошарашенный, я увидел перед собой часы. Их стрелки с бешеной скоростью крутились в обратную сторону. Мы миновали ярко освещенный коридор и оказались во мраке. Тишина. Я огляделся. На меня уставился усатый полисмен, будто сбежавший с иллюстраций к рассказам Марка Твена. Я попятился и заметил, что вышел из театра. Значит, все, что я видел и как я жил — спектакль, поставленный умелым режиссером, а теперь... Я стоял на булыжной мостовой под вывеской, убеждавшей в нереальности прожитого и что я нахожусь в другом времени. В этом молча убеждал и покосившийся телеграфный столб, впрочем, не такой уж молчаливый. Провода на нем отчетливо гудели, навевая тоску по чему-то неизведанному, о чем знало чернеющее надо мной небо. 
Мы оказались в старом-старом городе, о чем говорил вид редких прохожих в старомодных сюртуках, шляпах или цилиндрах, дамы в подпирающих грудь платьях, спускавшихся до земли. 
Бронкс ткнул пальцем в афишу на крутящейся будочке. «1 сентября 1891 года», — прочел я дату представления «Отелло» мистера Вильяма Шекспира. Я почувствовал себя, как янки при дворе короля Артура. Откуда-то издалека донесся приглушенный лай. Прогромыхала телега, зацокали подковы. Пронзительно тоненько засвистел паровоз. Приближался поезд... Вот сейчас вынырнет откуда-нибудь первобытный паровозик «Джон Буль»... Я нескромно заглядывал в окна домов. Люди прошлого сидели среди старинной мебели и занимались давно минувшими делами... Хозяйка готовила пятьдесят лет назад съеденный обед... Ученик зубрил полвека назад всеми забытый урок. В витринах магазинов до смешного старомодные вещи, словно я попал в мир антикваров. Из дверей ресторанчика выплывает стариннейший вальс. Конечно, перекочевавший из Европы Иоганн Штраус! Признаюсь, я был полон очарования ожившей старины. 
Мистер Бронкс тянул меня за собой. Мы вошли в дверь какого-то офиса. За конторкой не сидел, а стоял человек в бакенбардах и очках в тонкой металлической оправе. Он сердито покосился на нас, и мы на цыпочках проскользнули мимо. Мне было страшно, что он вернет меня в прошлый век. Ладно уж, хоть перо у него было не куриное. Но обмакивал он его в чернильницу и написанное посыпал из песочницы. Я невольно пощупал недавно купленный «паркер», вечное перо, не нуждающееся в чернильницах, но пачкающее карман пиджака. Эта слабая ниточка еще связывала меня с, казалось, потерянным двадцатым веком. Словом: «Мама, я хочу домой!» Спасение — в узеньком коридоре. В правой стене — иллюминаторы. За бесконечно отражающимся стеклом надписи: «1900 год... 1905...  1934...  1939...  1940-й!..» 
Впереди светлое пятно. Мы повернули за угол и оказались на другой улице — будущего. Меня захватили новые звуки. Шорох бесчисленных шин. Воздух стал тяжелее от выхлопных газов. Непрестанные гудки на все лады — то барабанный бой, то бодрый марш, то незнакомая какофония предупреждает об опасности. Асфальтовая улица зажата стеклянными стенами, за которыми видны знакомые, родные трилон и перисфера. Современный электрический свет. В перспективе небоскребы с несущимися во втором этаже улицы машинами. Из туннеля, представляющего собой перекресток улиц, выезжают великолепные машины завтрашнего выпуска — «крайслер», «плимут». Я ожидал увидеть всю широту американской рекламы, но... Все показалось мне бледным в полупустых витринах и мало отличалось от того же сегодняшнего Бродвея. Фантазия устроителей истощилась, хотя все взлеты выдумки должны были служить прежде всего сбыту продукции. Ради этого менялась мода на все, что покупается сегодня и будет предложено завтра. И витрины заполнялись вещами электрифицированного домашнего быта. Машины стирали белье, готовили обед из купленных полуфабрикатов, мыли посуду и прибирались в комнатах, воюя с городской пылью, проникающей с улиц в опрятные квартиры. 
Разгадка была проста. Оказывается, павильон романтики прошлого с противопоставлением чудес электрифицированного быта принадлежал электротехнической компании, наводняющей квартиры американцев своей продукцией. 
Ты устал, мой друже? Признаться, и я тоже. Продолжу путешествие в следующем письме».

Глава третья. БОГ РЕКЛАМЫ 
  
Все павильоны — это храмы 
Бога въедливой рекламы. 
  
«Ну, друг мой терпеливый. Надеюсь, ты отдохнул от моего предыдущего письма. Пойдем с тобой шагать по «Миру завтра».
После архитектурных потрясений, подготовленных посетителям выставки, мы с Бронксом обошли несколько павильонов. Большинство из них варьировало магазинные витрины, выставляя напоказ сегодняшнюю продукцию, которую завтра надо сбыть, в этом и было их представление о «Мире завтра», посмотреть который потоком шла толпа американцев и иностранцев, ради этого приехавших в Америку.
Чтобы посетитель не заскучал, павильоны-витрины перемежались технической эстрадой. Так, «Дженерал электрик», чтобы пробудить в посетителях уважение к электричеству и желание электрифицировать свой быт, в специальном павильоне высокого напряжения, когда мы с Бронксом зашли туда, показывала впечатляющие электрические разряды, воспроизведенные перед вами молнии. Сверкающие ослепительные дуги проскакивали в нескольких шагах от вас, вызывая испуганный визг чувствительных леди и одобрительное кряканье джентльменов. Мы и другие посетители вдыхали озонированный воздух.
— А это не вредно — дышать таким воздухом? — беспокоилась пожилая дама в обтягивающих ее телеса мужских брюках.
— Не вреднее посещения туалета общего пользования с озонатором, — успокаивал ее усатый спутник в чесучовом легком костюме.  
— Не правда ли, эффектно? — осведомился у меня мистер Бронкс.
— Молния всегда впечатляет. Особенно на природе. Но незабываемое воспоминание у моей первой жены Татьяны оставила шаровая молния, влетевшая в открытое окно и, увлекаемая сквозняком, проплывшая мимо нее на расстоянии вытянутой руки, а затем проникшая через открытые двери на кухню и на птичий двор, где и взорвалась, изжарив несколько кур и одну индейку.
— О, это достойно широкой информации, Алэк. Мы так мало знаем о шаровой молнии. Вашей миссис Татьяне можно позавидовать.
— Мне не кажется, что она так думала, ощипывая изжаренных природным электричеством кур. 
— Если бы в «Дженерал электрик» знали бы такую технологию, они непременно включили б в свою программу электрических чудес такой номер, угощая посетителей подобным кушаньем за умеренную плату. 
Не владея шаровой молнией, электрики фирмы показывали другое чудо — преодоление земного тяготения. Джентльмен в рабочей униформе вышел на эстраду к малозаметному прибору и включил его, создав над ним переменное магнитное поле большой частоты. С видом завзятого иллюзиониста он сходил за кулисы и вынес большую алюминиевую чашу. Показал публике, что она пуста. Положил ее на плоский прибор и опять включил его. Алюминиевая чаша приподнялась, как на воздушной подушке, хотя работы какой-либо струи не было слышно. Для большей убедительности демонстратор провел под зависшей тарелкой бумажной лентой, держа ее за один конец. Она не трепетала. Никакого воздушного потока не было, а чаша чудом висела в воздухе. Джентльмен в униформе взял бутылку с кока-колой, купив ее у вошедшего с улицы продавца с лотком. Чаша с кока-колой колебалась, когда в нее лилась жидкость, но не опускалась. Продолжала она висеть и когда приняла все содержимое бутылки. Демонстратор артистическим жестом снял чашу с невидимой опоры и выпил, к восторгу зрителей, ее содержимое, снова поставил на невидимый стол чашу и выключил прибор. Чаша со звоном ударилась о площадку верха прибора. Публика рукоплескала. Думаю, что люди не удивились бы, поднимись сам демонстратор в воздух, но он, ловко жонглируя алюминиевой чашей, удалился с эстрады. Сеанс был закончен. 
Однако убеждение посетителей во всесильности электричества не закончилось. В другом зале их ожидала встреча с роботом. 
На сцене рядом с толстым и лысым джентльменом стояло порождение фантазии, совместившей в огромном металлическом чудище воспоминание о древнем рыцаре в полном облачении и смутные представления о будущем звуковой аппаратуры. 
Когда зал наполнился, толстяк в сером объявил: 
— Леди и джентльмены, перед вами прообраз работника будущего, лишенного неприятных боссам черт, но способного выполнять команды и даже вести примитивную беседу на английском языке. Большего, как вы понимаете, от машины и не требуется. Итак, мистер Робот, прошу вас приветствовать публику поднятием правой руки. 
Стальное чудовище угрожающе подняло руку, как бы занося ее для удара. Я предпочел бы не находиться рядом. 
— Робот абсолютно безопасен, — как бы угадав мое ощущение, успокаивал толстяк. — Теперь, просим вас, мистер Робот, сделать тур вальса, чтобы показать вашу способность к передвижению и присущую вам грацию. 
Робот, потоптавшись на месте, стал передвигаться по кругу, одновременно вращаясь. Железными лапами он обнимал толстого партнера, не отпустив его раньше, чем закончил свои танцевальные па. 
— А теперь побеседуем с нашим искусственным интеллектом. Вы говорите по-английски, мистер Робот? 
— Щур, — проскрежетала машина, что означало «конечно». 
— Продемонстрируйте нам это, пожалуйста, — и, обращаясь к публике, оператор робота пояснил: — Инженерам и ученым нашей фирмы удалось установить, что английская речь состоит из двадцати восьми звуков. Робот произнес их вам своим, а не записанным человеческим голосом. Прошу вас, мистер Робот. 
По знаку толстяка сидевшая поодаль хорошенькая девушка стала нажимать клавиши на пульте. В роботе что-то заклокотало, и он стал шипеть, свистеть, мычать, стонать, кряхтеть и, наконец, лаять, то есть воспроизводить элементарные звуки, составляющие мелодичный английский язык. 
— Я попрошу вас теперь, сэр, произнести лишь одну фразу, но с разным выражением внутренних чувств человека, вами усвоенных. Итак, мы хотим трижды услышать от вас фразу: «Она ждет меня». 
Зал замер. Мистер Бронкс толкнул меня в бок и подмигнул. 
— Она ждет меня, — прозвучало в зале с таким холодным равнодушием, на которое способна была лишь бесчувственная машина. 
— Каково? — прошептал мистер Бронкс. — Сказано не хуже католического пастора, обреченного на безбрачие. Впрочем, такое страшилище вряд ли подыщет невесту, конечно, если фирма не раскошелится. 
Толстяк на сцене по-дирижерски взмахнул рукой. 
— Она ждет меня, — с тревогой в задрожавшем голосе произнесло человекообразное изделие электрофирмы. Мистер Бронкс молча развел руками. 
— Она ждет меня!!! — это был крик измученной души, страстно жаждущий любовного свиданья. 
— Боюсь, что ни одна голливудская звезда не устоит, несмотря на внешний вид столь темпераментного обожателя, — заключил мистер Бронкс, потирая руки. — Нам надо спешить, Алэк, мы можем опоздать. 
Куда? — едва успел выговорить я. Мистер Бронкс вытащил меня из павильона, не дав дослушать чувственных откровений железной машины. 
Мы вскочили в проезжавший пустой электрокар. 
Он быстро домчал нас до плотной толпы людей, над которыми поднималась буровая вышка. 
Вместо бура над прорытой скважиной висел длинный, как я потом узнал, танталовый цилиндр. Внизу для всеобщего обозрения на пьедестале стояла его точная копия, разрезанная пополам. Американская любовь к многоэтажное™ сказалась и в «БОМБЕ ВРЕМЕНИ», которая пять тысяч лет пролежит в скважине под землей, чтобы донести до людей далекого будущего подлинные предметы далекой им современности, знакомя с предметами быта, книгами, фотографиями и кинокартинами. По существу, этот танталовый цилиндр был в сжатом виде многосторонней рекламой вещей, которых уже нельзя купить, но над которыми можно размышлять, перебирая электрифицированную утварь, которую рекламируют сегодня, оружие армейское и частное, каким в изобилии владеют делающие погоду гангстеры, и кончая модными теперь подтяжками деловых людей, снимающих на работе пиджаки. И венчало это скопище археологических находок будущего послание одного из виднейших ученных XX века Альберта Эйнштейна, перевернувшего обычные представления людей своей гениальной, многими не понятой, теорией относительности 
Заканчивались последние приготовления к спуску. К холму с вынутой из скважины породы подъехали два экскаватора, чтобы завалить скважину на тысячелетия. Около них собрались музыканты военного духового оркестра, а на переносную трибуну над ними поднялся седой человек без шляпы, что-то держащий в руке. 
Мистер Бронкс, рассчитавшись с водителем электрокара, не толкнул меня, как обычно, а торжественно положил мне руку на плечо: 
— Альберт Эйнштейн, — благоговейно прошептал он. Так, дорогой мой Костя, состоялась моя встреча с великим ученым. Я его видел, а он меня нет! 
А так много вопросов хотелось бы ему задать, рассказать ему, что его оппоненты, приводя случай с улетевшим и по-прежнему молодым двойником, будут биты, если ввести под корень в формулу Лоренца соотношение масс улетающего и остающегося двойников. Тогда космонавт и его брат на Земле не смогут поменяться местами и все возражения против Эйнштейна разлетятся в прах. Но увы, охранники выставки, никого не подпускали близко к великому ученому. А ведь он поблагодарил бы меня за мой вклад, делающий его теорию неуязвимой. Увы, мне остается одна возможность — высказать свои мысли в фантастическом романе.... 
Эйнштейн положил предмет, который нес в руке, на пол трибуны, вернее, прислонил его к стенке кафедры, вынул из кармана листок бумаги и слегка надтреснутым голосом пожилого человека стал читать на двух языках, по-английски и по-немецки, свое «послание потомкам», поэтому я кое-что понял и попробую пересказать его речь. Ученый обратился к будущим обитателям Земли, в которых течет кровь не вполне разумных предков. С их образом жизни, заметил он, познакомит потомков «Бомба времени». 
— Заклинаю вас, — говорил он, — подавить в себе инстинкты хищников. Мы существуем, убивая, как правило, выращенных для этого животных, но с той же легкостью лишаем жизни и себе подобных ради своей выгоды. Выгода как цель жизни — величайшее зло. Я не знаю, будут ли у вас религии, но философские учения Добра должны жить и учить. Не допускайте, как в наше время, чтобы достижения науки служили бесчеловечным преступным целям. Не ведите войн, и да будет вам мир и счастье наградой. 
Эйнштейн аккуратно сложил листок послания и положил в карман, потом наклонился и вынул из футляра скрипку, взмахнул смычком и заиграл «Гимн радости» Бетховена из его Девятой симфонии. Оркестр подхватил его. «Бомба времени» спускалась в скважину. 
Признаться, друже Костя, слезы выступили у меня на глазах, что очень удивило мистера Бронкса. 
Мы шли пешком по направлению к советскому павильону. Проходили мимо павильона «Форда». 
— Хотите, расскажу, как старик Форд вышел из кризиса? — спросил Бронкс и продолжил свой рассказ. — Когда спрос на автомобили упал, он закрыл все свои заводы, но не уволил ни одного рабочего, предложив им каждый день выходить на работу и получать в конторе по два доллара. Больше года рабочие ничего не делали и получали свою пенсию. Однажды к Форду пришла их делегация с просьбой хоть чем-нибудь загрузить бездельников, теряющих рабочее достоинство. Старик пошел им навстречу и поставил к конвейеру собирать новый, втихую разработанный и оснащенный для производства не только лучший автомобиль, но и самый дешевый легковой «форд», потому что, загрузив своих пенсионеров работой, пенсии им Форд не прибавил. 
Мимо нас проехал великолепный царь автомашин — новый дешевый общедоступный «форд». 
Перед советским павильоном мы наскоро заглянули к соседям во французский и английский павильоны. 
Признаться, я был несколько смущен, стоя перед портретами классиков французской литературы и увидев в их числе Ивана Сергеевича Тургенева. 
Англичане целую стену отвели гербам своих лордов, очевидно, считая, что в «Мире завтра» они будут играть ту же роль, как и вчера. Приглядевшись к изощренной геральдике прошлых веков, я заинтересовался черным щитом с белым человеческим черепом над скрещенными костями. Захотелось узнать, какой знатной фамилии принадлежат эти устрашающие символы. Удивлению моему не было границ, оказывается, это герб Исаака Ньютона, величайшего ученого не только Англии. И невольно вспомнились студенческие годы и блистательная лекция профессора Василия Ивановича Шумилова по исчислению бесконечно малых, когда он привел переписку между Ньютоном и другим корифеем науки, Лейбницем, оспаривавшими друг у друга открытие дифференциального и интегрального исчислений, задолго до них примененных в юридической практике Великим математиком Франции Пьером ферма. Но о нем во французском павильоне не вспомнили, хотя в «Мире завтра» великая теорема Ферма, по мнению маститых математиков, вряд ли будет доказана. 
Полные впечатлений от обозрения Всемирной рекламы вещей, сегодня сделанных, но еще не проданных, мы подошли к центральному пилону подковообразного мраморного здания советского павильона. Широкая мраморная лестница вела к дворцовым входным дверям, откуда вышла группа посетителей, остановясь около пилона. Красномраморный, он уходил высоко вверх, где стальная фигура рабочего, выполненная скульптором Андреевым, подняла в вытянутой руке красную звезду, сверкавшую в лучах заходящего солнца. 
— На сколько футов они подняли свою куклу? — спросил элегантный джентльмен, жующий конец потухшей сигары. 
— Я не знаю точно, насколько, — ответил ему худощавый человек с остренькой бородкой, чуть наклонившийся как бы в стремлении вперед, — но достаточно, чтобы их звезда была выше всех флагов выставки. 
— Это возмутительно! — выплюнул недожеванную сигару элегантный джентльмен. — Мало того, что им дали здесь место для пропаганды, они еще позорят наши флаги, поставив выше свою звезду. 
— Согласитесь, сэр, что у них были на то основания. В других павильонах нам показывали, что у них сегодня продано и что непременно надо продать завтра, ибо деньги диктуют все. Хотите ли вы учиться, лечиться или даже умереть — за все надо платить, а мы только что убедились, что у обладателей слишком высоко поднятой звезды в их стране почти бесплатное жилье и полностью бесплатное лечение и образование. Более того, среднее образование даже обязательно для всех. Согласитесь, если б в вашей благословенной стране наступило такое завтра, оно было бы счастливым будущим. 
— О, мистер Рерих, вы великий художник и ученый, но вы вслепую превозносите свою родину, закрывая глаза на творимые там зверства. 
— Если не ошибаюсь, вы католик, сэр. И не отказались от христианства из-за испанской инквизиции или охоты на ведьм, или костров, на которых заживо сжигали католики Жанну д'Арк и Джордано Бруно под флагом христианства, во имя спасения их душ. История все поставит на свои места, но осуществленную мечту о «завтра» мы только что видели в этом павильоне, под этой звездой. Если вам не нравится ее высота, то ваш пилон выше. Поднимите там американский флаг на много футов выше рабочего со звездой. 
Мистер Бронкс сразу понял, насколько интересен мне этот разговор и тихо переводил фразу за фразой. 
Поверь мне, Костя. Я мысленно застенографировал диалог и воспроизвожу его почти так, как говорилось. 
— Вы — русский, мистер Рерих, — сказал американец, доставая новую сигару, откусывая ее кончик и сплевывая его на мраморный пол. — А все русские — шахматисты. Так вот, легче дать мат вражескому королю на середине доски одной фигурой, чем внедрить завтра в Америке показанную нам утопию. 
— Неудачный пример, сэр. Я много путешествовал по Гималаям в поисках Шамбалы. На одной из встреч странник-мудрец показал мне, как единственный слон матует в середине доски окруженного своими фигурами черного короля. Так что не зарекайтесь от такого завтрашнего дня Америки, где лечиться, учиться и жить в домах будут бесплатно. 
Американец выпустил клуб дыма. Их прервал цокот копыт. Я оглянулся и увидел седого человека в открытой коляске, сопровождаемого конным эскортом. 
— Мистер президент! — воскликнул американец, шарахаясь в сторону. 
— Рузвельт! — тихо подтвердил мистер Бронск, увлекая меня вверх по лестнице. 
Коляска остановилась, и Рузвельт рассматривал вознесенную пилоном статую рабочего со звездой в руке. Через минуту по знаку президента коляска тронулась, и цокот копыт сопровождения замер вдали. 
Рузвельт не вошел в павильон, но словно на смену ему к лестнице плавно подкатил открытый «роллс-ройс» с почтенным военным в парадном мундире с позолотой. 
— Клянусь, это английский король Георг VI, — взволнованно произнес мистер Бронкс. — Кто же еще может так разъезжать по выставке в «роллс-ройсе». 
Английский монарх, как и Рузвельт, ограничился внешним осмотром павильона и уехал. 
— Столько встреч за один день! И все как зритель! — обескуражено сказал я, и увидел спускающегося Рериха. 
Решение пришло ко мне мгновенно. Я догнал Рериха со словами: 
— Извините Николай Константинович! Позвольте пожать вам руку от имени СССР, где гордятся вами. Я передам вашу оценку нашей экспозиции. 
— Правда — она всегда правда. Рад видеть соотечественника, рад, что у вас работают рудовозы, но как вы его модель катаете без проводов и контактов? И в этом у вас волшебная сила, как и в объединении народов царской России. 
— Какая это волшебная сила! Просто бегущее магнитное поле. 
— Ну, друг мой, это для меня вроде чернокнижия. 
— А мат одним слоном на середине доски — не чернокнижие? 
— Шахматист? 
— Шахматный композитор. 
— Вот и составьте такой этюд. Я же видел. 
— Я посвящу его вам. 
Из павильона доносился могучий и в то же время мягкий, чарующий бас Поля Робсона: 
Полюшко-поле, 
Ой да ты широко поле! 
Ехали по полю ге-ро-о-и... 
Красной Армии ге-ро-и... 
Он пел по-русски без акцента, но с особым робсоновским выражением, и слова обретали зрительный образ широкого простора — и вереницы всадников со знаменем впереди.
Джим, как просил называть себя мистер Бронкс, заторопил меня:
— Пойдемте, Алэк, к фонтанам. Оттуда лучше будет видно фейерверк по случаю отправки «бомбы времени», открытия выставки и близкого конца работы бедолаги Джима Бронкса...
Подсвеченные фонтаны били по обе стороны длинного водоема. Откуда-то, будто из струй, раздавалась прекрасная классическая музыка.
Орудийный залп на миг заглушил ее. Вверх взвились огнехвостые кометы и рассыпались в небе причудливыми фигурами огней, рисующих на черном фоне то разлетающиеся созвездия, то вращающиеся колеса, то спирали приблизившихся галактик. Каждый взлет отражался на нашей звезде в руке рабочего. Она словно вспыхивала мягким сиянием над павильоном завтрашнего дня.
Выставка заработала, наш павильон закончен, и моя работа пришла к концу, пора возвращаться.
На этом пока кончаю письмо. Боюсь, что следующее будет уже не из Америки. Жму дружескую лапу. Твой старче Саша».

Глава четвертая. ПАРИЖ, ПАРИЖ! ДУША МОЯ!
  
Там камень мостовой — виток истории.
Чего в ней больше? Радости ли, горя ли?
  
«Ну, милый Костя, хранитель дум моих, подшей письмо. Все вместе — повесть.
Я вместе с главным художником выставки, за которого пока оставался мой Вин Виныч, стоял на палубе французского теплохода «Иль-де-Франс». Он доставит нас в Шербур, оттуда скоростным поездом в Париж. На две недели в счет отпуска!
И вот причал, переполненный провожающими лайнер. Среди обращенных к нам лиц, рядом с милыми нашими, я увидел печальное лицо моего постоянного спутника Джима Бронкса. Он махал мне рукой. Кто знает, увидимся ли мы с ним когда-нибудь?
— Прощай Джим! Прощай Америка!..
Скоростной поезд вихрем в 120 километров в час доставил нас с главным художником нью-йоркской выставки из Шербура в Париж.
На перроне в Шербуре нас провожали две солидные американки.
В пустующей гостиной «Иль-де-Франса» я играл художнику на рояле и услышал неожиданные хлопки. Еще раз Шопен оказал услугу, на этот раз всей нашей стране. Узнав, что мы из СССР, и не в красных рубахах, без топоров за поясом, дочь миллиардера и ее компаньонка, знавшая европейские языки, поразились, сказав, что пересмотрят свое отношение к России, и, отправляясь сами на юг Франции, нас провожали.
Устроившись в парижском недорогом отеле, в номере с непременной уютной двуспальной кроватью на случай, что одинокий постоялец не будет одиноким, мы отправились на улицы прославленного Парижа. Глядя вокруг, вспоминали кардинала Ришелье, его преемника коварного правителя Франции кардинала Мазариии, Екатерину Медичи, Варфоломеевскую ночь... А на Триумфальной арке Елисейских полей любовались скульптурной группой «Марсельеза»... Потом вакханалия гильотин, победные марши гениального «маленького капрала», ставшего императором Наполеоном, при чьем имени дрожали европейские монархи. А затем здесь сновали русские казаки, заглядывали в ресторанчики и требовали еду: «Быстро! Быстро!». И в угоду им появились закусочные под русским словом на французский лад. Ударение на последнем слоге — «бистро!»
Если мостовые улиц остались свидетелями ярких вех французской истории, то дома тех времен исчезли в пору особого расцвета Франции, когда талант зодчих превратил его в город ансамблей. Первенство среди них отдано павильонам Трокадеро с их визави — Эйфелевой башней. Она стала символом Парижа, а ведь против ее сооружения выступала вся парижская элита во главе с самим Ги де Мопассаном.
Когда же знаменитого писателя застали обедающим в ресторане Эйфелевой башни, он ответил:
— Но здесь единственное место, господа, откуда не видно это дерзкое сооружение.
Подъемом на Эйфелеву башню мы завершали внешний осмотр Парижа с воспоминанием его истории.
Ощущение в открытой клети подъемника, ползущего по наклонному пути, похожему на скиповый у доменной печи, и в сравнение не шло с испытанным нами в Нью-Йорке взлетом в закрытой кабине скоростного лифта, когда, ничего не увидев, ты уже на 102-м этаже Импайр стейт билдинга.
Невольно чуть пугаясь нарастающей высоты, подобно аэронавтам в корзине воздушного шара, мы медленно поднимались, любуясь открывающимся простором чудесного города.
Теперь предстояло заглянуть в его сокровищницы — замечательные музеи с шедеврами искусства.
— Не будем, Александр Петрович, начинать с классики, — настаивал художник. — Она нам все-таки знакома по репродукциям. А теперешние художники могут поднести сюрпризы в музее современного искусства. Надо быть в курсе.
Я не возражал. Все равно без Лувра не обойтись. И мы отправились к модным искателям изобразительных новшеств.
Художник то и дело ахал и охал, а я, Костя, с сожалением смотрел на желающих идти в ногу со временем посетителей, млеющих перед картиной, где коровы летали по воздуху, увиденные там художником-модернистом Марком Шагалом, или перед великолепными полотнами Пабло Пикассо, которые, по его же собственному признанию, он старательно портил, чтобы сделать современным — «Сначала рисую, потом порчу». Это его слова. А его «испорченные полотна» шли по баснословной цене. И я сказал:
— Мне кажется, что здесь первенствует не отражение жизни, а самовыражение художника, который так видит, порой смотря в кривое зеркало. И прославлен ныне богачами за то, что до него так никто не делал. Словом, все это так же современно, как и временно. Будет забыто, ибо не может затронуть чувства человека.
— Много на себя берете, Александр Петрович. До спора с вами не унижусь. Профессионализм не позволяет. Так говорить о Шагале и Пикассо близко к хулиганству.
Так мы едва не поссорились с художником. Я заверил его, что не брошусь с кинжалом на картину.
Лувр примирил и потряс обоих.
Мы слова вымолвить не могли, попав в малый зал с черными бархатными стенами. На их фоне единственная в нем статуя Венеры Мелосской, с чуть выщербленным тысячелетиями беломраморным телом, превращала зрителей в готовых поклоняться ей язычников.
В другом зале среди множества картин небольшое полотно «Джоконды», неразгаданного Великана искусства и науки Леонардо да Винчи, выделялось как бриллиант среди жемчуга. Казалось бы давно знакомая по несчетным копиям, улыбка приковывала, заставляла гадать, какой неведомый мир чувств кроется за ней.
Бородач со светлыми волосами до плеч сидел за мольбертом, завершая копию «Моны Лизы». Краски были свежими и яркими по сравнению с потускневшими на оригинале, заставлявшем сердце сжаться от непреодолимого желания что-то разгадать. И это чувство, мой Костя, волшебно сокрытое, я унес с собой из Лувра...
Художник подавленно молчал.
Настали наши последние дни в Париже. Не осталось времени писать. Напишу тебе из Москвы.
А пока обнимаю тебя и жму лапу. Твой Старче».

Глава пятая. ПЕРЕД ГРОЗОЙ
  
За строем строй солдатской силы.
Шагают в ногу все ... в могилу.
  
14 июля 1939 года Званцев с художником были еще в Париже, отмечавшем 150-тилетие Великой французской революции военным парадом.
Накануне гости Парижа, гуляя по бульварам, заметили бойкую торговлю забавной игрушкой, бумажным перископом с двумя зеркальцами.
— Это смотреть из укрытия при игре в прятки, — решил художник.
Когда утром, в День взятия Бастилии, они пришли на Елисейские поля, где войскам предстояло пройти от Триумфальных ворот по главной аллее к площади Согласия, то бульвары по обе ее стороны были заполнены народом в несколько плотных рядов. Пробиться сквозь них не было никакой возможности. И бумажные перископы показали свое назначение: в задних рядах они поднимались выше голов впереди стоящих, и через зеркальца центральная аллея была отлично видна. Но у наших путешественников такой столь нужной здесь игрушки не было.
Верхом на коне по аллее вверх проехал генерал де Голль. Всадник, видный всем, возвышался над глазеющей толпой. Саша видел даже, как он спешился, оказавшись завидного роста, а генеральское кепи с высокой тульей делало его еще выше. Званцев сумел это разглядеть, потому что миниатюрная парижаночка с миловидным личиком порылась в сумке и достала зеркальце и, что-то щебеча, передала его Саше, жестом показав, чтобы он в вытянутой руке поднял его над головой.
По аллее двинулись солдаты. Первыми шли сенегальцы с черными свирепыми лицами, потом красавчики-французы в парадных мундирах, сверкающих на солнце позументами.
Маленькая парижаночка теребила Сашу, но она не требовала зеркальца в серебряной оправе обратно, а по-детски тянулась, просясь «на ручки». Саша счел это арендной платой за «дамский перископ» и, вспомнив горьковскую фею, что в Дунае купалась, схватил парижскую хорошенькую фею и посадил ее себе на плечо. Девушка взвизгнула и радостно засмеялась. Саша, сам не зная почему, стал пробираться вперед. К его удивлению, прежде зло сомкнутые ряды расступились перед очаровательной всадницей на двуногом коне. Лишь оказавшись в первом ряду, она позволила опустить ее на землю, упиваясь зрелищем марширующих солдат. И только когда за ними двинулись грохочущие танки и тягачи, тащившие артиллерию, у феи интерес пропал, и она стала о чем-то просить Сашу, проводя пальчиком по губам. Саша понял: просит обратно зеркало, оставшееся у художника. Ей надо намазать губы, да и серебряная оправа ей дорога.
Художник не двигался с места и вскоре был найден. Он облегченно вздохнул и отдал хозяйке зеркальце:
— Ну, слава Богу, я уж думал, вы попали в историю. Удивляюсь, Александр Петрович, вашему поведению. Это уже не поношение признанных гениев искусства, я уж не знаю, как это назвать. Советскому человеку разгуливать под седлом у местной амазонки — это же черт знает что такое!
Француженка поняла, что ее партнера ругают, и со словами:
— Бьен! Бьен! — погладила Сашу крохотной ладошкой по щеке.
Потом, послав новым знакомым по воздушному поцелую, скрылась в расходящейся толпе.
— Я думал, она поведет нас в бордель, — мрачно процедил художник.
— Вернуть обратно мадемуазель? — съехидничал Саша.
— Вы окончательно сошли с ума, Александр Петрович. Разве мы можем себе это позволить?
Они уже ничего не могли себе позволить. Их время и валютные ресурсы кончились. И напрасно шикарно одетые, несмотря на летний день, в меховое манто привлекательные дамы распахивали перед ними свое одеяние, за которым, кроме их манящего тела, ничего не было.
Билеты в прямой вагон «Москва — Париж» были давно куплены. Осталось только попрощаться с очаровавшим их за две недели городом, с бурной его историей — от древнеримской крепости Лютеции до современного центра культуры и законодателя моды.
Как велика его притягательная сила, Званцев узнает много лет спустя в писательском ресторане от радиоастронома с мировым именем, профессора, члена-корреспондента Академии наук СССР и члена Лондонского королевского общества Иосифа Самойловича Шкловского. Он рассказал о трех ночах, проведенных им под мостом в Париже вместе с бродягами и бездомными, так как имел денег лишь на три завтрака и трехдневную визу для осмотра Парижа. У профессора сложились хорошие отношения с коренным подмостным населением из бродяг и обиженных жизнью. И те отправились провожать его на вокзал Сен-Лазар, всполошив местную полицию. По сравнению с ним наши участники нью-йоркской выставки с двухнедельным отпуском в Париже были куда счастливее и, задолго до профессора Шкловского, попрощавшегося с бродягами, вошли в прямой вагон «Москва—Париж» и завалились в купе спать.
Тележки вагона европейской колеи .утром сменят в Бресте на наши ширококолейные. Тогда их и потревожат советские пограничники.
Но их потревожили раньше.
Дверь с шумом открылась. Три офицера в черной форме со свастикой на рукаве бесцеремонно ввалились в купе. Сердце у Званцева сжалось — эсэсовцы!
— Паспортный режим, господа! Предъявить документы! Schneller (Живее!) — раздалось по-немецки.
Саша достал свою «красную паспортину», хранившуюся у заботливого консула в Нью-Йорке, пока его владелец был там.
Офицер-эсэсовец взглянул на корочки протянутого документа и вернул его, не раскрывая:
— О! Русские! Добрый путь, дорогие товарищи. Я дам извещение по пути следования, чтобы вас не беспокоили. Осматривать ваш багаж не будем.
Саша и художник ничего не понимали.
Они не знали, что Молотов уже в Берлине.
Вскоре началась Вторая мировая война.
Для Званцева это были тяжелые времена. Роман рухнул. Надо писать заново. Без причины он был уволен из «Оргаметалла». Иосифьян словно забыл друга. Ни разу не появился, не поддержал. Ураган репрессий унес всех тех, кто поддерживал когда-то их. Не стало ни Тухачевского, ни Орджоникидзе, ни Павлуновского, даже Точинского. Когда за Орджоникидзе приехали, чтобы арестовать его, он, возмущенный, позвонил своему другу по партии Coco. Сталин издевательски ответил ему:
— А ты гони их в шею. Ты ведь Серго, — и повесил трубку, словно Орджоникидзе мог это сделать.
Серго понял все. Пред ним встал Coco, экспроприатор Тифлисского банка, холодно уничтоживший парней охраны... Вот и теперь Coco уничтожает всех, кто может помешать ему взять всю власть. И старый революционер на глазах у стоявших в дверях чекистов застрелился.
А туг еще Израиль Соломонович Шапиро, Сашин псевдосоавтор по сценарию «Аренида», пришел без него к Инне Александровне и предложил ей выйти за него замуж, разведясь со Званцевым. Он на днях будет арестован. Шапиро это доподлинно известно (должно быть, сам донос написал, чтобы одному остаться автором фильма). «И надо спешить с разводом до ареста, а то теперь жен тоже забирают». Инна с негодованием выгнала его, рассказала со слезами Саше и предложила немедленно выехать им с трехлетним сынишкой Олегом на юг. Тем более что получено письмо от Татьяны Николаевны. Она писала Шурику, что их дочь Нина за блестящие успехи в пятом классе награждена бесплатной путевкой в детский санаторий в Геленджике. И было бы неплохо встретиться дочери с отцом.
Званцевы в тот же вечер выехали в Новороссийск.
В Новороссийске супруги расстались. Инна с мальчиком направилась по побережью до Ермоловского, а Саша — в близкий Геленджик, стоявший на берегу бухты. В конце аллеи со стройными, стремящимися в синее небо кипарисами, Званцев ждал вызванную воспитательницу. Он размышлял о своей судьбе, об Иосифьяне. «Его можно понять, — оправдывал он приятеля. — Я окружен семьей врага народа. И не эта ли причина увольнения из «Оргаметалла»?»
Вокруг росли магнолии и роскошные олеандры. Словно взятой из архива сводкой, времен Первой мировой войны, на столбе хрипела радиотарелка: «На Западном фронте без перемен». А здесь, в благодатном крае было тихо. «Не шелохнет морская гладь». Морская прогулка с дочерью могла удаться на славу.
Санаторий размещался на взгорье. К калитке, где ждал Званцев, спускалась ясноглазая воспитательница с фигуркой, заимствованной из Лувра:
— У вас прелестная дочь, но сегодня вечером она поет в хоре. Оставайтесь ночевать. Я уступлю вам свою комнату. Я покажу вам сказочные места, — в ясных глазках зажглись искорки.
Званцев отказался от комнаты и лунной прогулки. Искорки в глазах потухли:
— Жаль! А вы мне понравились. Я сейчас приведу вам девочку и вы еще застанете в порту Новороссийска теплоход «Грузия». Он доставит вас в Сухум, а с дирекцией санатория я все улажу. Сколько лет вы не виделись с дочкой?
— Семь лет.
— Теперь ей двенадцать. Узнаете ли?
Когда она вернулась в сопровождении сероглазой девочки с заложенными на голове косичками и чемоданчиком в руке, не узнать Нину было невозможно. То же серьезное выражение лица, та же уверенная походка человека, крепко стоящего на ногах, тот же пристальный взгляд, отличавший ее с детства, и тот же возглас: «Шурик!», с каким она бросилась ему на шею.
Теплоход «Грузия» они застали в порту, взяли двухместную каюту второго класса и скоро, еще до наступления коротких здесь сумерек, были уже в открытом море. Корабль не подходил близко к берегу, и белые строения на нем едва виднелись. Волн не было, а качало. Мертвая зыбь, отголосок далекого шторма.
И тут сказалась обратная сторона морской прогулки. Нинусю сразу укачало. Саше пришла нелепая, казалось, мысль. Заговаривают же зубную боль. И он стал абзац за абзацем рассказывать ей свой злополучный, забракованный им самим роман. Его заимствовали сектанты для обмана верующих, вымогая у них все имущество во имя спасения души.
Утром отец с дочерью сидели в одном шезлонге. Нинуся слушала импровизации своего «Шурика», изредка прерывая его возгласом:
— Ух ты! И как дальше?
И вдохновение сошло на молодого писателя. Близость маленького любимого существа, неподдельный ее интерес к рассказу сделали чудо. Острый сюжет рождался сам собой. Говорили и действовали живые люди, после головокружительных приключений словно оказавшись здесь, на палубе, среди пассажиров, любующихся морем и романтической парочкой.
Прибытие в Сухум даже вызвало у рассказчика и слушательницы некоторое раздражение вынужденным перерывом.
Девочке был обещан обезьянник, размещенный на взгорье. И Нина отвлеклась от средневекового замка и летающей по воздуху собаки, притянутой за железный ошейник могучим магнитом, С интересом разглядывала она разгуливающих по вольеру павианов. Ходили они на четырех руках-лапах, но сидя, орудовали и передней и задней парой рук с одинаковой ловкостью.
Старый и седой огромный самец восседал недвижно на древесном обрубке. Поворачивая удлиненную, как у собак, морду, он зорко следил за поведением стада, порой грозным окриком, а то и тумаком, осаживая зарвавшуюся молодежь за слишком повышенный интерес к самочкам.
— Они напоминают мне собак, когда те бегут стаей за одной, — заметила маленькая наблюдательница. Потом добавила. — Неужели мы от них произошли? Нам так учительница говорила.
— Не от них, а от общих с ними предков. Правда, встречаются люди со схожими повадками.
— Я видела в цирке шимпанзе, одетого как человечек. Ужасно смешно!
— Особенно похожи на человека гориллы. Только они больше и добрее людей.
— А когда «Пылающий остров»? — спросила девочка.
— Как только сядем в автомобиль и поедем по берегу. С одной стороны море, с другой горы.
— Я буду вертеть головой, как самец. Смотреть и туда и сюда.
Но в большом открытом автомобиле она ничего не видела, спрятав голову у отца на коленях, слушала продолжение романа.
Саше эта поездка напомнила возвращение из Сочи с мамой и Витей. И еще с двумя фрейлинами императорского Двора. Они рассказывали о старце Гришке Распутине, который лечит царевича и имеет большое влияние на государя.
— И представьте, настаивает на прекращении войны с Германией. И это в то время, когда сама государыня Александра Федоровна и дочки ее, великие княжны, все сестрами милосердия в госпитали пошли. За простыми солдатами горшки выносят.
На миг всплыли в детстве услышанные слова, и Саша представил себе искалеченных или умирающих русских мужичков, за которых вступался проклинаемый всеми старец, и его острая ненависть к войне сказалась в тех строчках, которые он стал нашептывать дочери, как только ее укачало уже на первых виражах автомобильного шоссе. Подъезжая к Ермоловскому, Саша прочел Нине заключительные слова нового романа, рожденного светлой отцовской любовью, красотой природы и заботой писателя обо всем человечестве. В детстве он мечтал стать пожарным. И вот теперь, в романе, тушил пожар Земного шара.
Остаток проведенного на юге времени он посветил записыванию на пишущей машинке ближнего санатория всего рассказанного Нине в пути. В Москву он вперед себя отослал в Детиздат готовую рукопись и успел получить одобрение редактора Кирилла Андреева. Не раз говорил тот, что впервые встретил столь обещающую и столь беспомощную рукопись. «Кто вам помог сделать лебедя из гадкого утенка?» — вопрошал он в конце письма, добавляя, чтобы он скорее приехал в Москву. Его требует грозный рецензент, главный редактор критического журнала «Детская литература» Александра Петровна Бабушкина, чьим приглашением молодому писателю пренебрегать нельзя. Саша хотел отвезти в Барнаул дочь, к которой привязался всем сердцем, а вместо этого пришлось мчаться в Москву, к литературному «людоеду» из критического журнала.
И отважная девочка отправилась в Сибирь одна.
Сам же Званцев явился к Бабушкиной, маленькой женщине с короной собственных кос на голове.
— Вот он какой! — мягким голосом сказала та, пристально вглядываясь в Званцева. — Не думала, что инженер способен на такое. Напечатаете — отрецензируем в журнале. Желаю успеха. Было интересно побеседовать с вами. Умнее стала. Заходите. Буду рада.
Несмотря на первые лестные отзывы, для Званцева началось «хождение по мукам». Недаром нарком просвещения Потемкин на одном форуме пророчески поставил рядом две новинки: последнюю книгу «Хождения по мукам» Алексея Толстого «Хмурое утро» и «Пылающий остров» никому не известного автора.
С Запада доносились отзвуки далеких боев. Наши войска, якобы спасая население Восточной Польши от нацисткой оккупации, без боя заняли ее территорию, в то время как гитлеровские войска захватили основную Польшу. Берлинский сговор Сталина с Гитлером сказывался. Но об этом можно было лишь догадываться. До начала военных действий Сталин предложил Англии и Франции совместную оборону против зарвавшегося Гитлера, но ненависть капиталистических стран к социализму была столь велика, что они отказались, уступая алчному фюреру и Чехословакию, и Австрию, и не шли на сближение с СССР. Они надеялись на прочность укреплений «линии Мажино» и непроходимость пролива Ла-Манш, остановившего самого Наполеона, и что на британских островах можно отсидеться. И, обеспечив себе спокойствие на Востоке, сговорившись с Японией и фашисткой Италией, нацистский тигр точил когти, а уроженец австрийских Альп Адольф Шикльгрубер (Гитлер) вспоминал туристскую поговорку: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!»
В Подлипках тихо. От Александра Яковлевича Шефера почти десять лет никаких известий, кроме смутных слухов, что он на принудительных работах занимается механизацией в одном из дальневосточных совхозов. Его семья жила в квартире Званцева.
Вернувшись из Америки, Саша тщетно пытался пристроить свой первый роман в какой-либо журнал или газету, и в семи местах получил отказ. Тогда он, уйдя с Мытищинского вагоностроительного завода, решил написать очерк о Всемирной выставке «Мир завтра» и не побоялся отнести рукопись в самый престижный журнал «Новый мир». У нас не знали Америки. После Горького, назвавшего Нью-Йорк «городом Желтого дьявола», наши представления об американцах определяла книга Ильфа и Петрова «Одноэтажная Америка», как о талантливых, работоспособных, обязательных людях. Званцев видел там и других. Он отложил пока свой второй роман, предложенный к изданию в Америке. Американцы охотно брались его издать, если автор представит его на английском языке. И Саша, не имея такой возможности, засел писать на родном русском очерк «Мир будущего» о Нью-Йорской выставке. Пригодились письма к Косте Куликову, которые тот срочно переслал. Руководители писательской организации Федор Гладков и Леонид Леонов, столпы советской литературы, радушно приняли инженера, вернувшегося с выставки, и похвалили его очерк, вышедший в 12-ом номере журнала, посвященного 60-летию товарища Сталина.
— Ну что ж, — сказал Леонид Максимович, вручая Саше авторский экземпляр журнала. — Пора, Александр Петрович, и о романе подумать.
— Пора, инженер, пора, — подтвердил Гладков. — Шолохов в двадцать два года «Тихий Дон» написал, Лермонтов в двадцать лет — «Демона», а ты стариком скоро станешь. Писать надо смолоду, пока кровь кипит.
— А я уже написал. В «Пионерской правде» с восьмой попытки взяли.
— Да ну! — восхитился Гладков. — Значит, запоздали мы с советами. Только после «Пионерки» для книги переписывать придется.
— Я сначала пишу карандашом с мягким ластиком, отделываю, — вступил поучающе Леонов. — Черновик печатаю на машинке двумя пальцами. И слова и пальцы отбиваю, потом машинистке начисто перепечатать даю.
— А я сам машинистка. И «Пылающий остров» перепечатал одиннадцать раз.
— Ого! — сказал Леонов. — Придется «Пионерку» читать, в детство впадать.
— Роман не только для детей, Леонид Максимович, — заметил Званцев, и оказался прав. Через несколько лет роман «Иль-де-фе» («Пылающий остров») печатался фельетонами», как когда-то романы незабвенного Дюма-отца, в газете «Юманите». Ее главный редактор Андре Стилль сказал:
— Мы сочли это идеологическим оружием.
В «Пионерской правде» роман имел огромный успех и вышел отдельным компактным томиком, но уже в 1941 году, в Детиздате, с рисунками Евгения Грачева, оказавшегося одноклассником автора по реальному училищу.
А Званцев торопился закончить свое второе детище — «Арктический мост», о строительстве прямого подводного плавающего туннеля через Северный полюс в Америку. Первые главы уже появились в его любимом с детства журнале «Вокруг света».
Молодой писатель вступил пока что не в Союз, а в Группком писателей и даже был избран в руководство вместе с прославившимся скоро Вадимом Кожевниковым. Но Званцеву пришлось вскоре снова стать инженером...
Повестка из Мытищинского военкомата добровольцу рядовому Званцеву Александру Петровичу пришла в понедельник 23 июня 1941 года, на следующее утро после выступления по радио товарища Молотова о коварном нападении на нашу страну гитлеровских войск и зверской бомбардировки мирного Киева. Званцев сразу же явился в военкомат. Теперь с вещами он должен был явиться к начальнику моботдела товарищу Кузьмину в среду 25 июня.
Неполных два дня осталось Саше, чтобы завершить последнюю главу «Арктического моста». И он с натужным спокойствием, хотя внутри все клокотало от гнева, волнения и беспокойства, которые вылились в напряжение последних страниц, дописывал свой роман. Пишущая машинка «ройял», единственная ценность, вывезенная им из Америки, исступленно трещала, словно бьющий по врагу пулемет.
К утру 24 июня роман был закончен, напечатанный под копирку в двух экземплярах. И Званцев сразу отправился в Москву. В электричке, переполненной встревоженными людьми, передавали друг другу сдержанные сводки о пограничных боях и геройстве отдельных бойцов, павших смертью храбрых. Нигде не сообщалось о массовых отпусках рядовых и офицеров и не ссылалось на трагическое воскресенье с ласковым солнцем и ясным небом, удобным для гитлеровской авиации.
Прежде, чем завезти остаток рукописи в Детиздат, Званцев зашел в соседний дом, в журнал «Вокруг света». В редакции был только ответственный секретарь Ясиновский. Худой, изможденный, он надтреснутым голосом то ли с горечью, то ли и с гордостью сказал:
— Закрываемся. Упаковываю рукописи. Ухожу на фронт.
Званцев бережно положил свои листки на полупустой стол.
— После победы, — отозвался Ясиновский. — Не знаю — чьей.
С тяжелым сердцем перешел Званцев в другое здание. В Детиздате женщины толпились в коридоре. Слышались обрывки фраз.
— Наши прорываются из окружения. Как это могло быть? А договор?
Ни Андреева, ни Абрамова в комнатах не было, и он прошел прямо в приоткрытую дверь директрисы издательства. Она встретила его в форме майора. Приняла у Званцева рукопись и только спросила:
— А вы когда?
— Завтра, товарищ майор.
— А я сегодня. Ваша книга поступила в продажу. Дай Бог не последняя.
— Последней не будет, — заверил Званцев.
Они тепло попрощались, пожелав победы, и больше никогда не встречались.
А назавтра он покидал Подлипки с чувством, что больше никогда не ступит на деревянный настил дачной платформы.
На платформе стояла Инна, и солнце золотило ее волосы. Она держала за руку шестилетнего сынишку Олежка. В первый раз она сегодня вышла на улицу, полгода проведя в постели. У нее было больное сердце, ревмокардит, как определил сам профессор Плетнев, прописавший ей постельный режим. Объявление войны и уход мужа в армию подняли ее с постели.
«Рядовой, необученный, Саша будет брошен в первые ряды как пушечное мясо, и маленький Олешонок останется сиротой. Дедушки нет. На Лубянке передач ему давно не принимают. Мать на ее руках. Опереться не на кого. Впереди — эвакуация. Люди уже собирают вещи. Надеяться можно только на себя. Сводки с фронта говорят о серьезных поражениях Красной Армии. Необъяснимая неподготовленность, исчезновение высшего и старшего командного состава — как это могло случиться?»
Кто мог ответить Инне? А вопросы продолжали ее мучить:
«Неужели все герои Гражданской войны предатели, как называют ее кристально светлого папу, Александра Яковлевича? И вот нежданное разбойное гитлеровское нападение!»
Любовь и страх, сознание своей ответственности подняли, казалось, безнадежно больную на ноги. И она провожала ясным, но горьким солнечным днем единственную свою опору — мужа — в непроглядную тьму, полную грозных опасностей гибели, увечья, плена.
К Инне с сыном подбежала пятнадцатилетняя дочка Саши Нина, два дня назад приехавшая к отцу на лето. Такой же белокурый крепыш со светлыми косами и серыми глазами, как прежде у девочки, но уже привлекательная девушка. А давно ли она, уткнувшись в отцовские колени, слушала на ходу придумываемый отцом роман, теперь уже книгу, взятую Званцевым с собой. Компактному томику в золотой рамке предстоит тоже воевать, он написан, по словам Бабушкиной, воинственно, предсказав то, что еще может случиться. Начальник моботдела, прочтя подаренную книгу, заметил:
— Хоть ты и числишься необученным, но знаешь больше, чем иному офицеру положено. И мы эти знания сумеем использовать. — Неизвестно, что он имел в виду.
Электричка тронулась. Инна с детьми шла, не отставая, потом побежала рядом. Платформа кончилась. Саша высунулся из дверей тамбура и увидел слезы на глазах жены. Дети плакали. Нина, всхлипывая, пыталась утешить мальчика. Скоро все они скрылись за поворотом.
Званцев мчался навстречу неизвестности.

Часть восьмая. XX ВАЛ
  
Встает стеною злобной с гребнем пенным
И рушится каскадом горя, зла и слез
Весна Закатова 
  
Глава первая. ПЫЛЬНАЯ ДОРОГА
  
Дорога пыльная Тропа войны.
Пылинка каждая — душа солдата.
И Родины безвестные сыны
Детьми резвились здесь когда-то.
  
На третий день войны в полупустом вагоне электрички у окна сидел коренастый, крепкий мужчина лет тридцати пяти. Живыми карими глазами он поглядывал на проносящиеся назад пейзажи. Опрятная одежда, с распахнутым по-летнему воротом белой рубашки, не вязалась со щетиной на молодом лице.
Он потрогал щеки и бороду: «Не успел побриться. А может, не надо? Пусть растет, пока не победим»!
Званцев задумался: как это случилось? И представил себе, словно в детстве, когда фантазировал, идя с судками, и Гитлера, воображающим себя наследником Наполеона, и нацистских генералов, готовящих разбойное нападение на Европу, будто сам видел заговорщиков в их логове.
Военный Совет проходил особо секретно, в горах, в старом, отделанном заново замке, тайном месте отдыха фюрера и его любовных свиданий с одной из первых звезд немецкого экрана Евой Браун. Охранялось это место строже золотых запасов рейха. 
Входящих туда придирчиво проверяли сразу двое— армейский полковник и штурмбаннфюрер СС. 
На последнем контроле эсэсовец задержал запыхавшегося офицера. 
— Я не могу пропустить вас, партайгеноссе, в таком виде. 
— Вам мало моих документов? 
— Но форма ваша не в порядке, экселенц. Вас понизили в звании? 
— Я не обязан объяснять вам, штурмбаннфюрер, почему на мне форма русского солдата. Вы ответите за мою задержку! 
— Что за спор?— негромко спросил подошедший полковник. 
— Судите сами, герр оберст. Как я могу впустить в зал Военного совета человека в русской военной форме? 
— Брось, Ганс, дурака валять. Разве ты не видишь, что это сам генерал Гудериан? 
— Вижу русскую форму на нем, даже не генеральскую. Он бы еще без штанов пришел. 
— Штурмбаннфюрер! Поезд задержалu из-за передислока ции войск. У меня не было времени заехать домой переодеться. А что касается штанов, то фюрер снимет их с тебя вместе со шкурой за мою задержку. Полковник подтвердит это. 
— Сходи, Ганс, по естественной надобности. По инструкции я заменю тебя, и сам разберусь с генералом. 
— У меня естественная надобность — написать рапорт, и для этого я отлучусь на пару минут в караульное помещение. 
— Иди, иди, штурмбаннфюрер! Заводи переписку между СС и Абвером. 
Эсэсовец щелкнул каблуками и строевым шагом напривился к двери под мраморной лестницей. 
— Прошу вас, экселенц, — показал оберст разгневанному генералу на сверкающие ступени во внутренние покои. 
Обеденный зал замка был украшен охотничьими трофеями, оленьими рогами, оскаленными мордами кабанов с устрашающими клыками. Тут же висели безвкусные акварельные картины с окрестными пейзажами, написанные рукой в прошлом посредственного художника Адольфа Шикльгрубера. Плачевное состояние страны, проигравшей Первую мировую войну, и дерзкая демагогия с посулами сделали из него требуемого временем фюрера. 
За столом перед разостланными картами сидели вперемешку армейские и эсэсовские генералы и офицеры высшего ранга. 
Из двух противоположных дверей в зал одновременно вошли Гитлер в мундире мышиного цвета и человек в форме курсанта советского танкового училища. 
Все генералы вскочили, по-древнеримски выкинув правые руки вперед. Получилось так, что стоящие по одну сторону стола отдавали честь фюреру, а стоящие напротив — фашистским приветствием встречали человека в форме русского солдата. 
— Когда же генерал Гудериан доучится до русского лейтенанта?'— раздраженно спросил Гитлер. 
— Русское танковое училище будет закончено, и их танки досконально изучены в будущем году, мой фюрер! 
— Торопитесь, генерал, сдавайте экстерном. Ваш танковый корпус ждет вас. По плану «Барбаросса» он пойдет во главе нашей армии, чтобы смести ко всем чертям ваших учителей. За их успеваемость отметки придется ставить вам. 
— А «линия Мажино», мой фюрер? На «Западном фронте без перемен». 
— Для того я и собрал вас всех сюда. Наполеон — наша путеводная звезда. Мы должны повторить его успехи, избежав ошибок. Он не имел ни самолетов, ни танков, и пушки заряжались с дула. Французские войска не ставили перед собой задачу блицкрига, но Бонапарт понимал, что восточного великана можно свалить лишь стоя на горле Европы. Он не считался с тем, воюет с ним соседняя страна или нет. Вводил в нее войска, сажал угодных королей, делал их своими вассалами и брал контрибуции, отсылая в Париж золотые обозы. Война любит деньги. И мы должны уметь их добывать. Нельзя растянуть армию от Березины до Москвы, среди врагов, не создав там союзного государства. Будь у маршала Мюрата не конница, а танковый корпус Гудериана, история была бы иной. И нашим танкам и автомашинам с доблестными солдатами, не теряющими башмаки в трясинах бездорожья, легко оказаться в Москве и Петербурге до проклятых русских морозов, сгубивших цвет Великой армии. У Наполеона не было авиации маршала Геринга, который разбомбит советские города раньше, чем 
Сталин очнется. Но прежде мы займем Бельгию, Люксембург и Голландию. Вся промышленность Европы должна работать на нас. План «Барбаросса» вовлечет в войну всю Восточную Европу. В Югославии мы установим фашизм. Италия уже с нами. Дружественная Япония сидит у русских на хвосте. Задача номер один — обход «линии Мажино», захват, по-Наполеоновски, всей Западной Европы. Всем генералам и группенфюрерам представить мне свои планы во исполнение общей задачи. Моему заместителю Гессу заняться английским языком. Доктору Геббельсу, адмиралу Канарису и рейхсканцлеру Гиммлеру посадить маршала Петена главой вассальной части Франции. На этом постановка задачи закончена. 
— Позвольте добавить, мой фюрер, — вмешался Геринг. — Мой концерн в Штирии внесет свой наземный вклад. Металлургический завод в Капфенберге поставит для немецких танков такие броневые листы, какие русским и спьяну не снились. Прокатимся по их городам, как на масленицу. 
— Масленица? Что еще такое?— спросил у Геринга Гитлер. 
— Это, мой фюрер, у русских такой дикий, языческий, обжорный праздник. 
— Что ж, у нашего Геринга больше орденов, чем у маршалов Наполеона вместе взятых. Будет еще больше. 
На этом Гитлер распустил Военный совет. 
— Разойтись, не привлекая внимания, — приказал фюрер, уезжая в Берлин для заключения с СССР договора о дружбе. Гудериана он взял с собой, чтобы представить его Молотову в русской курсантской форме. 
  
Серпухов!.. Званцев очнулся и бодро вышел на привокзальную площадь, думая, что за ним и другими новобранцами пришлют из батальона автобус. Но никаких машин на площади не стояло. А тот автобус, что вскоре подошел, и к которому солдаты бросился с надеждой, оказался местным рейсовым. Оттуда выходили бабы с корзинками и мешками. На посадку выстроилась преимущественно женская очередь.
Напрасно Званцев пытался расспрашивать прохожих. Никто не имел понятия о том, где располагалась его воинская часть. Пришлось искать на станции военного коменданта. Им оказался старый седоусый железнодорожник, бывший машинист. Он сидел в маленькой комнатушке, украшенной плакатом пожилой женщины, вонзающий в тебя палец, и спрашивающей: «Пошел ли ты защищать Родину-мать?»
Званцеву стало стыдно, что он, полный сил, растерянно стоит перед пожилым, очевидно, как и он, добровольцем.
Комендант порылся в списках и сказал:
— Так что, молодой человек (давно так к Саше не обращались), батальон ваш в городе Серпухове не числится. Придется вам по пригородам пошагать. Война — это прежде всего дороги, грязные или пыльные. Если повезет, тысячи километров отшагаешь. Мне по Гражданской войне это знакомо. Колчаковцев пешим строем гнали от Урала до Байкала. Я Сибирь и отмахал. Сапоги напрочь сносил. А тебе советую к южной роще идти. Там военные учения обычно проводят. Авось и батальон твой там. Ладно, багажа у тебя, видать, нет. Иди с Богом. Желаю тебе много пыльных дорог.
И Званцев вышел на пустынную и пыльную дорогу, вообразив себя одной из ее пылинок.
Навстречу нестройно шел к станции отряд призывников, только что обмундированных в лежалую форму и тяжелые кирзовые сапоги. Крайним в последнем ряду, хромая, шел Ясиновский, секретарь редакции «Вокруг света». Тощая немощная фигура его совсем не выглядела воинственной. Увидев Званцева, он крикнул:
— Привет тебе. А я вот еле ковыляю. Портянка ногу натерла.
Званцев по туристским походам знал, что обертывать ноги портянками — искусство и очень ценное. О закрывшемся журнале и прекращении печатании своего романа в нем он и не подумал. Ясиновского отправляют на фронт. Теперь очередь за ним...
И все пятнадцать километров оставлял Званцев следы на первой своей военной дороге. Еще два отряда пока необмундированных, но уже солдат", спешащих к поезду, встретились ему, прежде чем он добрался до рощи.
И только в лесу, на голой опушке с цветущими ромашками нашел он наспех врытую жердь с приколотой к ней картонкой от коробки конфет с надписью химическим карандашом: «39-й запасный саперный батальон».
Под старым дубом с ветками с хорошее дерево, нашел он комбата, старшего лейтенанта Зимина.
Несмотря на невысокий рост, он с достоинством, по меньшей мере, командира полка возглавлял свой батальон, хотя тот состоял пока из жердочки с названием.
Преодолев усталость, Званцев подошел к дубу, где на складном генеральском стульчике сидел Зимин, и четко отрапортовал о своем прибытии, вручив комбату направление Мытищинского военкомата.
Зимин снизу вверх посмотрел на вновь прибывшего и спросил:
— Так это ты, что ли, «Пылающий остров» написал?
— Так точно, товарищ комбат! — вытянувшись в струнку, ответил Званцев.
— Кузьмин про тебя говорил. Завтра явишься ко мне поутру.
Призывники прибывали. К вечеру полянка наполнилась народом. С единственной батальонной полуторки старшина раздавал солдатское обмундирование. «Штатскую одежду, — говорил он почти каждому, получавшему форму, — свезут в армейские склады».
Подул северный ветер. Стало знобко. После жаркого дня ночь обещала быть прохладной.
К вечеру в расположении батальона появился высокий пожилой майор с усталым, заросшим лицом. Никакой заботы о предстоящем солдатском ночлеге он не проявил, видимо, это вовсе не входило в его планы. Между тем все устраивались, кто где мог. Комбату с начальником штаба, рослым лейтенантом с озорными глазами, тут же под дубом поставили палатку. Долговязый майор, долго не думая, залез под брезент кузова полуторки с гражданской одеждой. Одна нога его в новом сапоге торчала из кузова. На подошве ясно виднелось клеймо немецкой фабрики. «Трофей майорский или немец переодетый? — мелькнуло у Званцева в голове. — Вынюхал все и теперь ждал удобного часа, чтобы незаметно смыться на полуторке». Эта мысль правда недолго занимала Званцева.
Обходя заросли в окрестностях полянки, он вскоре наткнулся на застроенную легкими фанерными домиками опушку, заросшую ромашками. Никого, не спрашивая, он увел батальон ночевать в летний городок. Этот решительный шаг сразу же возвысил его в глазах окружающих.
С рассветом вестовой Зимина отыскал Званцева. Тот немедленно требовал его к себе.
— Кто разместил на ночлег солдат в офицерских домиках? И что за майор здесь околачивался?.. — сурово спросил комбат.
— В домиках устроил их я, товарищ старший лейтенант, — признался Званцев, стоя по стойке «смирно». — Майора видел, он почему-то был в кузове полуторки. И еще я заметил, что на нем были немецкие сапоги.
— Надо было его взять. Считай, мы уже на фронте. Так кто же вам разрешил такую ночевку?
— Действовал по обстоятельствам, как на фронте, товарищ Зимин. А майор сразу уехал на полуторке. С нашей гражданской одеждой.
— Упустили! Ротозеи! И, между прочим, я тебе не товарищ Зимин, а комбат или старший лейтенант. Чему тебя, недоученного, учили?
— Технике. Ее познать — надо всю жизнь учиться.
— Вижу. Выучили за словом в карман не лезть.
— Так точно, товарищ командир батальона!
— Знаешь, в чем заключается наша ближайшая задача? Мы должны формировать саперные мотобатальоны, оснащать их вооружением и отправлять на фронт. Я собираюсь поручить это вам, опытному инженеру, умеющему действовать по обстоятельствам. И назначаю вас своим помощником по технической части, помпотехом. Только с вами в солдатской форме никто разговаривать не станет. Начштаба! Выдать ему офицерское обмундирование и выправить документы на помпотеха с одновременным представлением по занимаемой должности к званию военинженера третьего ранга. Нам пока две автомашины выделили. Под утро пришли, одну из них на буксире тащили. Посмотрите, как ее оживить. Доложите.
— Есть оживить, товарищ командир батальона. Разрешите на утренней поверке отобрать нужных людей.
— Разрешаю. Военкомат нам специалистов шлет.
План действий появился у Званцева внезапно, снизошел как вдохновение на поэта, и по строгому счету выглядел авантюристически. Тем более, что до сих пор с автомобилем он дела не имел и никогда им не управлял. Однако считал, что каждый инженер обязан в короткий срок овладевать управлением любой машиной. И виртуозно владея лишь велосипедом, он, не задумываясь, готов был сесть за руль. Скорее по наитию, чем по зрелому размышлению и предусмотрительности, он выпросил у старшего брата Вити его права на вождение автомобиля, полученные км при окончании Института физкультуры. Как и почему у брата оказались права на вождение автомобиля, он не понимал. Ведь в их институте автомобилями, как говорится, и не пахло. Званцеву припомнилась художественно скопированная им в Омске контрамарка для посещения оперных спектаклей. И на этот раз ему особого труда не составило превратить в правах имя Виктор в Александр. Так что теперь у помпотеха, с неполученным еще званием военинженера, лежали в кармане офицерских брюк переделанные на его имя водительские права. Но поскольку и офицерское звание, и права нужны были для фронта, для победы, угрызений совести он не испытывал.
Через полчаса Званцев в кителе со знаками отличия в петлицах стоял перед выстроившейся колонной. Когда же дело дошло до первой в жизни команды целому батальону, его бросило в жар так, что даже пилотка его взмокла.
— Смирррно! — неожиданно для себя выкрикнул он. Шеренга замерла. Званцев глубоко вздохнул: — Бойцы- шоферы, имеющие права на вождение автомашин, шаг вперед!
Шорох прошел по полянке от перемещения большей части солдат и стука приставленных винтовок. Несколько птиц слетели с ближних деревьев.
— Слесаря-автомеханики! — окрепшим голосом продолжал Званцев. —Три шага вперед!
Поленившаяся крупная птица, тяжело взмахивая крыльями, как бы нехотя перелетела через поляну.
— Инженерам и техникам всех специальностей собраться около меня, — почтительно закончил он.
Потом зычно скомандовал автомеханикам:
— Смирно! Перестроиться по гражданским рабочим разрядам. Седьмой разряд вперед, остальные за ним. С техперсоналом познакомлюсь отдельно.
Подходя к перестроившимся бойцам, он заметил, что один из них сначала встал в ряд с шоферами, потом перешел ко второй команде, к автомеханикам, и опять вернулся к шоферам. Званцев подозвал его к себе и сказал, что хочет познакомиться с ним. У бойца оказались водительские права первого класса, и выяснилось, что он к тому же еще и инженер.
— Вам дадим должность. По должности и звание получите, товарищ Савочкин.
— Хотел баранку покрутить под вражеским огнем.
— Будете ведать автопарком формируемых батальонов, и принимать отремонтированную технику.
Офицеры по очереди подходили к помпотеху и сообщали все о себе. Заведующий особым конструкторским бюро всесоюзного значения Зубков был всего лишь лейтенантом. А юный Кулаков работал на селе главным инженером машинно-тракторной станции и в батальон явился в чине военинженера третьего ранга, присвоенного ему по просьбе секретаря райкома, его дяди. Воентехник первого ранга Печников сразу уверил Званцева, что он царь и бог сферы снабжения.
— А работал где?
— И не перечесть, товарищ комбат! — И снабженец смущенно протянул подготовленный длинный список.
— Не комбат, а помпотех, товарищ воентехник первого ранга, — напомнил Званцев на всякий случай тому о субординации.
Меньше чем за час личный состав авторемонтной группы был сформирован и с ходу взялся за восстановление прибуксированной полуторки. Помпотех, надев рабочую робу, присоединился к автомеханикам. Жадно изучая устройство двигателя машины, он к концу дня неплохо разбирался в нем. Когда двигатель был заново собран, Званцев взялся сам опробовать автомобиль на ходу. Никому и в голову не пришло, что водит он машину впервые. А он орудовал педалями точь-в-точь, как это делал Савочкин во время ремонта, словно делал обычное дело. Полуторку «оживили».
На мобилизационных базах помпотеху передавали для отправки на фронт такую рухлядь, что она могла там служить только учебной мишенью для вражеских танков. Где восстанавливать эту горе-технику, где брать запчасти? Этого ему никто объяснить не мог.
Полянка под Серпуховом не годилась для рембазы. Она оказалась вдали от Москвы, железной дороги, шоссе и запасных авточастей, оставленных эвакуированными заводами.
«Другое дело — Ярославское шоссе, — подумал Званцев. — Родные Подлипки и завод с массой нужных автозапчастей. Инна и Олежка рядом. Да и родители неподалеку, в Лоси. Москва рядом и Перловка, куда поближе к старшим Званцевым перебрались Зенковы. Жаль, они поспешили уехать в Сибирь. Зато ключи оставили старикам. А к одной из дач примыкает удобная полянка для рембазы. И электричество есть — электросеть поселка. Вот куда надо перебазироваться!»
Зимин поддержал Званцева и получил одобрение в инженерном отделе Московского военного округа. И работа в Перловке закипела. Мотобатальоны один за другим уходили на фронт.
Однажды в Перловку на ремонтную базу с мобилизационного пункта пригнали полуторку-вездеход, где задние колеса заменяли, как у танкетки, гусеницы. Званцев представил себе, что эта танкеточка вдруг выбралась из под грузовика и самостоятельно пересекла поляну.
«Так ведь это же сухопутная торпеда, какую еще не видывали! — подумал он. — И не спастись от нее прорвавшемуся в город танку или защищенной бетоном огневой точке врага!» Званцев уже знал, как построить такие танкетки. Вражеские танки грозят Москве. Нет времени рассчитывать, чертить. Делать все надо из подручного материала. Он собрал своих инженеров:
— Видите, вместо задних колес у полуторки для бездорожья — гусеничный ход? Наша задача превратить его в самоходную танкетку.
— Зачем? — хмуро спросил Зубков. — Там человеку не поместиться.
— И не надо! Сама пойдет на вражеский танк.
— А не промахнется? Любая ямка может сбить ее с курса, — усомнился воентехник Печников.
— А мы ей этого не дадим. Будем дистанционно ею управлять. И не будет нужды нашим солдатам, обвязываясь гранатами, бросаться под танки. Ведь они жизни свои отдают. Слишком дорогую цену нам приходится платить. А то и амбразуру дота ею закроем.
Стоял август сорок первого. Званцев еще не мог знать, что такой подвиг совершит солдат штрафного батальона Александр Матросов и посмертно станет Героем Советского Союза, символом самопожертвования. Не знал Званцев и того, что Матросов не будет первым
— Радиоуправление нам не поднять, — заметил Савочкин.
— Управлять танкеткой будем по саперным проводам из укрытия, — объявил Званцев.
— Моторы где взять? Их не закажешь. Заводы в тыл уезжают, — забеспокоился Кулаков.
— Ты теперь — сапер. Из подручного материала все надо сделать.
— Так где ж его взять? — подал голос снабженец Печников.
— Это твое дело. Хоть из-под земли. Завтра утром достань ребятам четыре электродрели, да помощнее.
— Ах, вот оно что! — сдвинул на лоб фуражку Куцаков.
— Подберете зубчатки с хвостовиками, чтобы в патроны электродрели вместо сверл их зажать, — наставлял Званцев помощников. — И подберете зубчатки, чтобы передавали вращение на гусеницы и двигали танкетку. За ней будут разматываться три двойных саперных провода. Два к электродрелям и один к взрывному устройству. Срок вам даю на все про все два дня. Имейте ввиду, я вызываю генералов, дадим им новенькое средство против танков. Словом, я отбыл с сообщением в верха.
И Званцев уехал в штаб доложить полковнику Третьякову о готовящемся техническом новшестве. Вернувшись с одобрением идеи начальством, он встретил уныло-растерянные лица соратников.
В округе гадко пахло горевшей изоляцией.
— Не терпелось ребятам, они и включили дрели. Конфуз получился. При трогании с места ток повел себя, как при коротком замыкании. Вот и полетели обмотки. Вину на себя принимаю, недоглядел, — смущенно оправдывался Савочкин, оставленный Званцевым вместо себя.
— Объявляю вам, инженер Савочкин, благодарность за быструю переделку вездеходной части северного варианта машины. Воентехнику же второго ранга Савочкину объявляю в приказе строгий выговор с лишением права на увольнительную за вопиющую техническую неграмотность и вывод из строя нового вида вооружения Красной Амии.
— Нужен трамвайный контроллер, он снижает ток при трогании с места, — заметил подошедший Зубков, человек дотошный и неторопливый.
— Возьмем любой трамвай на абордаж и снимем нужный для армейских дел контроллер! — запальчиво предложил юный Куцаков.
— На абордаж проблему надо брать, а не аппаратуру воровать, — отрезал Званцев и сел в зеленую «эмку», недавно прибывшую на базу с мобпункта.
— Дрели новые достану! — пыхтя на бегу, вдогонку кричал Печников.
— Дрели сменить, и как можно быстрее, — приоткрыв дверцу автомобиля, крикнул Званцев снабженцу.
Через полчаса Александр Петрович шел по знакомому двору Всесосоюзного электротехнического института. Вот и машинный корпус, где они с Иосифьяном и помощниками: майором Пономаренко, впоследствии начальником штаба партизанского движения, и Калининым, сыном Михаила Ивановича, создавали электрическое орудие. Война так и не дождалась его...
Званцев вошел в зал испытаний и, запрокинув голову, увидел под потолком чьи-то ноги.
— Саша! Здорово! — послышался сверху голос Иосифь- яна из-под жужжащего над ним странного летательного аппарата с двумя вращающимися в разные стороны пропеллерами. — Поднимет на любую высоту, сколько провод позволит, — продолжал он, уже спустившись на пол, и показывая накрученный на катушку изолированный провод. — С высоты неприятельские позиции можно разве-
дать, артиллерийскую стрельбу корректировать. А в небе точку не собьют, ниточку там пулей не перебьешь. А всего-то асинхронный мотор с двумя пропеллерами. Один — к статору, другой — к ротору, корпус — к оси ротора, (а не к валу!) прикреплен и неподвижен. Цепляй на него люльку и лети!
— А я за тобой, профессор. Мы этот провод для большого дела используем. Требуется твое участие.
— Большое дело люблю. Куда ехать?
— Вроде как к старикам на дачу.
— Когда?
— Сейчас. Машина у ворот.
— Поехали! — и Иосифьян, по-бычьи опустив голову, то ли задумавшись, то ли бодаясь, зашагал впереди Званцева к проходной.
Во дворе пригородного заводика, где безветренная погода еще сохраняла запах пережженных проводов, около злополучной танкетки стояла группа военных и профессор Иосифьян. Ученый осуждающе качал головой.
— Тут автотрасформатор нужен, товарищ профессор, — с напускной солидностью подсказал Куцаков.
— Электрик? — поднял на него глаза Иосифьян.
— И электрик тоже, — покраснев, как девушка, признался Куцаков. — Я с машинно-тракторной станции, ну и за деревенской электропроводкой следил.
— Саша! — позвал профессор, присевшего поодаль Званцева. — Тут твои ребята предлагают автотрасформатор применить.
— Если надо, из-под земли достану, — как Петрушка на ярмарке, выскочил толстенький Печников.
— Ишь какой крот! Тебе бы все нора рыть. Зачем земля копать? Ты из-под задницы своего начальника возьми. Саша, ты на чем сидишь?
— На синхронном моторе, — ответил Званцев, вскакивая.
— А ну, машинно-тракторная станция, чем синхронный мотор и трасформатор отличаются, имея по две обмотки в общем магнитном потоке?
— Я понял тебя, Андроник. Ты хочешь дать ток сети в статор, а, поворачивая ротор, снимать с него разные напряжения, — разгадал замысел друга Званцев.
— Вот видите, ребята, как вам повезло с начальником. Идеи, как уток, слету бьет!
— Что начальство! Комбат и есть, — отозвались бойцы.
— Дозвольте мне рычаг на вал ротора приладить, — вызвался сообразительный Курганов, танкист, мастер на все руки, специалист по автомобильной проводке. — Рычаг мой и затормозит, и повернет вал на нужный угол. Скорость задавать будет.
— Все сделать — пара пустяк, если думать не тем местом, на чем сидишь, — пошутил Иосифьян.
— Вот это настоящий профессор, — решили между собой бойцы.
Званцев договорился с дирекцией завода о временном использовании бездействующего синхронного электродвигателя.
— С вами спорить — все равно что радио возражать, — брюзжал директор, владевший, кстати сказать, этим самым заводиком во времена НЭПа.
Все для фронта! — напомнил ему Званцев.

Глава вторая. СИЛА ТОКА
  
Выдумка — волшебству сестра.
Надо — сдвинется гора.
  
Иосифьян со Званцевым собрали схему, включив между сетью и танкеткой синхронный мотор вместо автотрансформатора. Куцаков и Курганов помогали им.
Когда все было готово и танкетку хотели выпустить через ворота на шоссе, внезапно появилось неодолимое препятствие в лице директора заводика. Он категорически запретил включать электромашины во дворе.
— В прошлый раз при вашем коротком замыкании на подстанции масленник вышибло, и завод, оставшись без тока, встал. Я не могу этого снова допустить.
— Слуший, душа лубезный. Я, доктор наук и профессор, гарантирую тебе благополучное включение. Это теперь — пара пустяк. Для этого ты нам синхронный мотор одолжил.
— Из-за этой пары пустяков меня нарком Кабанов в шею выгонит.
— Вполне возможно. Завтра нарком электропромышленности здесь будет. Побеседуешь о паре пустяков.
— Во-первых, мы с вами на брудершафт не пили. Во- вторых, такую персону сюда и вашим армянским коньяком не заманишь.
— Бутылкой коньяка не заманить, а вот «бутылочкой» на гусеницах — пара пустяк!
Ни Званцев, ни главный инженер завода не смогли убедить бывшего нэпмана. Иосифьяи махнул рукой:
— Ишак знаешь? Так ишак — мудрец по сравнению с тобой, кацо.
Схему разобрали, машины погрузили на полуторку и увезли на ремонтную полянку. На полигоне все пришлось восстанавливать заново. Статор синхронного мотора подсоединили к сети на столбе, куда без «когтей» ловко забрался бывший сельский электрик Куцаков. Званцев держал в нейтральном положении сделанный Кургановым рычаг. Танкеточку подключили. Иосифьян сел за пульт управления.
По знаку Иосифьяна Саша чуть приподнял рычаг.
Танкетка вздрогнула и медленно поползла.
— Пошла! Пошла, Сашок! Насколько же она умнее мудреца, ишака и директора вместе взятых.
— Смотри, наедешь на ремонтируемые машины, — сказал Званцев, опуская рычаг и останавливая танкетку.
— Вели расчистить площадку для маневра. Комиссию назавтра вызову. Дай свою зеленую «Мадонну», на которой сюда приехали. Я прямиком в ЦК.
— Жаль завтра танкеточку родненькую при них взрывать.
— Не грусти, Сашок. Мы вместо взрывчатки огнемет поставим.
— Огнемет нам по штату не положен. Не дадут.
— Один пустяк. У меня в лаборатории есть огнемет...
На следующий день к опушке примыкающего к Перловке леса одна за другой подъезжали машины высоких начальников.
Комиссия, созданная — по инициативе Иосифьяна — Турчаниновым, из ЦК партии, при поддержке Маленкова, заместителя Сталина в Государственном Комитете Обороны, высшем органе власти военного времени, была весьма представительной: наркомы электростанций и электропромышленности, Ломако и Кабанов, генералы Московского военного округа и представители ЦК.
— Ну и леса наши подмосковные! Ни на какие пальмы заморские не променяю, — сказал Турчанинов, стоя на краю полянки и вдыхая лесную прохладу.
— Что ж они, взрывать такую красоту собрались? Весь поселок переполошат. Еще подумает народ, что немцы подошли к Москве, блокаду столицы начинают, — сказал хромой генерал при орденах.
— Трудно поверить, что за какие-нибудь три дня можно сделать в лесу что-нибудь путное, — вторил ему второй тучный генерал.
— Я также сомневался, перенося сюда ремонтную базу из Серпухова, а у них получается. Мотосаперные батальоны идут на фронт, — заметил полковник Третьяков, начальник инженерного отдела МВО.
— Лучше раз рукой потрогать, чем трижды поглядеть, — сказал нарком электростанций Ломако.
— Пока вижу безграмотно изрытую окопами полянку, — проворчал тучный генерал.
— Это смотровые ямы, для осмотра и ремонта автомобилей, — пояснил Третьяков. — В полевых условиях же работают.
  
— Пора начинать Я в наркомате электриков собрал, — торопил Кабанов.
— Торпеда потому и торпеда, что в воде без препятствий движется. Сухопутной она быть не может на изрытой ямами полянке. Да и воронки от снарядов и бомб для нее вряд ли будут проходимы. Я из кустов посмотрю, как она застрянет в яме перед ними, — проворчал хромой генерал.
Званцев приподнял рычаг, постепенно увеличивая подачу тока, а когда танкетка тронулась, дал максимальное напряжение. Сухопутная торпеда ринулась из укрытия на поляну.
— Гляди, они вместо взрывчатки огнемет поставили, как бы тебя не обожгло, генерал! — крикнул вслед прихрамывающему представителю военного округа его напарник.
Но тот отмахнулся, скрывшись в зелени. Иосифьян мастерски вел танкетку, и она носилась по полянке, ловко объезжая препятствия.
— Цирк! — определил Кабанов.
— Впечатляет, — согласился Турчанинов.
— Будем кончать сеанс, — объявил Иосифьян.
— Куда ты едешь на кусты? Еще лесной пожар устроишь! — предупредил Званцев.
— Император Нерон в семи местах Рим поджег, чтобы полюбоваться пожаром.
— Не валяй дурака Нерон Карабахский. Я снимаю напряжение!
Яма перед кустами. Слуший дарагой! Хочешь, чтобы с позором она в ней застряла, да! Ишак в глазах у всех будешь, да!..
Званцев в растерянности еще выше поднял рычаг, вместо того, чтобы опустить. Танкетка рванулась на смотровую яму и с разбега перескочила ее, оказавшись перед кустами. Иосифьян в этот момент выпустил из огнемета струю.
Но она была не алою, а дымчатой. Кусты не вспыхнули, а покрылись грязно-серой пленкой.
Вдруг ветки раздвинулись, и на полянку вышел хромой генерал.
— Он сейчас загорится от взаимодействия с воздухом! — в ужасе вскрикнул Званцев.
— Противопожарная пена, не поджигает, а гасит огонь, — невозмутимо заявил профессор.
— Так ведь это огнемет, а не огнетушитель!
— Корпус огнемета, а в нем противопожарной пены в несколько раз больше, чем в огнетушителе. Ты мой машинный зал в лаборатории знаешь. Храм! Батарея огнетушителей нужна. Вот я и применил огнеметы, заменив горючее противопожарной пеной.
— Ишак и есть ишак. Это я про себя, — раздраженно сказал Саша. — Почему раньше не сказал?
— Думал человек, превративший задние колеса полуторки в торпеду, догадается, что игра с огнем в лесу — не пара пустяк, а серьезная угроза! Учить тебя всему надо, кацо.
Облепленный с ног до фуражки пеной, генерал, вынув платок, стал очищать ордена. Члены комиссии не могли удержаться от смеха.
Танкетка догнала пострадавшего, Иосифьян крикнул:
— Садитесь, товарищ генерал. Подвезем. Несмотря на хромоту, генерал догнал убегающую танкетку и вскочил, держась за огнемет.
Танкетка затормозила перед комиссией, и с нее победно сошел не веривший в успех предприятия генерал. Вид у него был уморительный.
— Что это ты, Кузьмич? В экипаже подкатил, а взмылился до пены, словно не он тебя, а ты его рысью по полянке вез, — с улыбкой спросил тучный генерал. — А что с огнеметом лесной пожар можно устроить, прав был. Изобретатели тоже догадались, и горючее в огнемете противопожарной пеной заменили.
— Какие молодцы! — говорил недавний скептик. — Не перевелись еще розмыслы на Руси. Это надо же! Сухопутную торпеду смастерили. Следует немедленно брать на вооружение Красной Армии! Я первый готов доказать ее преимущества.
— Наша комиссия наделена большими полномочиями. Я, честно говоря, сразу поверил в это новшество и заранее подготовил наше решение. Кстати, это мне было поручено Верховным главнокомандующим. Так что, при вашем согласии, его необходимо подписать от имени ГКО: «Шестьсот двадцать седьмой завод Электропрома не эвакуировать, а перевести на срочное изготовление тридцати боетанкеток. В связи с отъездом руководства директором завода назначить профессора Иосифьяна, главным инженером — военинженера третьего ранга Званцева и придать заводу специальный батальон под его командованием. Дать комбату Званцеву право отзыва из любых воинских частей нужных специалистов для прохождения военной службы при заводе». Если комиссия согласна, я тут же подписываю этот документ для немедленного исполнения. У меня в машине целая канцелярия. Шофер — за машинистку, — говорил Турчанинов.
Комиссия согласилась.
Турчанинов и шофер забрались на заднее сиденье машины, и оттуда послышался стук пишущей машинки. А вскоре появился сам документ на бланке с круглой печатью. Турчанинов зачитал его, и он вступил в силу.
Профессор стал директором, военинженер главным инженером и комбатом, солдатам предстояло встать к станкам и верстакам рядом с оставшимися старыми рабочими, задержавшимися с отъездом.
Времени не было. Немецкие танки рвались к Москве. Командующий Московским военным округом генерал-лейтенант Артемьев, пожелав лично вручить Званцеву мандат на право отзыва военнослужащих с нужными для производства специальностями, пожимая Званцеву руку сказал:
— Выручай, военинженер. Немцы не знают, допустить такого не могут, но между ними и Москвой нет армейских частей. Это факт! Я бросил туда курсантов и стариков-ополченцев, для которых сабля привычнее пулемета. Выручай своими тележками-камикадзе. За первый подбитый в городе танк — очередное воинское звание и орден тебе обеспечены. Валяй, браток!

Глава третья. ДЫХАНИЕ АНТИХРИСТА
  
Страшна антихристова сущность.
Он двадцать семь лет истреблял людей.
На смерть трусливо и бездушно
Стадами слал былых друзей.
Нострадамус, 
Центурии, VIII, 77,1555 г. 
  
— Вот и считай, Сашок, что открыли нам с тобой «шабашку», — говорил Иосифьян, сидя рядом со Званцевым в зеленой «эмке», когда тот отвозил его в Москву после испытания танкетки. 
— Что ты имеешь в виду под «шабашкой»?
— А ты не знаешь? Едем мы с тобой вдвоем в машине, так слуший дарагой. И для других сразу забывай. Это инфрасекретно! Понял?
— Еще бы!
— «Шабашка» от слова «шабаш», конец. Машина в воздух — все на волю! Ясно?
— Не очень. Проясни.
— Ты ж фантаст! Вообрази. Товарищ Берия собирает команду специалистов. Как это делает, узнать опасно... Создает им все условия и ставит задачу. Скажем, поднять новую машину в воздух, и тогда — шабаш! Всем — воля. Вообразил?
— Попробую на обратном пути. Только жутко.
— Чего бояться? Мы с тобой еще не доросли, не академики и не главные конструкторы... А своя «шабашка» есть! И все на воле!
Всю обратную дорогу по ночной Москве Званцев сидел за рулем. Фантазия его разыгралась, как в первые дни войны, когда он сидел в полупустой электричке и представлял себе Гитлера с окружением, готовящих прыжок тигра «Барбароссы».
  
В приемной начальника Главного управления «СМЕРШа» (смерть шпионам) не было стульев. Они были заменены откидными сиденьями вдоль отделанной дорогим дубом стены. На их краешках и пристроились вызванные «на ковер» генералы, не решаясь даже переговариваться между собой. 
Едва адъютант в полковничьих погонах, исполняющий обязанности секретаря, пропустил в страшный кабинет очередного посетителя, как тот, словно ошпаренный, вылетел оттуда. В дверях показался сам Абакумов, выше среднего роста, атлетически сложенный, с мерцающими глазами на скуластом лице. 
Ружейным залпом прозвучал стук откинувшихся сидений, когда вскочили разом посетители. 
— Я у Лаврентия Павловича, — бросил на ходу Абакумов адъютанту и вышел в коридор. 
По лестнице на следующий этаж он поднимался, шагая через две ступеньки. 
В приемной Берия секретарь-адъютант, уже в генеральском чине, встретил его многозначительными словами: 
— Вас ждут, товарищ генерал-полковник. 
Берия в неизменном золотом пенсне величественно восседал в кресле за затейливым письменным столом, судя по всему отнятым в революцию у бывшей знати. 
— Можно подумать, что вам пришлось ехать ко мне через весь город, — недовольным тоном произнес он, добавив: — Впрочем, может быть, и придется ездить, но не так уж далеко. 
— Я без лифта. Думал, что так быстрее, — переводя дыхание, оправдывался Абакумов. 
— Садитесь, — указал Берия на стул перед длинным столом для совещаний. 
Сам он поднялся и, подражая Сталину, стал расхаживать по кабинету, заложив одну руку за спину. 
— Главнокомандующий сейчас занят переломом хода военных действий в нашу пользу. Ему некогда. Это надо понять. Мы должны поставить перед собой новую задачу. 
— Товарищ Сталин?— с придыханием повторил Абакумов. 
— У нас есть другой главнокомандующий? — едко спросил Берия. 
— Нет, что вы, Лаврентий Павлович! 
— Отныне мы должны помогать фронту, не только вылавливая немецких шпионов, а создавая у нас новые виды вооружения. 
— Да, но... — пытался было вставить слово Абакумов. Берия насмешливо посмотрел на него, снял и протер пенсне: 
— Не думаешь ли ты, что твои следователи на это способны? 
— Нет, конечно, Лаврентий Павлович. 
— Следователи должны будут подготовить творческий материал из мыслящих специалистов. 
— А где их брать? 
— А это уж твое дело. Найди. Ученых и инженеров пруд пруди. Отбери себе нужных людей и — к нам. И никаких церемоний. 
— Вас понял!— вскочил начальник «СМЕРШа». 
— Без наград не останемся. Ступеньки сделаешь и для меня и для себя, поскольку я тебе место освобожу. 
— Целевые группы организуем. Под охраной!— радостно воскликнул Абакумов. — Будут работать как миленькие! 
— Как миленькие работать станут, если им сказать: «Объект в воздух— все на волю!» Понимаешь? Пряник лучше кнута. 
— Все ясно. Тотчас приступаю, — и Абакумов строевым шагом вышел из кабинета... 
Это был старейший московский аэродром. Его поле помнило еще паровой самолет Можайского, который пролетел над землей всего несколько сажен. Здесь в разные периоды испытывали свои первые неуклюжие модели профессора Крылов и Жуковский, считающиеся отцами воздухоплавания. По их книгам учились все западные завоеватели воздуха. Выведенные русскими корифеями науки теоретические формулы легли в основу всех летательных аппаратов тяжелее воздуха. 
Достойным их учеником и продолжателем был лидер советского самолетостроения Андрей Николаевич Туполев, удостоенный того, что его инициалы АНТ красовались на крыльях созданных им самолетов. Последний из них проходил летные испытания в воздухе. Его создатель стоял в чистом поле военного теперь аэродрома. Полуседой, коренастый и, судя по чуть расставленным словно вросшими в землю ногам, твердо стоящий на земле человек, он, запрокинув голову, наблюдал за вычурными виражами дерзкого летчика-испытателя. 
Помощники Туполева, инженеры и конструкторы, зорко следили за выражением лица руководителя и за тем как шевелятся его руки, сжимаются и расслабляются пальцы, словно лежащие на рычагах управления. Он будто сам выходил в пике, делал рискованный маневр, летел кверху колесами, выпуская убранные шасси, как для посадки на облако, плавно переходя в нормальный полет. По движениям бровей и уголков губ шефа люди старались угадать, какие еще изменения решит внести великий Туполев в свою чудо-машину? 
Бесцеремонно расталкивая окружение, к Туполеву приближался Абакумов. Он глядел на главного конструктора то мутнеющими, то вспыхивающими глазками. Два офицера с только что появившимися на вооружении в Красной Армии автоматами, висевшими на ремне за правым плечом, дулом вниз, для удобства вскидывания, сопровождали его. 
— Наше вам поздравленьице, Андрей Николаевич! Дозвольте получить автограф ваш, для меня лично бесценный, на расписочке вот этой, и мне ее вернуть... 
Туполев прочел взятую бумагу, побледнел и схватился за сердце. Один из инженеров успел подхватить его под локоть, но тотчас был оттеснен офицерами-автоматчиками, вцепившимися в пожилого человека, вовсе не оказывающего сопротивления, и лишь с презрением сказавшего: 
— И вы, что же, гражданин нарком, всех юбиляров арестами награждаете? 
— Ну что вы, Андрей Николаевич! Какой же я вам «гражданин нарком». Мы не первый год знакомы. У меня имя отчество есть: Виктор Семенович я для вас, как и Берия— Лаврентий Павлович. У него разговорчик с вами будет. 
— Как бы не повредило наркому у Берия такое панибратство с арестантом. 
— Ну что вы, Андрей Николаевич! Разве это арест? Просто заместо простой бумажечки ордерок для ареста дуралею-адъютанту под руку попался, а прокурор, приема ожидамши, стал ордерки подписывать. Ну и тот подмахнул. 
— Прекратите валять дурака. Иосифу Виссарионовичу все будет известно. 
— Непременно. Лаврентий Павлович все доложит. А ну! Отставить разговорчики! Не хочет по-хорошему. Заставим помолчать. И наручники наденем, — мерцавшие в глубине глазных впадин точки по-волчьи вспыхнули злыми огоньками. 
И больше в наркомовской машине не раздалось ни звука. Туполев не боялся наручников, он пытался понять смысл происходящего. Не найдя разумного объяснения, вспомнил судьбу маршала Тухачевского. Видимо, руки Гитлера тянулись к «маршалу самолетостроения». Готовый к ложным обвинениям о передаче своих мыслей врагу, Туполев задумался о тех усовершенствованиях для последней машины, которые, как ему казалось, сделают ее еще лучше. 
К Берия поднимались вдвоем, в лифте, оставив охранников внизу. Абакумов мерцающим взглядом хмуро поглядывал на Туполева, удивляясь его спокойствию. 
  
В приемной Берия никого не было, кроме дремлющего генерала, адъютанта Берия. Сам он сидел у себя в кабинете, ожидая обычного ночного вызова. Правительство и члены Политбюро эвакуировались в Куйбышев. На Лубянке остались только Берия да его верный пес Абакумов. Военные не в счет. Война круглосуточная. Сталин сам ночью не спал и другим не давал, поддерживая этим если не боеспособность армии, то хотя бы напряженность среди своего окружения. 
Берия встал при появлении Туполева: 
— Здравствуйте, Андрей Николаевич. Надеюсь, как умнейший человек, вы оцените нашу заботу о вас и вашей работе, поймете своеобразный способ вашей защиты... А понять — это простить. Поверьте, мы обычно не просим ни у кого прощения. 
— Чтобы понять благо издевательств надо мной, мне понадобится ваша помощь, Лаврентий Павлович. 
— Ради Бога, Андрей Николаевич! Я к вашим услугам. Спрашивайте. 
— Зачем было позорить меня, арестовывать при всем честном народе, верившем мне, отдающем все силы Родине? Зачем было двум молодцам с автоматами тащить меня под руки с поля, будто я упирался ? Зачем бросать меня в темницу вместе с уголовниками? Не знаю, в Бутырках, Матросской тишине или Лефортово? 
  
— Лефортово, — тихо перебил Берия. — Туда будут приносить вам передачи и письма, получать ваши. 
— Какая от этого польза социалистическому государству, строящему коммунизм? 
— Огромная! С вашей помощью мы отстоим Родину, завоюем воздушное пространство... 
— И все это из Лефортовской тюремной камеры?— насмешливо спросил Туполев. 
— Андрей Николаевич! — укоризненно покачал головой Берия. — Неужели вы не поняли, что мы на войне и это все — военная хитрость. Только для всех, и прежде всего для врага, вы арестованы и заключены в Лефортовскую тюрьму, а сами будете жить в уютном особняке на берегу Байкальского моря Иметь по своему выбору любых помощников, огромный завод и колоссальное алюминиевое производство, для выпуска невиданной армады воздушных кораблей, созданных в абсолютно неуязвимом для врага месте. 
Сам так и не сев, но усадив «гостя!» в кресло, Берия прошелся по кабинету. Остановился перед ошеломленным Туполевым и продолжил: 
— У вас образуется рабочий коллектив не принудительного, рабского труда из зеков концлагерей, а специалистов, занятых привычным делом, совершающих подвиг ради общей Победы и собственной свободы. Лозунгом для всех вас будет: «Новый самолет в воздух — все на волю». «Шабаш», по- рабочему говоря, то есть конец. 
Он достал из шкафа бутылку кахетинского и наполнил два бокала. Один передал Туполеву, а свой поднял: 
— Назовем наше тайное предприятие «шабашкой». Бокалы были осушены и наполнены вновь. 
— Для нее уже есть задание товарища Сталина: создать скоростной бомбардировщик, способный беспосадочно и без дозаправки долететь до Берлина и обратно. 
Берия залпом выпил свой бокал, а Туполев задумчиво рассматривал мениск золотистого вина в своем. 
— Продолжение ваших работ в Москве грозило бы вам смертельной опасностью. Уже готовятся покушения на вас. Мы хотим вас уберечь для страны и для нашей Победы. 
На столе Берия громко зазвонил, казалось, запрыгал красный телефон. 
— Он! Его время! — воскликнул Берия. Держа недопитую бутылку в одной руке, другой осторожно снял трубку: — Слушаю, товарищ Сталин. Все так, как было намечено, Иосиф Виссарионович. Взяли при большом стечении публики. Полный аншлаг. Реалистично, правдиво до последней степени, как завещал Станиславский. Думаю, что за сыгранную роль он в свою труппу взял бы. Как Туполев? В полном порядке. Уже несколько часов мой гость. Мы с ним ваше любимое кахетинское выпили, за ваше здоровье! Я горло смочил, он справедливый свой гнев смиряет. Ведь работать вместе придется. Ваше задание ему передал. Хотите сами подтвердить ? Передаю ему трубку, — и, устало опустившись в кресло с высокой спинкой, протянул Туполеву телефонную трубку на скрученном спиралью проводе, какие тогда еще нигде не встречались, подобострастным шепотом произнес: — Сталин! 
— Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Спасибо... Ничего. Так... сердечко напоминает порой о своем существовании... Я тоже думаю, что санаторный режим в сосновом лесу ему на пользу. Ведь у меня целитель волшебный... Нет, нет! Его не надо забирать, да еще вместе с клиникой. Это моя работа — замечательный жизненный стимул. Потому настроение на работе бодрое и ко дну не иду. И если б не сегодняшний спектакль, седины бы меньше было... Да, да, Лаврентий Павлович, Абакумов все объяснили... Ну, что сказать, товарищ Сталин... Продумать надо. Задание неимоверной трудности. Нигде в мире ничего подобного нет. Это ведь не чкаловский перелет в Америку. Вернуться надо, и без дозаправки. Немцы не заправщиками встретят, а «мессершмидтами». Конечно, вы правы, голова дана, чтобы думать, а не унитаз заполнять... Как я понимаю, у меня только один выбор: или Псевдолефортово или Лефортово. Мечта у меня есть, теоретически выполнимая. Сверхзвуковую скорость превзойти... Буду рад, товарищ Сталин, если позвоните из Москвы... Непременно выпью за ваше здоровье. 
Берия, сняв пенсе, откинулся на спинку кресла и, приоткрыв рот с золотыми зубами, спал. Проснулся мгновенно и его неприятно пронзительные глаза, вновь прикрытые стеклами пенсне, словно и не спали.  
 
Званцев у переезда близ Северянина не выехал на Ярославское шоссе, а свернул в Лось. Решил переночевать сегодня на даче у стариков. Самому прийти в себя и рассказать им, конечно, не о Берия, а о своем новом назначении.

Глава четвертая. ИСХОД
  
Сгустились тучей облака.
Спешит, бежит людей река.
  
Работа на заводике в Самарском переулке, бывших механических мастерских, размещенных в старых конюшнях, закипела. Нарочные привозили из Перловки эскизы деталей разобранного по приказу Званцева самостоятельно бегающего заднего моста полуторки, чтобы не конструировать его снова, а делать копии действующего образца.
Уже несколько готовых танкеток стояло в тесном дворике завода, но их не забирали. Наконец из штаба военного округа пришло предписание погрузить станочное оборудование и готовые изделия на подготовленные в Перловке грузовики и не позднее 16 октября 1941 года начать движение по Горьковскому шоссе к городу Коврову, где оставить бригаду для продолжения работ. Далее передислоцироваться на Волгу, в Горький, и организовать там производство танкеток.
Саша передал приказ Иосифьяну. Тот покачал головой.
С горечью смотрели друзья, как грузили только что укрепленные на фундаменте и опять снятые с него станки, как укрывали брезентом поставленные в кузове на ребро танкетки.
Зеленая «эмка» с директором и главным инженером возглавляла автоколонну. В последней полуторке с танкетками сидел рядом с шофером старший политрук Жаров, а в кузове, укрывшись брезентом, — ветераны Званцевской группы. Им уже не надо было возвращаться ни в Перловку, ни под Серпухов в расформированный 39-й запасный саперный батальон. Теперь уже майор Зимин ждал нового назначения. Поразившись успехам Званцева и прочтя решение ГКО о создании под его командованием специального батальона, он передал старшему политруку комиссару Жарову круглую печать воинской части № 5328. Под этим номером и будет отныне числиться специальный батальон, приданный «заводу боетанкеток» № 627.
Улицы Москвы были неузнаваемы. Люди толпами бежали из города, страшась зверств гитлеровцев. Говорили, что Гитлер хочет стереть с карты мира Москву, куда так стремился, чтобы принять парад своих доблестных войск на Красной площади с «мечетью» (храмом Василия Блаженного), так и не снесенной, по замыслу бежавшего из русской столицы Наполеона. На проезжих частях улиц валялись непосильные для дальнего пути чемоданы или детские коляски без колес, отвалившихся, не выдержавших веса захваченного скарба. Детей вели за руки или несли на руках. Они плакали и жаловались на усталость. Старушка несла вверх «ногами» дорогую ей икону. Седые, в белых шапочках вместо пилоток старики-санитары, впрягшись парой, везли тележку с забинтованными солдатами. Там и тут, подозрительно оглядываясь, шныряли отставшие от своих частей солдаты, и даже офицеры. Над уходящей толпой висел гул нестройных голосов. Но четко выделялся знакомый голос радиодиктора. Вместо фронтовой сводки он передавал результаты седьмого тура чемпионата Москвы по шахматам:
— Во встрече двух лидеров мастер Евгений Загорянский получил подавляющее преимущество против прошлогоднего чемпиона Василия Панова. Мастер Петр Романовский... — передача прервалась, и тот же голос возвестил: — Через несколько минут слушайте сообщение «В последний час».
В воздухе крутились и планировали в ноги бредущим какие-то бумажки с текстом отпечатанным на бланках.
— Не многие вернутся с поля боя, — процитировал Иосифьян.
— Но вернутся обязательно! Не отдадим Москвы! — заверил Званцев.
Перед отъездом с завода к комбату и директору явился парламентарий от солдат и рабочих.
— Разрешите обратиться, товарищ комбат?
— Докладывайте, сержант Курганов. Что там у вас?
— Так что, товарищ комбат, ребята решили партизанский отряд в Москве образовать. Командиром вас, товарищ комбат, выбрали. Производство танкеток скоро не возобновить, а здесь драться уже завтра надобно. Каждый человек, каждая винтовка на счету. Укроемся в Лосиноостровском заповеднике. Там в гуще и нынче лоси водятся, и нам грешным место найдется. Мы рядком устроимся и набеги на немцев делать будем беспощадные. Базы их и штабы разные взрывать станем. Наши старички-рабочие, кого в армию не взяли, разведчиками будут, девчонки заводские связистками послужат. Дайте «добро», товарищ военинженер. А то немцы завод наш на свои нужды работать заставят. Лес заповедный на Перловку выходит, на полянку нашей ремонтной базы. Там кое-что осталось. Бабы с окрестных деревень жратву приносить будут.
— Ладно скроено, без швов. А ты, танкист, не только мастер на все руки, но и речи держать мастак. И кто это все так ловко придумал, что глупым немцам невдомек будет?
— Да все я, товарищ комбат. Вы уж извините, ежели что не так.
— Поймите, вы оба! Я и все, кто с тридцать девятого года в армии. Мы не находимся в окружении или в безвыходном положении, когда помочь Родине можно, только уйдя в1 лес к партизанам. Получен приказ, учитывающий общую обстановку. Его невыполнение грозит директору административным взысканием, а комбату — трибуналом и расстрелом. Разговор окончен. Выполняйте приказ.
И приказ был выполнен. Автоколонна двигалась по Горьковскому шоссе, следом за такими же автоколоннами заводов, покидающих столицу.
— Саша, мы должны вернуться, и вернуться первыми. Притом немедленно, навстречу беженскому потоку, чтобы развернуться в полупустой Москве. Мы должны возникнуть, как феникс из пепла. Мы с тобой завод-институт создадим для нужд фронта. Лучшие научные силы привлечем. Я знаю, где их найти, — Иосифьян выжидающе посмотрел на Званцева.
— А приказ? А трибунал?
— Пустяк! Приказ выполняется. В Коврове оставим часть завода и батальона. Пришлют готовые к бою танкетки. А трибунал? «Когда дипломаты шумят — пушки молчат». Когда пушки палят и танки взрываются — судьи гадают, кто победит. Победителей не судят. Побежденных добивают. В пустой Москве мы с тобой такое натворим, что десяток расстрелов заслужим, но для Победы не пустяки, а шедевры дадим, и судьи молчать будут в тряпочки. Шедевр — не пара пустяк. Его не на конюшне в Самарском переулке создавать надо, а во дворце. Я такой присмотрел у Красных ворот. К нашему приезду пустой будет.
— Ну, была ни была! Русский изобретатель Кулибин великим стал, когда его во дворец взяли, за часовыми механизмами присматривать.
— В нашем, Сашок, дворце все часы час Победы покажут!
— У меня приказ. Мы танкетки против немцев, а не для них готовили. Вот наладим дело в Коврове. Другую группу в Горький с Виктором Васильевичем Жаровым направим. Вот тогда сами обратно навстречу потоку махнем.
— Нельзя медлить, Сашок, нельзя. Мы в пустой Москве таких дел натворим. Я всегда говорил, что институты не чертежи должны выпускать, а новое изделие с разработанной технологией и оснасткой. Верно, я говорю? Мне всегда места не хватало для размаха. Пустяк делали. Одни отчеты для туалетов. Завод-институт должен быть как единое целое. И серию, сразу серию производству передавать. А это уже не пустяк.
Профессор развивал свои новаторские мысли, а Саша то и дело съезжал на обочину перед застрявшим грузовиком с поднятым капотом и копошащимся под ним шофером. Автоколонна вытесняла растянувшуюся по шоссе бесконечную ленту беженцев в заросший, но вязкий от осенних дождей кювет.
Иосифьян сладко уснул, сидя рядом с Сашей, управлявшим машиной. Проснулся он, словно от толчка, когда машина встала:
— «Это что за остановка? Бологое иль Поповка?»
— Это город, брат, Ковров. Разгружаться будь готов.
— А обратно?
— Обязательно вернемся. Не отдадим Москвы, — еще раз подтвердил Званцев.
На перекрестке, что за пустырем перед Ковровским заводом, живой статуей стояла молоденькая регулировщица. Как на витрине дамских мод выглядела на ней щеголевато-изящная военная форма. Армейский автомат за плечами напоминал о беспрекословности выполнения ее приказов, подкрепленных автоматной очередью при ослушании любой машины, хотя бы генеральской. Стоя изваянием повелительницы шоссе, она артистически отработанным движением поворачивалась то в профиль с курносым носиком, то серьезным круглым личиком со светлой челкой, выпущенной из-под заломленной пилотки, и грациозно протянутой рукой с флажком отдавала распоряжения всем, кто подъезжал к ее владению.
Вскоре это предстояло сделать Званцеву.
Наладив доводку незаконченных танкеток, предназначенных для отправки в Москву, комбат уже отобрал первую для возвращения группу во главе с ним и профессором Иосифьяном.
Зеленую «эмку» заправляли горючим. За нею следом пойдет освободившаяся от груза полуторка с первым отрядом бойцов — работников будущего завода-института под командованием сержанта Виктора Званцева, откомандированного военкоматом в батальон № 5328, где комбатом был Саша Званцев, его брат.
В «эмку» уселись: Званцев — за руль, рядом с ним — Иосифьян, надевший на себя запасную военную форму Куцакова, в шутку называя себя Куцакяном. Их помощники: Печников, Савочкин, танкист Курганов — с комфортом устроились на мягком заднем сиденье.
На перекрестке снова увидели знакомую регулировщицу, вставшую с утра на свой пост. Званцев световым сигналом запросил поворота на Москву и улыбнулся «царевне дорог», как мысленно прозвал ее. В ответ она царственным жестом дала «добро» на столицу, и Саша выехал на середину перекрестка, но нужная ему полоса шоссе оказалась занятой.
Поток покидающих Москву машин и усталых пешеходов со вчерашнего дня не убавился. Автоколонны, двигаясь по своей проезжей части, вытеснили пешеходов. И они, кто с тачками, кто с детскими колясками с детьми или домашним скарбом, оказались на встречной полосе, преградив Званцеву путь на Москву. Регулировщица с флажком пришла ему на помощь. Но, в отличие от автомобилистов, пешеходы неохотно подчинялись ее сигналу, теснясь к обочине. Званцев решил своим сигналом помочь им. Но едва он двинулся с места, откуда-то из городских переулков вырвался огромный грузовик с колесами в печниковский рост и, как говорится, нахально подрезал «эмке» нос, нацелясь на ту же «московскую» полосу шоссе, забитую беспорядочной толпой беженцев.
Регулировщица, разгневанная беспардонным у нее на глазах поведением мощного грузовика, армейским шагом направилась к кабине нарушителя и увидела, как водитель дернул за шнурок. С близкого расстояния она не заметила зашторенной клетки на крыше кабины, но услышала пронзительный голос:
— Танки! Танки! Спасайтесь!
Толпа перед машиной в миг рассыпалась, и он устремился в открывшуюся брешь. На соседней полосе люди повыскакивали из машин в поисках укрытия.
Конечно, паника и замешательство охватили лишь передние, услышавшие панический голос с грузовика, ряды многокилометровой ленты «исхода». Назад истерический крик передавался искаженным: «будто в Коврове уже немцы, что идет бой за шоссе, обе стороны несут большие потери». И мало кто услышан все тот же голос из птичьей клетки:
— Попка-дурак! Попка-дурак!
— Попугай! — воскликнула начальница перекрестка. — Ну, погоди! Я вам покажу, как порядок нарушать и попугаями пугать. Нюрка! — совсем не по-военному на весь перекресток крикнула она.
Правофланговая, высокая, тоненькая девушка с одной лишь полоской на погонах, а не с двумя, как у подруги, но тоже с автоматом за спиной, вытянулась перед ней.
— Подменишь меня на посту, а я на попутной догоню нарушителей. Пропусти две «санитарки» на Москву следом за «эмкой», — распорядилась начальница перекрестка и подошла к ожидавшему начала движения Званцеву.
— Разрешите обратиться, товарищ военинженер?
— Прошу, товарищ старший сержант.
— Помогите догнать нарушителя. Званцев открыл дверь.
— Садитесь, — сказал он и подвинулся вправо.
Девушка, нисколько не смутившись, приняла приглашение, и Саша ощутил тепло женского тела, вынужденно прижавшегося к нему, нажал на газ и рванул вслед за удаляющимся с попугаем в клетке на кабине грузовиком,
— Вы лучше к нам бы сели, девушка. У нас мягче и водителя б не стеснили, — сладким голосом предложил Печников.
— Я вам не девушка, товарищ воентехник, а старший сержант при исполнении обязанностей и мягких перин не ищу.
— Разговорчики!! — строго одернул обоих комбат.
Он уже догнал нарушителя и, выехав на обочину, легко обошел грузовик, встав перед ним поперек шоссе. Регулировщица выскочила из «эмки» и, сняв автомат с плеча, направилась к водительской кабине. Званцев не усидел и вышел за нею следом. Иосифьян присоединился к нему, Печников тоже, оставив Савочкина и Курганова стеречь «эмку», лакомый кусочек для армейской шоферни.
Попугай, без конца выкрикивал:
— Попка-дурак! Попка-дурак! Танки! Танки! — и снова: — Попка-дурак!
Сбежавшиеся водители, смешком скрывая смущение, вернулись к своим машинам. Движение автоколонн возобновилось. Пешеходы возвращались со скошенного поля или вылезали из кювета.
Регулировщица, сопровождаемая офицерами, потребовала, чтобы водитель грузовика спустился на шоссе.
Перетрусивший парень в гражданской куртке и кожаной кепке по-цирковому спрыгнул, не воспользовавшись лестницей:
— Прошу извинить, товарищи, глупую птицу. Она вообразила, что представление начинается. Я — артист. Оставлен по брони при цирке. Везу свой номер нашей фронтовой бригаде циркового искусства, скрашивающей отдых доблестных бойцов Красной Армии. Пусть посмеются, глядя, как мои животные покажут — «Не так страшен танк, как его малюют».
— Довольно, товарищ водитель. Надо было бы отобрать у вас водительские права, но я ограничусь реквизицией источника беспорядка на дороге.
— Реквизит? — не понял артист цирка. — Он весь здесь со мной. Замечательно дрессированные хрюшки, куры, лебеди, ну и наша звезда — попугай.
— Вот попугая-то я у вас и заберу.
— Это невозможно! Товарищи офицеры! Вступитесь за воюющее рядом с вами искусство. Без попугая рушится весь спектакль. Своим паническим криком Попка открывает действие. Куры с кудахтаньем разлетаются со своих насестов, но навстречу угрюмым танкам появляются великолепные лебеди, их вытянутые шеи знаменуют длинноствольные противотанковые орудия. И танки, словно поджавшие хвосты «тигры», сраженные «лебедями» Красной Армии, или замертво падают, или обращаются в бегство. Это очень смешно и вселяет уверенность в нашу силу против фашистских зверей. Полюбуйтесь на них. Уморительный вид. Я открою среднюю стенку кузова. Смотрите, смотрите!
Из открывшегося кузова пахнуло хлевом и курятником. Разделенный на три этажа кузов вместил внизу штук двадцать свиней, выкрашенных под тигровую масть. На втором этаже на насестах дремало множество кур. Пол третьего этажа был просторной ванной, где царственно плавали белоснежные лебеди.
— Уважаемая начальница, товарищ старший лейтенант...
— Сержант, — поправила регулировщица.
— О! Это еще выше, потому что ближе к народу. Не отнимайте у меня и отдыхающих после боя красноармейцев это представление. Проколите мой талон на право вождения, сделайте на нем письменное замечание. Но, может быть, вам самим придется посмотреть паше представление. Не только труппа моя приближается к передовой, но сам фронт с немецкими танками приближается к нам.
— Ладно! — решительно объявила глава дорожного движения. — Попугая в клетке повесишь в курятнике. Давай талон. Дырку в нем сделаю. Закрывай свой зверинец.
Артист тотчас выполнил все приказания. Получив свой талон, посмотрел его на свет, покачал головой и патетически воскликнул:
— Пробитое пулями знамя!
Регулировщица подошла к Званцеву, взяла под козырек и, словно рапортуя, сказала:
— Товарищ военинженер третьего ранга! От имени военной инспекции дорог объявляю вам благодарность за помощь в задержании нарушителя.
— А вам, товарищ старший сержант, передаю сердечное спасибо от войсковой части № 5328 за поступок истинной царевны дорог, — ответил Саша, прямо смотря в васильковые глаза «царевны». — До сих пор я только воображал вас ею, когда вы стояли на посту.
«Царевна» зарделась, потупилась. Еще раз взяла под козырек, перекинув автомат за плечо. Увидела мотоциклиста, виляющего между машинами, чтобы проскочить в Ковров. Флажком остановила его, вскочила на заднее седло, и взревевший, словно от радости, мотоцикл уносил ее от Званцева, обернувшуюся, с поднятой в знак прощания рукой.
Комбат предусмотрительно пропустил две санитарные машины вперед, и поехал следом. Их пронзительные сирены прокладывали путь на Москву.
Навстречу им двигались машины и густая толпа людей, катящих кто тачки, кто детские коляски с вещами. Горе, большое общее горе сдавливало горло каждому из них.
Потемневшее, затянутое тучами небо прорезали светлые щупальца прожекторов. В одном месте они, словно сговорившись, скрестились и высветили силуэт вражеского самолета-разведчика. Вокруг него вспыхивали яркие облачка разрывов зенитных снарядов. Самолет круто пошел вниз, оставляя за собой клубящийся дымный след. Вдали вспыхнул огненный фонтан — и накрылся черной тучей.
— Сбили! Сбили! Это не пара пустяк! Ай да девочки! Они не только на перекрестках отважно стоят! — радостно воскликнул Иосифьян.
Все зенитные батареи города были в основном девчачьи. Девушки, как ангелы, защищали город от нападения сверху. В выглаженных гимнастерках, безжалостно перетянутых поясками, в лихо затомленных пилотках и в начищенных сапожках, они как бы вели на веревках по бульварам длинные надутые чудища-аэростаты, удерживая их от взлета. Поднявшись на длину веревок в нужных местах города, эти летающие сторожа не дадут воздушным разбойникам пролететь на малой высоте, расстреливая прохожих из пулеметов. И девичьими усилиями эти чудища, похожие на исполинских рыб, день и ночь защитной сетью висели над городом.
— Сбили, сбили! — весело подтвердил Печников. — Знало командование, кому поручить. Женщины — они без промаха бьют.
— А ты что? Пострадал? — спросил танкист Курганов.
— И не раз, — хмуро ответил Печников.
Въехали в город, удивив на КП проверяющих документы направлением своего движения. Приказ за подписью самого командующего МВО открывал им доступ в эвакуируемый город.

Глава пятая. ЗАВОД ИМЕНИ ЖЮЛЯ ВЕРНА
  
Мечтой научною романтик
Сумел читателей увлечь.
  
Машина уверенно направилась к центру. Там у Красных ворот размещался эвакуированный НИИ-20. Он занимал роскошный особняк какого-то нефтяного магната. Вокруг высились многоэтажные помещения, пригодные для цехов и лабораторий нового завода-института, пока не имеющего ни названия, ни вида на жительство.
В день его рождения, поздним вечером 16 октября 1941 года, поезда с эвакуированными предприятиями и министерствами отходили с разных вокзалов один за другим. Люди размещались в теплушках — «сорок человек, восемь лошадей». Лошадей не было, но людей набивалось и поболее сорока.
На улицах кружили в пыльных облаках бумажки с круглыми печатями и машинописные листки из брошенных в панике шкафов. Званцев и Иосифьян осмотрели особняк, объявив его занятым батальоном комбата Званцева, поставив охрану во главе с сержантом Виктором Званцевым. Его, призванного в армию, Мытищинский военкомат направил к брату-комбату, посланному в Серпухов и уже заслужившему стремительное повышение. Виктор, как и младший брат, прибыл из Коврова, на полуторке вместе с группой бойцов — слесарей, токарей, фрезеровщиков.
Особняк оказался действительно роскошным. Мраморные лестницы, скульптурные украшения, великолепные камины, художественная роспись потолков, китайский шелк на стенах. Иосифьян, как директор, занял кабинет с камином и старинным письменным столом. Распорядился раскрыть стыдливо спрятанные изображения прекрасных обнаженных женских тел на потолке.
Главный инженер выбрал комнату напротив, шутя: — Прежде был всегда в долгах, теперь буду в шелках. Она прилегала к бальной зале, где разместили конструкторское бюро во главе с вызванным уже из Горького лейтенантом Зубковым.
Рядом с порталом особняка, куда подъезжали когда-то кареты с разодетыми дамами, на вымощенном камнем дворе стоял дом с фундаментами станков. Инженеру Савочкину поручили создать здесь механический цех, пополнив его невывезенным оборудованием уехавших заводов. На другом этаже должен был возникнуть электроцех высокой частоты. Молодой будущий академик Займовский собирался получать здесь постоянные магниты небывалой силы, ради чего он сам, после телефонного звонка, прибежал к Иосифьяну. Так же узнал по телефону о возникающем институте доктор технических наук Бабат и получил неограниченные права действовать для воплощения своих идей транспорта на токах высокой частоты. Во втором дворе, замкнутом однотипными зданиями, намечалось создать химическую- и радиолаборатории, последняя разрослась в радиоцех.
Иосифьян и Званцев занялись привлечением в институт оставшихся в Москве ученых и инженеров, чем бы они ни были заняты. Первый их набег был на ВЭИ, Всесоюзный электротехнический институт, где они оба прежде работали. Унылый вид пустынного двора, окруженного пустующими зданиями, сжимал у друзей горло. Вдали, между лабораторией Иосифьяна и Опытным заводом, виднелась фигура высокого горбившегося человека с ружьем за спиной.
— Сорокер! Что ты тут делаешь?
— Сторожу, Андроник Гевондович. В ночную смену вышел.
— Первый в стране расчетчик электромашин в сторожах?! А ты из своей берданки стрелять-то умеешь?
— Дали — вот и взял.
— Это вроде ответа на вопрос, играешь ли ты на скрипке? «Не знаю. Не пробовал»! Зато рассчитать любое электроустройство можешь, не пробуя. Есть у тебя для фронта ценная идея?
— Конечно, есть. Но сунулся с ней — и получил ответ: «Сейчас воевать надо, а не изобретать».
— И ты утерся? А ведь «чтобы воевать, надо изобретать!» Собирайся! Сдавай свою берданку и скажи, что распоряжением командующего МВО ты зачислен в батальон военинженера Званцева при шестьсот двадцать седьмом заводе, в воинскую часть ученых и изобретателей № 5328. Там не ишаки какие-нибудь, а настоящие люди. Управляемую сухопутную торпеду сделали — Москву защищать.
— Как это торпеда сухопутная, да еще и управляемая? Не понимаю.
— У нас многое поймешь. Даже что такое «пара пустяк»!
— Тогда заглянем вон в тот корпус, где два окна светятся. Там Вадим Охотников за свои «пустяки» получил звание Заслуженный деятель науки и техники, а в соседней комнате инженеры Хлебцевичи удивляют своими поделками тайных замков и хитрых мин.
— Берем! Такие ребята нам подходят. Верно, Саша?
Охотников оказался полным и жизнерадостным человеком. Он неохотно оторвался от наладки микрофона не-бывалой чуткости, действующего на изменении емкости. Изобретатель объяснил, что такой микрофон приведет в действие любое устройство, начиная с сигнальной сирены и кончая уничтожающим взрывом на любом отдалении.
— Вы для нас неоценимый клад! Здесь вы работаете на грани возможного. У нас перейдете эту грань! — заверил Иосифьян.
И они обменялись рукопожатиями.
Молодые люди, братья Хлебцевичи, были полны идей и охотно демонстрировали различные хитроумные модели для разных целей, включая межпланетные путешествия.
— Это понадобится, а ваши неизвлекаемые мины и сейчас нужны, как воздух. Словом, наши вы теперь!
За два дня такой охоты за фантазерами по академическим и ведомственным институтам в Хоромном тупике, в особняке с пристройками и конюшнями, где сделали гараж, собрался разношерстный коллектив энтузиастов, готовых к воплощению своих выдумок.
Каменный двор особняка успели занять боетанкетками, готовыми встретить немецкие танки, но те уже были отброшены от Москвы.
Званцев, проезжая в «эмке» по Пушкинской площади мимо здания Радиокомитета, увидел у входа невысокого лейтенанта в армейской шинели с чужого плеча и узнал в нем Кирилла Андреева из Детиздата. Редактор «Пылающего острова» сделал его, начинающего автора, писателем. Званцев вышел из машины. Учитель-лейтенант и ученик-военинженер обнялись.
— Откуда вы, Кирилл Константинович?
— С фронта, с передовой. Я из дивизии ополченцев. Стоим рядом с подоспевшими сибиряками. Жуков остановил немцев. Нас отводят на отдых. Мне увольнительную даже дали. Надо в Радиокомитет. Тут моя постоянная передача идет — «Музыкальная шкатулка».
— Всегда слушал. И не думал, что она продолжится.
— Дело не в этом, а в Жюле Верне. Я готовлю трехтомник: «Три жизни Жюля Верна». Все бесценные материалы остались у Надежды Ниловны, жены моей. Не знаю, что с ней будет и куда денугся материалы для книги — смысла моей жизни.
— Все решается просто. Вот мой мандат. Я отзываю вас в свой батальон и, как главный инженер завода-института, назначаю вас заведующим бюро информации. Ваша задача — отыскивать нам в мировой фантастике темы для фронтовых разработок. Мы собираем у себя фантастов от науки и техники, чтобы дать фронту необычные разработки. Искал Юрия Долгушина, автора «Генератора чудес», а нашел вас, великого знатока мира фантазии. Самые невероятные идеи найдут у нас применение и помогут одолеть фашистов, защитить Союз. Жену вашу библиотекарем сделаем. А идеи фантастов реализуем.
— Тогда вашему заводу не хватает названия: имени Жюля Верна.
— Верно, Кирилл Константинович! Это ваш первый вклад: теперь наш завод-институт будет носить имя Жюля Верна.
Московские «партизаны от науки» решили передавать свои новшества через инженерный отдел Московского военного округа. И Званцев отправился туда.
Полковник Третьяков не мог сдержать своего возмущения при виде Званцева, который должен был находиться в Горьком.
— Разрешите доложить, товарищ полковник. В связи с изменившейся фронтовой обстановкой, когда наши войска, под командованием генерала армии Жукова, нанесли немцам первое поражение, отбросив их от Москвы, а у врага в тылу появились наши партизанские отряды, я разделил свой батальон на две части: одну — под командованием комиссара старшего политрука Жарова, во исполнение вашего приказа направил в Горький, где создан филиал завода № 627 и налажено производство наземных торпед, ждущих применения. Нам же с директором завода профессором Иосифьяном удалось создать в полупустой Москве пока документально не оформленный научный центр, куда привлечены видные научные силы. Прошу принять в подчинение этот центр и передать в действующую армию готовые изделия.
— Прежде всего, объявляю вам за ваши самовольные действия выговор с предупреждением об отстранении от должности с понижением в звании. И потом, какого кота в мешке вы мне подсовываете, что за новые изделия можно было сделать за такой срок? Бросьте морочить мне голову. И отправляйтесь на гауптвахту, где обдумаете свою судьбу.
— Есть отправиться на гауптвахту. Но разрешите спросить, товарищ полковник, кто покажет вам новый центр и его изделия? Профессор ждет вас в нашей машине, но он не имеет водительских прав.
— Хорошо. Отвезете меня в свое логово и покажете ту ерунду, какой занимаетесь. А потом отправитесь с моим направлением на губу на пять суток.
— За пять дней мы успели сделать все то, что вы увидите.
— Лучше один раз увидеть, чем десять раз выслушать вашу болтовню, — гневно ответил полковник, надевая шинель, а провинившийся офицер, стоя навытяжку, ел глазами начальство.
Садясь в машину и козырнув сидевшему там Иосифьяну, полковник ворчливо буркнул:
— Мне очень жаль, товарищ профессор, что вы содействовали нарушению приказа пока еще военинженером Званцевым.
— Разрешите засвидетельствовать, что завод наш размещен и работает силами вашего батальона в Горьком. Здесь покажем не пара пустяк, а кое-что похлеще первых боетанкеток.
Ехали молча до самых Красных ворот. Званцев остановился у портала здания с роскошным парадным входом.
— Куда вы меня привезли? — недоуменно спросил Третьяков.
— В партизанский научный центр имени Жюля Верна.
— Шутить изволите, почтеннейший профессор.
— Нисколько. Прошу в мой кабинет.
— Да это музей какой-то! Один потолок с голыми бабами чего стоит. Как в борделе перворазрядном.
— Не знаю, к какому вы нас разряду отнесете, если взглянете не на потолок, а на стол с несколькими пустячками.
Профессор указал на стандартную противотанковую мину.
— Это что? Действительно пустяк! Обычная мина?
Не вполне. Заслуженный деятель науки и техники Вадим Дмитриевич Охотников сделал ее неизвлекаемой, — пояснил не без гордости профессор.
— Это как же?
— Мина лежит на фанерном листе. Ни мину, ни лист нельзя тронуть. Произойдет взрыв, — вступил Званцев. — Он знаменуется вспышкой сигнальной лампы в этом окошечке. Достаточно не то что приподнять мину, но лишь коснуться ее — и лампа вспыхнет. Закопанная мина взорвется, если ее пытаться обнаружить миноискателем. Абсолютно неизвлекаема. Мы уже переправили партизанам штук тридцать.
— А сами они не подорвутся?
— Это исключено. Мина снабжена предохранителем и вполне безопасна. Но после ее закапывания над нею проводят постоянным магнитом небывалой мощности, разработанным у нас академиком Займовским. Магнит вытаскивает железный предохранитель, который обратно не вставить.
— Пожалуй, для немцев неприятный сюрприз, — начал оттаивать полковник. — А это что, обычная граната?
— Она не вполне обычная. В ее рукоятку вставлена трубка с реактивным зарядом. Она надевается на ствол обычной винтовки. При выстреле пуля поджигает этот заряд и граната получает импульс кинетической энергии и от винтовочной пули, и, длительный, от загоревшегося реактивного заряда хвостовика. Такая граната, выстреленная из обычной винтовки, пролетает значительное расстояние, нанося урон наступающему врагу. Мы поставили несколько сот таких гранат с реактивным хвостовиком. И не только партизанам.
— Задумано лихо. А главное, не чертежи вы даете, а партии новых устройств. Не ждете принятия на вооружение. И винтовки обычные! — поощрительно спросил полковник. — А это что за рация? Партизанская что ли?
— Не только. Эта рация А-7, — вмешался директор Иосифьян. — Ее передачи нельзя перехватить, поскольку они закодированы не на амплитуде, то есть не на размахе колебаний, а на меняющейся частоте. Мы создаем для их производства целый радиоцех, под руководством лихого, полученного от вас парня Шереметьевского. Подумайте, ничего этого не было бы, не вернись мы в опустошенную, испуганную Москву и не найдя там порох в пороховнице. Надо было только копнуть, найти факелы — энтузиастов — и поджечь их! — патетически закончил профессор.
Вошла секретарша и доложила:
— Андроник Гевондович. К вам приехал академик Иоффе.
— О, Саша, это твой ленинградский знакомый. Хотел нам помочь, а получил совсем другое. «Что думал — что вышел!» — как говорят у нас в Нагорном Карабахе.
— Абрам Федорович был на полигоне в Лужниках, там где собирались стадион строить. Мы там гранаты с хвостовиком испытывали. Он узнал меня и очень одобрил наши дела. Сказал, что приедет к нам во дворец с королевским подарком.
— Проси, проси почтенного ученого к нам. Товарищ полковник простит нас за перерыв в нашей с ним беседе.
— Конечно, конечно! — закивал ошеломленный всем происходящим полковник. — Я хочу свести вас с начальником вновь созданного Штаба партизанского движения, с товарищем Пономаренко.
— Пантелеймоном Кондратьевичем, первым секретарем ЦК Белорусской компартии? Так это же наш парень! Он у Саши Званцева вместе с Калининым, сыном Михаила Ивановича, помощником работал. Электропушку создавали. Пантелеймон нас поймет. Мы ему, ой как нужны будем, как горцу ишак. А вот и академик. Привет Абраму Федоровичу, гордости советской науки.
— Здравствуйте, московские партизаны научного поиска! Рад встретить моего знакомого-, ныне военного инженера низкого для него ранга.
— Разрешите обратиться, товарищ академик? Я из Московского военного округа, инженерный отдел. Это временное звание. Я уже предупредил его о предстоящем изменении. По-новому инженер-майором будет.
— Поздравляю! Подарок ко времени.
— Подарок, даже бесценный, — пара пустяк по сравнению с вашим вниманием.
— О, нет, профессор! Не пара и не тройка пустяков, а целая лаборатория термоэлементов с двумя докторами наук, с Маслоковцом и Дунаевым. Вот их продукция. — И он водрузил на стол принесенный медный чайник. — Друг охотников и рыболовов, а ныне партизан, разводящих под ним костер. От его жара чайник даст и кипяток, и электроток от вделанных в дно термоэлементов для зарядки аккумуляторов любой рации.
— Вот истинно королевский подарок! И как бы наши потолочные дамы от восторга молочком нас не окропили. Если Абрам Федорович согласится, то наш главный инженер, будущий инженер-майор Званцев, покажет наши владения, а я Пономаренко позвоню. Позвольте и про ваш чайник сказать.
— Это теперь ваш чайник вместе с лабораторией, — и академик направился вместе с полковником и Званцевым к выходу, слыша, как Иосифьян кричит в телефон:
— Пантелей! Здорово! Это я, Андроник, карабахский ишак, прошусь к твоему превосходительству на прием с букетом сюрпризов. Идет! По рукам!

Глава шестая. ЭЛЕКТРОКАМИКАДЗЕ
  
Зачем солдату жертвовать собой?
Не лучше ль заменить его машиной?
  
Директор нового завода-института вызвал к себе Званцева:
— Садись, Сашок, и приготовься к холодному душу. Наше местопребывание раскрыто. То, что было под носом у Наркомата электропромышленностии и не замечалось целый месяц, обнаружили. Мы вроде невидимок из романа Уэллса были. Наконец услышали наш ишачий крик и увидели досель неведомые вещи. Теперь едут брать нас в плен. Должно быть, агенты немецкой разведки донесли, — шутливо продолжат Иосифьян, — своему шефу адмиралу Канарису, а тот выдал нас, очевидно в расчете на наше уничтожение, наркому. Тот спохватился и зачислил нас к себе под названием: «Институт № 627 Наркомэлектропро- ма». Вот читай его приказ от 15 ноября 1941 года, — он встал из своего княжеского кресла и вынул из-под медного чайника с проводами наркоматскую бумагу. — Жди комиссии и конца нашего беззаконного существования при в/ч № 5328.
— Комиссии покажем все, как академику Иоффе и полковнику Третьякову. Те очень довольны остались, — отозвался Званцев. — Третьяков сказал: «Никогда бы не поверил месяц назад, а у них все получилось».
— Да, друг! Твои пеленки еще не высохли. Ты показывал деловым людям, которые стремятся делать все, чтобы фронту помочь. А к нам пришлют наркоматских совслужа- щих, их прежде называли чиновниками. Им нужны не изделия, а наши отчеты. Они их выдадут за свою работу. Да ты сам с этим был знаком, когда в Наркомтяжпроме работал. А для продолжения твоих работ по электроорудию денег тебе не дали, когда ты основную задачу «жидким маховиком» мог решить. На работы далекой перспективы у них денег нет! А перспективы не видеть — это считать, что звезд на небе нет, раз «звездам числа нет, бездне дна», как говорил Михайло Ломоносов.
Как и предполагал Иосифьян, комиссия не заставила себя ждать и больше интересовалась беспорядочно заполнявшими двор боетанкетками, доставленными из Горького, чем лабораторией Охотникова и химической лабораторией будущего академика Андрианова, замышлявшего небьющееся кремнистое стекло для боевых автомобилей. Члены комиссии старались не произнести ни слова, молча кивая, чтобы не разойтись во мнении с начальством.
Затем последовал вызов директора и главного инженера в ЦК партии.
— Не нравится мне это приглашение, — мрачно сказал Иосифьян. — Позвонил Турчанинову. Оказывается, он получил назначение на фронт членом военного совета не то армии, не то фронта. С нами будет разговаривать какой-то незнакомый партработник.
Он принимал их в незнакомом кабинете, сидя в удобном кресле за деловым столом, заставленным телефонами. Пригласил посетителей сесть за длинный стол совещаний, сам оставшись в кресле:
— Ну что ж, товарищи «партизаны от науки». Все у вас как будто ладненько получается. Но вот вопрос: как с вашими танкетками быть? Говорят, они весь двор у вас заполонили. Средств на это не мало пошло. И все зря?
— Так ведь не зря, а к счастью, не прорвались гитлеровские танки на московские улицы, — заметил' Званцев.
— Верно, товарищ военный инженер, не прорвались. Но я к тому клоню, что не нужны они теперь, а средства на ветер пущены.
— Как не нужны? — возмутился Иосифьян. — В любом городе улицы есть, электрический ток имеется. Торпеды подстерегут вражеские танки, где угодно.
— В том-то дело товарищи наукопартизаны, что военные действия, видимо, в чистом поле происходить будут. И никакого электрического тока для ваших питомцев на полях сражений не найти, — и партруководитель печально покачал головой.
Пара пустяк! — воскликнул Иосифьян. — Сделаем передвижную электростанцию! У нас есть теперь такой коллектив! Дайте нам списанный с вооружения старый танк.
— Во-первых, товарищ профессор, не пара пустяк, а пара пустяков. И коли так, ладненько, дадим вам даже не один, а два танка. Но переоборудованные танки с танкетками — немедленно на фронт. Необходимо оправдать затраты.
— Готов в любую минуту! — воскликнул Званцев.
— Вот и ладненько. Не струсит военный инженер?
— Торпеды могут уничтожать не только танки, но и доты.
— Особой веры в ваших камикадзе пока нет, но проверим. А для этого пошлем вас во главе оперативной группы на Крымский фронт в распоряжение заместителя командующего генерал-полковника Хренова. Там работенка важная предвидится.
— Лучше меня пошлите, — вызвался Иосифьян.
— Нет уж, товарищ директор. Вам лучше здесь оставаться со своей научной партизанщиной, а военным — на фронт.
В научно-исследовательском институте закипела работа, и к весне 1942 года задача была решена. Легкие танки из боевых единиц превратились в прифронтовые электростанции, были погружены на платформы рядом с танкетками, тщательно укрыты брезентом и охраняемы часовыми. Платформы прицепили к пассажирскому поезду, где в купе разместились Званцев и его помощники, ничем не выдавая своего отношения к загадочному грузу товарных платформ.
Никто из них не знал, что едут они на обреченную операцию, ибо немцы готовились к наступлению на Сталинград и их беспокоили советские войска, недавно отбившие Керченский полуостров.
Нельзя было выбрать более неудачного места на фронте для боевого испытания электрокамикадзе, так и не получивших тогда заслуженного признания.
Званцев стоял у окна и вспоминал Крым: ласковое море, великолепный дворец Воронцова со спящими львами по обе стороны мраморной лестницы, а за ним поднимающиеся к небу горы. В тех местах бывал Пушкин! А теперь там гитлеровцы, которых предстоит выбить.
В глубоком сыром окопе, где сапоги хлюпали в лужах от вчерашнего дождя, военинженер третьего ранга Званцев приник к телескопической стереотрубе, верхняя часть которой поднималась над бруствером. В тумане сумерек едва различались далекие нефтяные баки Феодосии. Красная армия вплотную подошла к ней, отбив у гитлеровцев Керченский полуостров. Званцев возглавлял особую группу инженерных войск, испытывая в боевых условиях изобретенные им сухопутные электроторпеды.
И вот теперь его детище в наступившей полутьме выскочило из земляного укрытия, виляя во избежание прямого попадания снаряда. Ведомая из другого окопа высоким красавцем-грузином, лишь вчера освоившим управление, торпеда быстро достигла возвышения над гитлеровскими окопами с дзотом, откуда велась смертоносная стрельба.
Сумрак озарился фонтаном огня, с упавшей сразу на него дымной тучи.
Опасная огневая точка была уничтожена.
Немцы обрушили на место, откуда появилась танкетка-камикадзе, артиллерию.
Опытные фронтовики заставили новичка-военинженера лечь на мокрое дно окопа, а когда он поднялся, чтобы поблагодарить воентехника Ломидзе, первого водителя торпеды, то с горечью узнал, что того уже нет в живых.
В окоп по-пластунски приполз вестовой, доставив Званцеву приказ немедленно эвакуировать его группу, основной состав которой находился в тылу, близ татарского селения Мамат. Там воентехник Печников и комиссар Самчелеев обучали фронтовиков, в том числе лейтенанта Гаршина, управлению торпедами, которые теперь приказано уничтожить.
Это так не укладывалось в сознании Званцева, что он решил немедленно идти в штаб дивизии, в войсках которой находился, и просить разрешения занять с торпедами оборону.
Пройдя ходами сообщения и выбравшись на поверхность, он окунулся в непроглядную темноту, которая на миг исчезала, когда в затянутое тучами небо немцы запускали осветительные ракеты, и они, описывая огненные дуги, вырывали из тьмы гладкую, как паркетный пол, степь. Ракета гасла, и ослепленные глаза уже совсем ничего не видели.
Сделав несколько шагов, Званцев понял, что потерял направление. Он шел куда-то наугад, рискуя попасть к немцам.
Внезапно, он услышал совсем близко резкий окрик:
— Хенде вверх!
В темноте еле угадывалась фигура солдата, целившегося в него из винтовки.
— Я военинженер Званцев, прикомандирован к вашей дивизии.
— Знаем мы вас. Ишь, как по-нашему лопочет! Шагом марш! Не то пристрелю! — скомандовал солдат.
К счастью, он привел Званцева не куда-нибудь, а в блиндаж штаба дивизии, куда, собственно, он и стремился.
Командир дивизии, молодой полковник в боевых орденах, недавно произведенный в это звание после захвата у гитлеровцев Керченского полуострова, обрадовался при виде Званцева.
— А это кто? — спросил он, указывая на солдата.
— А он меня в плен взял, — с улыбкой объяснил Званцев.
— Так что, товарищ полковник, с немецкой стороны шел. И с бородкой он, не по-нашински.
— Как же ты его бороду в темноте разглядел? — засмеялся полковник. — Или немцы ракетой помогли?
— Нет, это я уже здесь рассмотрел, товарищ полковник. Думал шпион это гитлеровский к нам пробирается.
— Можешь идти, объявляю благодарность за службу, — отпустил его командир дивизии. — И вам, товарищ военинженер, тоже надо отправляться любым способом, выводить свою группу. И уничтожить всю свою технику.
— Как так? — возмутился Званцев. — Мы могли бы сопротивляться.
— Не до испытаний сейчас, — отрезал полковник. — Надо выходить из окружения. Поражение терпим, военинженер, всем Крымским фронтом. Выполняйте приказание.
Званцев вышел из блиндажа штаба дивизии, когда уже начало светать. Предстояло поймать какую-нибудь машину. Собственно, сейчас все двинутся к переправе.
«Как же так неудачно получилось? — горевал он. — Только первый дзот взорвали. Значит, могут танкетки урон врагу наносить, а тут...»
Один из грузовиков подхватил Званцева, и он некоторое время ехад под проливным дождем, пока степь не превратилась в сеть луж или мелких озер.
В одном из них полуторка со Званцевым заглохла.
— Придется обождать, товарищ военинженер, — сказал водитель и стал закуривать.
— Нет, друг, ждать мне никак нельзя, — сказал Званцев и решительно шагнул из кабины в разлившуюся воду по самые голенища сапог.
При каждом его шаге вздымался фонтан брызг.
«Лишь бы немцы не захватили Мамат, прежде чем он успеет своих вывести оттуда!»
Дождь продолжал лить. Званцев шагал и шагал, пройдя к вечеру сорок километров. «Говорят, здесь в степи вырастает море тюльпанов. Но как... сапоги хлюпают».
Наконец, он выбрался на шоссе. И первое, что он увидел, были остовы двух подбитых немецких танков со снесенными взрывами башнями. Обезвреженные, они загромождали путь. Обходя их, Званцев увидел отброшенные знакомые приводные электромоторы его торпед! Значит, танки взорвались вместе с выпущенными на них танкетками? Выходит, боевые испытания их все же продолжались!..
Через некоторое время Званцев добрался до расположения своей группы.
Его встретил толстенький, но подвижный и веселый Печников.
— Что? Не сработала наша техника? — встревожился он, увидев выражение лица комбата.
— Хуже! Наши войска покидают Керченский полуостров. И нам всем приказано технику уничтожить и идти к переправе через Керченский пролив.
— Будет сделано, — отрапортовал Печников. — Только вы, товарищ военинженер, подкрепитесь. Тут хозяйка таких бычков для нас поджарила! Язык проглотишь!
Но Званцеву было теперь не до еды...
В душных, пропахших вековой пылью тоннелях древних керченских катакомб военинженер с трудом отыскал закоулок, где за брезентовым пологом помещался штаб Крымского фронта.
Среди снующих штабных офицеров он увидел знакомую низенькую фигуру заместителя командующего фронтом генерал-полковника Хренова.
— Товарищ генерал-полковник, разрешите обратиться? — произнес он, вытянувшись в струнку.
— А вы чего здесь? — мягким голосом возмутился Аркадий Федорович.
— Позвольте доложить результат боевых испытаний сухопутных электроторпед. Один взорванный гитлеровский дзот и два встреченных мной на шоссе немецких танка со снесенными взрывами башнями. А вокруг остатки атаковавших их наших торпед. Это уж ваши инженерные части поработали, товарищ генерал-полковник.
— Все части наши, а торпеды-то ваши. Надо, чтобы немцам не достались.
— По полученному мной распоряжению, вся техника уничтожена, хотя это мне, как говорится, словно ножом по сердцу.
— Именно ножом по сердцу, дорогой, — опасность уничтожения не только вашей техники, но всех армий фронта. Они переправляются сейчас на Таманский полуостров. И вам там следует быть. Немедленно.
Подошел командующий фронтом тучный генерал Козлов, вид у него был сердитый:
— Кто таков? — грозно спросил он. Хренов представил ему Званцева.
— Ах, этот! Налить ему стакан водки.
  
— Я не пью, товарищ командующий, — твердо отказался Званцев.
— Я говорю выпей. Приказываю.
— Не могу, товарищ генерал. Никогда не пил, и не буду!
— Видно, не крещенный фронтовым крестом. Тогда ступай.

Глава седьмая. ПЕЧАЛЬНЫЙ КОНЕЦ
  
Ужель напрасно служил делу,
Напрасно не щадил себя?
И надо ли быть в жизни смелым,
Поблагодарит ли кто тебя?
  
От катакомб Званцев, ведя свою полуторку-мастерскую, едва втиснулся в общий поток машин, спешивших к переправе.
Проехав метров сто, он услышал площадную брань.
— В кювет, раз-твою-так! — кричал какой-то офицер. — Пристрелю!
— Я не съеду, товарищ подполковник, — жестко ответил ему Званцев.
— Что? Кто такой? Военинженер? За рулем? Простите, не разглядел, за шофера принял. Уступите дорогу члену военного совета товарищу Мехлису.
— Если бежит, то объедет, — спокойно ответил Званцев.
Адъютант Мехлиса наклонился к Званцеву и шепнул:
— Без меня.
По обочине справа, подпрыгивая на ухабах, проехала штабная автомашина с товарищем Мехлисом, которого Званцев узнан по портретам.
— Подвези, военинженер, — попросил адъютант.
Званцев посадил его рядом с собой, и тот, словно стараясь отвлечься от происходящего, стал рассказывать о глубокой древности:
— В катакомбах, где мы с вами только побывали, в былые времена выламывали плиты для строений древнего города Пантикапея. Развалины его археологи раскапывают вот на этой горе Митридат, царей Босфорского царства. Шестой царь Митридат воевал со скифами, подчинил себе Черноморское побережье и схватился с римлянами, к которым примкнул его собственный сын. И проиграл ему битву. Решил покончить с собой. Но вот беда! Всю жизнь принимал помаленьку всякие яды и так привык к ним, что не мог отравиться, никакой яд его не брал. И, как Нерон, приказал рабу заколоть его.
— А через Керченский пролив не удирал впереди своей армии этот Митридат? — язвительно спросил Званцев.
Подполковник замолчал и не проронил больше ни слова до самой переправы, куда вела зеленая улица уже не былого Пантикапея, а современной Керчи.
Проезжая мимо уютных домов с фруктовыми садиками, приютившихся у подножья горы Митридат, Званцев подумал: «Представлял ли древний завоеватель масштабы современных войн?»
За краем обрыва, где кончались дома, на узкой береговой полосе собралось множество народа, теснясь к морскому проливу, отделявшему Керченский полуостров от Тамани.
Утренний туман рассеялся, тучи исчезли. Появилось солнце. Могло показаться, что бесчисленные курортники открывают купальный сезон, но то была толпа солдат, и вода в проливе ледяная, никак не подходила для купания.
Группа Званцева прибыла на переправу раньше, и воентехник Печников, издали узнав мастерскую на колесах, встретил Званцева.
— Дозвольте доложить, товарищ комбат! -- вытянулся он перед Званцевым.
— Докладывай.
— Комиссар нашей группы старший политрук товарищ Самчелеев застрелился. Решил, что из окружения не выйти, а в плен сдаваться не хотел. Рядовой Паршин поднял с земли сброшенную фашистами шрапнельную разрывную бомбу и погиб вместе с санинструкторшей, которой интересовался. Техника уничтожена. Если что достать, то мигом.
— Что ты мне, как прекрасной маркизе, голову морочишь? Все в порядке! — рассердился Званцев. — Александра Михайловича, политрука нашего, жаль...
— Так точно! — подтвердил Печников.
— А того, что здесь требуется, тебе не достать. Никак... У англичан в Дюнкерке, где эвакуировалась с материка такая же армия, к услугам был весь английский флот.
— Чего нет, того нет, — развел руками Печников. — Катеров мало и неведомо, как нам на них погрузиться, товарищ военинженер. Порядку здесь никакого, один ералаш, командования нет. Все норовят, как могут. В самый раз вам команду над всеми взять и группу нашу переправить.
Званцев поморщился и посмотрел на толпящихся на узкой береговой полосе людей, они шарахались при каждом взрыве снаряда и осаждали уходящие далеко в море деревянные причалы, куда приставали катера, и сказал сурово:
— Если ты посоветовал это в расчете поскорее отсюда выбраться, то ошибся. Команду переправой я на себя беру, но вы все будете обеспечивать выполнение моих приказов.
— Будет исполнено! — обрадовано воскликнул Печников.
И тотчас офицеры и бойцы группы Званцева по его указанию стали оттеснять перепуганных людей от причалов. Печников что-то устрашающе кричал о приказе высшего командования переправой. Решительные действия бойцов его группы, не особенно церемонившихся с теми, кто упирался, подействовали. Солдаты стали привычно подчиняться.
По приказу Званцева к причалу подошел госпиталь. Раненых несли на носилках. Неподалеку, на кромке прибоя, куда накатывалась волна, Званцев увидел майора с оторванными ногами. Откатываясь, волна уносила розовую пену. Подошедший к Званцеву солдат передал просьбу майора подойти к нему.
— Военинженер... прошу... пристрели меня, — еле выговорил тот, когда Званцев склонился над ним.
У Званцева не хватило духу выполнить эту просьбу и он малодушно приказал отнести его подальше от холодной волны и положить под откосом берега, вместо того чтобы передать его персоналу госпиталя, готового к переправе, хотя едва ли кто мог помочь в этот момент умирающему. И винил себя за беспомощность.
Дошла очередь и до группы Званцева, которую он решил отправить раньше себя, чувствуя ответственность за происходящее на переправе, командование которой принял на себя самовольно. Он стоял на причале, наблюдая за очередной погрузкой на катер людей, беспрекословно повинующихся ему. Они еле втискивались на палубу перегруженного суденышка.
По причалу, расталкивая всех, бежал статный молодой капитан, держа за руку мальчонку в крохотной пилотке, в сшитой по нему гимнастерке с поясом и портупеей, в сапожках — сын полка.
Ступить на палубу было некуда. И капитан, не задумываясь, вынул пистолет и выстрелил в стоящую с края, хорошенькую санинструкторшу, и она свалилась за борт. Снизу донесся всплеск. А капитан ступил на ее место, подняв над собой сына, невесть зачем взятого с собой на фронт.
Негодование парализовало Званцева. Стрелять в убийцу с ребенком на руках? Затевать перестрелку с отчалившим катером? И он презирал себя за свою беспомощность, читая растерянность на лицах стоящих рядом солдат.
Он взял себя в руки. На берегу оставались тысячи людей, о которых надо было думать. И он продолжал отдавать команды, и его по-прежнему слушались.
На причале появилась знакомая фигура генерал-полковника Хренова.
Званцев отрапортовал ему, что вынужден был принять на себя командование переправой. Хренов не укорил его за самоуправство, а мягким голосом, но строго сказал:
— Благодарю за инициативу, но вам лично приказываю немедленно переправиться на таманский берег и найти свою группу. Командовать переправой буду я.
На следующий катер Званцев шагнул последним, обменявшись с Хреновым прощальными взглядами. Его сразу же прижали к низенькому борту теснившиеся на палубе солдаты. Катер отчалил. Берег уплывал назад. В небе появились вражеские самолеты и стали один за другим пикировать на крохотное суденышко, но их бомбы, падая поблизости, лишь вздымали фонтаны воды. Однако одна из них упала так близко от катера, что находящиеся на палубе люди шарахнулись от того борта, и Званцев с ужасом почувствовал, что на него словно надвинулась стена и его сталкивают через низкий борт в воду. И полетел вниз...
Сквозь сразу намокшую шинель он почувствовал ледяной холод, постарался сбросить ее и не потерять при этом перекинутую через плечо на ремне планшетку. Потом пришлось плыть к берегу в полном обмундировании. Был он неплохим пловцом, участвовал когда-то в соревнованиях и однажды спас утопающую девушку, которую с перепугу оставили на середине реки Клязьмы ее кавалеры. Девушка так и не поблагодарила его, быстро смешавшегося в толпе наблюдавших за ее спасением зевак.
Сейчас берег был подальше, чем на Клязьме, но достаточно близок для того, чтобы, приложив все силы, спастись. Званцев благополучно выбрался на камни, сразу упав на них, дрожа от холода и утомления.
На счастье, солнце в этот раннемайский день грело щедро, по-южному.
Званцев разделся и разложил обмундирование, чтобы обсохло, и с особой заботой — содержимое планшетки, помня, что без бумажки ты букашка, лишь с бумажкой человек. В таком виде его и нашел Печников, преданно поджидавший комбата на таманском берегу.
— Вот так, — сказал ему Званцев. — Здесь где-то описанные Лермонтовым контрабандисты, вернее одна их девушка, Печерина хотела утопить...
— А та девушка на катере... — начал Печников и оборвал. — И капитана того с мальчонкой только и видели. Никто не остановил. Никто.
— Да, друг, война людей превращает в зверей или того хуже, — говорил Званцев, подбирая высохшие документы.
Они помогли и ему, и всем членам группы добраться до Краснодара, где генерал-полковник Хренов взял его с собой в самолет.
Летели в Москву кружным путем, обходя линию фронта над тихими еще предместьями Сталинграда.
— Вот так, военинженер, — говорил Хренов своему спутнику. — Ты мне сразу приглянулся с танкетками своими, а на переправе сущность свою военную показал, хотя человек ты гражданский, даже, говорят, писатель. И ре-
шил я с тобой пооткровенничать, чтобы не пропало то, что знаю, а через тебя до людей дошло. Тебя как дома звали. Сашей?
— И Сашей тоже.
— Вот и для меня ты Сашей будешь. У нас про Верховного всякое болтают. И все, что Ягода, Ежов и иже с ними творили, все норовят на него повесить, а каков он сам, толком не знают и узнать боятся. А я, Саша, с ним самим дела имел. С финского фронта, как мы «линию Маннергейма» прорвали, я докладную ему написал.
— Вам, Аркадий Федорович, «Золотую Звезду» Героя дали, из генерал-майоров в генерал-полковники произвели.
— Не сразу, друг Саша, не сразу. Я хоть и не из трусливого десятка, но, признаться, струсил, когда из Выборга, куда передвинули границу от Сестрорецка, окраины Ленинграда, вызов к Самому получил. И всего через день, как осмелился послать докладную со стопкой книг по военно-инженерному делу. Наглость имел, его вроде как в ученики свои зачислить. Поскольку прочесть за такой срок эти книги невозможно, решил я, что вызван на расправу за дерзость и неуважение к вождю. Кого в ученики посмел брать! Была б Ежова воля, не коротали б мы с тобой полетное время за болтовней.
— И как же? Что же было?
— Так вот слушай,— тихим голосом предложил Хренов.
Званцев боялся проронить из-за гула моторов хоть слово. Но такова был его натура, что в нем сразу же заработала фантазия, и он представил себе все, как было, словно сам присутствовал там... 
  
Хренов на военном самолете ночью, в назначенное время явился к Поскребышеву, неизменному секретарю товарища Сталина. Тот сразу пропустил его в святая святых— кабинет вождя. Генерал застыл в дверях навытяжку, разглядывая строгое убранство кабинета, с тяжелым письменным столом, с разноцветными телефонами. Рядом — журнальный столик с кипой знакомых книг, посланных вместе с докладной запиской. Длинный стол совещаний примыкал к письменному. Сейчас за ним сидели люди, лицом к Сталину Хренов лично мало с кем был знаком из этих людей. 
— Знакомьтесь, товарищи, — сказал Сталин, вставая, — это генерал-майор Хренов, Аркадий Федорович. Прорвал инженерными средствами «линию Маннергейма», сравнимую с неприступной «линией Мажино». 
Сталин вышел из-за стола, оказавшись одинакового с застывшим Хреновым роста, жестом предложил тому сесть на свободный стул у дверей, сам, заложив руку за спину, мягкими шагами прошел вдоль стола, всматриваясь в лица приглашенных. Вынув из-под усов коротенькую трубку, сказал: 
— Я собрал вас здесь, товарищи, чтобы обсудить арию беглого монаха Варлаама в корчме. Из оперы «Борис Годунов». 
Общее молчание было ответом. В ожидании Сталин затянулся трубкой и, выпустив дым, насмешливо сказал: 
— Вижу, никто не помнит, а мне запиской своей и книгами, мной прочтенными, наш генерал напомнил. 
Все обернулись к смущенному Хренову. Ни о какой оперной арии он не писал, а книги были сугубо специальными, чтобы так молниеносно прочесть их, надо обладать редким даром фоточтения, когда достаточно взглянуть на страницу, чтобы она запечатлелась в мозгу. Едва успеешь книги те перелистать. 
Сталин был доволен общим замешательством и, пряча в пышных усах усмешку, произнес: 
— Я вам напомню, как беглый монах низким басом поет: «Как во городе то было во Казани. Повелел молодой царь подкоп рыть под крепостные стены и закатить туда пороху сорок бочек. А злы татарове по городу похаживают, на царя Ивана да поглядывют. А тот велел пушкарей сзывать, а пушкари-то — зажигальщиков. И тут ухнуло, словно небо рухнуло. В брешь в крепостной стене воины бросились, воины русские, богатыри все с мечами да алебардами. Полегло злых татаровей сорок тысячей. Сорок тысячей и три тысячи. И перешла злых татаровей Казань-столица под власть царскую». 
Сталин затянулся трубкой, глядя на недоуменные лица членов Политбюро, потом продолжал: 
— Вот вам пример инженерного искусства на войне, — Сталин остановился около Хренова и выколотил трубку о спинку его стула. Затем неспешно произнес: — И генерал- майор Хренов предлагает создать Главное военно-инженерное управление Красной Армии и воевать так, чтобы врагов злых полегло «сорок тысячей и три тысячи». Вот и хочу послушать вас. Будем нашу армию перестраивать на инженерный лад?— Сталин сел на свое место и трясущимися пальцами вскрыл коробку «Герцеговина флор» и, разламывая папиросы, набивал табачными крошками трубку, зорко поглядывая на своих слушателей. 
  
— Перестраивать Красную Армию, вводя еще одно управление, еще одно бюрократическое препятствие? Против этого нас Ленин предупреждал, — первым подал голос Ворошилов. — Мы оккупантов от Антанты с их инженерной выучкой из страны прочь выгнали. Отборное образованное царское офицерство в дым разгромили с одними винтовками да красным знаменем в руках. Да пошлите вы тучей сжатую в буденновский кулак Конармию против любой железки или бетонного сооружения с туалетами. И побегут оттуда тараканами инженерные выученики. Дух Красной Армии нам нужен и преданность вождю, а не управления с просиженными стульями. 
— Правильно говорит Клементий Ефремович. Победы Красной Армии — это победы духа, — поддержал Ворошилова бритоголовый маршал Тимошенко, нарком обороны. — Если солдатами овладевает страх и паника, то никакие сооружения и ватер-клозеты не помогут. Штаны менять придется И страх такой всегда внушала кавалерия, со времен Aлександра Македонского. 
— Верно указывает товарищ нарком! — топорща усищи, вступил Буденный. — Конь — он верный боец, ни бензина, ни смазочных веществ или запасных деталей ему не нужно. Подножный корм да овса немножко. Ну, а подкопам казанским он не помешает. А управ пения новые вроде ни к чему. Даже Главного конно-хвостного управления Красной Армии. 
В обсуждении приняли участие и приглашенные военные. Но, едва Сталин привел наизусть несколько авторитетных цитат из кипы присланных книг, все замолкли. 
Молчали и члены Погитбюро. 
— Ну что ж, товарищи. Молчание — знак согласия с докладной запиской. Решение принято единогласно: «Создать в Наркомате обороны Главное военно-инженерное управление». Начальником его назначим генерал-майо... Нет, мало звание. Героя Советского Союза, генерал-полковника Хренова Аркадия Федоровича. 
Военное чутье Хренова о приближении большой войны подтверждалось, в особенности на новом месте, где он получал разведывательные сводки о концентрации немецких войск в оккупированной Польше вблизи новых границ. 
Менее года проработал, возглавляя ГВИУ, получив в мае 1941 года вызов к товарищу Сталину, в обычное ночное время. Сталин принял его холодно. Не поднялся с места и не предложил сесть: 
— Товарищ Сталин хотел бы знать, почему не выполнен приказ о переносе оборонительного вооружения со старых границ на новые рубежи? 
— Товарищ Сталин, я просил вызвать меня, чтобы заявить протест против выполнения такого приказа. 
— Товарищ Сталин не любит неподчинения, тем более протестов против отеческой заботы о населении присоединенных районов. 
— Я потому и возражаю, товарищ Сталин, что согласно донесениям разведки и перебежчиков, гитлеровцы нападут на нас 22 июня 1941 года, когда снятое с прежних рубежей вооружение будет находиться в пути. 
— Провокация! Он, Гитлер, проверяет нас на прочность, малейшая наша активность может быть истолкована как нарушение пакта, и находящиеся на отдыхе в Польше резервы мигом превратятся в ударную армию. Приступайте немедленно к выполнению моего приказа. Даже последняя уголовная сволочь держит слово. Надо не дать Гитлеру повода для нападения на нас. 
— Товарищ Сталин! Я не выполнил и не могу выполнить против своей совести такого приказа и потому прошу вас освободить меня от занимаемой должности и отправить в самую горячую точку. 
— Вот это слова не барышни, а солдата. Удовлетворяю вашу просьбу. Тимошенко, — произнес он, придвинув к себе желтый аппарат ВЧ прямой связи, — подыщи себе нового начальника ГВИУ. Маршал инженерных войск Воробьев подойдет. Хренову не сидится, хочется горяченького. Направим его заместителем командующего военным округом. Но куда? Крым? Хорошее место. Пока от солнца горячее. Но, видимо, он всегда должен помнить, что Севастополь русской горячей кровью омыт. Пусть заменяет людей инженерными штучками. — У меня все, генерал-полковник! Отправляйтесь по новому назначению. 
— Разрешите идти, товарищ Сталин? 
— Иди. До Крыма они не скоро доберутся. Укрепляй Севастополь. Там сам Лев Николаевич Толстой офицером сражался. 
Не ошибся Хренов. Демонтированное на западных рубежах оборонное вооружение, естественно, открыло свободный путь немецким войскам и через старые и через новые границы. Солдаты вермахта со смехом перешагивали через них. Гитлеровцы стали баловнями легких побед, считая, что «блицкриг» состоялся. И даже репетировали парад победных войск на вражеской Красной площади, где скоро его примет фюрер. 
Но беспримерная отвага защитников Родины и полководческий гений Георгия Жукова, появившегося в критический момент под Москвой, сорвали заносчивые планы нацистов. Они были решительно отброшены от столицы на сотни километров по зимнему бездорожью. 
Тогда немецкая военная машина повернулась на северную столицу и, воспользовавшись изменой армии генерала Власова, смогла окружить Ленинград, обрекая двухмиллионный заблокированный город на голодное вымирание. И вражеская граница, отодвинутая во время Финской войны, теперь снова проходила через пригород Ленинграда, в котором людям есть было нечего. 
  
— Вот так, военинженер Саша. Таким я лично знал Верховного. А мы, гляди, незаметно и до Москвы долетели. А в танкетки я твои поверил. Сколько есть у вас, на Волхов заберу. Еще одного «Маннергейма» потревожить надобно. 
— Позвоните Иосифьяну. Он будет рад помочь.
С этим пожеланием обретенного фронтового друга и вернулся Званцев в свой институт. Иосифьян горячо обнял товарища. Ученая братия один за другим приходила в его кабинет, тактично не расспрашивая, и молча уходила.
Батальонцы встретили радостно своего командира. Жены, еще не вернувшихся с фронта, в волнении собрались у проходной. Саша вышел к ним на встречу и, утешив одних, как мог, старался смягчить горечь потерь. Обе вдовы, Самчелеева и Паршина, рыдали...
Лишь через две недели вернулись Печников, гражданский инженер Катков и остальные участники оперативной группы ГВИУ. Никто не трубил о победе и успехе испытания танкеток в боевых условиях.
Комиссар группы геройски» погиб, а командир ее, Званцев, в партии не состоял, и перед парторганизацией отчитаться было некому. Секретарь парткома Ласточкин решил созвать закрытое партийное собрание, где единственный в группе партиец Печников должен был рассказать о потере Самчелеева, Паршина и всей с таким трудом сделанной техники, а также автомобилей, брошенных на Керченском полуострове».
Иосифьян с суровым видом сидел за своим письменным столом, партийцев в институте было мало. Собрались в его кабинете. Званцева на закрытое партсобрание не пригласили. Печников, ощущая на себе мрачный и жгущий взгляд директора, промямлил:
— Я не свидетель боевых испытаний. Их проводил сам комбат. Я могу передать о них лишь с его слов.
— Чужие слова ты нам не пересказывай. Мы их сами слышали, — оборвал секретарь парткома Ласточкин.
— Пусть он расскажет все, что видел, — мягко попросил выбранный председателем собрания председатель профкома Пешехонов, тихий, атлетического сложения человек.
— При мне комбат, — смущенно продолжал Печников, — передал нам приказ командующего Крымским фронтом об эвакуации с полуострова всех наших войск и группы испытателей ГВИУ. Званцев сразу уехал в штаб фронта. Старший политрук Александр Михайлович Самчелеев почему-то решил, что мы окружены немцами, и комбат попал к ним в плен или погиб. Комиссар напомнил о приказе не сдаваться в плен.
— Приказ товарища Сталина! — назидательно подчеркнул Ласточкин. Пешехонов промолчал..
— Самчелеев подал нам пример и мужественно застрелился первым. Мы решили сначала покончить с танкетками, а с собой — только на виду у немцев. И мне, как старшему, удалось вывести наши машины по бережку, порой левыми колесами по воде. И видели в пути, как чьи-то солдатики разбирали рыбацкий сарай и делали плотик для стоящего тут же «виллиса». Колеса его должны были до половины погружаться в воду и загребать приделанными плицами, как на старых пароходах.
— Вот она, русская смекалка! — не сдержался Пешехонов.
— Потом мы смотрели, глазам не веря, как «виллис», облепленный людьми, плывет через пролив, как катерок. Их всего-то было лишь несколько на все армии фронта. Молоденькая санинструкторша на берегу даже захлопала в ладоши. Паршин соскочил — и к ней на радостях, что сюда добрались. Руку ушибленную показывает, а она (мне слышно было): «Право! Чудо, да и только! Как Иисус Христос по воде прошел, и куклу медсестричке принес. Раньше ее не было».
А кукла и впрямь на песке лежала, белокурая такая. Они оба к ней подошли. Паршин нагнулся, поднял. А это — картечная бомба. Немцы сбросили. И Паршина, и медсестричку — обоих насмерть. Так мы их рядышком в вырытой могилке и разместили, а сами — к пятачку с уходящими в море причалами, куда приставали катера. А там бардак несусветный. Всем переправиться охота. Солдаты прут беспороядочной толпой. Гляжу, над ними возвышается мастерская наша на полуторке. Там комбата и нашел. Обо всем доложил, и совет дал над всей этой кутерьмой команду взять и ребят наших через пролив переправить. Так нам и удалось попасть на таманский берег. Там потом нашел я и комбата. Взрыв бомбы близ катера сбросил его в воду. До берега он ели доплыл.
В Краснодар мы вместе прибыли, но там его забрал генерал Хренов и улетел с ним в Москву. Комбат приказал мне доставить ребят в институт, что я и сделал.
Печников в изнеможении опустился на стул, дрожащей рукой налил из графина стакан воды и залпом выпил. Ласточкин, маленький, вертлявый человечек, вскочил и предложил почтить вставанием память того, кто, повинуясь сталинскому указу, лишил себя жизни, и погибшего Паршина. Затем, стоя на носочках, чтобы казаться выше, срывающимся тенорком негодующе начал обличать:
— Стало быть, только вы и видели на Керченском фронте военинженера Званцева, удравшего от вверенной ему испытательной группы и техники?
— Я не знаю, — переминался с ноги на ногу Печников.
— А о самоуправстве Званцева? — напирал Ласточкин.
— Без этого нам не удалось бы переправиться. Кстати, раньше него самого.
— Если не на переправе, то в Краснодаре он обогнал вас, пристроившись к улетавшему генералу Хренову, вас с хреном оставив.
— Я просил бы вас... — подал голос Пешехонов.
— Попросту говоря, он бросил вверенную ему группу и бежал с фронта генеральским прихвостнем! — заключил Ласточкин.
  
— Протестую! — вскипел Иосифьян. — Коммунист Ласточкин, даже в армии не состоя, берет на себя права военного трибунала. Это недостойно секретаря парткома, и я буду настаивать в ЦК на досрочном его переизбрании. Почему коммунист Печников скрыл или забыл, что Званцев улетел не по своей воле, а по приказу Хренова. Генерал направлялся на Волховский фронт, освобождать Ленинград от блокады. И ему нужен был Званцев и его танкетки.
— Я не скрыл и не забыл, а просто не знал о таком приказе Хренова. Узнать же об этом в Москве еще труднее,— вставил воентехник.
— Мне легче это сделать. Аркадий Федорович Хренов сам обратился ко мне. Он готовился к прорыву Ленинградской блокады, так же тщательно, как и к удавшемуся ему прорыву «линии Маннергейма», а это не пара пустяк. За это награжден «Золотой Звездой» Героя Советского Союза. Хренов рассказал, что было в Крыму и о внушительных успехах применения боетанкеток. Просил помощи в снабжении нашими электротанкетками его армий. Просил передать Волховскому фронту весь наличный парк оставшихся у нас торпед и содействия нашего главного инженера и комбата в создании в Военно-инженерной академии курса водителей сухоторпед, в расчете и на мою профессорскую помощь в этом деле. Попытки секретаря Ласточкина, временно заменявшего здесь Званцева, вызвать к нему недоверие и добиться освобождения его места для себя, считаю поступком подлым и достойным не члена партии, а ишачьего дерьма.
— Товарищ председатель, прошу оградить меня от оскорблений, — взвыл секретарь парткома.
— Оскорбиться может разве что ишачий хвост, — с насмешкой отрезал Иосифьян.
— Товарищи, товарищи! — взмолился Пешехонов, поднимаясь во весь завидный рост. — Вы на партсобрании. Прения по сообщению товарища Печникова пора кончить и рассмотреть такое постановление нашего собрания, — он взял со стола готовый проект резолюции: — Партийное собрание института № 627 выражает соболезнование семьям геройски погибших при испытании в боевых условиях продукции института товарищей Самчелеева и Паршина и отмечает успех этих разработок института. В связи с этим собрание коммунистов просит ЦК ВКП(б) усилить партийное влияние на научный коллектив и выделить в наш институт парторга ЦК, способствуя этим еще большей слаженности работы всего коллектива».
Резолюция была принята единогласно.

Часть девятая. НОВАЯ СТРАНИЦА
  
Придет желанная отдача.
Не опускайте только рук.
Возникнет новая задача.
Начнется новый жизни круг.
По Теофриту 
  
Глава первая. БЛОКАДА
  
Пройти могли здесь вражьи танки —
И вырыт был защитный ров.
Сюда людей везли на санках
И хоронили без гробов.
Весна Закатова 
  
Зоинька не вела дневника, как одна скромная ленинградская девочка, чьи краткие строчки стали летописью невыносимых страданий мужественных жителей величественного города, сжатого в мертвой петле блокады. У Зоиньки в ее семнадцать лет не осталось сил после того, как они с мамой завернули иссохшее бабушкино тело в ее простыню. Они обнаружили на простыни завязанный узелок, куда она прятала отрезанные от своего скудного пайка кусочки зачерствевшего хлеба для тех, кто, похоронив ее, будет еще жив, дочь или кто из внуков. Но ни Сережа, ни Ваня не дождались подарка с того света и раньше бабушки, былой певуньи, легли на запорошенный снегом слой мертвецов на дне страшного рва, куда, изнемогая от усилий, мама с Зоинькой тащили санки с покойницей. Мама не хотела сбрасывать, как в яму, тела дорогих ей людей. На веревке, связанной из полос разрезанной простыни, спустилась в ров и приняла от дочери то, что осталось от дорогой ей матери. 
Но пришел горький час, когда не стало мамы, и осталась Зоинька одна на белом свете. Снег сошел, обнажив жесткий асфальт, и санки стали бесполезны. Два дня не решалась Зоинька что-нибудь предпринять, но поняла, что должна увезти маму, уже источавшую удушливый запах. Но как? Ров засыпят не раньше прорыва блокады... 
Только глубиной безысходного горя Зои (что в переводе с греческого означает Жизнь) можно объяснить вспышку выдумки, овладевшей девушкой. Со стороны могло показаться, что бедняжка лишилась рассудка. Она сняла постель со своего топчана, принесла из комнаты отца и мальчиков набор инструментов и три пары роллеров (роликовых коньков), последний подарок отца перед уходом на фронт. Как любили Зоя с братьями кататься по недалекой отсюда набережной Невы. Потом девушка неумело прибила все три пары роллеров колесиками вверх к оголенным доскам топчана, после чего перевернула его ножками вверх. Это сооружение коснулось пола прибитыми к нему колесиками роллеров. Теперь предстояло переложить бедную маму на перевернутый топчан, прикрутив к нему тело одеялом. По полу топчан катился легко, но спустить его по ступенькам лестницы со второго этажа, удерживая на сохранившихся с похорон бабушки веревках, стоило Зое невероятного труда и озера пролитых слез. А впереди был еще долгий путь, уже трижды проделанный Зоинькой с санками. Она несколько раз останавливалась, изнемогая, и, садясь у мамы в ногах, горько плакала. К ней подходили прохожие, но не утешали, а предупреждали, что немцы с присущей им педантичностью перенесут артиллерийский огонь на эту сторону улицы, о чем предупреждал на перекрестке тарельчатый громкоговоритель. Зоя хотела было остаться на месте, но сила, заложенная в ее имени и юный возраст, заставляли подняться, натянуть простынные лямки и везти свою бесценную ношу дальше, к ждущим ее в не засыпанном рву близким. 
Сделанный ею катящийся открытый гроб Зоинька спускала в ров как могла осторожно, удерживая теми же связанными веревками, накинув их на стоящий близ рва пень. Словно боялась обеспокоить мамочку, или уже лежащих во рву бабушку с Сережей и Ваней. Зоинька не собиралась еще раз использовать свою выдумку и, благополучно спустив мамочку к родным, бросила вниз самодельные веревки и, шатаясь, пошла в город. Она много раз падала, но вставала и вновь брела знакомыми улицами. К себе на второй этаж она не поднялась, а заползла, а в своей комнате упала на коврик между кроватями мамы и бабушки, которых уже не было. Силы и сознание покинули ее. 
Ленинград был окружен как бы тройным кольцом войск. Внутреннее кольцо защитников города не давало врагу полностью соединить кольцо блокады, отрезавшей город от мира, не давало прорваться к дворцам и архитектурным ансамблям одной из красивейших столиц Европы. Осаждающие, в свою очередь, были окружены внешним кольцом Волховского фронта. Но оно не было замкнутым, и советские войска, тщетно пытались отрезать осаждающих и прорвать удушающую город вражескую цепь первоклассных сталебетонных сооружений. 
Генерал-полковник Хренов, заместитель командующего Волховским фронтом по инженерной части, долго и тщательно изучал построенную немцами систему обороны блокирующего город кольца. Там, где немцы не были окружены, они смогли соорудить множество долговременных железобетонных огневых точек, перекрывавших пулеметным огнем проходы между естественными преградами, озерами и топью болот. Внимание его привлек один из таких проходов. О нем, как о возможном месте прорыва укреплений инженерными средствами, он и доложил командующему фронтом. 
— Ну, Аркадий Федорович, губа у тебя не дура! Столько времени прицеливался и нашел-таки яблочко. Думаешь, до тебя туда никто не пробовал сунуться? Сколько ребят там полегло, всех их наградил бы посмертно высокими орденами! 
— Людей надо машинами заменять, — отозвался Хренов. 
— Эх вы, инженеры двадцатого века! Лучшие наши танки обугленным железным ломом там становятся. Что у тебя-то есть? 
— Да припас я кое-что. В Крыму опробовал. Моряки даже на линкорах торпед страшатся. 
— Ты не рехнулся ли часом, генерал? Адмиралом на суше, никак, хочешь стать? Уж не с двумя ли легкими устаревшими танками неприступный дот хочешь взять? Там земля вся в воронках. Перепахана авиабомбами да снарядами, а дот все огрызается, попробуй только машину с продовольствием ленинградцам послать, немцы из нее живо яичницу приготовят. Я на полустанке видел, как легкие танки с платформ сгружали. Лейтенанта спросил, зачем этот хлам прислали? Учения танкистов что ли затевают и не доложили? Лейтенант отрапортовал, что генерал-полковнику Хренову груз предназначен. Я все тебя хотел спросить, Аркадий Федорович, да к слову не приходилось. 
— Моя вина, каюсь, товарищ командующий. Мы эти два легких танка в вырытых для них в лесу капонирах спрятали и замаскировали в километре от передовой. 
— Ты бы лучше, чем командующему байки рассказывать, доложил, что задумал, как неприступный вражий дот обезвредим? 
Развернули карту на неструганых досках стола, сколоченного в блиндаже фронтового штаба, и генерал-полковник подробно доложил командующему свой план. 
— Славный сюрприз ты немцам готовишь, если новая техника не подведет. Валяй, прорывай, благословляю на подвиг. Но людей береги. 
— Задача наша без потерь и самопожертвования все провести, убрать неприступную пулеметную точку. 
— Ну, тогда с Богом, с чертом, с кочергой. Выполняйте. И чем скорее, тем лучше. 
Лейтенант Гаршин командовал подразделением сухопутных торпед (боетанкеток), знакомых ему с Керченского полуострова, где у татарского селения Мамат он под руководством гражданского инженера Каткова и особой группы военинженера Званцева овладевал техникой подготовки и вождения управляемых издалека танкеток. 
Лейтенант Гаршин показывал генерал-полковнику Хренову место в лесу, где под грудой хвороста покоился в вырытом для него капонире один из двух легких танков, переоборудованных в институте в Москве в передвижную электростанцию. 
Хренов желал дотошно осмотреть все, начиная с внутренности скрытого танка. 
— Разрешите, товарищ генерал-полковник, не сопровождать вас внутрь танка. Уж очень тесно будет. Там сидит мой человек — электрик. За ним и закреплена эта танк-станция. 
Давай, показывай, как в пузо твоего сухопутного кита залезть. У меня габариты подходят более, чем у тебя, тяжелоатлета с виду. 
Лейтенант Гаршин уверенно подошел к груде хвороста и раскопал в нем отверстие, обнажив башенку танка, откинул крышку и крикнул в люк: 
  
— Принимай, Вася, гостя. Сам генерал-полковник Хренов познакомиться с твоим хозяйством хочет. 
— Милости просим, товарищ генерал! — донеслось из глубины. 
Хренов забрался на кучу хвороста, где стоял Гаршин, поправил фуражку с золотым галуном, спустил ноги в люк танковой башенки и скрылся в нем. 
Он оказался в боевом отсеке со снятым орудием. Нащупав ногой ступеньку, спустился в машинное отделение. Дюжий старшина, инженер-электрик, подхватил генерала под руку: 
— Разрешите помочь, товарищ генерал, а то со свету наше аккумуляторное освещение тусклым выглядит. 
— Тускло — не тускло, а показывай свое хозяйство. 
— За спиной у вас танковый двигатель. Переключаться может с гусениц вот на этот электрогенератор постоянного тока. Дает до двухсот двадцати вольт напряжения на кабель. Километр вдоль него по земле пройдете — в блиндаж управления попадете. Там хозяйство сам лейтенант Гаршин вам покажет. 
— Ну, Вася, спасибо за службу. Сейчас мы с тобой самого бога войны вместе с авиацией перещеголяем и нацистов этих, гнусных посланцев ада, извергнутых из зада, обратно направим. 
— Складно и наглядно у вас получается, товарищ генерал. Нам бы так сработать. 
— Ты, знай себе, крути, да па вольтметр поглядывай, а взрыв и здесь услышишь. 
Дотошный заместитель командующего фронтом, убедившись, что Гаршин человек надежный и к атаке подготовился заботливо, дал ему приказ действовать. 
Перед нейтральной полосой наготове стоял танковый отряд новеньких Т-34 с Нижне-Тагильского завода, а за ними ударный батальон отборной пехоты. Танки без пехоты город не освободят, а ключевой дот отрезал ей путь. 
— Разрешите обратиться, товарищ капитан, — нагнал Гаршин командира отряда с тремя орденами на груди. 
— Что тебе, лейтенант? Говори. 
— Мы вам дорогу расчищаем. Дот непроходимый в воздух пустить хотим. Как в Ленинград прорываться станете, позвольте к вам примкнуть. В Ленинграде найти кое- кого надо... 
— Не пойму я тебя, лейтенант. Дорогу расчищать собираешься, а сам в арьергарде стоишь. 
— Ay меня здесь в блиндаже пульт управления. Я отсюда нашими электробойцами управлять стану. 
— Не слыхал, не слыхал. Думал, опять с саблями наголо вслед за товарищем Ворошиловым под пули пойдем. 
— Что пуль из неприступного дота не будет — гарантирую. 
— Ой, много на себя берешь, лейтенант. 
— Сколько генерал-полковник Хренов приказал, не больше. 
— Ну, смотри, лейтенант, чтоб из дота ни одной пули не было. Тогда пристраивайся. 
— Да дота не будет, — заверил Гаршин и направился вдоль выходящего из леса кабеля. 
В недавно отрытой траншее пахло сырой землей, как и в блиндаже, похожем на отсек подводной лодки. Лампочка от аккумулятора освещала щит с приборами, окулярами перископа и рычагами управления танкеткой, далеко спрятанной в капонире. От пульта к ней тянулись три саперных провода, намотанных в танкетке на три не вращающиеся шпули, как в текстильных машинах. Два провода от приводов гусениц, третий от взрывного заряда. Свободно сходя со шпуль, они остаются лежать на земле, где их так же трудно перебить, как два раза попасть в одну воронку. 
Гаршин сел за пульт, прильнул глазами к окулярам перископа и увидел на освещенной солнцем земле проход, где полегло немало солдат, и проклятый дот с несколькими амбразурами для пулеметов. Батарея противотанковых пушек располагалась поблизости, в глубине позиции. 
Лейтенант объявил в микрофон связи танковой электростанции в лесу: 
— Готовность номер один! 
Перед ним загорелась зеленая лампочка, и Гаршин отрапортовал готовность в штаб фронта. Тотчас рядом загорелась красная лампочка. Хренов давал сигнал атаки. 
И Гаршин подал напряжение на два саперных провода, идущих к танкетке. Дрогнула стрелка вольтметра, Гаршин отчетливо увидел в стереоперископ, как танкетка вырвалась из укрытия и помчалась, отчаянно виляя, по воле Гаршина, чтобы не стать артиллерийской мишенью. Лейтенант ловко провел ее по краю воронок, преграждавших путь к доту. 
Но на самой последней воронке от особо крупной авиабомбы, предназначавшейся для разрушения дота и теперь неожиданно защитившей его, танкетка завалилась в глубокую яму и, встав на дыбы у крутого откоса, буксуя обеими гусеницами, оказалась-таки мишенью для оторопевших было немецких артиллеристов. Они прямой наводкой расстреляли «малютку», но взрыва не произошло и не могло произойти, потому что взрыватель находился на пульте у Гаршина, и только он мог в нужный момент передать по третьему проводу взрывной импульс. Из ямы лишь повалил черный дым от горящего тола. 
И только гитлеровцы торжествующе прокричали: «Хайль Гитлер!», яростно накрывая снарядами засеченное ими место, откуда выскочила застрявшая большевистская выдумка, как совсем в ином месте появилась другая такая же танкетка, выпущенная Гаршиным, переключившим электропитание на предусмотренный дублирующий боекомплект. Теперь Гаршин вел торпеду к проклятому доту с другой стороны, обходя опасную дымящуюся воронку. Едва придя в себя от первой-новинки, немцы спохватились, увидев вторую мчащуюся на них танкетку. Пулеметные очереди ей были нипочем. Тол от пуль не взрывается. И она, преодолев все препятствия неровного пути, была уже рядом с несокрушимой твердыней блокады. А дальше... было бы неверно сказать, что произошел взрыв. Это скорее походило на извержение вулкана или столкновение с астероидом, кометой или на светопреставление... 
Когда черный дым рассеялся, то неприступного дота как не бывало. На его месте возник глубокий ров, вроде того, где хоронили без гробов ленинградцы своих близких. 
Танки без потерь смяли противотанковые орудия, бегущая под прикрытием танков пехота ворвалась во вражеские окопы и захватила их. Комплексным ударом Ленинградская блокада была прорвана, о чем скупо сообщила военная сводка. 
В пробитую брешь ворвались советские войска, атакуя гитлеровцев с внутренней, неукрепленной стороны, уничтожая или обращая их в бегство. 
А за пехотой в город вошел караван грузовиков с продовольствием, столь необходимым задушенным блокадой, но стойким ленинградцам. Желанный час для них настал. 
В победной суматохе Гаршин не нашел капитана первого пробивного отряда, да и необходимость свернуть свое хозяйство на случай переброски в другое место не допускала его отлучки, но он получил ее от Хренова после рапорта генерал-полковнику об успехе применения сухо-торпед. 
— На помощь в прорыве блокады израсходованы две взрывотанкетки. Людских потерь нет. Хозяйство готово для использования в другом месте. Второй танк с полным боевым комплектом ждет приказа на берегу Онежского озера, где завершено окружение прижатой к озеру части блокирующего кольца. 
— Знаю, знаю, голубчик. Успех был обеспечен подготовкой, а не выхватыванием сабель из ножен. А у нас полководцы с опытом Гражданской войны об инженерных методах ее ведения и слышать не хотят. У Иоанна Грозного, взявшего Казань подкопом под крепостные стены, «сабельным воеводам» не поздоровилось бы. Но не считай, что мы прорвали блокаду. Мы только подготовили ее, дали возможность всей мощью ударить в очищенное от артиллерии и пулеметов место. И вот теперь, когда блокада прорвана, меня к Архиглавному вызывают. 
Званцеву об этом вызове впоследствии рассказал сам Хренов, а писатель в воображении восстановил его новую встречу с Верховным. 
  
Как всегда, прием состоялся глубокой ночью. Поскребышев, осторожно открыв дверь, впустил фронтовика. 
Сталин сидел с закрытыми глазами за знакомым Хренову столом с разноцветными телефонами. 
Генерал старался ступать неслышно, но Сталин почувствовал его присутствие, встал и потянулся: 
— Ну что, генерал-полковник, мало тебе прорыва «линии Маннергейма», ты и Ленинградскую блокаду прорвал? 
— Никак нет, товарищ Сталин. Не мы прорвали блокаду, а только подготовили удар, убрав непроезжий камень с дороги, что и было нашей инженерной задачей, отработанной под Керчью. 
— Значит, не зря в Крыму кости прогревал. А что за камень такой, перед которым столько народу полегло? 
— Это не просто дот, долговременная огневая пулеметная точка, а исключительно удачно расположенная на высоте броневое сооружение. Пулемет держал под прицелом все подходы пехоты, идущей за танками. Под его защитой была и противотанковая артиллерия. Дот имел ключевое значение, потому и был особенно укреплен, выдерживая и артобстрел, и авиабомбардировки. А наша «козявка» оказалась для них опаснее. Заряд торпеды в сто килограммов тола был столь велик, что снес совершенно эту систему немецкой обороны и облегчил завершающий прорыв. А ударные силы Волховского фронта смяли, перерезав, осадное кольцо и напали на внешние защитные позиции врага с тыла, заставив капитулировать. Вот кто прорвал блокаду, а за нами, смею повториться, была только инженерная подготовка. 
— Инженерная подготовка, говорите? Это хорошо. Но теперь гнать их быстрее надо в хвост и в гриву, и времени на эту инженерную подготовку, или подкопы под злых татаровей, не будет. Тем не менее, этот прием надо держать в строгой тайне, чтобы немцы не применили его против нас. Не в наших интересах гордиться этим. Участникам этой операции передайте мою благодарность и ордена, каждому по заслугам. 
  
Вернувшись от Сталина, Хренов застал у себя Гаршина, передал ему благодарность Верховного главнокомандующего и велел представить списки участников операции на награды. Сам он уже носил орден, врученный ему самим Верховным. И тем был горд.
Гаршин поблагодарил, но не уходил. Тогда Хренов сам прикрепил лейтенанту орден Красного Знамени. Гаршин продолжал стоять по стойке «смирно».
— А тебе что? В Ленинград? — догадался Хренов. 
— Сослуживцу слово дал, товарищ генерал-полковник, проверить, как его семья. 
Что ж, это дело святое. Иди. Солдат солдату первый помощник и друг. 
Гаршин на одном из грузовиков с продовольствием въехал в героический город и на нужном перекрестке соскочил с драгоценным для ленинградцев пакетом продуктов в руках.
Он нашел дом, где жила семья его фронтового товарища по Крымской эпопее, когда они вместе в Керчи овладевали новым оружием.
Радостный, взбежал он на второй этаж. Дверь в указанную другом квартиру была открыта настежь. На его окрик никто не отозвался. Он вошел в коридор и открыл первую попавшуюся дверь. В комнате на коврике между двумя кроватями лежала без чувств молоденькая девушка. «Голодный обморок», — сразу определил лейтенант.
Он встал на колени, стараясь привести девушку в чувство, чтобы она могла как можно скорее хоть что-то проглотить из принесенного им пакета.

Глава вторая. ПЕРЕМЕНЫ
  
Жизнь — это перемены
Коней неустающих...
  
Совсем не так представлял себе Званцев встречу с женой после долгой разлуки. Он знал номер вагона прибывающего поезда и встал на перроне примерно в том месте, где пассажиры будут выходить из тамбура.
Поезд опаздывал, как обычно. В военное время тут было нечему удивляться. Званцев боролся с нараставшим раздражением. Умом он понимал и убеждал себя, что в первую очередь должны быть военные перевозки. Прошли два часа опоздания, о которых ему сообщил начальник вокзала. Саша нетерпеливо стоял на выбранном месте. Наконец появился паровоз, «самая совершенная в мире паровая машина», как называл его в былое студенческое время томский профессор Бутаков. Званцева обдало запахом пара и машинного масла, могучая машина осторожно подбиралась к тупику в конце рельсового пути, замелькали вагоны. Вот и седьмой номер. На подножке стоит проводница со свернутым флажком в руке, не позволяя никому соскочить на ходу.
Она сошла первой. Потом выходили пассажиры с чемоданами, загромождая проход. Инна появилась одной из последних. При виде Саши улыбка исчезла с ее лица.
— Зачем эта борода? — недовольно сказала она. — Неужели нельзя было побриться к моему приезду? 
— Только после Победы, — твердо ответил Званцев, обнимая повисшего на нем удивительно выросшего за два года Олежка. 
Инна поморщилась и с неохотой подставила мужу щеку.
Появился ожидавший вдали шофер Ходнев. Он всюду сопровождал комбата, даже если тот сам был за рулем. Ходнев помог поднести чемоданы к машине за один прием. Мужчины несли что потяжелее. Сынишка Олежек отнял у мамы корзину. Бабушки Валентины Всеволодовны с ними не было. Хотя немцев и значительно отогнали после Сталинграда, но получить пропуск для возвращения в Москву было все еще крайне трудно. Званцев еле-еле выхлопотал его на жену и сына, а на тещу не дали.
Сын преобразился в Орске, где они жили это время у сестры Валентины Всеволодовны. Это естественно. Но почему показалась Саше так изменившейся Инна? Волосы, как прежде, цвета червонного золота. Правда, прическа изменилась. «Ничто так не портит женщин, как старательное следование моде, — подумал про себя Званцев. — Стал заметнее вздернутый нос, из-за которого жестокие одноклассники в школе прозвали ее Мопсом». Званцев сердито одернул сам себя. Как он смел даже вспомнить об этом! Гадко!
Разговорчивость ее однако раздражала. Она без умолку болтала о жизни в далеком городе, где старалась не показывать, что она беженка. Не то чтобы местные хуже относятся к эвакуированным, но угнетало чувство бездомности, неполноценности — живешь в чужом доме из милости и не хозяйка. И невольно вспомнилось Александру Петровичу, как проявляла себя Инна хозяйкой по отношению к родителям Саши, которые в конце концов вынуждены были уехать от сына на подмосковную дачу в Лось.
Он готов был возненавидеть себя за одолевающие его мысли и стал рассказывать о событиях на Керченском полуострове, об «адской переправе». Инна строго заметила, что за рулем не разговаривают. И эти «пиф-паф» порядком надоели. Ему стыдно стало перед солдатом за резко командный тон, какой она допускала, обращаясь к нему, комбату и, проезжая по Садовому кольцу через площадь Красных ворот, Званцев неожиданно остановил машину и обратился к Ходневу:
— Можешь идти в гараж. Даю тебе сегодня свободный день. Машину я оставлю у себя во дворе, под окнами. Утром приеду на ней сам и передам тебе. Думаю, пора бы нам сделать ей профилактику. 
— Что вы, товарищ комбат! Вам помочь надо вещички на третий этаж перетаскать, — с хитрецой сопротивлялся Ходнев. 
— Ничего, управимся. У меня, видишь, какой богатыренок подрос. Мы с ним еще сегодня покатаемся по Москве. Он меня повозит. 
— А не мал? — усомнился шофер. 
— Семь лет — один ответ, — рассмеялся Званцев. — Его сверстники вместо отцов трактора водят, нас с тобой в армии кормят. Он сам их в поле за работой видел. Еще два года назад Костя Берземейстер, помнишь его?.. 
— Ну, еще бы! Лихой водитель! 
— Так вот, он парнишку моего на колени сажал и руль ему в руки давал. До педалей у того ноги еще не доставали, но рулил он как заправский шофер. 
— А все-таки, товарищ комбат, я бы не помешал, помочь же надо...
— Выполняйте приказание, товарищ Ходнев, — строго с металлом в голосе повторил командир.
— Слушаюсь, товарищ комбат, — с готовностью заверил Ходнев, тихо добавив: — Авось ничего не случится, — и вышел из машины.
Едва он освободил место рядом с водителем, как Олежек перемахнул через спинку сиденья и опустился рядом с отцом. Инна осталась одна в салоне.
— Однако мы научились командовать forte fortissimo! Голос звучит как с эстрады, — заметила Инна. 
— Но репертуар пока только такой. 
— Не беда! Восстановим. На гитаре подыграю. 
— К твоему приезду мне перетащили из Подлипок твой рояль. Помнишь в Белорецке Гришу такелажника? Один на спину брал. Мы же его здесь вчетвером втаскивали. 
Инна оживилась:
— Белорецк, Подлипки! Wunderbar! Это рай по сравнению с Орскими степями. И Болшево рядом. Купание в Клязьме. Помнишь, как ты спас утопающую девушку, которую кавалеры бросили посередине реки. Она тебя не узнала на берегу. Я радовалась. Привязалась бы еще из благодарности. А сколько связано с этим роялем! Сколько мы с тобой пели. Ты поешь? 
— Признаться, нет. Но пишу концерт для фортепьяно с оркестром. Занимаюсь композицией с профессором Московской консерватории Дубовским. Вместо оркестра взял на прокат пианино. Если тебя заинтересует, мы могли бы исполнять партитуру на двух роялях. 
— Как интересно! А не тесно от двух инструментов? 
— Мне дали прекрасную трехкомнатную квартиру. Ее занимал один эвакуированный специалист. Сейчас проводят политику задерживания переброшенных на восток предприятий. Идет вынужденное освоение Сибири. 
— Какая ужасная бесчеловечная политика, — произнесла ядовито Инна.. 
— Но почему? Без возникшей на востоке промышленности у нас не было бы шансов выиграть войну против Гитлера. Он уже надломлен в Сталинградской битве, но побежден будет, когда сойдутся в решающем бою на суше две стальные армады Запада и Востока. 
— Да не о машинах, танках и пушках я говорю, а о насильственном переселении народов, тех же немцев Поволжья. Мирных советских людей русской культуры, среди которых я родилась и росла. Их всех, без разбора, включая республиканских и партийных руководителей, загоняли, как скот, в теплушки, даже без нар, и увозили население целой республики в Сибирь. И только из-за преступления нескольких людей, приютивших под угрозой оружия лженемецких парашютистов, якобы заброшенных к нам в тыл. Это была злонамеренная провокация, направленная против мирных людей, детей, женщин и стариков. Все мужчины, наравне с русскими, дрались за советскую землю, за свою республику Поволжских немцев. Наши родственники, былые соседи и знакомые рассеялись по сибирским степям, попадали они и к нам в Оренбургские и Орские степи, и я знаю все из первых уст. Вот о какой бесчеловечной политике я говорю.
Саше нечего было ответить, разве что добавить к немцам Поволжья другие народности. Одни из них стадали лишь за то, что кто-то из их соплеменников подарил Гитлеру коня. Другие выселялись просто из-за подозрения Сталина. Разбрасывали их всех по подвластной ему одной шестой части суши. Саша хотел изменить тему разговора, но Инна продолжала:
— Помнишь Анну Эмих? Она жила у папы с мамой в Подлипках, потом некоторое время у нас. Так ее нашли и выслали в Казахстан. А у нее сын от брата моего Бори. Из двух ее братьев один как-то вывернулся, а другой поехал в телячьем вагоне. 
— Я поворачиваю налево, на нашу улицу — Воровского, бывшую Поварскую. Предлагаю вам выбрать дом, где вам хотелось бы жить. Угадавшему — приз. 
— Я, я угадаю! — обрадовался Олежек. 
— Глупости. Угадать невозможно, — заявила Инна. 
— А что это за дом в глубине сада? — интересовался мальчик. 
— А ты читал «Войну и мир» Толстого? 
— Конечно, — с гордостью ответил Олежек, правда ешс не всю. 
— Так вот, Лев Николаевич описал этот дом, как московское жилище графов Ростовых. И в этом дворе вокруг садика, в романе, стоял обоз с вещами и мебелью Ростовых. 
— И Наташа все выбросилa, чтобы освободить место для раненных в Бородинском сражении. Во, девка была! — увлеченно пересказывал Олежек. 
— Не девка, а графинюшка. А девки у нее в услужении были, — назидательно поправила мать. 
— А теперь здесь Союз писателей СССР. 
— А ты все еще не вступил в него? — спросила Инна. 
— Не до того теперь. Да и не могу я военным корреспондентом стать. На мне институт, батальон и фронтовые испытания. Вот после Победы. Кстати, я так назвал свои концерт. 
— Услышим. 
— А соседний дом красивее, — нашел нужным вмешаться Олежек. 
— Это клуб писателей, где я попал в неловкое положение, оказавшись в ресторане без денег и с порванным коленом на военных брюках, а на столе заказанные дамой блюда. 
— Где ж ты провел ночь в драных штанах? В милиции или... у нее? — опять съехидничала жена. 
Год назад Агния Александровна, ровесница матери Званцева, позвонила ему в кабинет главного инженера института, представилась женой советского посла в Англии Майского. Попросила от его имени конфиденциальной встречи с ней в клубе писателей и предложила выслать за ним машину.
В полном недоумении он пообещал сам заехать за ней и проявил себя глупейшим образом, не подумав о последствиях своего шага.
Будучи командиром батальона при институте, он был на казенном довольствии, нигде не бывал, жил один без семьи, еще не вернувшейся из эвакуации, ходил всегда в военной форме. А утром порвал в цехе колено. Его ординарец Ваня Смирнов (вместо секретарши) в штопке понимал не больше своего военинженера, а тот и забыл об этом. У Званцева не было трат, и он не имел при себе денег. Беда, что осознал он все это, подвозя свою шикарную даму к вычурному подъезду особняка клуба писателей на Поварской.
Они уселись рядом с огромным горящим камином в Дубовом зале у причудливой винтовой лестницы, откуда, как бытовало здесь предание, якобы упал император Александр III. Военинженер небрежно положил одну ногу на другую, чтобы скрыть позорную дыру, а меняя позу тотчас прикрывал ладонью свое компрометирующее колено. Он сразу узнал эту красивую женщину, бывшую жену колчаковского министра Ляховицкого. «Очевидно, — подумал он, — она как-то сумела выйти замуж за нашего посла в Англии Майского». Но чем мог Званцев заинтересовать ее? Вдруг узнала в бородатом офицере ипподромного мальчика и хочет сохранить в тайне прежнее замужество?
Первые ее слова ошарашили Званцева.
— Не передать вам, как мы с Иваном Михайловичем добирались сюда...
«Так ведь и того звали Иваном Михайловичем!» — мелькнуло в мозгу военинженера.
— Но товарищ Сталин непреклонен в своих решениях. И мой муж все-таки прибыл на важное совещание, как являлся он в Совет министров в Омске или по вызову Колчака. 
— Как? Один и тот же Иван Михайлович? 
— Конечно, — мило улыбнулась Агния Александровна. — Майский — это партийное имя коммуниста Ляховицкого. 
— Ах, вот как! 
Званцев чуть было не сказал: «Там, на ипподроме...» Но нет! Она не узнала того реалиста в чужой куртке наездника. Да и никакого значения в том нет! Все офицеры были когда-то мальчишками. Важно, что Москва имела близко при Колчаке своего человека. Будь не так, он все равно бы ее не выдал.
— А у вас здесь шикарно и очень вкусно пахнет. 
— При Дубовом зале — маленький ресторанчик, — промямлил Званцев. 
— Обожаю маленькие ресторанчики. В них так уютно, и отлично кормят. Может быть, ваш не хуже парижских? Проводите? — попросила она. 
Свободной рукой, не защищавшей драное колено, Званцев еще раз обшарил карманы гимнастерки и опять нащупал лишь жесткие корочки военного удостоверения, побывавшего в водах Керченского пролива и обсыхавшего на таманском берегу. И ни единого рубля. И ни единого знакомого, чтобы занять...
Военинженер усаживался с гостьей за свободный столик, как на жесткое ложе гильотины. Белый кружевной убор официантки представлялся ему колпаком на голове палача, вручавшего безжалостной, разодетой помощнице орудие пытки — меню.
«Режьте меня на телячью или свинячью отбивную или шашлык из тупого барана!» — гневно думал о себе Званцев, кусая губы.
— Что будем пить, дружок мой?
— Я никогда ничего не пью и не курю. Мы с братом такую клятву кровью подписали еще в детстве. 
— Это надо уважать. А мне цинандали! Его товарищ Сталин любит, — и, передав заказ, она понизила голос. — Мне поручено уговорить вас помочь Ивану Михайловичу в создании приключенческой книги о кругосветном путешествии, какое нам с ним предстоит проделать на обратном пути в Лондон. Вторично прямиком, по теории вероятности, нам не добраться. 
Званцеву по той же теории вероятности выхода из Дубового зала не было, и он пробурчал:
— «Вокруг света в восемьдесят дней»! Так это не ко мне, а к Жюлю Верну. 
— Кто это вспоминает моего любимого писателя? — послышался близкий раскатистый голос. — Говорят о писателе и капитане дальнего плавания на собственной яхте Жюле Верне, друге всех морей и моряков! 
Званцев обернулся и увидел огромного, как ему показалось, военного моряка, капитана первого ранга.
— Здравствуйте, дорогой. Присаживайтесь к нам. Это мы вашего любимца вспоминали, — проворковала Майская..
Моряк приложился к ручке Агнии Александровны и с грохотом уселся за стол.
Званцев вскочил и как это положено военным, отрекомендовался старшему по званию:
— Военинженер третьего ранга Александр Званцев! 
— Да ты садись, Саша, садись, — предложил моряк, громко крикнув: — Нюрочка, родная! Водки во спасение, и в приложение — все мое любимое! Посвети нам, солнышко! 
Официантка знала, что принести и, кроме графина, появилась на столе и севрюга, и осетрина, и балык...
— Слышали? — начала Майская. — Народный комиссар просвещения роман «Пылающий остров» назвал таким же явлением, как «Хмурое утро». 
— С чего это Потемкин после Алеши Толстого решил нас Фенимором Купером просветить? 
— Так тот роман «Восстание на Кубе» написал, — рассмеялась Майская, — я сама переводила. А название продавцы придумали. А «Пылающий остров» написал наш военинженер Званцев, — и она, улыбаясь, кивнула на спутника. — Его остров сам пылает! 
— Тогда давай, Саша, выпьем за твой еще не читанный мною роман. 
  
— Он ничего не пьет. Мы его простим. Не так ли? 
— Ну, не знаю, не знаю... По-нашему — не пьет, звания военного лишиться может. 
— А я в армию рядовым, необученным пришел. 
— Тогда за рядовых, что офицерами стали, чокнемся. 
— Чокнуться я могу. 
— И пригубить, — настаивал моряк. 
— Если только из моего бокала цинандали, — выручила Агния Александровна. 
— На том и порешим, — миролюбиво согласился моряк. 
— Так, согласны? — лукаво сощурилась на своего «пленника» Агния Александровна. 
Военинженер молча кивнул.
— И на помощь мужу тоже? — уточнила она. 
— Когда Иван Михайлович сам прочтет мой роман и не предпочтет Купера в вашем переводе. 
— А он уже прочел и выбор сделал, — захлопала в ладоши Агния Александровна. — Прочитайте завтрашние газеты и собирайтесь к нам в гости. На этот раз — машина наша. 
— Друзья, у всех ли есть ночные пропуска? — спохватился капитан первого ранга. 
Сердце у Званцева захолонуло: «Настал миг расплаты. Попросить денег взаймы у капитана?..» — подумал Званцев, но вместо этого бодро заявил:
— У нашей машины пропуск без права ее остановки. 
— Молоток! Моряком бы тебе быть! Нюрочка, Заря моя вечерняя, запиши все на мой счет. 
— Касса! — звонко разнеслось по Дубовому залу. — Мой столик записать на счет Соболева. 
Сам Леонид Соболев! Так вот кто сидел за столом в нашей компании!
Впоследствии, работая вместе в Союзе писателей, они весело вспоминали их первую встречу.
Званцев развез по домам и Соболева, и Майскую.
Она тщетно хотела зазвать его к себе домой, чтобы заштопать дырку на коленке. Но он был непреклонен...
— Вот этот, за оградой с правой стороны, — закричал мальчик. 
— Этот? — переспросил отец. — Тогда берись за руль, сворачивай в ворота. Я тебе помогу. 
— Что это значит? — возмутилась Инна. 
— Обещанный приз, — ответил Званцев. 
— Неужели здесь? 
— Конечно, а напротив на лестничной площадке — Мещеряков, замминистра электропромышленности. 
Машина въехала во двор, завернула за дом и остановилась у первого подъезда.
Вверх вела широкая, когда-то устланная мягким ковром лестница. На свободной лестничной площадке справа и слева для состоятельных жильцов размещались по две богатые двух и трехкомнатные квартиры с высокими лепными потолками и дорогими обоями.
— Можно и соединить две соседние квартиры в одну, еще более просторную и красивую, — произнесла мечтательно Инна, едва они с мужем поднялись с первыми чемоданами. Она поставила свою ношу на пол и обняла Сашу. 
— Наконец-то мы встретились! — воскликнула она, покрывая лицо мужа поцелуями. — Как я счастлива! Как счастлива. Приготовил мне дворец. Я — твоя королева! А ты мой противный бородатый король! 
Войдя в квартиру, она тут же села за рояль и сыграла увлекающий вальс Штрауса. Потом вскочила и, напевая сыгранную мелодию, стала кружить по комнате. Саша, стоя в дверях, любовался ею. Он почувствовал себя так, как в лучшие годы их жизни.
Он пошел вниз за сыном и оставшимися вещами, а она села снова за рояль и стала играть этюд Рахманинова, который когда-то в исполнении Вакара зачаровал Сашу. Ему вспомнился Белорецк и Костя, друг закадычный...
Иосифьян позвонил Званцеву:
— Саша, зайди. Не пожалеешь.
Не в духе Андроника было так вызывать к себе главного инженера. В прошлый раз он хотел рассмотреть вместе с ним проект газовой турбины профессора Усова. Может быть, Игорь Евгеньевич Тамм, академик, которому прочат Нобелевскую премию, приехал познакомиться с иосифьяновской головокружительной идеей «закона действия»? Он дополнил теорию Максвелла, лежащую в основе расчетов электрических машин.
После длительного отсутствия кабинет директора всегда поражал своей роскошью. Здесь никого не удивили бы посетители в смокингах, с сигарами в зубах и даже пленительные дамы в блистательных туалетах. Но Званцева на этот раз ждало нечто иное.
— Разрешите вам представить, Валерия Алексеевна, нашего главного инженера, изобретателя, командира батальона, недавно вернувшегося с Крымского фронта, композитора сразу в двух областях — в музыке и шахматах. Кроме того еще и писателя-фантаста и поэта. 
— Рада познакомиться со столь разносторонним человеком, узнать его хотя бы с одной стороны. 
— Пара пустяк! Вам представится сейчас такая возможность. Александр Петрович поможет вам выполнить поручение нашего ЦК партии и познакомит вас как с лабораториями, так и с цехами. Мы ведь одновременно и завод, и научный институт. И не только несносные партизаны и захватчики, не побоявшиеся немцев, но и пионеры в области создания нового в науке и технике. Нам мало толстых папок научных отчетов или единственных опытных образцов, а цель наша — освоенные серии с рабочей оснасткой. 
— Словом, образцовые новаторы. Одного не пойму, товарищ директор, почему же у таких людей дружбы нет? Дрязги какие-то! 
— В семье не без урода, товарищ Голубцова. Потому мы и ждем парторга ЦК, а вы с нами знакомитесь. Но основной наш костяк на крепкой дружбе и железной дисциплине замешан, крепче древнего цемента на крови. 
— Спасибо вам, Андроник Гевондович, за уделенное мне время и за такое обещающее знакомство с вашими идеями и с товарищем Званцевым, с которым готова идти хоть в разведку, хоть в поход. 
И она поднялась, одетая просто, но с тонким изяществом, мало кому доступным.
— Если бы вы, Валерия Алексеевна, согласились немного побыть в моем кабинете, правда уступающем в отделке директорскому, — скромно произнес Званцев, — я, быстренько разделавшись бы с неотложными делами и отпустив ждущих меня инженеров, начал бы ваше ознакомление с нашим производством на ходу. Ведь оно, подобно поезду, идущему без остановок, на который надо вскакивать.
— Согласна, но если и вы, на ходу, докажете, что вы поэт и напишите мне экспромтом шуточную эпиграмму. 
— Проходите. Пока вы усядетесь вон в то кресло шуточная эпиграмма будет готова. 
Голубцова, уверенная, что ее шутка породит какие-нибудь банальные строчки, оглядела обтянутые разрисованным китайским шелком стены и со светской манерой изящно опустилась в указанное ей кресло.
— Я сижу, а уши мои на гвозде внимания, — с улыбкой сказала она.
Дверь приоткрылась, и в нее заглянул молоденький ординарец Ваня Смирнов. Комбат махнул на него рукой и тот тут же исчез.
Военинженер, стоя за столом, лицом к гостье, произнес:
— «Серенада Дон-Жуана под балконом Голубцовой»
Вчера б вы не поверили: 
Я снова молод, пьян 
И в берега Валерии 
Мой бьется океан! 
Гостья неслышно похлопала в ладоши:
— Вы могли бы записать это для меня? 
— Конечно. Я когда-то работал «машинисткой». Кончил в тринадцать лет курсы у одной бывшей баронессы. Только позвольте мне сделать несколько разносов. У нас ведь армия, и я не даю этого забыть, — он пододвинул к себе статуэтку коня каслинского литья и сказал в скрытый там микрофон: 
— Сержант Смирнов, Шереметьевского ко мне. 
— Он здесь, — ответила человеческим голосом чугунная лошадка. 
Высокая, отделанная золотой вязью дверь открылась, и в кабинет вошел нескладный солдат на тонких ногах с погонами сержанта.
— Явился по вашему приказанию, товарищ военинженер. Разрешите обратиться? 
— Это я обращаюсь к вам, как к начальнику радиоцеха. Вы — главный связист фронтов. С вас спрос не как со старшего сержанта, а как с генерала. Срыв вами плана поставки раций частотной модуляции равнозначен пропуску через ваш участок фронта основных сил противника. И пошли бы вы сейчас под военный трибунал. Я избавил вас от сырости окопов, от протягивания ползком под огнем противника телефонных проводов, чтобы выдать штабам радиосвязь, недоступную радиоперехвату, а вы не выполняете приказ командования, срываете план, ставя меня перед необходимостью отправить вас обратно в часть. 
— Но, Александр Петрович... 
— Александр Петрович на волейбольной площадке или на ринге, а здесь... 
  
— Простите, товарищ военинженер, докладываю: комплектующих деталей нет, и достать их невозможно. Отдел снабжения бессилен. 
— То есть как это невозможно, кто это бессилен? Вы что? На передовой в бою, командованию так докладывали бы? Да Жуков вас по стенке блиндажа размазал бы. Невозможного во время войны нет, а бессильных бьют. 
Начальник радиоцеха в сержантском обличий, будущий академик и директор этого института, то краснел, то бледнел, чувствуя, что под ним подкашиваются ноги в обмотках.
— Не думайте, что вас отозвали в тыл. Вы просто не слышите свиста пуль и разрыва снарядов. А они должны звучать у вас в ушах, потому что вы — на передовой, где нельзя думать о невозможном. Я вам сейчас наглядно покажу, как оно становится возможным. Где список того, что вам не могут достать?
Шереметьевский протянул бумажку в дрожащей руке. Званцев взглянул на нее и громко крикнул:
— Ваня! Воентехника Печникова ко мне. 
— Он здесь, — ответила чугунная лошадка. 
Двери открылись, и рядом с тощим радиоинженером появилась толстенькая фигура прославленного институтского снабженца.
Званцев протянул ему полученную бумажку.
— Вот. Товарищи в галстуках достать не могут. 
— Немудрено, товарищ комбат. Это все по заявкам на радиозаводы поставлялось. Заводов нет. Базы пусты. 
— Пусть радиоинженер просветит нас, куда девались поставленные радиозаводам столь необходимые нам детали? 
— Как куда? Поставлены в уже сделанные радиоприемники. 
— А радиоприемники где? 
— В первые дни войны, по приказу свыше, всеми гражданами сданы на хранение. 
— Для кого хранить, для нас или для гитлеровцев? 
— Я понял, товарищ комбат! Надо взять из хранилищ приемники и размонтировать их, — догадался Печников. 
— Наконец-то дошло! — вздохнул Званцев. 
— Но это же противозаконно, — заикнулся было Шереметьевский. — Ведь взяли на сохранность! Что скажет Ласточкин? 
— Ах, что скажет княгиня Марья Алексеевна? А что скажет Ласточкин, сохранив морально устаревшие рации, когда его, как секретаря парткома, немцы на расстрел поведут? 
— Ясно. Все будет исполнено, — отчеканил Печников. — Пойдем, старший сержант. Укажешь, какие приемники брать. Разрешите идти, товарищ комбат? 
— Выполняйте, — сурово приказал Званцев уходящим. 
— Однако, дерзости у вас не меньше, чем у Дон-Жуана. 
— Ах да! — спохватился Званцев, вынул из ящика стола маленькую пишущую машинку и через минуту передал Валерии Алексеевне исписанный листок. — Вы уж извините за наши будни. Война — это узаконенное беззаконие. А теперь пройдемтесь по цехам и лабораториям. Будничные сцены там тоже возможны... 
Голубцова стала завсегдатаем научно-исследовательского института (шестьсот двадцать седьмого завода). Ласточкин почувствовал, что это неспроста, и в ее присутствии зашел к Званцеву с томом Писарева в руках.
— Я хотел бы сблизить вас, Александр Петрович, с нашим партактивом, — в примирительном тоне, пересиливая себя, начал он, — привлечь вас к политучебе. Очень рассчитываю, что вы сделаете доклад о статье Писарева «Базаров», разобрав по-писательски его образ. Почему он такой? И так далее.
Званцев почувствовал на себе заинтересованный взгляд Голубцовой и скорее всего поэтому согласился. Но тут же при Валерии Алексеевне стал строго спрашивать с Ласточкина о работе подопечного ему радиоцеха и ликвидирован ли прорыв в выполнении плана поставок?
— Я не знаю, Александр Петрович, почему вы взвалили на меня самый трудный участок, не считаясь с моей партийной загруженностью. 
— Во-первых, потому, что не знал, что вы освобождены, как секретарь парткома, от основной работы, дающей вам отсрочку от призыва в армию. А во-вторых, считал снабжение фронта нашими изделиями первейшей заботой секретаря парткома. Образ Базарова, глубоко несчастного в своем отрицании всего, в том числе и современного ему строя, перекликается с современным протестом кое-кого против разбойных приемов ради выполнения плана, хотя «разбойники» брали для смертного боя с врагом никому ненужные, морально устаревшие радиоприемники, лишь формально хранившиеся перед выбрасыванием на помойку. Противостояние псевдоразбойникам — предательский саботаж в пользу врага. Но вот почему в борьбу с ними вступил инженер Ласточкин, секретарь парткома?
Ласточкина бросило в жар. Оказывается, Званцев направил его против него самого, обратившегося в ЦК с сигналом о недопустимости разбойных методов ради выполнения плана тыловым заводом. А Званцев продолжал:
— Нигилизм Базарова — отрицание всего, едва ли более важен, чем наши рации частотной модуляции или сухопутные торпеды, способные прорвать мертвую петлю Ленинградской блокады. Базаровским отрицанием можно красоваться, но не помогать людям. Седьмая симфония Шостаковича действеннее. Надеюсь на единство взглядов и целей с партией. 
— Вы хотите командовать ею! Это вам не удастся! — проскрежетал Ластокин и демонстративно направился к двери, вытянувшись в струнку, чтобы казаться выше, но выглядел он, как всегда, старательным подчиненным. 
— Разрешите, товарищ комбат? — сменил Ласточкина ординарец. 
— Что у тебя, Ваня? 
— Повестка из прокуратуры. Вам. С нарочным. 
— Ну вот! Разбойника к ответу, — усмехнулся Званцев. 
— Простите, Александр Петрович, — подошла к столу Голубцова. — Могу я взглянуть? 
Званцев протянул ей повестку, она прочла фамилию прокурора и номер его телефона.
— Вы разрешите позвонить от вас? 
— Пожалуйста, Валерия Алексеевна. Только мой телефон может показаться вам неудобным. 
— Почему? 
— Я подбирал в наш институт, в шутку прозванный «имени Жюля Верна», всех известных мне фантастов, в частности, Юрия Александровича Долгушина. 
— Автора «Генератора чудес»? 
— Оказывается, вы его знаете! Я заполучил его, и он монтирует у Шереметьевского рации А-7. В его романе главное дерзостное предсказание и путь исканий — это оживление человека после клинической смерти. Ведь слово «реанимация» (восстановление), как медицинский термин, появилось после «Генератора чудес». Правда, медицина еще не нашла способ сохранять нейроны мозга продолжительное время. Но немало людей живут после клинической смерти.
— Фантастика — разведчица знаний, и без фантазии нет наук. Познакомьте меня с Долгушиным. 
— Непременно. Если помните, у него в романе показаны достижения современной электроники в быту, просто осуществимые, которые уже завтра войдут в жизнь. И я позволил ему осуществить некоторые свои идеи вот на этом столе. И говорящая лошадка связывает меня не только с ординарцем Ваней, но заменяет трубку телефона. Набор номера в нем достигается не утомительным вращением диска, а просто четким произнесением после слова телефон нужного номера, и ваш собеседник будет перед вами в виде этой лошадки, но диалог будет слышен не только вам. 
— Не беда. Суть моей беседы с прокурором мне не хотелось бы от вас скрывать. 
— Признателен вам, но я согласен оставить вас наедине с чугунным конем. 
— Нет, нет! Вы просто уступите на несколько минут свое место. И не уходите. 
— Как вам будет угодно, — и он галантно предложил гостье, которую уже считал парторгом ЦК в институте, свое место. 
Голубцова придвинула к себе каслинское художественное изделие, назвала номер телефона и спросила:
— Я говорю с товарищем прокурором? — и она назвала фамилию. 
— Совершенно так. В чем дело? Говорите кратко, — недовольно отозвалось в телефоне громкой связи. 
— Вас беспокоят из Центрального Комитета партии. Голубцова, референт товарища Маленкова. 
— Я весь внимание, товарищ Голубцова. Извините, я не знал, откуда вы. 
— Государственный Комитет Обороны, возглавляемый товарищем Сталиным, получил, вероятно как и вы, судя по направленной вам копии, возмутительное письмо с доносом о якобы разбойничьем налете на склад, свято хранящий радиохлам. Все это, смею вас уверить, далеко не так. Приемники, хранившиеся на складе, были сданы в первые неудачные для нас дни войны, чтобы отнять у нацистов возможность влиять на население, сеять панику и неверие в наши силы. А ныне в этом хламе можно найти самые дефицитные детали, очень нужные сегодня для оснащения штабов наших армий. 
— Прокуратуре ничего об этом не известно. Формально произведен грабеж со взломом. Похищение хранимой аппаратуры. Приказ исходил от комбата одной из воинских частей. Он приглашен для дачи объяснений. 
— И для привлечения к уголовной ответственности — командира за ведение незримого боя с врагом? 
— Но формально никакого боя не было, а взлом и хищение были, — пытался слабо возражать прокурор. 
— А формальное отношение прокурора к сражению с гитлеровскими полчищами есть, и ГКО расценит это как враждебные действия и автора письма, и прокурора, вас лично. Таково мнение товарища Маленкова, доложившего дело это товарищу Сталину. 
Чугунная лошадка даже задрожала, передавая интонацию собеседника Голубцовой.
— Я благодарю вас, товарищ Голубцова, за внесение ясности в открываемое мною дело. К сожалению, мы заскорузлые законники, но готовы защищать Родину любыми средствами. 
— Один мудрый человек недавно сказал мне, что война — узаконенное беззаконие. Советую, считать законным все, что содействует Победе. 
— Передайте товарищу Маленкову, а если можно, то и самому председателю ГКО, что помощь референта товарища Голубцовой принята с глубокой благодарностью. Разрешите повесить трубку. 
— Вешайте. Мне это не требуется, — и она лукаво посмотрела на Званцева. — Очевидно, Долгушин предусмотрел конец связи? 
— Да. Отодвиньте статуэтку. Она записала ваш разговор. Как мне благодарить вас за блестящую защиту? Вы поступили, как истинный парторг ЦК в нашем институте. И во мне вы найдете преданного помощника. Ведь меня затаскали бы по судам. 
— Поблагодарите моего мужа, что ваша «Серенада Дон- Жуана» прошла для вас безнаказанно. 
— Значит, вы замужем за умным человеком. 
— Еще бы! А вы знаете, кто мой муж? Я ему много рассказывала об институте, о вас и вашей дерзости со взломом дурацких хранилищ радиохлама. И он одобрил. 
— Кто одобрил? 
— Муж мой, Маленков, Георгий Максимилианович. 
Званцев вынул носовой платок и вытер влажный лоб.
— И знаете, что он сказал мне? Что мне не надо оставаться у вас парторгом и предложил стать ректором Московского энергетического института. 
— В Лефортово. Напротив ВЭИ, где мы с Андроником работали. Конечно, это другой масштаб, почет командарма будущих армий энергетиков, а я, комбат, отныне стою перед вами навытяжку и сделать ничего не могу. Разве что послать к вам учиться дочь, нынче кончающую школу, надеюсь, с золотой медалью. 
— Вот и прекрасно. Вступительных экзаменов сдавать не нужно. 
— Буду рад за нее и хочу пожелать вам успеха на таком видном поприще. 
— Я тоже желаю вам успеха и признаюсь, что мне жаль покидать ставший для меня школой кабинет неистового главного инженера, которому тоже нужен большой, даже глобальный масштаб, как в «Пылающем острове» или «Арктическом мосте». Прощаясь, не говорю прощайте, а до свидания. Подарите мне что-нибудь. 
— У меня есть стихотворение «Подарок». Хотите? 
— Очень. 
Званцев, как и в прошлый раз, достал пишущую машинку и напечатал восемь строчек, протянув их Валерии Алексеевне. Она прочитала их вслух:
Что подарить вам, Женшине прекрасной. 
Прелестной, но огнеопасной. 
Я преподнес бы сердце в дар, 
Но может вспыхнуть ведь пожар. 
 
И все сгорит тогда дотла. 
Склонюсь я лучше, как ветла, 
Любуясь вашим отраженьем, 
Как неким сказочным виденьем. 
 
— Можно подарить любой женщине. Каждая подумает, что это ей... — и она протянула ему руку. — И даже... я. А вы опасный мужчина, товарищ комбат. Я вижу в этих стихах ваш автопортрет...
Званцев склонился и поцеловал ее душистые пальцы, а она его в лоб.
Когда Саша рассказал об этом расставании Иосифьяну, он, взъерошив свои волосы, воздел руки к потолку и воскликнул:
— Ишаки! Ишаки! Знаю, она заходила ко мне проститься. Упустить такую орлицу и остаться с хилой ласточкой! Это же не пара пустяк, а пара ишаков! Ну, ничего, Саша, не поделаешь! Снимай свою гимнастерку со шпалами и надевай камзол, куртку, френч или... Как он теперь называется? С серебряными погонами с двумя просветами и большой звездой инженер-майора. Помнишь, полковник Третьяков намекал на эти изменения. Теперь вся армия переодевается и ходит в новых званиях. Так что, носи свой именной маузер с ремнем, переброшенным через новый погон на плече. Гитлеровцы со страху, что на них все былое русское офицерство поднялось на всех фронтах, побегут, и мы свои рации А-7 и другие новинки поставить в Красную Армию в погонах не успеем. На, инженер-майор, смотри, — и он протянул Саше отпечатанную на ротапринте бумагу с длинным списком офицеров за подписью Сталина в конце.
— А меня в Армении академиком выбрали. Переодеваться не надо. Хоть бы эполеты какие-нибудь выдумали, ишаки, шапочку с квадратной тульей или ленту через плечо, а то, как был профессор в галстучке, так и остался. 
— Позвольте войти, товарищ академик, капитану инженерных войск Псчникову, — послышался знакомый голос. — Разрешите обратиться, товарищ инженер-майор, я вам новое обмундирование принес. С погонами. 
Званцев прошел в свой кабинет и в примыкающей комнате, где жил ординарец Ваня Смирнов, переоделся.
Вернулся к своему столу, достал последнее письмо Ни-нуси из Барнаула. Крепкая была семья у Давидовичей. Когда в первые месяцы войны местные органы, стремясь показать свою бдительность, вспомнили, что Николай Иванович Давидович был депутатом Сибирской думы, ставящей своей целью отделение богатой природными ресурсами Сибири от России, его причислили к неблагонадежным и предложили выехать в глухое село Сорокине близ Кузнецка. Вся семья отправилась в ссылку за ним, включая и старшую дочь Катю. Она предпочла семью, во главе с отцом, малоудачному браку студенческих времен с Дубакиным. Нинуся была с ними, училась в сельской школе, пока ставшие классическими труды по сибирскому плодоводству не вынесли заслуженного плодовода на гребень волны, и его вернули в Барнаул, предоставили квартиру. Татьяна Николаевна в школе преподавала математику, в чем всегда была сильна, а Нинуся смогла учиться в Барнаульской школе, идя там на золотую медаль. И вот теперь появился серьезный шанс ей попасть в МЭИ, ректором которого стала Голубцова.
Смирнов вызвал Ходнева, и Званцев в самом радужном настроении поехал домой на улицу Воровского.
Инна, предупрежденная ординарцем, что Саша выехал домой с сюрпризом, ждала мужа на лестнице.
— Какой сюрприз? Я уже догадываюсь! 
— Обо всем ты догадаться не можешь. 
— Тогда пойдем домой, и ты все-все мне расскажешь. 
— Прежде, чем рассказать, надо показать. 
И Саша, войдя в квартиру, снял шинель. Инна ахнула.
— Что за маскарад? Почему погоны? Ты не генерал? 
— Нет, — рассмеялся Саша. — Только майор. Или чуть повыше — инженер-майор. 
— Форма на тебе сидит хорошо. Серебреные погоны красивее, необычнее. Это признак специальной образованности. 
— Инженером я остаюсь, где бы ни был: в промышленности, в армии, в литературе. 
— А в музыке? 
— Гармония в инженерном деле так же значима, как и в музыке. 
— Тогда давай отметим твое новое звание твоим концертом на двух роялях, — предложила Инна. 
У железной ограды с открытыми воротами толпились люди. Из окон в глубине двора доносилась музыка. Это было так необычно для людей, ведь шла война. Скоро толпа заполнила весь тротуар. Наиболее смелые заходили во внутренний садик. Садились там на единственную скамейку. Музыка завершилась торжественным гимном, по замыслу композитора, гимном Победы.
Люди неохотно расходились, надеясь на повторение, но продолжения супружеского дуэта лучше бы им не слышать.
Званцевы пересели от инструментов на диван.
— А второй мой сюрприз: Голубцова, жена Маленкова, намечалась парторгом нашего института и часто сидела в моем кабинете, приглядываясь к моей работе. 
— Может быть не к твоей работе, а к тебе? 
— У нас еще тетя Даша-уборщица есть. 
— Я не хочу делить тебя и со сторожихой. 
— Вместо сторожих у нас бойцы из отряда нашего Виктора Петровича. А Голубцову назначили не к нам, а ректором Московского энергетического института. И это как нельзя кстати. Она уже согласилась принять золотую медалистку Нинусю в свой институт, хотя прием уже закончен. 
— А это что еще за новость за моей спиной? Я видеть не хочу в нашем доме этой заносчивой девчонки. 
— Я не мог сообщить тебе раньше об учебе своей дочери, к которой ты, кстати, обещала относиться как к родной? 
— Как к задирающей нос падчерице. 
— Она не воспользуется твоим гостеприимством. 
— Этого еще не хватало! У меня не постоялый двор. 
— Она моя дочь, — настаивал Званцев. 
— А я ее мачеха и ее матерью, что тебя бросила, не стану. Ставлю тебе условие, чтобы Нины твоей в Москве не было, иначе... я и мачехой перестану быть. Тебя уже бросали. 
— Никто, кроме министра внутренних дел, не может запретить въезд в Москву. 
— Ах, вот как! Муж мой доносит в МВД, что под его фамилией скрывается немка, враждебная немка Поволжья. 
— Как у тебя язык поворачивается? Где твоя совесть? 
— Ну, конечно, я бессовестная сволочь немецкая, и мне место в лагерных бараках, а эта надменная девчонка превратит мою квартиру в бордель, и распутные пары будут танцевать под звуки моего рояля. 
— Извини меня. Ты сейчас невменяема, а мне пора на службу, — и Саша подошел к столу взять ключи от внешних дверей. 
Но Инна кошачьим прыжком опередила его, и, схватив ключи, прижала их к груди.
— В такую минуту бросить меня, погибающую, и мчаться к своим высокопоставленным дамам, будто на работу!
Не отдавая отчета в своих действиях, Инна подошла к окну и выбросила ключи во двор.
— Что ты наделала, безумная?! Меня ждут на работе. 
— А мне какое дело? Я беременна. За мной нужен уход. 
— В такой обстановке возможен только один уход, уход от тебя, — жестко отрезал Званцев. 
Инна присмирела. Саша высунулся из окна и подозвал играющего в садике мальчишку:
— Эй, друг! Боевое задание тебе. Сыграем в борьбу с диверсантом. Он запер меня в моей квартире, чтобы я не уехал на важное совещание. Но, убегая со двора, обронил ключи. Вон они в травке лежат. Я шоколадку туда брошу.
Мальчишка проследил за полетом лакомства, обнаружил ключи и помчался на третий этаж выручать советского офицера. Правда, внешний вид Званцева в погонах несколько смутил его.
— Теперь, ребятки, погоны у всех нас. Золотые и серебряные. 
— А зачем? — наивно спросил курносый паренек. 
— Чтобы не отличаться от всех армий мира, — не задумываясь ответил Званцев. 
— Я ушел, — с твердой интонацией в голосе крикнул он в глубину квартиры и быстро спустился по лестнице, сел в машину и уехал, не обернувшись на окна квартиры и не видя негодующего лица Инны! 
— Или я, или она, сопливая девчонка! — отвернувшись от окна, неизвестно кому сказала разгневанная супруга.

Глава третья. НИМФА
  
От жутких пил и топоров
Красотка-нимфа убегала.
Кто приютить ее готов,
Она убежища искала.
Весна Закатова 
  
Званцеву в кабинет позвонил его шахматный партнер и друг Женька Загорянский. Но разговор велся отнюдь не шахматный. Загорянский, отпрыск дворянского рода, был аристократически красив, но неимоверно толст, обожал бега и преферанс, обладал редким даром мгновенного чтения, в совершенстве знал французский язык, написал удачную пьесу, и она пошла сразу во многих театрах Союза. По примеру предков, Женька проматывал солидные, часто пополняющиеся гонорары, и стал завсегдатаем дорогих ресторанов, встречаясь в «Арагви» или «Савое» с артистической элитой. Его жена Лена, военврач третьего ранга, была главным гинекологом в одной из действующих армий Второго Украинского фронта.
— Понимаешь, Сашка! Для драматурга главное — театр, его коллектив, актеры, актрисы, их интриги и романы. В ресторан, где встречаешься с ними, не пойдешь один, сразу прилипнет какая-нибудь бабочка, от которой артистическая братия отвернется. А от этой братии при чтении новой пьесы зависит все. А Лена уехала на фронт. Меж тем дело не ждет. Я вытащил лотерейный билет — племянницу близкого к театру человека. Для меня дороже брильянта. Дивная внешность. Театралка, живет напротив Художественного театра. Вход за углом. Знает не только всех артистов, но и подноготную каждого из них, даже роль в спектакле, которые пересмотрела все. А ее, студентку педагогического института, вместе со всеми, как зеков, отправляют на лесозаготовки. Надо помочь девочке. Прими ее к себе в число неприкасаемых.
— Ты бы лучше, Женя, о шахматистах рассказал. О Капабланке, Алехине, а театр для меня «terra incognita». 
— Тогда считай — я теряю ферзя, вернее, королеву. В тебе — спасение. 
— Ход подсказать? 
— Верно! Подсказать ход своему отделу кадров. Идет? 
— Пусть приходит. У нас новая лаборатория появилась. 
Званцев, поэт и фантазер, мысленно нарисовал себе образ Нимфы, спасающейся от губителей лесов. И она пришла. Легкая, воздушная, наслаждавшаяся всегда музыкой лужаек — полетом мотыльков, жужжанием пчел и шелестом листвы — вошла в кабинет Званцева после того, как он кончил прочищать помощника директора инженер-капитана Яшу Куцакова, отвечавшего за транспортные проблемы, и хитрющего завгара старшину Николая Кузнецова, сумевшего стать собутыльником полковника Третьякова. Подчиненные получали от Званцева армейскую взбучку в привычных им выражениях, напоминавших скорее стук топора, чем полет мотылька, и повергли посетительницу если не в ужас, то в смущение, она стояла зардевшаяся перед грозным комбатом с бородкой испанца («Мужчина должен быть свиреп»), с именным маузером в желтой деревянной кабуре на ремне, перекинутом через плечо. Он тоже был смущен совсем несвойственным ему лексиконом, который, ради дела, вынужден был применять. Помимо того, вошедшая девушка лет двадцати напоминала ему портрет «Незнакомки» Крамского и Милицу Корьюс, героиню фильма «Большой вальс». Хоть и не было в ней ни надменности первой, ни кокетства второй. Но была она дивно хороша, как отзывался о ней Женька Загорянский.
— Вы — Таня? — спросил Званцев, мысленно окрестив ее Нимфой. 
— Таня Малама, — опустив глаза, ответила девушка. 
— Вы, конечно, ничего не умеете делать в лаборатории ?
Еще более покраснев, она робко сказала:
— Может, мыть колбы? 
— Мет, я вас не в химическую лабораторию хотел взять, а мастером в переданную нам из Ленинграда лабораторию. 
— Меня? Мастером! На производство? Да вы что? 
— У нас лаборатории с производством совмещаются. Дело новое и настолько, что там все ничего не умеют делать. Учиться все будете. 
— Может быть, научимся, — улыбнулась Таня. 
— Непременно научитесь делать особые чайники. Я буду приходить к вам чаю попить и зарядить автомобильный аккумулятор. Готовые медные чайники вы получите, но днище сделаете особое. Ваня, — сказал он в чугунную статуэтку на столе, — пригласи ко мне Маслоковца. 
— Он уже здесь, — ответил голосом секретаря-ординарца чугунный конек. 
У Тани от изумления округлились глаза.
— Здесь нет никакого волшебства. Немного здравого смысла и соображения. Ваня знал о переводе к нам лаборатории и нужду ее в сотрудниках. И пока вы ждали в приемной, бывшем балетном зале, где он сидит у моей двери, ответили на его, несомненно, заданный вопрос, «будете ли вы у нас работать?» 
— Я сказала, что не знаю. 
— А он знал и предупредил Маслоковца. 
— И вот он здесь, — объявил вошедший высокий мужчина в костюме, висящем на нем, как на вешалке в прихожей, — результат перенесенной в Ленинграде голодов- ки. Обернувшись к Тане, он неуклюже расшаркался: 
— Маслоковец. 
— Знакомьтесь. Таня Малама — мастер вашего будущего чайно-зарядного производства. Хочет у вас поучиться. 
— У меня? — Маслоковец неподражаемо расхохотался. 
Он обладал удивительным смехом, напоминавшим клекот орла или кудахтанье несушки. Что-то внутри у него клокотало и, казалось, что он сейчас упадет в мучениях. Тем не менее, это был искренний хохот и, надо думать, веселый, но заразиться смехом кому-нибудь было невозможно, хотелось вызвать «скорую помощь». Но вместо нее появился другой ленинградец, профессор Дунаев.
Когда он вошел, еще молодой, следящий за собой человек, сочетающий улыбку с внимательным задумчивым лицом, новая термоэлектрическая лаборатория стала в сборе.
Званцев достал из-под стола большой медный чайник и торжественно вручил его Маслоковцу:
— Через два дня приду к вам чай пить с аккумулятором. Сахар мой, заварка и электроток ваши.
Маслоковец опять затрясся в своем клокочущем хохоте так, что за него становилось страшно. Впоследствии Званцев узнал, что этот аномальный смех рожден блокадой.
Званцев стоял у ворот в проходной и разговаривал со своим братом Виктором, его женой Валей и дочкой Светой, они жили у стариков в Лоси на половине дачи Саша передавал через брата ежемесячные двести рублей, неизменно посылаемые родителям с первого дня работы в Бе-лорецке. Это стало для него законом, как и еженедельное посещение уютной дачки, любовно оборудованной родителями всеми городскими удобствами, кроме телефона. Она стала базой для сибиряков, и первый тесть его, Николай Иванович Давидович не раз гостил там, приезжая в научные командировки.
Петр Григорьевич, добряк и острослов, был избран председателем уличного комитета, и к нему постоянно приходили соседя со своими домашними делам, которые Петр Григорьевич весело разрешал к удовольствию посетителей...
Мама, Магдалина Казимировна, преподавала музыку и пение в школе, без меры бегала по частным урокам на фортепьяно, не страшась расстояний.
Родители ждали желанную среду, когда любимый сын Шурочка приезжал на «персональной!» машине с женой, какая бы она ни была, и с внуком. Петр Григорьевич из кожи готов был выскочить ради дорогих гостей, мужественно взяв на себя все кухонные заботы, И все забыли, что в той войне он потерял, кроме больших, все пальцы на руках.
И тут Званцев увидел Таню Малама в сером нарядном костюмчике, торопливо перебегающую двор. Он подумал, что она спешит к кому-то, кто ждет ее. Поймал себя на мысли, что завидует этому человеку, хотя понятия не имел, кто это может быть? Догнать бы Нимфу лесную, усадить в машину и поехать к старикам. Они ведь и глазом не моргнут, и так же будут хлопотать, чтобы угостить дорогих гостей. Но вовремя сдержался главный инженер, не дал милой девушке подумать, что требует с нее платы за освобождение от лесозаготовок. Гадко Саше стало только от одной такой мысли. Он отпустил Ходнева, сел в машину и поехал в Лось... один. Этим он делал шаг, как шахматная пешка, которая назад не ходит. А зачем возвращаться на скандалы и истерики? В исступлении Инна способна и маузер пустить в ход. Несчастные женщины, неспособные владеть собой.
Саша вспомнил о стариках потому, что сегодня среда, когда он вместе с Инной навещал Лось. Как он поступит сегодня? Конечно, поедет прямо на Ярославское шоссе и не даст возможности еще раз выбросить ключи в окно. «Как сломал ее, — только-то и подумал Званцев, — арест ее отца! Стала неузнаваема».
«Не отступай ты никогда, 
Будь отчаянья сильнее. 
И победишь ты, верь, всегда!» 
Вспомнились строчки из его первых стихов, он следовал им в жизни. Отступление сейчас равно предательству дочери, кому, путешествуя по кавказскому морскому побережью, нашептывал страницы «Пылающего острова». Без Нинуси не было бы этого романа, не было бы писателя-фантаста Званцева.
Званцев еще не знал, что через несколько месяцев, на вечере годовщины образования Института, он пригласит на тур вальса Таню Малама, после чего тайком напишет посвященный ей сонет «Нимфа-вальс»:
Радостный смех и веселье. 
В вальсе полет, как во сне. 
Близость ее — словно зелье. 
Кровь закипает во мне... 
  
Кружатся тесные пары, 
Слиты в движенье одном. 
Вспыхнут в груди их пожары, 
Кончится танец огнем. 
  
Тоже хочу быть счастливым, 
Нимфу в объятьях держа: 
«Как вы легки и красивы!» — 
В ушко шепчу ей, кружа. 
И сразу во всем признаюсь. 
Чистосердечно сдаюсь... 
Но вальс этот будет много позже, а пока...
Машина остановилась у калитки. Мама сбежала со ступенек веранды, чтобы обнять сына. Повернула со слезинками в уголках глаз — от радости — лицо и в тревоге спросила:
  
— А где же Инночка? Где мальчик? Уж не случилось ли чего? 
— Случилось, мама. Не могу я подкаблучным инженер-майором быть. Требует, чтобы не было в Москве Нинуси. Не уделял бы ей внимания. 
— Да разве так можно! — всплеснула руками Магдалина Казимировна. — Ведь она дочь тебе. Ох, боялась я этого, боялась, когда жена твоя нас с Петечкой из твоей квартиры выживала. Бог с ней. Понять ее можно. Другою она стала после семейного несчастья... Да не будем об этом говорить. Форма на тебе новая. И с погонами. 
Запыхавшись, подбежал отец:
— Налима я на базаре нынче выловил, словно сам его из омута за жабры вытащил. Царский стол будет. Что ж ты Витю с собой не захватил. Пировали бы вместе. Отцу поднесли бы за усердие. А ты что один? Опять молчанка на месячный срок, как при нас? Почти что генерал, а все тебя учить надо. Не одному приехать надо было, а с кралей. Мы бы с ней выпили за веселую жизнь. А то нос повесишь до полу, под каблучок просишься. Ну, я за налимом. Аида, не то джаман будет. 
— У сына семья в развал идет, а он все свое киргизское «джаман» твердит. 
— По-киргизски это и есть — «плохо», так что я тут, Магдуся, маху не дал. А может, не джаман, а джакси? Никак присмотрел кого? Я человек дошлый. По глазам жеребца вижу. 
— По себе только и судишь, — проворчала мама. 
— В каждом мужике конь резвый сидеть должен, не то мерином будет и — в гарем турецкого султана евнухом. Еще в прошлом веке поэт Алексей Толстой писал: 
Взбунтовалися кастраты, 
Пришли в папины палаты: 
«Почему мы не женаты, 
Чем мы виноваты?» 
Говорит им папа строго: 
«Это что за синагога? 
Не боитесь вы и Бога. 
Прочь пошли с порога». 
Те в ответ: «Тебе-то ладно, 
Ты живешь себе отрадно, 
А вот нам-то неповадно. 
Очень уж досадно!..» 
— Богохульник ты, Петечка. И Толстые твои богохульники: Льва Николаевича с амвона анафеме предали, а вот про Алексея Константиновича не помню.
— И я, как дальше, не помню... Ну, да налим поможет. Если рюмочки-помощницы будут. Эх, жаль: ни один сын компании не составит. Значит, отец и за них, и за себя все положенное выпил и выкурил.
Сидели в тесной кухне. И налим разлегся, занял добрую половину старинного блюда кузнецовского завода.
Петр Григорьевич пропустил из принесенного Магдалиной Казимировной графинчика, пару рюмок и заявил:
— Ну, кажется, припомнил. Помощницы верные помогли, — и он постучал рюмкой о графин. — Продолжение вроде такое, а если не так, считай, сам добавил:
«Мы тебе отрежем эти, 
Будешь с нами тонко пети» — 
«Бог накажет, что вы, дети 
И зачем вам резать эти? 
Не хочу я тонко пети. 
У святого пусть отца 
Будет как у жеребца!» 
Магдалина Казимировна снова замахала на мужа руками. 
— Я к тому это говорю, чтоб Шура не старался быть большим католиком, чем сам римский папа. 
Саша допоздна беседовал с умилявшимися стариками. 
Утром встал рано вместе с ними, выпил стакан чаю с булочкой отцовской выпечки, сел в сзою зеленую «эмку» и уехал в институт. 
Когда принесли в солдатском котелке похлебку из батальонной походной кухни, поставленной в гараже, Саша велел Ване Смирнову вызвать к себе мастера Татьяну Ма-лама. Вызов этот был весьма кстати для Тани. 
Ее пригласил, якобы посмотреть химическую лабораторию, заведующий, будущий академик, и закрыл за ней дверь в коридор, касаясь ее выпуклостей. Таня увернулась, воскликнула: 
— Какой у вас ужасный запах! — и распахнула дверь. 
Почтенный химик, показывая свое богатство реактивов и газовых горелок, все норовил дотронуться до гостьи. Наведя на длинном столе порядок, он направился прямо к своей посетительнице, по пути снова тщательно прикрыв обе створки двери. 
— Я у вас задыхаюсь! — воскликнула Нимфа, хватаясь за дверную ручку и пытаясь обойти стоящего на пути домогателя. 
В коридоре послышался неподражаемый хохот соседа, потом голос Дунаева: 
— Мастера Малама — к главному инженеру. 
— Спасибо за «Демьянову уху». Она плохо пахнет, — успела сказать оторопевшему хозяину Таня, выскальзывая в коридор. 
Злые языки прозвали Демьяном химика, пользующегося особым уважением директора. 
А Таня предстала перед ординарцем Ваней. Он провел ее через пустой кабинет комбата в свою комнатку, где жил и где на столе дымилась в котелке похлебка. Вручил ей деревянную ложку. 
— По распоряжению инженер-майора? — отчеканил он. 
Таня с аппетитом принялась за солдатское угощение.

Глава четвертая. ЗАГАДОЧНОЕ НАЗНАЧЕНИЕ 
  
Отправишься взимать долги, 
Воздать врагам за преступленья. 
  
Андроник, как обычно, позвонил Саше по телефону:
— Товарищ полковник, не откажите в любезности зайти к академику Иосифьяну. 
— Что за розыгрыш, Андроник? Здесь полковника нет. 
— Не было, не было, Сашок, а теперь есть. Зайди почитай. Где Зубков? 
— Я его сегодня не видел.
— И не увидишь. Зайди. Объясню и про тебя, и про него.
Званцев удивился, велел извиниться перед вызванными Шереметьевским и Долгушиным, и прошел к Иосифьяну.
Тот был мрачен и указан ему на обычное место рядом с собой.
— Выбивают старую гвардию. Кому эполеты на плечи, кому голову с плеч. К тебе вчера инженер Визенталь заходил со своим изобретением? 
— Да, из области телевидения. Я не очень разобрался, 
— Его работу сразу засекретите. 
— Обычное дело. Все наши разработки засекречивают. 
— Э, кацо! Это не пара пустяк! Сам Визенталь-то не засекречен... 
— Ну и что с того. Мало ли у него заслуживающих засекречивания мыслей в голове! 
— Ты не понимаешь психологии режимников. Начальник первого отдела Осипов — мой двоюродный брат. Он ничего не смыслит в технике, но на его глазах незасекреченный Визенталь сел за свой стол и достал из своего ящика свое ставшее секретным изобретение. Смертный грех! И ответит за него не изобретатель, а главный конструктор Вениамин Вениаминович Зубков. Его уже взяли. Ему грозит восемь лет тюрьмы. 
— Извини, Андроник. Осипов твой брат. Но он из страны дураков. 
— Хуже. Из страны, где любые преступления прикрываются самым светлым учением, какое измышлял человек. Что там охота за ведьмами и сжигание на костре сотен тысяч невинных женщин, или героинь, какой была Жанна д'Арк, или таких ученых, как Джордано Бруно. И все во имя спасения их христианских душ. Они старались оставить меня в поле одного, хотели съесть тебя — зубы обломали. Перейдем к этой второй новости. Когда деятель становился неугодным, его назначали послом в дальнюю страну. Так и с тобой. Сделали полковником и отсылают уполномоченным на фронт. 
— Я уже побывал в шкуре рядового необученного. 
— Вот, Саша, — встал Иосифьян. — Забирают тебя от меня, разлучают нас. 
— Как так? — опешил Званцев. 
— Передают тебе через меня вызов в верха, а со мной вроде согласовали, хотя мое мнение никого не интересовало. Вот, посмотри, какое тебе дают назначение с производством в полковники. 
— Как в полковники? Я же только инженер-майор. Через подполковника сразу? 
— А военинженером как ты, рядовой, необученный, стал? 
— По занимаемой должности. 
— Вот и сейчас готовься. Получаешь важное назначение, а вместе с ним и звание полковника. Завтра с генералом Гамовым в отдельном вагоне отправишься на фронт. Снова «помпотехом» только теперь не комбата Зимина, старшего лейтенанта, а маршала имярек. 
— На фронт всегда готов, но с чего ради такое повышение. 
— Мы с тобой женский фактор не учли. 
— Женский? Ничего не понимаю... 
— А помнишь — мы возвращались в сорок первом, шестнадцатого октября в Москву, когда все уходили из нее? Девушки зенитной батареи сбили немецкий разведывательный самолет, и он, падая, взорвался... 
— Помню. Мы еще говорили о девушках, выводивших аэростаты воздушного заграждения над бульваром... 
— Вот, вот! Все в аккуратных, выглаженных гимнастерках, в сапожках, в заломленных пилотках. Твой Печников еще сказал, что они без промаха бьют и на войне и в жизни, и что сам он подбит трижды. 
— И что же? Причем они теперь-то? 
— А ты вспомни, как потом к нам почти каждый день приезжала товарищ Голубцова, которую намечали к нам парторгом. Все знакомилась через тебя с нашей работой. 
— Так ведь ее к нам не назначали. 
— Назначили директором престижного технического вуза. Приглянулся ей, видно... твой стиль работы, не считающийся ни с какими ограничениями. 
— Ты все загадками говоришь, Андроник. 
— Учти, она жена и референт заместителя председателя Государственного Комитета Обороны! Вот такой пара пустяк, дорогой ишак мой! 
На другой день Званцев, облачившись в форму полковника, выехал на Белорусский вокзал. Там на запасных путях нашел мягкий вагон Гамова. Генерал в купе вручил ему удостоверение уполномоченного Электропрома при Втором Украинском фронте.
Группа генерала Гамова двигалась вместе с фронтом через дымящийся Будапешт в Вену.
Отель «Бристоль» выходил на площадь. Ее то и дело перебегали темные фигуры в развевающихся плащ-палатках. Уличного освещения не было. Где-то справа пятном расплывалось зарево пожара. Время от времени, как ломающиеся сучья, скупо потрескивали автоматные очереди. Полковник Званцев прошел через вестибюль отеля «Бристоль», предоставленного в Вене группе генерала Гамова, возглавлявшего всех уполномоченных, и вышел на площадь, словно турист, которому не терпится осмотреть город.
— Вошли бы лучше в отель, товарищ полковник. Неровен час, заденет. Немец, он тут за углом засел. Никак не выкуришь, — и солдат, взмахнув плащ-палаткой, как крылом, скрылся за выступом дома. Начал накрапывать дождь.
В Вене не было разрушающих боев. Город был цел и красив. Немцы, нехотя уходили, по привычке отстреливаясь, зная, что в городе им не удержаться. Войска Толбухина обходят Вену слева. Справа — Дунай. Отходить придется через реденький Венский Лес, что на взгорье.
Званцев благоразумно вернулся в отель.
Утром его вызвал в свой шикарный номер генерал Гамов. В пути он прочитал захваченный Званцевым с собой «Пылающий остров». Генерал вернул книгу с лестным отзывом и задержал Званцева:
— Подождите, молодой человек, — они были примерно ровесниками. — Я должен открыть вам, кто вы есть. 
— Уполномоченный Электропрома. 
— Уполномоченный, верно, но не только Электропрома. Вручаю вам удостоверение уполномоченного Государственного Комитета Обороны, нашей высшей власти. Вам надлежит возглавить в Штирии группу уполномоченных отдельных отраслей, находясь при Двадцать шестой армии Второго Украинского фронта. Держите направление на альпийский городок Брук-на-Майне. Вот вам правительственный пропуск на лобовое стекло машины с правом безостановочного проезда через все контрольно-пропускные пункты. В районе ваших действий расположены немецкие заводы концерна Германа Геринга. В вашу группу войдут офицеры-руководители наших разворованных немцами заводов. Ваша задача компенсировать эти потери. Ведите себя в Штирии не как завоеватель, а как ее заботливый правитель. До отъезда ознакомьтесь с венской радиопромышленностью и образцами ее продукции. 
В своем новом качестве, получив полагающийся ему «виллис» и шофера, удивленно уступившего ему место за рулем, Званцев отправился по венским радиозаводам. Везде его встречали подчеркнуто радушно, преподнося новейшую радиоаппаратуру (пригодится для иосифьяновского института). Проезжая по одной из площадей, он невольно задержался. Пылал театр, напоминавший московский Большой. Пожарных не было. Должно быть, гитлеровцы, отходя, подожгли со зла, не подпуская венцев тушить их реликвию. Венский театр — центр европейской культуры...
К вечеру отведенный Званцеву просторный номер обогатился множеством радиоприемников. Каждый он опробовал. В дверь громко постучали. Званцев не успел ответить, как увидел долговязого подполковника со смеющимся лицом. Коля Поддьяков, управляющий трестом «Союззапчермет»!
— Честь имею! Здесь радиобарахолка? 
— Здорово! — отозвался Саша, не выразив удивления. — Садись, вместе отбирать будем. 
— А я — в Штирию. Запасные части запасать. Выехать должен с каким-то высокопоставленным балбесом в Альпы. 
— Так это со мной. А за балбеса отсидишь со мной, непьющим, пока в конференц-зале наши шум и там поднимают по случаю Первого мая. 
Так на то мы и гамовцы, чтобы гам устраивать. Подожди, тут интересное сообщение поймал из Берлина, — сказал он, присев за приемник. 
— Немецкое? Давай, Коля, наушник. Я пойму. 
— Наше, товарищ полковник, наше. Вместе поймем. 
Не пользуясь лифтом, прыгая через ступеньки, два офицера сбежали в вестибюль, насторожив солидного портье в темных очках.
Широко распахнув двери в конференц-зал, превращенный в банкетный, они привлекли к себе общее внимание. Званцев обошел длинный сервированный стол и тихо обратился к сидящему во главе его Гамову:
— Разрешите сделать чрезвычайное сообщение, товарищ генерал-майор. Над рейхстагом поднят Красный флаг. По радио сейчас мы с подполковником Поддьяковым слышали. 
— Садись, полковник. О таком деле сообщить по чину мне положено. 
Гамов встал и поднял руку, требуя общей тишины. Когда шум и гам подвыпивших офицеров утих, он объявил:
— Только что по советскому радио из Москвы передали, что по случаю праздника Первого мая полчаса назад над германским рейхстагом взвился советский Красный флаг! Ура, товарищи! — закончил генерал.
Несколько десятков голосов подхватили боевой клич, и под сводами зала, где последние годы раздавалось только «хайль Гитлер», прогремело торжествующее русское «ура».
Но еще несколько дней нацистская армия корчилась в последних конвульсиях. Наконец Званцев получил от Гамова «добро» на выезд.
День Победы званцевцы встретили на пути к австрийским Альпам, где им предстояло найти Двадцать шестую армию Второго Украинского фронта. Кроме шофера Званцев взял с собой подполковника Илью Коробова, директора Днепропетровского металлургического завода, представителя коробовской династии металлургов, другого подполковника, своего друга Николая Поддьякова, трест «Союззапчермет», и майора Асланова, директора Московского почтамта, начальника штаба их группы.
Так началась новая страница его жизни. Вместе с передовыми частями Второго Украинского фронта вступал он в дымящийся Будапешт, въезжал в еще не взятую Вену. И теперь на предоставленном «виллисе» в сопровождении назначенных ему помощников выехал в Шти-рийские Альпы, где на стыке двух фронтов должен был расположиться его штаб. Словом, Званцев попал в Брук-на-Майне. Альпийский городок этот представлял собой группу домов с остроконечными крышами, расположенных в долине реки Майн, у бурливого потока, который уже в Германии, во Франкфурте-на-Майне станет рекой. Переброшенный через поток мост соединял две части города с патриархальной гостиницей, приютившей званцевцев.
В этом австрийском городе Званцев оказался самым старшим по званию офицером Красной Армии и по положению должен был стать комендантом города, к чему менее всего был готов.
В маленькую гостиницу, занимаемую его штабом, явилась делегация горожан во главе с бургомистром, просивших защитить местных женщин от входивших в город солдат Красной Армии, от которых, по слухам, ожидали насилия.
Званцеву доложили, что вблизи находится лагерь угнанных из Советского Союза женщин для работы на германских предприятиях. И первым актом нового коменданта города было распоряжение о роспуске лагеря. Ни одной жалобы на насильственные действия победителей коменданту города не поступило.
Комендантская деятельность Званцева закончилась вызовом в расположенный неподалеку штаб армии. Явившись к командующему, генерал-лейтенанту Гагину, он нашел в нем крепкого, пятидесятитлетнего мужчину, склонного к дружелюбному юмору.
— Ну что, товарищи инженеры, долги собирать приехали. Погоны-то плечи не давят? 
— Я с первых дней в армии, товарищ генерал, хоть и инженер. Теперь мне поручено, опираясь на вашу помощь, изъять у вражеской промышленности оборудование и отправить его на родину, где оно будет установлено взамен разрушенного и уничтоженного. Вы-то, думаю, своими глазами все это видели.
— Да уж насмотрелся. А ты, полковник, сам-то воевал или заслуженный тыловик? 
— В Крыму, товарищ генерал, у генерала Хренова. В Керченской эпопее участвовал. Даже переправой через Керченской пролив пришлось покомандовать.. И до таманского берега вплавь добираться. 
— Значит, стреляный воробей. За одного битого двух небитых дают. Вот почему ГКО тебя уполномочил Германа Геринга раскулачить. Даю тебе на это святое дело «добро», растряси этого жирного борова. Дам тебе и помощникам твоим трофейные легковые машины, сколько надо. Людей не проси. Адъютант к моему заместителю по тылу проводит. 
Появившийся, как из-под земли, молоденький майор лихо щелкнул каблуками:
— Будет исполнено, товарищ генерал. Только до вас главный гинеколог армии просится, да я не пускал. 
— Что? Опять о беременных сержантах разговор пойдет? Или она до меня добирается? Если толстый, то обязательно беременный, — и он расхохотался. — Пусть войдет. 
Красивая женщина, военврач третьего ранга, строевым шагом направилась к командующему:
— Разрешите обернуться, товарищ генерал-лейтенант? 
— Не обернуться, а обратиться, — добродушно поправил генерал. 
— Никак нет, товарищ генерал. Разрешите обернуться. 
— Оборачивайтесь, если только за этим ко мне пришли. И что же вы там увидели? 
— Сашку Званцева, друга мужа моего, — произнесла Лена Загорянская, бросаясь к Саше на шею. 
— Прежде всего полковника Званцева. О беременных все заботитесь. Смотрите, сами не оплошайте. 
— Да разве у полковника такая выправка? А ну, подтянуться, грудь вперед! Это просто Саша! Я, как услышала, что он здесь, ушам не поверила. Ты, Саша, свозишь меня в Вену? Дунай, Венский Лес! Романтика! 
— Свозит, свозит. Вот «олимпию» получит, и свозит. У него, как у представителя правительства, поди, номер в «Бристоле» есть. 
— Есть. Правда, «Бристоль», как будто, американцам отдают, так что отель, скорее всего, другой. 
— А мне все равно: я и в палатке, и в землянке с вашим братом теснилась и уважать себя заставляла. 
— Как дядя самых честных правил? Ах, Боже мой, какая скука, лежать с тобою рядом ночь, не сделавши и... шагу прочь, — шутливо процитировал Гагин и рассмеялся. — Ладно, идите прочь на склад. Берите «олимпию». Не машина — птица! 
Полковник и военврач в сопровождении адъютанта вышли от командующего. Званцев подтянулся, подобрал живот, чувствуя себя, как в строю.

Глава пятая. ВИЦЕ-КОРОЛЬ ШТИРИИ
  
Так грозно говорить
Мог только высший чин. 
   
Выбранная «опель-олимпия», средняя между «опель-адмиралом» и «опель-кадетом», оказалась как нельзя более кстати, чтобы вместе с Поддьяковым и Коробовым объехать затерянные в горах, как на Урале, заводы Штирии. Они оказались преимущественно не австрийскими, а немецкими. 
Помощник Званцева подполковник Илья Коробов обратил внимание, что в ближнем городке Капфенберге находится завод концерна "Герман Геринг" с прокатным с га-ном, который мог бы заменить такой :ке, уничтоженный отступающей гитлеровской армией на его заводе в Днепропетровске. 
Званцев осмотрел цеха завода Геринга, напоминавшие ему его первую любовь — Белорецкий металлургический завод, где он работал главным механиком. Он удивился, что первый подручник Гитлера, толстый летчик Геринг, второе лицо нацистского рейха, такой крупный капиталист. 
На следующий день Званцев вызвал к себе инженеров этого завода. Принял их сурово в гостиной отеля, не пригласив даже сесть. Заговорил на грубом немецком языке, допуская ошибки, не найдя нужным вызвать переводчика. 
— Ваша гитлеровская армия грабила нашу страну. Уничтожала наши заводы, воровала их оборудование. Ваш завод принадлежит второму нацисту рейха. Собственность преступника Германа Геринга реквизируется. Его прокатный стан, взамен разрушенного, возвращается на завод в Днепропетровске. Его директор, подполковник Илья Коробов, здесь и будет докладывать мне о выполнении моего приказа. Вам, инженерам и прислужникам Геринга, повелеваю демонтировать своими силами прокатный стан и самим пустить его в Днепропетровске. Упаси вас Господь недосчитаться какой детали или опоздать со сроками пуска. Будете расстреляны без суда и следствия. Приступать немедленно. Возражения не принимаются. Допускаются только просьбы о разъяснениях. У меня времени на вас нет. 
Конечно, никто уполномоченному ГКО такие запугивания не поручал, но Званцев действовал в необычной обстановке с привычной ему решительностью, не задумываясь о законности своих действий. Он воевал — и победил, а посему для него всякая законность была заменена волей победителя. От имени ее Званцев и возвращал стране награбленное врагом, капитулировавшим безоговорочно. 
— О, почтенный герр оберст. Я есть только переводчик на ваш прекрасный русский языка. Австрийские господа инженеры просят передавать вам благодарность за освобождение от гитлеровского аншлюс, что есть порабощение. Австрия не воевать против вас, и у нее неимение есть своего правительств. Все, что стоять есть на нашей земле, есть никакое немецкое, а наше австрийское. Господин маршал Геринг есть вор, присвоивший наше имущество. И мы не хотели бы еще раз потерять его из-за чужой преступлений. 
— Если присутствующие делают вид, что не поняли моего немецкого языка, то переведите на понятное им наречие, что находящийся в управляемой мной Штирии прокатный стан на заводе Германа Геринга в Капфенберге должен быть безоговорочно демонтирован силами завода под наблюдением инженеров, каковым придется вновь смонтировать и запустить его в Днепропетровске. В про- тивном случае они за саботаж будут безжалостно расстреляны. В ваши имущественные споры с немцами я вступать не буду, ибо все заводы Штирии, где командую я, завоеваны моей страной, расплатившейся за это миллионами жизней. Демонтаж стана начинается сегодня, расстрелы завтра. Все! 
Перепуганные инженеры завода Геринга вытирали лица белоснежными платками. 
— Это не оберст, а дьявол. Борода снаружи, рога спрятаны в невежливо неснятой фуражке, а копыта в сапогах, — авторитетно заявил толстяк в золотых очках, осенив себя крестным знаменем. — Надо было взять с собой пастора. 
— Чтобы какой-то оберст так угрожал виднейшим людям Австрии, нужно быть я не знаю кем! — возмущался другой инженер. 
— Маршалом! Это был переодетый Толбухин. Только он, покоритель Румынии, Венгрии и Австрии, мог себе позволить такое. 
— Если маршал, тогда конечно. Но зачем маскарад? 
— Чтобы не скомпрометировать себя. 
И прихвостни толстого маршала Геринга, успокоились, решив, что так строг с ними был маршал Толбухин, солдафон, и во избежание расстрела демонтаж, к удивлению Ильи Коробова, не уходившего с завода, начался немедленно. Николай же Поддьяков, свидетель произошедшего, умирал от смеха. 
Хоть Званцев и походил на Толбухина, как гвоздь на молоток, нелепая версия с переодеванием маршала распространилась по Штирии, и вызванные в Брук-на-Майне директора вагоностроительного и паровозоремонтного заводов, встретились в вестибюле местного отеля и вместе направились к «страшному оберсту», не ожидая ничего хорошего. 
Илья Коробов докладывал Званцеву о ходе демонтажа прокатного стана: 
— Вы здорово напутали прокатчиков. Двор завода забит пустыми ящиками. Нужны железнодорожные вагоны. 
— А кто их нам даст, дорогой Илья? Мы не дома. Ко мне сейчас явятся руководители заводов подвижного состава. 
Вызванные к «страшному оберсту» инженеры, поднимаясь по лестнице, обменялись унылыми репликами. 
— Интересно, сколько времени он даст нам на демонтаж оборудования? 
— Я предпочел бы не знать дату своего расстрела. Бородатый оберст, отпустив докладывавшего ему офицера, встретил их вежливо: 
— Прошу вас, господа, присаживайтесь. Я пригласил вас, чтобы поручить вам пуск ваших заводов на полную мощность. С вас мы качнем восстановление былой индустриальной Штирии. 
На этот раз Званцев воспользовался услугами присланного ему из штаба армии военного переводчика. 
Услышав перевод, австрийцы не поверили ушам. 
— Правильно ли вы перевели, господин офицер, понятие «пуск заводов»? Имеется ли в виду спуск оборудования в ящики? 
— Переводчик верно перевел: «пуск заводов на полную мощность», — вмешался Званцев на немецком языке. — В документе, который я вам вручаю, названы сроки подачи сформированных вами железнодорожных эшелонов на указанные демонтированные заводы. Не дай вам Бог задержать подачу составов. От вас самих зависит срок вашей кончины. Это мой приказ. 
Вниз по лестнице почтенные директора в кожаных шортах спускались вприпрыжку. 
— Конечно, это не просто оберст! — решил паровозник. 
— Думаете, маршал? — спросил вагоностроитель. 
— Это вице-король Штирии, — убежденно ответил штириец, и, с его легкой руки, это прозвище прочно закрепилось за. полковником Званцевым. 
Стало известно оно и генералу Гагину: 
— Ну что, ваше вице-королевское величество, товарищ полковник, генералом тебе не стать. Царь наш бывший так в полковниках в полную отставку и попал. Мне докладывают — по альпийским крутым виражам с бешеной скоростью гоняешь, докторшу в Вену везти собираешься. 
— Я за ней и пришел, товарищ командующий. 
— Пойдем перекусим, а за ней адъютант сходит. Искать ее не понадобилось, она сама явилась, узнав 
Сашину «олимпию», которую с ним вместе и выбирала. 
— Садитесь, гостями будете, — превратился строгий генерал в радушного хозяина. 
— За Вену, красавицу Вену! — поднял он тост. — А ты чего саботируешь, полковник, или за рулем? 
— С детства не пью. Зарок дал. 
— Это верно, товарищ генерал. Я его подменю, — и Лена опрокинула стакан водки. 
— Вот это молодец! К очередному званию представлю. Генерал и военврач выпили еще. 
— Вы одной дунайской красавицей любоваться будете, а я о другой вспоминаю. О Злате Праге. 
— Ах, Прага! Вы, когда ее брали, не повредили старинную красу? 
— Эх, молодой человек, цену военным сводкам надо знать. Это по высшим соображениям считалось, что Прагу заняли части Двадцать шестой армии под командованием генерал-лейтенанта Гагина, а он, этот самый Гагин, что с вами бражничает, спокойненько въехал в Прагу на трофейном «хорхе» — и успел к банкету освободителей Праги. И сидели там чехи, поднявшие восстание, которое немцы подавляли, и пришедший чехам на помощь генерал Власов со своей Русской освободительной армией, сломив сопротивление гитлеровцев, а мы «взяли» уже взятую Прагу. Сидели вместе за столом. Мы с Власовым рядом, а за ним его начальник штаба, — и Гагин назвал фамилию. — Тосты поднимали за Сталина, за генерала Свободу, за меня и генерала Власова. Тут дежурный чешский офицер подошел к власовскому начальнику штаба и передал, что его просят к телефону. Тот встал из-за стола, наклонился, рюмку водки опрокинул в себя без тоста и ушел. Через некоторое время чешский офицер снова подошел к нам с Власовым и передал, что начальник штаба просит генерала подойти к телефону, он один решить что-то там не может. Власов рассердился: «И это начальник штаба! Шага без няньки ступить не может!». И ушел. Больше я его не видел... и не увижу. Вот ока, Злата Прага, какая. А Вену увидите. Выпьем за прекрасные города. 
Удалая «опель-олимпия» (иначе про нее не скажешь) с головокружительной скоростью спустилась по серпантину альпийской дороги и выехала на прямое венское шоссе. 
— А у тебя нервы хорошие, — сказал Саша своей подтянутой красивой спутнице. — Ни разу не взвизгнула. 
— А мне теперь все равно, даже если сразу — в пропасть... Я ведь от Женьки письмо получила. 
— Ну, как он там? Броню себе в шахматы или на бегах выиграл? 
— Выиграть хочет, — с горечью сказала Лена. — Развода у меня просит. Жениться собрался на профессорской дочке, тоже враче. Я согласилась. Пусть найдет счастье и уют, пока я по фронтовым дорогам мотаюсь и его на положении солдатки держу. 
— Да, тебя крутым виражом не испугаешь. А я ведь это знал. 
— Еще бы, — усмехнулась Лена, — первый друг! 
— И твой тоже. 
— Не сомневалась. Нам бы в оперу попасть. 
— Я видел, как театр горел. Успели восстановить? 
В оперу они не попали и забрели в мюзик-холл. Обоим запомнился центральный номер программы: «Создание Галатеи». На пустой полутемной сцене появлялся ярко освещенный Пигмалион с локонами до плеч. Двое античных юношей вынесли носилки с белой, на миг освещенной глиной, поставили их на пол в темноту. Скульптор принялся за работу. Зрители видели его умелые руки, которые лепили из пустоты изваяние прекрасной женщины. Они завораживают, заставляя работать воображение зрителей, которым кажется, что в пустоте рождается скульптура. Ваятель то и дело наклоняется к носилкам, будто беря комок белой глины, и создает чудные незримые ноги, переходя все выше и выше, завершая обнаженный торс, с особым чувством вылепляя невидимые девичьи груди. От покатых плеч идут руки, одна откинута назад, другая призывно поднята. На очереди длинная лебединая шея, увенчанная прелестной головкой, возникающей из пустоты. Пигмалион делает несколько шагов в сторону, застывая в восхищении. Как бы ослепленный, прикрывает глаза рукой. Свет рампы гаснет, и через мгновенье яркая вспышка освещает дивную скульптуру обнаженной девушки. Потрясенный ваятель набрасывает на нее прозрачный газовый шарф, маняще прикрывая созданное им бесподобное тело. И Галатея стоит, залитая светом, в неземной своей красоте, волшебно созданная на глазах у зрителей из пустоты. 
Пораженный красотой собственного творения, Пигмалион падает на колени, в мольбе воздевая руки. И чудо свершается у зрителей на глазах. Созданная из воздуха Гачатея оживает, склоняется над своим создателем и темпераментно танцует с ним под овацию вскочившей с мест публики. 
— Какая бессмыслица! Способные на такое люди воюют между собой, — сказала Лена, опираясь на руку Саши при выходе из театра. 
Они еще днем нашли небольшой отель, куда перебазировалась команда генерала Гамова. И нашли номер, оставленный за уполномоченным ГКО полковником Званцевым. Других уполномоченных в Вене не было, и один из свободных номеров достался, несмотря на ее протесты, Лене. 
Званцев подробно доложил генералу Гамову о делах в Штирии. 
— Ну, молодец, полковник! Не только прокатные станы демонтировал, но и подвижной состав сам себе сделал, дав штирийцам тысячи рабочих мест. Им короновать тебя надо. Возвращайся и передай мою благодарность генералу Гагину за оказанную тебе помощь. 
Через час удалая «олимпия» мчалась по ровной дороге к Альпам. 
— Прибавь скорость. Что она плетется у тебя, как параличная старуха. 
— На спидометре итак больше ста двадцати. 
— Выжимай еще! Мне забыться надо. Скорей, скорей! Докажи, что ты мужчина, хоть и загнал меня в отдельный номер, как не разведенную жену блудливого друга. 
Контрольно-пропускные пункты мелькали один за другим. Правительственный пропуск на лобовом стекле не позволял остановить бешено мчащуюся машину, и девушки-регулировщицы удивленно смотрели ей вслед. 
На следующий день к Званцеву явился незнакомый майор из штаба фронта. 
— Вам приказано, товарищ полковник, прибыть на своей машине к заместителю командующего фронтом генералу армии Петрову. Мне приказано сопровождать вас. 
— Да что там случилось? 
— Не могу знать, товарищ полковник. Очевидно, что- то очень важное, поскольку мне сказано «немедленно». 
— Да вы хоть чаю с нами выпейте, майор. 
— Боюсь и вас без чая оставить, поскольку вызов оформлен через особый отдел. 
Званцев покачал головой: 
— Чудны дела твои, Господи! 
— Вот именно чудо! Потому и вас вызывают. 
— Тогда поехали. Я до чудес большой охотник. 
Они сели вдвоем в олимпию» и выехали на вьющуюся лентой горную дорогу. На каждом крутом вираже, когда его прижимало к дверце, майор чувствовал себя скверно: 
— Неужели, товарищ полковник, нельзя меньше лиха- чествовать, имея пассажира из Особого отдела штаба фронта? О вас слава идет, как о первом лихаче фронта. 
— Тороплюсь. У меня всегда времени мало. Вы сами пожелали ехать со мной, хотя могли взять штабную машину. 
— У меня задание сопровождать вас для выяснения способа превращения с виду обычной машины в гоночную. Что вы с ней сделали? 
— Отрегулировал карбюратор и усилил подачу подогретого топлива. Причем бензин у меня в канистре находится между электродами, отчего выделяет при сгорании больше энергии. 
— Вы просто, товарищ полковник, задуряете мне голову, почувствовав, что я не автомобилист. 
— Вы особист, майор, и у вас свои способы допроса, а у меня свои способы служения Родине. 
«Олимпия» выехала на прямое шоссе и понеслась «карьером», как сказали бы о лошадях. 
— Умоляю, сбавьте скорость, нам поворачивать налево в штаб. 
Званцев в последний раз прижал бедного майора к дверце и въехал в деревенский двор с усадьбой, занятой штабом фронта. 
— Следуйте за мной, полковник, к начальнику тыла фронта. 
— Товарищ генерал армии, — сказал он, открывая дверь в изолированную комнату зажиточного крестьянского дома, — разрешите ввести доставленного мной, по вашему приказанию, полковника Званцева. 
— Ах, этот! — произнес начальник тыла, откидывая 
грузное тело на спинку богатого кресла, следовавшего всюду за своим тяжеловесным хозяином. 
Генерал отодвинул бумаги, снял очки и стал разглядывать Званцева. 
— Кто таков? Выправка где? Перед кем стоишь? 
— Перед вами, товарищ генерал армии! Честь имею, полковник Званцев Александр Петрович, уполномоченный ГКО при Двадцать шестой армии Второго Украинского фронта. 
— Это ты мой «хорх», как старую клячу, на венском шоссе обогнал? Никто в расположении фронта на такую дерзость не решался, а тут какая-то трофеюшка начальника тыла фронта выхлопными газами потчует. И на КП не останавливается. 
— У меня право безостановочного проезда без предъявления документов через все контрольно-пропускные пункты Советского Союза, а не только на вашей территории. 
— Врешь! Даже у меня такой бумаги нет. И быть ее не может. 
— Прикажите снять у меня с лобового стекла пропуск и убедитесь, что он выдан уполномоченному Государственного Комитета Обороны всей страны, а не начальнику тыла одного из многих фронтов. 
Адъютант, щеголеватый подполковник, научившийся угадывать приказы начальника раньше, чем они будут произнесены, вошел в комнату и, щелкнув каблуками, положил снятый пропуск перед генералом на стол. Генерал надел очки и стал изучать особый пропуск, которых всего было не больше двадцати. Званцев разъяснял: 
— Такие пропуска выдаются по личному указанию товарища Сталина, председателя ГКО, а подписываются его заместителем товарищем Маленковым. 
— Так как же я мог вчера этот пропуск увидеть, если он у вас на лобовом стекле, а вы мне свой зад показали. Да и девчонки-регулировщицы как подпись Маленкова рассмотрят, если вы не останавливаетесь? 
— Я спешу, дорожа временем, выполняя здесь особое задание, предписанное мне как уполномоченному правительства. В Штирии меня все знают. 
— Вот и я, генерал армии, узнал, сподобился. Да известно ли вам, что, не догнав вас на «хорхе» со скоростью сто сорок километров, когда вы КП проскочили, я приказал стрелять вам вслед. И девка палила. Я ее знаю. С ней шутки плохи. Старшина она. К младшему лейтенанту представлять будем. 
— Значит, моя «олимпочка» быстрее пули летела, и пуля меня не достала. Ведь не могла же старшина промахнуться. 
— Это верно. С вами одни чудеса. Вот к ним и вернемся. Что за машина была? Что вы с ней сделали? Мне это важно знать. 
— Это трофейная машина. Я ее недавно получил и научился выжимать из нее все возможное. Должно быть, старый хозяин, как царь, путешествовал. 
— Вы уж извините, товарищ уполномоченный, но если такое чудо ко мне попало, я у вас его отбираю. До Гагина на попутных доберетесь, у меня она всему тылу примером послужит. Механики разберутся и другие машины переделают. 
— Разрешите пропуск взять. На другую машину прилажу и она «чудом» станет. Ездить надо уметь. Всего только. 
Пропуск ваш, именной. Забирайте. Под счастливой звездой ходите. Автоматные очереди вас не берут. 
Званцев пошел по просторному крестьянскому двору, где шныряли солдаты и офицеры фронтового тыла, нашел свою «олимпочку», ласково погладил гладкий холодноватый металл шалуньи и вышел на дорогу, ведущую к венскому шоссе, с КП на перекрестке и знакомой фигуркой регулировщицы с автоматом за плечом. Он залюбовался артистичными движениями руки с флажком и услышал чем-то знакомый голос: 
— Товарищ военинженер! Товарищ военинженер!.. Ой, простите, товарищ полковник. С лица по бородке сразу узнала, а погоны-то не рассмотрела. Это я — Катя. Помните, я вас из Коврова на Москву против течения пропускала. И попугая зловредного вместе догоняли. Жаль отдала. Жил бы у меня. 
— «Царевна дорог»! До Вены добралась. 
— А как же! Дороги и перекрестки всюду нужны, а где перекрестки, там и мы. Как я рада, что вас повидала. Правда, что гора с горой не сходятся... 
— Я тоже рад. Но ты останови какую-нибудь машину и накажи, чтоб меня в штаб моей армии подбросили. 
— Это к счастью, это к счастью! — твердила старшина. 
— Конечно, к счастью, — подтвердил Званцев. — У генерала Петрова сейчас слышал, что тебя в младшие лейтенанты производят. 
— Да ну? — воскликнула Катя, и бросившись полковнику на шею, расцеловала его. 
— А могла вчера меня ухлопать из автомата своего. 
— Так разве это вы были? Да в вас я бы ни в жизнь не выстрелила, хоть бы сам маршал приказал. Да разве я. могу в живого человека, да еще в своего, стрелять? Я и вам вдогонку вчера очереди автоматные выше крыши пускала. Для генеральского слуха. Только вы ему не говорите, а то прощай младший лейтенант Катя из Коврова. 
Она остановила проезжавшей «опель-адмирал» и приказала доставить полковника до места. Шофер было заупрямился, но Званцев показал ему пропуск. Он тотчас гордо налепил его на лобовое стекло, и они помчались без остановок на всех КП. 
Регулировщица Катя долго смотрела им вслед. Вытерла слезы со щек и пошла на пост заменять подругу.

Глава шестая. ОСОБАЯ ОПЕРАЦИЯ
  
В войне, поправшей все законы,
Оружьем станет и обман.
  
Новая «олимпия», которую со смехом вручил генерал Гагин Званцеву, выслушав его рассказ о разгневанном Зевсе, в скорости не уступала своей предшественнице.
Работа уполномоченного ГКО кипела, и персонал гостиницы удивлялся непостижимой работоспособности оберста, с раннего утра и до ночи носившегося в новой «олимпии», сидя за рулем, по серпантину альпийских дорог. Он поспевал всюду; ведь не только в Капфенберге велись его работы, и не только Коробов получил для своего завода трофейное оборудование, взятое у Германа Геринга; компенсацию получили и другие красные директора в военной форме.
В одну из поездок, сопровождаемый подполковником Поддьяковым, на завод близ города Граца Званцев столкнулся с необычайными, по шутливому утверждению Поддьякова, «особенностями» новой машины. По убеждению Коли, она обладала охотничьими способностями. К такому выводу он пришел после дорожного происшествия при возвращении уже в темноте в Брук-на-Майне.
Поддьяков, слегка подвыпив в кабинете директора завода по случаю заключения договора на поставку нужных металлургам запчастей, озорно подзадоривал Сашу обгонять на повороте солидных австрийцев. Они старались держаться подальше от обрыва за невысоким белым парапетом.
— Жми, жми! Объезжай по самой бровке. Гарантирую. В госпиталь, бока отлеживать, не попадем. 
— Там — пропасть. Легко пропасть и в рай попасть, — отшучивался Званцев и проделывал почти цирковой номер с обгоном на вираже, изумляя местных автомобилистов. 
Все обошлось благополучно, но на прямой, где «олимпия» разогналась больше дозволенного Зевсом, в лучах фар что-то мелькнуло и друзей тряхнуло.
— Местная фрау Ганна Корейн. Или отчаявшийся нацист, — воскликнул Коля. — Тормози, Саша! Тормози!
— Кто-то прямо под колеса бросился, — ответил Саша, останавливая машину. — Бери аптечку. Первую помощь окажем.
Пришлось идти назад, освещая дорогу карманными фонариками. По обе стороны дороги — густой альпийский лес.
— Он в лесу поджидал нас. Очевидно, скорость показалась ему достаточной. От удара бампером должно было отбросить влево, — рассуждал Званцев. 
— Есть! Вижу! Вон оно лежит, — лучом фонарика Поддьяков показал темное пятно на дороге. 
— Это же заяц! Жив, бедняга. Может быть, очухается, — сокрушался Саша, стоя над зверьком. 
— Мы ему сейчас поможем, — сказал Поддьяков, вынимая пистолет. 
— Не надо, — запротестовал было Званцев, но выстрел уже прозвучал.
Поддьяков держал за уши убитого зайца:
— Твоя «олимпия» нарекается отныне Дианой-охотницей! 
— Терпеть не могу охоты. Неравные силы. Убийство из-за угла. Давай, зароем зайца. 
— Да ты что? Это же ее охотничий трофей. «Диана» тебе этого не простит, как не прощает хорошая охотничья собака ошибок хозяину. Я свою однажды не взял на охоту, так она меня, как вернулся, за мягкое место цапнула. Нет, друг, доберемся до отеля, я снесу трофей на кухню, и у нас будет отличный ужин из зайчатины. 
Званцев уступил, и повар гостиничного ресторана обещал господам офицерам штирийское лакомство — чудесное жаркое из зайца.
Полковника Званцева поджидал приехавший на попутной машине офицер штаба фронта со сверхсрочным приказом.
— Что? Опять от Зевса, из тыла? 
— Нет, товарищ полковник. Проведение особой операции на линии соприкосновения с англичанами. Понадобится вами опекаемый завод в Юденбурге. 
— Так он уже демонтирован. Одни стены остались. 
— Вот нам стены и нужны, вы распорядитесь. 
— Распорядиться не трудно. Могу я узнать для какой цели? 
— Для интернирования после разоружения конного корпуса генерала Шкуро и казаков атамана Краснова. 
Постучав, вошел хозяин гостиницы, молодой, склонный к полноте и рано облысевший штириец в кожаных шортах:
— Господ офицеров приглашают в ресторан отведать жаркое, приготовленное из их охотничьего трофея.
Званцев перевел с немецкого приглашение и добавил:
— Надеюсь, товарищ подполковник, вы составите нам компанию? 
— С большим удовольствием. У вас здесь охота? Завидую. 
— Да. Можно сказать, соколиная. Только роль сокола сыграла наша автомашина. 
— Стреляете на ходу из машины? 
— Совсем нет, — рассмеялся Званцев и рассказал случай с зайцем, пройдя вместе с гостем к накрытому в ресторане столику. 
— Да, я слышал о гипнотическом действии света фар на зайцев. Это распространенный случай. 
— Но разоружение и интернирование корпуса в десятки тысяч человек не столь обычное явление. Зачем это нужно, когда гитлеровская армия безоговорочно капитулировала? 
— В том-то и дело, что Шкуро с Красновым отказались признать капитуляцию. Разоружаться не хотят и сидят в Юденбурге среди англичан, содержания требуют, угрожая оружием. Вот англичане и решили от них избавиться, используя их боевой дух и ненависть к советской власти. Наше командование согласилось помочь англичанам. 
— Совместные действия с союзниками? 
— Можно сказать и так, — загадочно ответил штабист. — Вот я и еду к Юдснбургу, по боевой тревоге поднимать все стоящие в соприкосновении с англичанами наши дивизии. 
— Опять бои, снова кровь. А мы считали войну законченной. Ведь целый корпус вооруженных, ослепленных ненавистью людей. 
— Шестьдесят тысяч, — уточнил штабист. — Но операция планируется как особая, бескровная. 
— Загадочно. Круговой осадой их, измором взять? 
— Да, прекрасная у вас зайчатина. На мысль о голоде наводит. 
— А не боятся у вас в штабе, что они с голоду грабить население начнут. Штиршо в разгул разбоя превратят? Я за штирийцев в ответе. 
— Этого допустить нельзя и англичане разработали план действий. И наши войска войдут в соприкосновение с непокорными шкуровцами, уже разоруженными. 
— Любопытно. Скажите, товарищ подполковник, мне доложили, что вы на попутной машине приехали. А как же вам выполнять задачу, поднимать все дивизии, соседствующие с англичанами? 
— Очень просто. Каждая дивизия, получив мои инструкции, подбросит меня до соседней. Надеюсь, и вы доставите меня до ближайшей дивизии. 
— На перекладных ехать хотите? Зачем? Мне самому надо побывать в Юденбурке, закончить там все дела по завершению монтажа. И я готов в своей машине вместе с вами проехать по всем штабам расположенных по пути дивизий. 
— Что вы, товарищ полковник! Я не могу злоупотреблять вашим вниманием. Мне достаточно вашего распоряжения — предоставить нам здание пустующего немецкого завода. И зачем вам лично связываться со мной в таком деле?
— Видите ли, товарищ подполковник, я не только уполномоченный Государственного Комитета Обороны СССР, заправляющий Штирией, я — писатель и оказаться в гуще военных действий, когда война кончилась, представляет интерес не только для меня, но для всех моих читателей. Перевертывается страница истории. 
— Будь по-вашему, товарищ полковник. Ваш авторитет для меня велик, а предложение ваше не только лестно, но и повысит мою оперативность, за что меня никто не осудит. 
— Кроме генерала Шкуро, — закончил Званцев, вставая из-за стола. 
Утром Званцев усадил штабиста рядом с собой в «диа-ну», как именовалась теперь «олимпия» и, вызывая у того головокружение, помчался по альпийской дороге в город Юденбург, граничащий с позицией английских войск. Они вошли в Австрию с другой стороны и столкнулись с генералом Шкуро.
Званцеву среди бумаг, доставшихся при демонтаже прокатного стана завода Германа Геринга в Капфепберге, попало письмо немецкого командования за подписью генерала Шкуро. Званцев помнил имя злейшего врага Красной Армии со времен Гражданской войны. Как Шкуро попал в гитлеровский вермахт, Званцев не знал. Должно быть, перешел туда из белогвардейской эмиграции.
— Как Шкуро оказался рядом с атаманом Красновым, в его конном корпусе? — спросил Званцев своего спутника. 
— Я не могу, товарищ полковник, объяснить вам этого. Моя задача поднять наши соприкасающиеся с англичанами части и «вступить с союзниками в бой», имитируя его артиллерийской подготовкой. Англичане, обратились к нам с такой просьбой и сообщили, что генерал Шкуро и атаман Краснов, узнав, что война, по уверению англичан, перешла в столкновение между бывшими союзниками, согласились принять участие в боевых действиях против Красной Армии. 
Останавливаясь в штабах боевых дивизий, офицер передавал им приказ подняться по тревоге и начать артиллерийскую подготовку «по английским позициям».
Появление штабиста со Званцевым было для всех неожиданным. Так, открыв без стука дверь штаба дивизии, посланник командующего фронтом застал дежурного майора спящим на диване, причем не в одиночестве. Бывалого фронтовика это не смутило, и он лишь знаком торопил майора одеться, на мелькнувшую, спасающуюся бегством санинструкторшу не обратив никакого внимания. А она успела бросить обжигающий взгляд на стоящего в дверях Званцева. Подполковник внушительно объяснял майору:
— Снаряды в расположении англичан должны взрываться вдали от самих английских войск или важных объектов. Английская артиллерия так же безопасно ответит. 
— Что за странное распоряжение? — удивился майор. 
— Нужно выманить Шкуро и снять с него шкуру. 
— Ну, конечно! — произнес майор, едва ли поняв хитрый план английского командования, по которому Шкуро и Краснов, узнав о якобы начале военных действий между англичанами и русскими, как бывшие белогвардейцы, согласятся войти в полном составе в британские войска и воевать с большевиками. 
Командирам других дивизий предписывалась имитация военного столкновения.
Званцеву привелось своими глазами увидеть торжество обмана. Психологический расчет был верен. Упрямые вояки клюнули. Но англичане, ссылаясь на свои традиции, объявили генералу Шкуро и находившемуся с ним атаману Краснову с его бежавшими на запад казаками, что их корпус не может войти в состав британской армии в военном обмундировании и с оружием врага. Предстояло все немецкое оружие сдать на трофейные склады и получить новое обмундирование на заводе по ту сторону реки, разделявшей на две части город Юденбург.
На самом деле по другую сторону реки стояла уже Красная Армия. Немецкий завод там был, но демонтированный уполномоченным ГКО Званцевым.
Полковник Званцев и офицер штаба фронта стояли на пригорке над мостом, по которому должна была проследовать автоколонна с личным составом конного корпуса генерала Шкуро. Первой на мост въехала легковая машина. К ней, остановившейся сразу после моста, подошел советский офицер и открыл дверцу, предложив выйти невысокому военному в форме немецкого генерала.
Оглядевшись и увидев вокруг себя советских пограничников в зеленых фуражках, тот смачно и непристойно выругался на чистом русском языке и бросил генеральскую фуражку с высокой тульей оземь.
— Опять эта сволочь английская обманула!
С заднего сиденья выбрался высокий в царской казачьей форме, в бурке и фуражке с красным околышем атаман Краснов. Он ничего не произнес, зло оглядываясь вокруг.
Следом за интернированными начальниками одна за другой, якобы переодеваться, ехали машины с обезоруженными солдатами и казаками Шкуро и Краснова. Их направляли в пустые цеха завода, превращенного заботой Званцева в лагерь военнопленных. Полковник Званцев вместе с офицером штаба фронта и командованием, принявшим пленных, обходили цеха. Званцев прислушивался к знакомой ему с омского сумасшедшего дома, куда он ходил с судками, блатной речи заядлых уголовников, пересыпаемую матерной бранью. Пленные кляли все на свете: и англичан, и русских, и Гитлера, и Сталина, трижды обманутые, попавшиеся теперь в ловушку англичан. В свое время те взяли в плен и самого Наполеона Бонапарта.
Миссия уполномоченного ГКО была завершена и он, в сопровождении того же офицера штаба фронта, возвращался обратно в Брук-на-Майне. Званцев, как всегда сидя за рулем, удивил офицера штаба своей репликой:
— Как хотите, товарищ подполковник, но эта «победа» вырвана не в честном бою. 
— Как вас понять, товарищ полковник? 
— Не по-рыцарски это! Ложь и обман не могут быть оправданы даже на войне. 
— Но война — это узаконенное «беззаконие», по чьим- то словам. 
— Неверно! Даже война имеет свои нормы: уважение красного креста и белого флага, неприкосновенность парламентариев, гуманное обращение с военнопленными, неприменение, скажем, отравляющих газов. Объявление войны до начала военных действий. Еще князь Святослав предупреждал половцев: «Иду на вы!» 
— То-то Гитлер, напав на нас ночью в сорок первом, направил предупредительное послание Сталину. 
— Гитлер — негодяй и преступник и не может служить примером. И сейчас не к лицу нам идти на поводу у английских обманщиков! Не должны мы их копировать, не должны! Не должны!.. 
И Званцев раздраженно, словно подтверждая свои слова, стал сигналить впереди идущему грузовику, чтобы тот дал дорогу, поскольку другая полоса была занята встречными машинами с красным крестом.
Шофер грузовика услышал требовательные сигналы сзади и стал съезжать на обочину.
Глаза Званцева ослепила яркая вспышка.
Грузовик перед ним подскочил в воздух и рухнул на шоссе. Званцев нажат на тормоза, но было слишком поздно, и oн на всем ходу врезался в останки подорвавшейся на мине машины, ударился грудью о рулевое колесо, а головой о лобовое стекло, треснувшее от удара. Колено уперлось в твердый металл над педалями. Тело пронзила острая боль. Глаза залило кровью. Он не знал, как выбрался наружу и сел на обочине над пропастью, потеряв представление о времени.
Как через ватную стену слышались Званцеву девичьи голоса, и в его сознании один за другим вставали образы девушек: то ведущих за канаты аэростат воздушного заграждения, то молоденькой санинструкторши, застреленной на переправе через Керченский пролив, то регулировщицы Кати, гнавшейся за попугаем, а потом стрелявшей «выше крыши» ему вслед, то прелестного лица принятой им на работу в институт девушки, мысленно названной им Нимфой.
Будто издалека донесся разговор:
— Полковничек-то, бедненький. Не жилец, видать... 
— Пассажир уцелел. Вон он стоит над разбитой машиной. Как их угораздило? Сотни машин по дороге прошли... 
— Так впереди них грузовик на мине подорвался, когда на обочину съезжал, пропустить их видно хотел, — объяснял мужской голос. 
— Носилки, носилки сюда, — тоненько, но требовательно звала девушка. 
Голоса смешались, Званцев потерял сознание. Пришел в себя он на операционном столе.
— Очнулся? — спросил хирург, склонившись над ним. — Ты хоть стони, полковник, чтобы я знал, что ты живой. Дай-ка, сестра, ему спирта, наркоза-то у нас нет. 
— Восемнадцать ран, товарищ полковник, — докладывала сестра. — Все сразу обрабатывать будем? 
— А как вы думаете? — ворчливо отозвался хирург. От напряжения, сдерживавшего боль, Званцев снова потерял сознание, потом впал в глубокий сон.
Проснулся, почувствовал, что рука его лежит в чьей-то ласковой ладони, повернул забинтованную голову и увидел сначала белый халат, а потом сидящую у его койки Лену Загорянскую. И вспомнилась ожившая на сцене Галатея. Лена, заметив его открывшиеся глаза, склонилась к нему:
— Ожил? Ну, ты молодец. Настоящий воин, хоть выправки военной нет. Я за тобой. Переведу в свой госпиталь. Не бойся, не в гинекологическое отделение.
Потом шли медленные дни выздоровления.

Глава седьмая. ДОРОГОЙ В БУДУЩЕЕ
Мы верили: конец войне —
Теперь все будет по-другому. 
  
В последний день пребывания в госпитале Саша Званцев ждал своего фронтового друга и исцелителя Лену Загорянскую, обещавшую заехать за ним в подведомственный ей госпиталь. С загадочным видом зашла она в палату не в белом халате, как обычно, а в щеголеватой военной форме, подтянутая, торжественная, красивая.
— Вставай. Вот тебе палка местного производства, для пострадавших альпинистов. На первое время, потом оставишь себе на память о взрывающихся минах или об ожившей Галатее. Армия наша расформировывается. Война закончена. Гагин ждет тебя. Поехали. 
— На чем? 
— На твоей «Диане». 
— Она же разбилась! 
— Цела-целехонька. Сам проверишь. 
— Что? И она, вроде меня, в госпитале лежала? 
— Посмотришь, оценишь. Может быть, что-нибудь вспомнишь. 
— Загадки задаешь, как принцесса Турандот. 
— Принцесса Турандот? Театр Вахтангова. Ты близок к разгадке. 
Шутливо переговариваясь, они вышли на улицу, и прихрамывающий Званцев, неумело опираясь на новую буковую палку, увидел у подъезда свою «олимпию-диану», сверкающую, вымытую, натертую воском.
Званцев стал придирчиво рассматривать передок, который был разбит тогда всмятку.
— Все заменили, — воскликнул он. — Теперь понимаю, при чем тут театр, где мы видели, как созданная у нас на глазах статуя ожила. Так и моя «олимпия». Придется заменить в ней еще одну деталь. 
— Какую? — поинтересовалась Лена. 
— Имя. Теперь она уже не Диана, превратившаяся в лом, а ожившая Галагея, какую мы с тобой видели.
— Вот и прекрасно. Пусть у тебя будет Галатея. Это лучше, чем Диана, богиня охоты, то есть убийств. Не забудь поблагодарить за нее генерала Гагина.
— Ах, вот как! Ларчик просто открывался. Ведь это уже будет третья «олимпия», мне переданная.
— Он знал, какой ей предстоит путь. Генерал Гагин тепло встретил полковника.
— А борода где? — воскликнул он. — Без бороды тебя бояться не будут. Здоровье как? Под счастливой звездой родился! Мне докладывали, что не жилец ты на белом свете. Хирург рассказывал: ты уже и не стонал, когда он тебе голову без наркоза склеивал. 
— Да вот, товарищ генерал, выбрался, а стонать стыдно было... полковник все-таки. 
— Всем бы так мыслить. Теперь что? В Москву поедешь — опять за руль сядешь? 
— Так точно, товарищ генерал. 
— Ну, молодец! Получил «благодарность» за раскулачивание Германа Геринга? Он-то, наверное, тебя заочно к расстрелу приговорил. И мину на дороге, думаю, благословлял. 
— Ему меня не казнить, а вот самому от петли не уйти. Я слышал — судить их будет международный трибунал. 
— На открытом заседании, чтобы весь мир знал. 
— Разрешите идти, товарищ генерал? 
— Книжку свою пришли непременно, как обещал! 
— Я выполню. Адрес ваш сохранил. 
После встречи с генералом Гагиным Званцев с былой энергией занялся подготовкой автоколонны к дальнему пути. Предстояло проехать Австрию, Венгрию, Румынию, нашу Бессарабию, Украину через Киев — и до Москвы, преодолев пять тысяч километров. К сожалению, Колю Поддьякова отозвали в его трест в Москву. Но из Вены приехал в помощь Званцеву подполковник Карахан из Госплана СССР. Деятельно помогал и начальник штаба Званцева майор Асланов, настоявший, чтобы одну из крытых полуторок оборудовать под мастерскую. Еще две полуторки загрузили различной аппаратурой для лабораторий иоси-фьяновского института и, кроме новенькой «олимпии-галатеи» — еще одна легковая машина «адлер», с передними ведущими колесами, каких в нашей стране не делали. На две легковые машины был один шофер, молодой парень, угнанный в Германию в пятнадцатилетнем возрасте. Он был взят Званцевым под свою команду в Бруке-на-Майне. Там девятнадцатилетний солдат принял в воинской части присягу служить Родине.
Колонна из шести машин, одна за другой, выехала со двора уютной гостиницы, где несколько месяцев жили полковник Званцев и его команда. Провожать их трогательно вышел весь обслуживающий персонал, начиная с моложавого толстяка-хозяина и кончая горничными, вытиравшими глаза платочками или белоснежными передниками.
Колонна двинулась в путь. Званцев вел впереди свою «галатею». Рядом с ним сидел его новый помощник Карахан. Следом на «адлере» — альпийский новобранец, затем шли грузовики с аппаратурой. В арьергарде вереницу автомобилей замыкала мастерская с майором Аслановым и пожилым автомехаником, призванным устранять все неполадки в пути.
С грустью выезжал Званцев на знакомые виражи альпийской, дороги, к которым он так привык. Он вернул своей стране уничтоженное нацистами оборудование нескольких заводов, считая в то же время, что способствует возрождению штирийской промышленности, избавляя ее от устаревших станов, место которых займут новые машины передовой технологии. И выходит, думал Званцев, как это ни парадоксально, его операция подобна старинному кровопусканию, стимулирующему активность организма. Он оказал Штирии вице-королевскую услугу. И ему стало жаль покидать страну, хотя здесь он едва не расстался с жизнью. Впереди — тысячи километров пути, несколько стран и неведомые приключения.
И они не заставили себя ждать. Позади остались и Вена, и Будапешт, колонна проезжала по Трансильвании со смешанным населением румын и венгров. Через небольшую мелкую речушку был перекинут старинный арочный мост — дуга, упирающаяся в берега. Выйдя из машины, Званцев заботливый хозяин, стал наблюдать, как машины его колонны, одна за другой, взбирались на кручу арки и скатывались с нее, тормозя около командирской машины. В деревушке у моста всех их ожидала остановка на ночлег.
Последней на мост взбиралась мастерская с майором Аслановым и автомехаником, клевавшим носом за рулем. И тут сказался враг всех дальних автопробегов — властный и неодолимый сон. Машина завиляла на подъеме, а водитель не выправил ее, и она, сбив жиденькие перила, сошла правыми колесами с панели моста и боком кувыркнулась вниз. Сделав в воздухе полное сальто, грузовик встал всеми четырьмя колесами на дно мелководной речушки. Это походило на чудо, но, к ужасу Званцева, оно произошло на глазах у всех, кто был на берегу.
Званцев, сбежав по крутому берегу в воду, при каждом шаге вздымая фонтаны брызг, бросился к кабине, рывком открыл дверь. Водитель и Асланов сидели на своих местах и как будто оба спали. Автомеханик, держась за руль, откинулся на спинку сиденья и... храпел. Это казалось невероятным, но это было так. У Асланова глаза были закрыты, но когда дверца открылась и на него пахнуло речной прохладой, он приоткрыл глаза и, увидев Званцева, едва выговорил;
— И вы тоже погибли, товарищ полковник? 
— Давай, друг, вылезай. Благодари Судьбу, что жив остался: Держи руку. 
Опираясь на Званцева, Асланов выбрался из кабины и встал на каменистое дно по колено в воде, нагнулся, зачерпнул ее в обе ладони и плеснул себе в лицо.
— А я верил, что чудес не бывает. В Бухаресте свечку в церкви поставлю. Уж вы не выдавайте, товарищ полковник, а то из партии вышибут. 
— Чудес действительно не бывает, — вмешался подошедший Карахан. — Вас спас не Господь Бог, товарищ майор, а высокий кузов, увеличивший момент инерции и маховую массу машины. Не будь этого кузова, вы упали бы кверху колесами, и мы вряд ли беседовали бы с вами. 
— Все хорошо, что хорошо кончается, — произнес Званцев. — Считайте, что вы несколько возмужали, товарищ Асланов. 
С этими словами Званцев подвел майора за руку к зеркальцу заднего обзора на крыле злополучной машины.
— Снимите пилотку и полюбуйтесь, — посоветовал Званцев.
Асланов взглянул на себя и ахнул. Его гладко причесанные темные волосы стали наполовину седыми.
— Уверяю вас, майор, это даже красиво. А захотите — так подкраситесь, — шутливо утешал ошеломленного начальника штаба Карахан.
— Шутки шутками, а ехать дальше надо, — сказал озабоченный полковник. — Придется взять два троса и двумя машинами попробовать вытащить мастерскую на берег. 
— Не надо, товарищ полковник! Не известно, потянут ли ее два грузовика или буксовать станут. Поверьте мне: что не может сделать машина, сделает человек. Мы сейчас пойдем по хатам и поднимем всех живых в деревне. Доверьтесь моему фронтовому опыту. Что завязшие в грязи машины — танки из топи всем взводом вытаскивали.
Тем временем собратья виновника аварии, никак не приходившего в себя, вытащили его из кабины и несколько раз окунули в воду. Автомеханик очухался, но долго не мог понять, что произошло. А когда понял, стал клясть себя на чем свет стоит.
Деятельный Карахан и подключившийся к нему Асланов пошли по улице между хатами, вызывая всех мужчин от имени коменданта района полковника Званцева. Надо срочно ликвидировать аварию. При успехе — спиртное угощение.
Автомеханик, желая загладить свою вину, готовил тросы для буксировки мастерской.
Через полчаса на берегу собралась толпа человек в двадцать мужиков.
Карахан, владевший венгерским языком, подзадоривал собравшихся.
— А что, мужики, неужто машинам уступим красавицу, что с моста в речку бросилась, случайно забеременев.
Мужчины в белых рубахах захохотали и стали снимать сапоги. Потом всей гурьбой, войдя "в воду, навалились на согрешившую «красавицу-мастерскую», и она поехала на колесах по каменистому дну. Автомеханик бросил буксировочные тросы и, догнав свою подопечную, нырнул в кабину, ухватившись за руль.
Удивительно, что могут разом (эх, ухнем!) сделать двадцать—тридцать человек. Они, знавшие, где здесь брод, которым пользовались в объезд моста, докатили мастерскую по мелководью до низких берегов. Тут автомеханик включил мотор и под улюлюканье всей деревни торжественно выехал на берег, где его встречали офицеры.
Званцев объявил отдых, и солдаты вместе с местными мужиками долго выкрикивали тосты: «За Победу!», «За маршала Толбухина!» и даже «За полковника Званцева!».
Званцев же, прогуливаясь с Караханом по берегу, задумчиво произнес:
— Как же все это могло случиться?
— Очень просто! Я сейчас все объясню,— отозвался Карахан.— При падении автомеханик, верно, со страху, потерял сознание, а когда машина приземлилась, встав на дно мелководной речки, обморок перешел в сон. Это бывает. Медицина знает такие случаи. А вот Асланов, вероятно, еще до моста спал, убаюканный плавной ездой, и проснулся на миг, повиснув в воздухе вниз головой. Падая, думаю, он испугаться не успел, но был потрясен, увидев себя посередине реки. Считая это невозможным, он и решил, что уже погиб и, как полагается покойнику, зажмурился. Глаза открыл, почувствовав речную свежесть. Все объясняется просто,— закончил Карахан.
— Путь у нас дальний. Кто за рулем сидит, петь должен! Петь, — решил полковник.

Глава восьмая. ТУНГУССКИЙ МЕТЕОРИТ
  
Если бы он упал на два часа раньше,
то с 30 июня 1908 года Петербург
перестал бы существовать .
  
Шестого августа 1945 года автоколонна полковника Званцева пересекла границу Советского Союза и покатила по Бессарабии. Во главе колонны в «олимпии-галатее» рядом со Званцевым, исполнявшим роль шофера, как и прежде, сидел Карахан. Помня горький опыт с мастерской, борясь с одуряющим сном, они пели самые разные песни и далее арии из опер. На переднем сиденьи между ними стоял тот самый радиоприемник, по которому Званцев услышал в Вене сообщение о Красном флаге над рейхстагом. Званцев заливисто распевал:
Пьем с надеждою чудесной, 
Из бокалов полновесных. 
Карахан подпевал, но внезапно оборвал пение, нагнувшись к приемнику.
— Слушай передачу, полковник! Американцы сегодня сбросили атомную бомбу на японский город Хиросима.
Званцев перестал петь, и они вдвоем прослушали повторение советского сообщения о сброшенной американцами атомной бомбе. Карахан стал крутить настройку, ловя такие же сообщения из разных стран. Многоязычный эфир был заполнен атомом, словно его излучение пронзило всю радиоинформацию.
— Я не понимаю зачем? — воскликнул Званцев. — Ведь наше вступление в войну с Японией и разгром Квантунской армии, столько лет угрожавшей нам, решил исход войны. Атомная бомба — это страшно. Выделяемая энергия колоссальна. Мы с Иосифьяном прикидывали, занимаясь электропушкой. Слишком мощно для нее и неуправляемо.
— А вот мы послушаем комментарии самих американцев. Они смакуют и хвастаются по радио своим успехом. 
— Я хоть и работал на всемирной выставке в Нью-Йорке в тридцать девятом году, научился сносно говорить по-английски, но не настолько, чтобы сейчас понять их трескотню. 
— Тут я пригожусь. Мы с английским языком на «ты», переведу. Прежде всего, они отмечают, что взрыв бомбы произошел в воздухе над городом. В эпицентре взрывная волна небывалой силы обрушилась на улицы сверху, расплющивая автомашины на асфальте, срывая ветви с деревьев, превращая их в телеграфные столбы. Там, где волна ударяла под углом, она валила деревья в радиусе десятка километров, проламывала здания, отпечатывая на уцелевших стенах светлые тени прохожих. Они испарились в момент взрыва. Температура в самой бомбе тогда достигала десятков миллионов градусов. Люди, находясь в двадцати километрах от несчастного города, получали лучевые ожоги. В этом радиусе все деревья вырваны с корнем. По оценке довольных собой американцев, бомба уничтожила не менее ста тысяч мирных горожан. 
— Довольно, подполковник! Не хочу слушать это бессовестное хвастовство бесчеловечным поступком. 
— Хорошо, — пожал плечами Карахан. — Будем слушать только наше радио. 
Но это решение не принесло Званцеву облегчения. Мысль его невольно возвращалась к подробностям чудовищного, ненужного, с военной точки зрения, взрыва, уничтожившего в один миг все население крупного города. Он никак не мог отделаться от смутного ощущения, будто он уже слышал когда-то нечто подобное, хотя атомных взрывов на Земле еще не было.
Напряжение памяти вернуло его к студенческим годам в Томске, когда все студенты с напряженным вниманием следили за экспедицией Виктора Сытина, направленного спасать пропавшего профессора Кулика, секретаря комиссии по метеоритам Академии наук. Он искал в тунгусской тайге упавший там самый большой в мире метеорит. Его падение вызвало грандиозный завал леса на территории, равной примерно Московской области и воздушную вол ну, обошедшую Земной шар дважды. Сходство таежного взрыва с несчастьем Хиросимы, захватило воображение Званцева как фантаста.
В Москве в Группкоме писателей он встречался с очеркистом Сытиным, защищавшим роман «Пылающий остров» от нападок злых критиков, высмеяв одного из них, за его, с позволения сказать, аргумент: «Всю ночь не спал, читая эту неудачную книгу». Саша не догадался спросить Сытина, не он ли участвовал в экспедиции Кулика к тунгусскому метеориту. По приезде в Москву надо встретиться с ним. Может быть, он расскажет о тунгусском диве, так напоминающем несчастье Хиросимы. Не ждет ли автора «Пылающего острова» новый увлекательный сюжет о скрытой в таежной глуши атомной лаборатории, где готовилось будущее преступление, которое никогда не должно повториться на Земле.
И словно в ответ на это, едва автоколонна пересекла границу Украины, как включенный радиоприемник передал новое сообщение ТАСС. Американцы сбросили на город Нагасаки вторую атомную бомбу, и волна взрыва обошла Земной шар дважды, что зафиксировано барографами метеостанций во многих странах мира. Последствия второго атомного взрыва были для Японии еще более тяжкими, и страна не выдержала, капитулировала в войне с Америкой.
Званцев со своей командой въезжал в Киев. К нему подошел командир расформированной части.
— Разрешите обратиться, товарищ полковник. Вам еще далеко ехать?
— До Москвы. А почему это вас интересует, товарищ капитан? 
— Возьмите у меня бензин. Сливать в канаву совесть не позволяет, а тару сдавать надо порожней. 
— С большой благодарностью приму. Для нас заправка в пути — всегда проблема. Находим воинские части и берем неиспользованные остатки горючего, а тут вы с желанным подарком. 
— Это вы меня выручаете. Вам спасибо, товарищ полковник, — настаивал капитан. 
— Я пойду распоряжусь, — предложил Карахан. 
— Да, пожалуйста. Пусть майор Асланов примет. Бочки у него в мастерской. 
— Простите, товарищ полковник, вы слышали, что американцы в Японии вытворяют? 
— Да, теперь Нагасаки, — с горечью сказал Званцев. 
— По-моему, судить надо наших союзничков в международном трибунале рядом с гитлеровцами за преступление против человечества. 
— Победителей не судят, а надо бы, — ответил Званцев.
Капитан ушел удовлетворенный, а Званцев, дождавшись возвращения Карахана, поехал по адресу, который дала ему Лена Загорянская, найти сестру Жени Загорянского, Марианну. Он знал ее еще девочкой, в Москве. Она была замужем за Трощенко. Тот занимал видный пост и мог бы помочь горючим в завершении автопробега.
Саша застал обрадованную его появлением Марианну одну. Трощенко был в командировке Она, не долго раздумывая, утащила Сашу в оперетту. И они слушали прекрасную музыку Кальмана, огорчаясь, что Сильва походила не на обаятельную звезду, а больше напоминала поющую телефонную будку.
И гостеприимный Киев остался позади.
«Скоро Москва и новые заботы в институте, где все последнее время обходились без него, — думал Званцев. — Надо найти Сытина и уходить совсем в литературу. Но не идти там по пути приукрашивания действительности, что поощрялось, а увлечь читателя мечтой о светлом будущем, о том, что можно выдумать, изобрести, осуществить. Как отнесется к этому Иосифьян?» Званцев надеялся на его понимание.
Автоколонна, проехав пол-Европы, завершила свой путь на Садовом кольце у Красных ворот, заполнив обширный двор гаража.
Карахан, распрощавшись со Званцевым, направился к себе в Госплан, который был отсюда недалеко. Сам же Званцев пошел к Иосифьяну, на ходу здороваясь с обрадованными его возвращением сотрудниками.
— Наконец-то вернулся! — радостно встретил его Иосифьян. — Столько времени я без главного инженера, как без рук. За трофейное оборудование и автомашины спасибо. Не забыл нас вице-король Штирии. 
— Откуда тебе известно это прозвище? 
— Сороке долететь — пара пустяк. С палочкой ходишь? Колено как? А голова? Соображает? 
И, отводя глаза в сторону, добавил:
— Тут опять твоей работой интересуются из районного отделения госбезопасности. Просили меня передать, как появишься, чтобы к ним наведался.
В знакомом районном отделении МВД Званцев встретился уже с другим капитаном, голубоглазым и вежливым. Он усадил Званцева перед собой и протянул ему лист чистой бумаги:
— Попрошу вас, полковник, перечислить все личные вещи, привезенные из-за границы.
Когда Званцев вернул ему список, капитан сделал удивленное лицо:
— Что? Только один чемодан и соломенная шляпка? 
— Да. В Вене купил. 
— Надо думать, для тезки одной великой княжны? — хитро подмигнул капитан. 
— Вы подали мне хорошую мысль. 
— А другие ваши коллеги-уполномоченные, — доверительно сказал капитан, — вагонами везли личное имущество. 
Званцев не знал, как принять слова капитана: за упрек или за одобрение, вопросительно посмотрел на него и оглянулся на дверь. Конвойного на этот раз не было.
— Еще хочу спросить о прибывшем с вами бывшем военнопленном. 
— Он не военнопленный, а угнанный на работу в Германию в несовершеннолетнем возрасте и добровольно вступивший в Красную Армию в Австрии. 
— А имели ли вы право принять его в свою команду? 
— Я представлял советское правительство и поступал от его имени. 
— В этом еще предстоит разобраться. Все военнопленные проходят проверку в лагерях. 
— Повторяю, он не попадал в плен. 
— Это предстоит проверить. А вы свободны, товарищ полковник. 
Вернувшись, он уже не застал своего штирийского добровольца. Его уже забрали для проверки. Званцев понял свое бессилие в Москве. Огорченный, он снова зашел к Иосифьяну определить свое будущее.
— Так не останешься со мной, Саша? — спросил Иосифьян. 
— Нет, дорогой мой академик! Рад поздравить тебя с этим званием. Но не ко двору я уже здесь. Сознайся. Даже чекиста разочаровал. 
— Может быть, ты и прав. Сценарий у тебя получился, роман, по нему написанный, популярным стал. Во Франции, в газете «Юманите» печатают. Значит, тебе в литературное яблочко попасть — пара пустяк. 
— Не скажи. Но пробовать буду. Не теряй меня из виду, я ведь и в литературе инженером останусь.
Иосифьян обнял старого друга, словно тот уезжал за тридевять земель, а не оставайся в той же Москве.
— Твори, выдумывай, пробуй, — по-Маяковскому напутствовал он. — Мы с тобой еще в Академии наук встретимся. Так держать! — на прощание сказал Иосифьян.
Виктор Александрович Сытин, ровесник Саши Званцева, даже внешне походил на него. И бородки оба носили одинаковые. Их не раз путали между собой. В душе романтик, Сытин всегда тяготел к необычному. В конце двадцатых годов оказался в экспедиции Кулика в тунгуской тайге, искал упавший здесь исполинский метеорит. Через год организовал экспедицию по розыску не вернувшегося из метеоритной экспедиции профессора Кулика. Сытин сплавлялся в шитике по бешеным порогам Подкаменной Тунгуски, как называли в низовьях Ангару. В таежном поселке Вановара нашел след Кулика, а в шестидесяти километрах оттуда, в чащобе, — и самого профессора. Он перезимовал здесь в построенной им избушке в центре катастрофы, близ болота, поглотившего, как он предполагал, гигантский метеорит. Потом Сытин отдал дань дирижаблям, видя в них, как и Циолковский, будущее воздухоплавания. Тот же интерес к идеям калужского провидца привел Сытина к группе энтузиастов реактивного движения, где Сергей Павлович Королев закладывал основы ракетной техники, и космонавтики, осуществив впоследствии мечты Циолковского. Молодой автор «Пылающего острова» сразу завоевал симпатию Сытина. И по возвращении Званцева из Штирии они встретились на улице Горького у Центрального телеграфа.
— Из дальних странствий возвратясь, какой-то дворянин, а может быть, и князь... — шутливо встретил Сытин полковника, бодро идущего к месту их встречи. 
— Не князем по работе обзывали, а вице-королем. 
— И чем же заинтересовалось твое вице-королевское величество? Реактивным движением, межпланетными путешествиями? 
— Межпланетные путешествия? — насторожился Званцев. — А что? Надо подумать. Flo пока, Витя, я хотел расспросить тебя о Тунгусском метеорите. Не мог бы ты мне рассказать о том, что он натворил в тайге? 
— Охотно, Саша, поделюсь тем, что видел. Я два раза там был. Гебе бы туда съездить с какой-нибудь экспедицией, да вот беда, Академия наук прикрыла эту тему, считая, что метеорит был — и утонул в болоте. 
— А это не так? 
— Не думаю, что этот вопрос можно считать решенным. 
— Так я потому, Витя, и надеюсь на тебя, 
— Я готов тебе все рассказать, только место здесь малоудобное. Просишутки шныряют, в нас с тобой клиентов видят. 
— Здесь недалеко есть кафе-мороженое. Перейдем на ту сторону и поднимемся немного по улице Горького, поедим мороженого, пока не замерзнем. 
— Говорят, один союзный генерал докладывал президенту Рузвельту, побывав зимой в Москве: «Народ, который в сорокаградусный мороз ест мороженое, победить нельзя!» 
— Вывод правильный. Но мы не только мороженым это доказали. 
— Что ты доказывать, был ли метеорит, с помощью мороженного будешь? — спросил Сытин, сев с Сашей за столик и заказав две порции крем-брюле. Но заказ скоро пришлось повторить. 
Молодые пары, назначившие здесь свидание, поглядывали на двух бородачей, без конца заказывавших себе мороженое.
— О чем можно так жарко говорить, рискуя заболеть ангиной? — спросила миловидная девушка своего вихрастого спутника. Тот в ответ покрутил пальцем у виска.
А Сытин увлеченно говорил о впечатлениях своей юности.
— Первое, что там поразило, это вывал леса. Прошел ветровал небывалой силы и уложил ровными рядами, сколько охватывал глаз, вековые лиственницы. Вывороченными корнями все они обращены в центр катастрофы. А там, близ болота, стоял чудом уцелевший лес, потерявший лишь все сучья. Кулик назвал его «телеграфными столбами». Объяснить это не удалось. Таежные охотники, тунгусы (эвенки) утверждают, — Сытин заговорил, как эвенк: — «Бог Огды ходил на земля. Огнем оленей кончал, на лес серчал. Деревьям велел кланяться, земля падать, пощада молить. Бросал камни в болото, столб вода вверх била. Шаманы плясать стали с бубнами, в покорности уверять, уговорили бога Огды уйти. Охотники, кто ходил туда, пустой возвращался и помирал потом. Один Лючеткан живой, говорит всем, что глаза видел".
Сытин заказал еще по порции мороженого и продолжал:
— Поезд проходил близ Канска, за восемьсот верст от эпицентра взрыва, и машинист остановил паровоз, подумал вагон взорвался. Но состав был цел, а над тайгой всходило второе солнце. Кулик помнил историю компании Аризонского метеорита. Это самый большой из известных на Земле метеоритов. Он оставил кратер в одну тысячу двести метров диаметром и ста семидесяти пяти — глубиной, ушел под землю, где его нащупали буром. Но он оказался не серебряным, ради чего возникла поисковая компания. Извлеченные с глубины четырехсот метров пробы были обычные железоникелевые, и компания лопнула. Кулик решил тоже пробурить скважину в болоте. Мы прошли нетронутый слой вечной мерзлоты до подпочвенных вод. Они находились под давлением, и из скважины забил фонтан, пока не замерз в слое вечной мерзлоты, не пробитом упавшим метеоритом, что очень огорчило Кулика. Мы обшарили всю окрестность и ни одного осколка метеорита не нашли. Может быть, он, ударившийся о землю и подброшенный взрывом, отскочил, упав далеко от нашей стоянки. Оставалось много неясностей. Полет небесного тела перед взрывом наблюдало около тысячи корреспондентов Иркутской обсерватории, так что отрицать вторжение небесного тела нельзя. Расчет его полета на основании этих наблюдений показал, что, случись это на два часа раньше. Петербург в четыре часа утра 3908 года перестал бы существовать. Когда нам с тобой, Саша, было по два года. Не знаю, как тебе, но мне влетит от жены, потому что я так наелся мороженым, что обедать не смогу.
— Меня ругать некому. Я от жены ушел еще перед отъездом на фронт и к ней не вернулся. Тебе, Витя, спасибо. Ты дал пищу зреющим у меня идеям. 
— Писать будешь? Меня заменишь, ведь мне надлежало бы это сделать. 
— Буду, посоветовавшись с физиками. Академик Ландау встречается с нами, представителями московских НИИ. Потом пойду к нобелевскому лауреату академику Тамму. Я хочу писать реалистическую фантастику, которая расшевелила бы людей, заставила бы их искать, выдумывать, пробовать... 
— Помни нападки на тебя за «Пылающий остров». Наукообразные педанты к роману подходили как к научному трактату и придирались, как на защите нежелательной диссертации. 
— Со Свифтом так же было. Его судить пытались за роман о разумных лошадях и безобразно диких людях. 
— Ну, он был заядлый лошадник и готов был наделить любимых животных качествами, каких нет у многих людей. 
Друзья, уже испытывая отвращение к мороженому в вазочках на соседних столиках, вышли из кафе и расстались. Эта беседа имела для Званцева огромное значение, так же, как и прослушанная им закрытая лекция академика Ландау в Институте физических проблем. Ландау рассказал, как устроена атомная бомба, что распад с выделением огромной энергии присущ не обычному урану-238, а лишь урану-235 или плутонию, получить которые из массы обычного урана необычайно сложно. Решение этой задачи требует особой трудно осуществимой технологии очистки. Распад возможен, если взрывного материала больше критической массы. Пока в атомной бомбе два куска урана-235 или плутония, в разных ее частях, она безопасна. Взрыв происходит, когда куском меньшей массы выстреливают в другой, при соединении их масса должны превысить критическую.
Вооруженный этой лекцией, Званцев соединился по телефону с академиком Таммом.
— Игорь Евгеньевич? Здравствуйте. Вас беспокоит тот самый главный инженер НИИ и изобретатель, которого вам представил в Академии наук академик Абрам Федорович Иоффе. 
— Помню, помню! — отозвался маститый ученый. — Кажется, инженер-майор. 
— Теперь уже полковник. 
— Ого! Недаром Абрам Федорович, прощаясь, оговорился и вместо инженер-майор, сказал генерал-майор. Так что ждите производства в очередное звание. 
— Уже все, Игорь Евгеньевич. Свидания с вами просит не главный инженер НИИ и не полковник, а писатель-фантаст Званцев, автор «Пылающего острова» и ненаписанного рассказа «Взрыв», по поводу которого хотел бы посоветоваться с вами. 
— «Пылающий остров» я прочитал по рекомендации академика Майского, Ивана Михайловича, и разделяю его оценку и удивление вашей выдумке. А что вы хотите взрывать новым произведением? 
— Застой и научную инерцию. 
— Смелая и трудная задача. Легче сдвинуть памятник Медного всадника вместе со скалой, чем преодолеть инерцию в науке. 
— И все же я попробую взять эту высоту. Ведь вы альпинист, Игорь Евгеньевич! 
— Уже не хожу, мой друг, хотя прекрасней гор остаются меня только горы.
— Но почему, Игорь Евгеньевич? 
— Трудно спускаться, — многозначительно ответил академик. — Но ко мне вы можете подняться... в лифте. Завтра в шесть часов. 
— В шесть часов после работы? 
— Не в восемнадцать, а в шесть утра, до начала работы. 
— Благодарю. Буду точным. 
Ранним утром следующего дня, переночевав у Иосифьяна, Званцев подошел к парадному входу академического института. Его встретил строгий взгляд пожилой толстой вахтерши в очках, с большой пистолетной кобурой на боку.
— Я к Игорю Евгеньевичу Тамму. Он назначил... Глаза вахтерши потеплели:
— Игорь Евгеньевич уже прошли,— и она подробно объяснила раннему посетителю, каким лифтом подняться и где найти кабинет академика. — А то спросить-то не у кого. Все спят еще, — закончила она, провожая взглядом вошедшего в вестибюль Званцева.
Академик Тамм ждал посетителя, стоя у открытого окна, вдыхая утренний свежий воздух. Он обернулся на стук, посмотрел на ручные часы — точно шесть:
— Входите, входите, генерал-майор. Хвалю за точность. 
— С добрым утром, товарищ маршал физических наук. 
— С добрым утром, Александр Петрович. Я не ошибся? 
— Нисколько. 
— Итак, приступим к взрывным работам. Вы не сапер?
— Был в начале войны помпотехом командира саперного батальона.
— А после войны? 
— Только писатель, заинтересованный аномалиями взрыва в тунгусской тайге в июне 1908 года. Необычайно похожими на последствия атомного взрыва в Хиросиме. 
— А ну-ка, ну-ка, друг мой, садитесь сюда ко мне на диван и поведайте, что общего вы нашли между гвоздем и панихидой? 
Званцев сел рядом с внимательным академиком и перечислил все совпадающие явления, переданные американским радио и рассказанные вчера Сытиным.
— Можно ли представить себе, что в начале века в таежной глухомани существовала тайная лаборатория, готовившая античеловеческое средство уничтожения, погибшая во время испытания своего дьявольского устройства?
— Прежде всего, уточним, что взрыв в тайге по своей силе превосходил атомную бомбу в пятьсот раз. Вы имеете представление об устройстве атомной бомбы? 
— Да. Вчера академик Ландау просветил научных руководителей НИИ, и меня, по старой памяти, в том числе. 
— Тогда вам известно, что расщепление атома с выделением огромной энергии происходит лишь у редчайших веществ, урана-235 или плутония, если они не содержат никаких примесей. Получение этих веществ требует такой высокой технологи оборудования, о которой в нашем мире почти полвека назад и представления-то не имели. Вообразить такую лабораторию, а вернее сказать, целый завод непременно у реки, в глуши, просто невозможно. Его руины после любого взрыва остались бы, так что тунгусский взрыв не мог быть подготовлен в начале XX века на Земле и может быть объяснен только вторжением из космоса метеорита, кометы или еще чего-нибудь, что вы придумаете, если хотите остаться, как в «Пылающем острове», реалистичным. Вот все, что я могу сказать, предостерегая вас от фантасмагорий, которые позволяли себе Свифт с его Гулливером и разумными лошадьми. Или Гоголь с кузнецом Вакулой, летавшим верхом на черте к матушке-императрице за черевичками, что не помешало этим произведениям стать литературными шедеврами, не претендующими на правдоподобие. Мне кажется, что у вас иная задача. Так что бросьте думать о подготовленном на Земле тунгусском взрыве. Это так же невозможно, как найти государство свифтовских лилипутов или разумных коней. 
— Спасибо вам, Игорь Евгеньевич. Я согласен с вами, что взорвавшееся в тайге Бещество не могло быть получено на Земле. Но оно существовало и было создано. Но где? 
— На этот вопрос только вы, фантасты, можете дать ответ, а не мы, заскорузлые ученые. Мы двигаем науку спиной вперед, глядя назад, отталкиваясь от того, что было. 
И маститый ученый проводил дерзкого искателя до лифта. А у Званцева сверлила мозг неотступная мысль: «Взорвавшееся вещество было получено не на Земле! Но кем и где?».
Званцеву предстояло впервые в жизни прочитать свой рассказ «Врыв» перед писательской аудитории в Клубе писателей на улице Воровского. (Центральный Дом литераторов еще не был построен.) Заботой академика Ивана Михайловича Майского, советского посла в Великобритании, имевшего на Званцева особые виды, ему, еще не члену Союза писателей, был предоставлен Малый зал, рядом с большим Дубовым, столь, памятным Саше. Ведь там не так давно он сидел, как на углях, за ресторанным столиком с блистательной дамой, не имея ни гроша в кармане, а дама была супругой Майского Агнией Александровной. Сашу выручил тогда Леонид Соболев, подсевший к их столику и записавший все заказанное на свой счет. Теперь супруги Майские сидели в первом ряду, заинтересованные тем, что должны услышать. Ведь они, сибиряки, загадку упавшего в Сибири метеорита считали своей, сибирской. Рядом с ними сидел, приглашенный ими, высокий, по сравнению с Майским, грузный профессор Иван Антонович Ефремов, восходящая звезда научно-фантастической литературы. Недавно опубликованные в «Новом мире» его блестящие, полные романтики фантастические рассказы привлекли к нему общее внимание. Строго научные идеи он, путешественник, геолог, палеонтолог и открыватель, облекал в увлекательную литературную форму, и сразу сказал новое слово в литературе. Званцев недавно встретился с ним в кабинете Михаила Ивановича Тюрина, главного редактора издательства «Молодая гвардия», выпускавшего, наконец, его второй роман «Арктический мост». Для Званцева это было событие. Дважды прекращалось его печатание, сначала в журнале «Вокруг света», из-за начавшейся войны, а потом в возобновленном журнале «Техника — молодежи». Тогда он был отложен из-за задержки открытия американцами Второго фронта.
Тюрин представил их друг другу, и видный ученый, ярко входивший в литературу, чуть заикаясь на гласных, дружелюбно сказал Званцеву:
— Зная ва-ас, pa-ад познакомиться с ва-ами, мэтр.
Они станут друзьями, и Званцев окажется единственным писателем, который встанет на защиту флагмана советской фантастики, ныне уже покойного, оболганного клеветниками. А тогда, 1 декабря 1945 года оба они, по существу, начинали свой литературный путь.
Званцев, садясь за стол с разложенными среди слушателей листами рукописи, прежде всего видел этих трех человек, не зная сидящих в зале писателей и посетителей клуба.
Леонид Сергеевич Соболев, такой же огромный, как и профессор Ефремов, представил Званцева, «видавшего виды» выдумщика, который «сейчас задурит всем головы». Чуть смущенный такой аттестацией, Званцев начал читать своим поставленным голосом. В конце рассказа был всего лишь один абзац, наделавший и в науке, и в литературе немалый шум, открыв шлюз в незнаемое и влекущее:
«Не исключена возможность, что взрыв произошел не в урановом метеорите, а в межпланетном корабле, использовавшем атомную энергию. Приземлившиеся в верховьях Подкаменной Тунгуски астронавты покинули летательный аппарат для обследования окружающей тайги, когда с кораблем произошла какая-то авария. Подброшенный на высоту пяти километров, он взорвался. При этом реакция постепенного выделения атомной энергии перешла в реакцию мгновенного распада урана или другого радиоактивного топлива, имевшегося на корабле в количестве, достаточном для его возвращения на неизвестную планету...»
Супруги Майские бурно выражали свой восторг. Профессор Ефремов низким басом сказал Званцеву:
— Хочу быть ва-ашим учеником. 
— Это мне у вас нужно учиться, Иван Антонович. 
— Тогда будем вза-аимно. Па-арная упряжка в литературную гору воз лучше вывезет. 
Леонид Соболев подошел сзади и молча положил тяжелую руку Званцеву на плечо.
Званцев чувствовал успех и уже на следующий день отнес рассказ в журнал «Вокруг света», возобновивший свой выход с 1946 года. В его первом номере рассказ и был опубликован, пробудив внимание к проблеме в научных, студенческих кругах и вообще среди молодежи. Метеоритчики были довольны пробуждением интереса к их науке. Но Званцев не остановился.
Мысль о гибели космического корабля над тунгусской тайгой привела Званцева в Планетарий. Там читались интереснейшие лекции по астрономии и даже ставились спектакли о Джордано Бруно, о Галилее, о Копернике.
Перед входом в Планетарий появился плакат:
«ЗАГАДКА ТУНГУССКОГО МЕТЕОРИТА» Лекция Ф.Ю. Зигеля
Заместитель директора Московского планетария, доцент Московского авиационного института Феликс Юрьевич Зигель горячо поддержал дерзкий замысел Званцева и принял деятельное участие в его осуществлении.
Планетарий, наполнялся публикой, любителями астрономии, людьми, что-то слышавшими о Тунгусском метеорите, и просто случайно забредшими сюда из любопытства. Все знали о необыкновенных возможностях Планетария и хотели увидеть их.
Зал погрузился в темноту. На освещенную кафедру поднялся статный, красивый лектор, блестящий оратор. С первых слов он увлек слушателей знакомством с гигантским метеоритом, вызвавшим в тунгусской тайге небывалую катастрофу. На поиски упавшего небесного тела отправилась экспедиция отважного секретаря комиссии по метеоритам Академии наук СССР И. Ю. Кулика.
На экране появились кадры документального фильма, снятого участниками экспедиции. Зрители видят, как упорный ученый сплавляется на лодке-шитике по порогам бурной Ангары, обретающей здесь имя Верхней Тунгуски, как река, по мере продвижения по ней, меняет свое название, становясь в низовьях Подкаменной Тунгуской. Наконец,, они добираются до фактории Вановара, где рабочий Краснощеков вспомнит, как он утром, в час падения метеорита, сидел на крылечке и ощутил, что на нем загорелась рубашка, настолько силен был свет второго солнца, вспыхнувший над тайгой. Помнил он, как прошел ни с чем несравнимый ветровал. Перед глазами зрителей — ряды деревьев, поваленных неукротимой силой. Вывороченные корни показывают Кулику, в каком направлении двигаться, откуда распространялась ураганная взрывная волна, где был эпицентр взрыва и где лежит виновник всего — метеорит. Велико удивление Кулика и зрителей Планетария, когда они видят в найденном центре катастрофы стоящие на корню деревья. Они потеряли все ветви, а на месте каждого сучка был уголек. Кулик метко назвал стволы голых деревьях «телеграфными столбами», только проволоки не хватало. Он искал кратер, подобный Аризонскому метеориту, диаметром с километр, глубиной метров в двести. На экране возникает кратер Аризонского метеорита. Но Кулик не нашел тунгусского кратера, не нашел он и непременных осколков метеорита. Тот словно испарился в вызванном им взрыве. Но как мог взрыв произойти, если метеорит не ударился о землю, если кинетическая энергия при его космической скорости не перешла в тепло, вызвав все последствия падения? Около стоящего леса расположено болото. Эвенки рассказывают: «Бог огня и грома Огды велел там струям воды бить вверх». И Кулик решает, что метеорит утонул в болоте. На экране сооруженная буровая вышка, идет бурение. И вот из скважины бьет фонтан воды, окатывая Кулика и его соратников. Этот факт доказывает, что под слоем вечной мерзлоты подпочвенные воды находятся под давлением. Если бы метеорит упал в болото, он пробил бы слой вечной мерзлоты и позволил бы подпочвенным водам выйти наружу и затопить местность. Однако этого не произошло. И загадка Тунгусского метеорита остается неразрешенной. Звучит финал шестой симфонии Чайковского, в искусственном небе Планетария загораются звезды. Лекция закончена. В зале зажигается свет. Зрители заинтересованы и не хотят уходить. Лектор идет им навстречу:
— У нас в зале находится посланец из тех таинственных мест, внучка свидетеля катастрофы Ивана Потапыча Лючеткана, Муся. Она учится в Москве. Попросим ее рассказать, что родичи говорят о тунгусском диве?
Из зала к кафедре поднимается своеобразно привлекательная, узкоглазая, скуластая девушка:
— Я не была еще на свете, когда ураган с неба свалился, деревья ломал. Говорят, шаманы шибко камлали. Бога Огня и Грома уговаривали. Мой дед, Потапыч, рассказывал. Потом революция была. Тоже ураган. Шаманов прогнали. Дед бога Огды боялся... Ленин Москва помирал. И я родился. Мала была, когда Кулик к нам ходил. Хороший дядя. Мне куклу из дерева резал. А деревья старые, как их ураган с неба валил, так и лежат, а между ними молодые выросли. Как я.
— Спасибо, Муся Хурхангырь. Удачной тебе учебы. Из зала слышится голос:
— Чем может объяснить наука катаклизм в тайге, если метеорита не было?
Зигель охотно отвечает:
— После экспедиции Кулика академик Фесенков поддержал уже прежде высказанную гипотезу о столкновении с Землей кометы. Ее ядро, затормозив в плотных слоях атмосферы, выделило свою кинетическую энергию, ставшую причиной взрыва.
— А я думаю, что это совсем не так, — раздался тот же голос. 
— А как? — не без ехидства с вызовом спросил лектор. 
— Если позволите, я выскажу свои мысли. 
— Это как решит публика, пришедшая на лекцию — а не слушать самодеятельные выступления. 
— Вы сами спросили: «Как?» Позвольте вам ответить. 
— Пусть ответит, — послышалось из глубины зала. 
— Конечно, пусть говорит. В Сталинской конституции свобода слова записана.
— Дайте ему слово. Ведь не против же Советской власти. 
— Ну как, товарищи, дадим ему слово в порядке исключения? 
— Дадим, дадим! — послышались голоса. Весь зал пришел в возбуждение.
— Ну что ж, я повинуюсь общему желанию. Прошу вас, товарищ, выйти сюда и сказать, кто вы и откуда? 
— Молодой человек взбежал к кафедре, оказался в лучах света и взволнованно заговорил: 
— Я студент Московского энергетического института и вижу много общего между взрывом атомной бомбы в Хиросиме или Нагасаки с тем, что произошло в тунгусской тайге. Очевидно, метеорит состоял из расщепляющихся материалов, потому и взрыв был атомным... 
— Нонсенс! Нонсенс! Дайте мне слово! Нельзя дезориентировать публику. Я Нечаев, профессор физики Ленинградского политехнического института, случайно в Москве, и при данных обстоятельствах обязан внести ясность от имени науки. 
Не ожидая разрешения, профессор Нечаев поднялся на возвышение кафедры и привычным тоном лектора стал опровергать смущенного студента:
— Я вас, молодой человек, с экзаменов бы прогнал, услышав нечто подобное. Не может существовать в природе тело, способное к цепной реакции атомного распада. Мудрая Природа сама себя защитила от подобного явления, ибо сразу после образования вещества, способного расщепляться, оно мгновенно взорвалось бы, едва возникнув.
Нескладная фигура возмущенного профессора, похожего на большую взъерошенную птицу, еще некоторое время стояла около кафедры, с которой лектор успокаивающе произнес:
— Конечно, нельзя не считаться с мнением уважаемого профессора, но мысль нашего смелого студента говорит о заинтересованности слушателей, и я приветствую их активность в обсуждении явления, повторение которого в неведомом месте чревато непредсказуемыми последствиями. Мы должны разобраться в этой загадке. 
— Тогда позвольте мне, полковнику Метту, помочь вам новым, взглядом на это явление, — раздался голос с перового ряда, где сидел увешанный орденами полковник. 
— Прошу вас, товарищ полковник, — пригласил Зигель.
Полковник вышел на эстраду. Он был невысокого роста, но когда заговорил, сразу словно вырос, крепкий, стойкий, убежденный:
— Я примирю, казалось бы, полярные взгляды товарищей. Взрыв произошел, и очень похож на атомный. И вещество, взорвавшееся в «метеорите», было получено искусственно, но не на Земле, а на другой планете. Разделенное на куски меньше критической массы, не больше полукилограмма, служило оно ядерным топливом для межпланетного корабля. Перед посадкой космолета, в силу каких то причин, два разведенных куска соединились и произошла цепная реакция взрыва. Конечно, еще надо понять, почему он был в сотни раз мощнее атомной бомбы, но подобное допущение объясняет все, и нам лишь остается пожалеть, что инопланетный контакт не состоялся, хотя прежде пришельцы с неба не раз посещали Землю, о чем свидетельствуют древние письмена шумеров, записавших клинописью появление у них пришельца Оаанна, научившего их письменности, зодчеству и орошаемому земледелию. Цивилизация скотоводов-шумеров сразу получила скачкообразное развитие. Гостям из космоса обязана и древнеегипетская цивилизация, знавшая бога мудрости Тота. По священным иероглифам, он прилетел с Сириуса. Он ввел до сих пор сохранившийся у египтян сириусный календарь с пятидесятилетним циклом обращения Сириуса вокруг Земли. Он ввел многие математические понятия, вероятно, влиял на строительство пирамид, этих энергетических комплексов, впоследствии использованных для захоронения фараонов. Знаменательны и народные предания древних инков на юге Америки, легенды Японии и Китая, а также прямое указание Библии о сынах Неба, сходивших на Землю. Все эти источники утверждают многократность общения людей древности с более развитыми обитателями других планет.
Зал гудел, сотрясаясь от аплодисментов. Зигель стоял расставив руки, пожимая плечами в знак того, что бессилен водворить тишину, потом сам присоединился к залу.
— Я вижу, — наконец удалось вставить ему, — наш диспут удался и нам в Планетарии нужно подумать о цикле лекций по затронутым товарищем полковником Меттом вопросам, а мне разрешите закончить лекцию.
По знаку Зигеля музыка заиграла маршеподобную часть Третьей, «Героической» симфонии Бетховена. Публика неохотно расходилась. Некоторые посетители тщетно искали студента, профессора Нечаева и полковника Метта. Все трое сидели вместе с Зигелем и Званцевым в кабинете директора Планетария, здесь же была и кореянка Муся, исполнявшая роль внучки Лючеткана. Все выступавшие отмечались на столе у директора Гиндина в платежной ведомости как: артист Малого театра Сергей Конов — «студент», лектор Феликс Зигель, Иванов и Метт — «профессор» и «полковник» — штатные лекторы Планетария.
— Поздравляю вас с удачной премьерой пьесы Званцева, — пожимал всем руки директор. 
— Если до сих пор я был только лектором, то отныне я ваш яростный союзник, уверовавший в инопланетян, как в Господа Бога, — говорил Зигель сидящему рядом с Гиндиным Званцеву. — Вы видели, что творилось. Академии наук не отвертеться от организации новых экспедиций в тайгу.
Успех был несомненным, но тут-то Званцев узнал, что значит «сесть в муравейник». Метеоритчики вовсе не были расположены отказаться от самого большого в мире метеорита и поверить в аварию чужепланетного корабля над тайгой. В центральной прессе появились разгромные статьи по поводу новой постановки. Талантливый молодой доктор наук Кирилл Станикевич обвинил Званцева в «идеализме и приверженности к теории взрыва первоатома и образования Вселенной актом творения».
О ядерных процессах, вызвавших таежный лесоповал и серебристые облака, позволявшие за тысячи километров от места взрыва читать ночью газеты, они не хотели слышать — все это они даже не допускали объяснять с помощью гипотезы о погибших пришельцах их космоса. Всесоюзная метеоритная конференция тогда же приняла резолюцию с требованием к Союзу писателей запретить писателю Званцеву выступать в печати по вопросу Тунгусского метеорита. Союз писателей переслал эту резолюцию с насмешливым сопровождением Званцеву, позволив ему искренне посмеяться.
«Загадка Тунгусского метеорита» продолжала идти в Московском Планетарии. Интересно, что многие посетители Планетария смотрели эту постановку и во второй, и в третий раз, нисколько не смущаясь тем, что актеры сидели в публике, и каждый раз говорили одно и то же. Но большинство, слушавших в первый раз, принимали все за чистую монету и порой сами пытались принять участие в дискуссии.
Так случилось с членом Союза писателей, с «настоящим» полковником Григорьевым, который поднялся вслед за Меттом и стал защищать своего собрата по армии, имевшего право высказывать свои увлекательные мысли. В поощрение ему надо сказать, что, узнав о своей наивной ошибке, он нисколько не обиделся на автора и, найдя Званцева, долго жал ему руку, восхищаясь его выдумкой. Были и другие незапланированные выступления в зале Планетария, говорившие об успехе замысла пьесы, которую не хотели принять ни академик Фесенков, председатель метеоритной комиссии, ни ее секретарь Кринов, бессильные однако против писательского вторжения в их тихую научную заводь.
Званцев добился своего. Проблема Тунгусского метеорита, похороненная Академией наук, вновь заявила о себе во весь голос. О возвращении интереса к ней свидетельствовало появление в журнале «Знание — сила» статьи очеркиста и библиографа Бориса Ляпунова о гибели над тунгусской тайгой экспедиции с другой звезды. Разгневанный Зигель объявил его плагиатором, но Званцев счел единомышленником.
Наибольший отзвук все это нашло в родном Званцеву Томске, где молодежь на свои средства организовала комплексные экспедиции в тунгусскую тайгу, внеся немалый вклад в науку с помощью возникшего научного туризма...
Званцев, видя пробудившийся интерес к этой проблеме, ликовал. Но нападки на него были так сильны, что он решился защитить эту гипотезу и написал пролог к занявшему прочное место в литературе «Пылающему острову». И черная шаманша стала одной из героинь популярного романа во всех его последующих изданиях.
Не переставала идти в Планетарии и пьеса «Загадка Тунгусского метеорита».
Случилось так, что на одном из спектаклей присутствовали кроме самого Званцева и жена его Инна, от которой он ушел, и Таня Малама, к которой он еще не пришел.
От Планетария к станции метро на Арбате шли все вместе, гурьбой, по улице Воровского. Когда они проходили мимо дома, где была квартира Званцева, он распрощался и направился к себе, в маленькую комнату, где обосновался. Он успел заметить выражение лица Нимфы и понял, что занимает двойственное положение.
Придя домой, весь в мыслях о своей Нимфе, Званцев вспомнил свой сонет о первом танце с ней, решившем, в конце-концов его судьбу.
Перечитал его, потом сложил свои самые необходимые веши в чемодан и в тот же вечер явился с ним к Тане, чтобы остаться у нее, где за ширмой в проходной комнате стоял ее диван.
Не было ни одного человека из окружения Тани или Саши Званцева, кто одобрил бы его уход из семьи с двумя детьми. Все друзья и родные осуждали его. Осуждал себя и он сам, но изменить положение был не в состоянии. Слишком полюбил он свою Нимфу и уже не мог жить без нее, дав себе клятву, что не допустит между ними ссор, обычных в прошлых его семейных отношениях. И сдержал слово.
Но было бы несправедливо сказать, что все поголовно осудили его. Хотя известно — исключение подтверждает правило. И такие исключения были в лице Николая Зосимовича Поддьякова и белорецкого друга Кости Куликова. Последний даже приезжал б Москву из своего Миньяра, чтобы поддержать старого товарища, дружеские узы с которым крепли год от года..
А он, Званцев, как боевой конь, рвался в литературный бой...

ЭПИЛОГ
  
Проходит все, но ничто не может
быть забыто, никто не может быть
забыт...
  
Ежегодно, как счастливейший для всего российского народа день, как радостный весенний праздник, отмечается Великая Победа. Стоит близ Кремля конный памятник маршалу Жукову-победителю, и возведен памятный комплекс на Поклонной горе в Москве, создан там Музей боевой славы.
И через много, много лет почтенный старец с седой бородкой вместе с посетителями Музея прошел через мраморный зал «Героев Советского Союза Великой Отечественной войны», с выбитыми на стенах золотыми буквами их именами, и вышел на площадку над входной лестницей. Остановился перед стендом, где вздыбилась, как при сокрушающем взрыве, боетанкетка былых лет. По обе стороны ее два портрета, военинженера третьего ранга Званцева, ее изобретателя, и его друга, академика Иосифьяна, чье имя носит научно-исследовательский институт, где разработано было в тяжелые для Москвы дни это оружие. Он долго смотрел на стенд, и думал...
— Это он! Это он! — воскликнула пожилая посетительница. — Борода седая, а по форме, как на портрете! И глаза такие же. Вы — Званцев? В годы войны, как здесь написано, изобрели взрывотанкетку, помогли спасти ленинградцев и меня, блокадницу. У нас в семье все умерли. Я осталась одна. Может быть, потому и выжила, что зовут меня Зоей, значит — Жизнь. Теперь вы известный писатель. Расскажите, как создали свою «гибель дотам!», «стоп танкам!» — «электрокамикадзе»?
Народ расступился, и смущенный старец сказал:
— Друзья! Не столь велика моя заслуга, если я сорок лет ничего о ней не знал. 
— Как это может быть? — удивилась Зоя. 
— Секретность, — развел руками старый писатель. — Зато теперь вы все знаете об этом... В мире нет ничего тайного, чтобы в конце концов не стало явным. Так и случилось с тем изобретением. И вся тут история.

Конец первой книги

КНИГА ВТОРАЯ
МЕРТВАЯ ЗЫБЬ

Волны незримые, 
Волны глубинные 
Опаснее волн штормовых... 
Весна Закатова 

Часть первая. МЕЧТА ВЛЕКУЩАЯ
  
Это может быть.
Это должно быть.
Это будет!
А. Казанцев.

Глава первая. УХАБЫ
  
Там за далью непогоды
Есть блаженная страна
Н. М. Языков
 
Открыла обсуждение нового романа Званцева секретарь ЦК ВЛКСМ по пропаганде Мишакова, молодая интересная женщина. Всем своим видом она претендовала на этом собрании на ведущую роль:
— Выход книги Званцева “Арктический мост” в комсомольском издательстве не должен остаться незамеченным в наше острое в международном плане послевоенное время. Война грозит вернуться на атомном уровне, чем нас пытаются запугать. Но товарищ Сталин, вождь всех времен и народов, бдителен, и нам в области агитации и пропаганды надлежит быть такими же. В этой связи с рецензией романа Александра Званцева “Арктический мост” выступит наш уважаемый писатель, авторитет в области научно-художественной литературы Лев Иванович Гумилевский.
Автор и его редактор Кирилл Андреев сидели рядом в первом ряду, где, кроме них, никто мест не занял. Они встретились в соседнем доме на другой улице в Бюро пропусков, куда их погнала военизированная охрана выпрашивать по телефону не заказанные им пропуска. Комсомольские вожди, по примеру "Большого" ЦК, также отгородились от народа. По дороге сюда Андреев тихо сказал Званцеву:
— Беда в том, что ваш роман посвящен дружественным отношениям между нашей страной и Америкой, а она после атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки проводит дипломатию атомного шантажа, — тихо сказал Андреев. — Боюсь, что конъюнктура сегодняшнего дня заслонит ваш прогноз о выгоде деловых отношений с Америкой...
Званцеа промолчал. Он не знал, как ответить на неожиданную реплику своего редактора.
Тем временем Мишакова, стройная, собранная, уступила место пожилому человеку, вышедшему из зала.
Он прокашлялся и начал:
— Предваряя разбор произведения, я сразу должен сказать, что это не роман, а явление в нашей литературе.
— Это как же понять? — склонился к Званцеву Кирилл Андреев. — Звучит высшей похвалой. Не хитрит ли старик?
— Автор не останавливается перед переписыванием чужих строк, говоря, как его персонаж перемещается по Токио, старательно повторяя названия улиц и переулков, переписывая их из других книг.
— А как еще можно сказать о пути с Лубянки к Большому театру? — с сарказмом тихо произнес Андреев.
— Книга повторяет известный роман Келлермана “Тоннель” о создании железнодорожного сообщения между Европой и Америкой.
— А “Война и мир” повторяет “Слово о полку Игореве”? — съехидничал Андреев. — Лев Иванович упустил, что это новое решение проблемы – подводный плавающий тоннель подо льдами Арктики из СССР в Америку...
— Но, спрашивается, кому нужно такое наше сближение с враждебным соседом, грозящим нам атомной бомбой? — патетически провозгласил рецензент.
В этом духе было все его выступление. В заключение он сказал:
— Я сожалею, что подобный призыв в наше время находит свое выражение в литературной форме.
— Очень странная рецензия! Пожалуй, ее надо читать наоборот, — заключил Андреев.
Но комсомольские руководители заказывали разгромную рецензию, так ее и воспринимали. Их заказ был выполнен добросовестно.
Осиновый кол в “похороненную книгу” вбил сам первый секретарь ЦК Комсомола Н.А.Михайлов, говоря жестко и непримиримо:
— Это серое, политически незрелое произведение, выход которого в комсомольском издательстве говорит о притуплении там бдительности. Наша задача состоит в борьбе с идейным противником, а не лезть в подмастерья к нему. Мы должны гордиться своей идеологией коммунизма, а не опускаться до создания совместных с капитализмом сооружений, которые в принципе не могут существовать в силу своей уязвимости. Я думаю, что тираж книги слишком велик. Комсомольским организациям и библиотекам рабочих и крестьянских клубов нужно отказаться от ее приобретения. Издательству надо относиться более осторожно к произведениям незрелого автора. Мы ждем от Союза писателей солидарности с нами.
— Считайте себя, Александр Петрович, ступенькой лестницы для восхождения малых вождей вверх, — заключил Андреев.
Накануне обсуждения чуткий главный редактор журнала “Техника молодежи”, друг Званцева, Володя Орлов, метивший подняться выше, сказал, в присутствии других фантастов:
— Не думай, Саша, что мы заступимся за твой “Арктический мост”. Слезай, приятель, с телеги. Лишний груз.
Потопление “Арктического моста” в ЦК Комсомола закончились, но в Союзе писателей ожидаемый поддержки комсомольцы не нашли. Там просто прошли мимо этого. И спустя некоторое время “крамольный” роман вышел в независимом молодежном издательстве “Трудрезервиздат”, предназначенный для ребят новой рабочей смены.
Званцев понял, что значит конъюнктура в литературе. Твердо решил создавать образы и очертания светлого завтрашнего дня, а не скрывать уродства современности с ее фальшивой “конституцией” провозглашающей свободы, а на деле с репрессиями, лагерями и бесправием тружеников села, лишенных даже паспортов.
Еще до изничтожения “Арктического моста” без глубинных бомб его верстка представлена была вместе с “Пылающим островом” в приемную комиссию Союза писателей, и член Секретариата Константин Симонов сказал:
— Мы в долгу перед вами, товарищ Званцев. Еще до войны вам нужно уже было быть с нами.
И, полый новых замыслов, Саша с Таней отправился на юг.
Черное море. Кавказское побережье. Сухуми. Абхазия... Здесь начинающий писатель нашептывал лежащей на его коленях дочери главу за главой свой “Пылающий остров”. И вот снова эти заветные места. На этот раз Новый Афон с его легендами, пещерами, где жили монахи. Но это – высоко над морем, а ниже над приморским шоссе – корпуса санаториев. Саша с Таней приехали сюда, и поселились в одном номере, никто не спросил об их родственных отношениях, сдали паспорта... ходили купаться на пляж, покупали фрукты и транжирили деньги.
Издательство обещало перевести сюда аванс, но перевода все не было и не было. По убеждению Саши, бухгалтера – враги человеческие. Деньги кончались, но духом он не падал. В кармане у него была путевка Бюро пропаганды художественной литературы и ему ничего не стоит провести вечер в санатории и получить ставку 150 рублей. На обратные билеты хватит.
Они познакомились с абхазцем, директором совхоза, и Саша, чтобы не ходить в дирекцию санатория и не навязываться, показал абхазцу путевку. Тот с энтузиазмом согласился организовать в санатории писательский вечер и уладить все с дирекций.
Вечер проходил на открытом воздухе перед ракушкой, где иногда играл оркестр. Саша увлеченно рассказывал об Арктическом мосте, о прямом скоростном сообщении с Америкой через Северный полюс. Но не по воздуху, как летали герои-летчики Чкалов и Громов, а под водой в тоннеле, и не в прорытом под дном океана, а в плавающим подо льдами. Скорости поездов будут превышать 2000 километров в час.
— А нельзя ли в Черном море проложить Одесса-Сухуми или Севастополь-Сочи? — слышится вопрос.
— Нет. Лучше подумать, как Дальний восток приблизить, проложить трубу вдоль сибирского побережья Мурманск-Чукотка и вторую мыс Дежнева-Владивосток через Охотское море, — предлагал отдыхающий здесь полярник.
— У нас еще Камчатка есть. Опять же Сахалин. Обмозговать это надобно.
— Япония там рядом. Ей тоже захочется сухопутной державой стать. С железнодорожным сообщением на материк
— Очень интересные предложения, — отозвался Званцев, — но насколько я знаю, японцы приняли на вооружение “Арктический мост” и по его принципу сейчас там делается проект плавучего подводного тоннеля между островами Хонсю и Хоккайдо и этот проект будет конкурировать с другим, по которому тоннель прорывается под дном пролива, разделяющего эти острова.
Слушатели неохотно расходились. Кто-то вспомнил о тунгусском метеорите, и Званцева окружили на шоссе, засыпав вопросами.
Директор совхоза еле пробился к нему, чтобы вручить гонорар за проведенный вечер, передав по поручению директора санатория 80 рублей.
Званцев вспылил, чего с ним почти никогда не бывало.
— Это только полставки. Почему директор считает возможным менять утвержденную правительством ставку? Я не возьму этих денег и считаю, что встречался с отдыхающими в шефском порядке бесплатно.
— Вам придется самому пройти к директору санатория и вернуть ему деньги. В таком деле я не могу быть посредником. Я абхазец, он грузин и наши отношения, как у кота с чужим псом.
— Хорошо. Не откажите в любезности проводить меня к нему.
— С большой охотой. Ваша встреча с отдыхающими была очень интересной, особенно, если встанет вопрос о соединении Одессы с Сухуми.
Директор совхоза провел Званцева в отделанный с претензией на роскошь кабинет директора. Полный грузин, усатый, с лоснящимся сытым лицом, сидел за столом с несколькими аппаратами, хотя телефонная линия была всего одна.
— Вот, товарищ писатель принес вам гонорар за свое выступление обратно.
— Зачэм обратно? — возмутился грузин. — Вот путевка, на нэй моя резолюции. Платить 80 рублэй.
— Но это только полставки, утвержденной правительством РСФСР.
— Так то РСФСР. Здесь Грузия! Понимать надо. Я опрэделяю расходы. Санаторий ввэрен мнэ! Нэльзя бросать дэньги. За 80 рублэй люди недэлю корпят. За один час 150 содрать! Не Большой дорога, не дремучий лэс!
— За выступления у нас предусмотрены две ставки 150 рублей или ничего. И я возвращаю вам ваши деньги, считая, что провел встречу с читателями на общественных началах. Прошу вернуть мне путевку с вашей резолюцией.
И Званцев, положив деньги на стол грузина, взял лежавшую там путевку и разорвал ее в мелкие клочки, положив их на стол, повернулся и вышел из увешанного коврами кабинета. Его провожали испуганные лица служащих санатория, видевших эту сцену.
Как ни в чем ни бывало, с чувством выполненного долга Саша направился в корпус за Таней и через несколько минут они уже спускались к морю с полотенцами.
На шоссе их встретил абхазец, директор совхоза:
— Александр Петрович, я должен предупредить вас, что прокурором района дана санкция на ваш арест.
— Как? За что? — изумился Званцев.
— За избиение директора санатория.
— Что за нелепица? Вы же присутствовали при этом!
— Я только абхазец, а он грузин. Он оскорблен тем, что вы не только вернули выданные им деньги, но и порвали документ с его резолюцией. Составлен акт, что вы бросили обрывки ему в лицо, при этом ударив его. Акт подписали все присутствующие, кроме меня. И мне это еще зачтется.
— Это провокация, и суд установит истину!
— Едва ли. Судья – грузин и мое показание абхазца во внимание не примет.
Званцев привык все решать мгновенно:
— Таня, беги, получи свой паспорт и приходи сюда на шоссе, я буду ждать здесь с нашими вещичками.
Через десять минут они встретились на том же месте с чемоданчиком.
— Мне паспорт выдали, а твой велено задержать, — запыхавшись, говорила Таня.
— Важно в Гудаутах пересечь границу РСФСР, – говорил Саша, сигналя проносящимся машинам.
Одна из них, груженая бочками с горючим, остановилась.
— До Гудаут подбросите? Денег нет.
Из кабины высунулся шофер-грузин:
— Слуший, какие дэньги? Садис в кузов, там бочка грязный. Зачэм дэньги, эсли человэк хороший. Садис!
Машина тронулась. Званцев смотрел назад на фигуру предупредившего их абхазца, скрывшуюся за поворотом.
Но Званцев продолжал смотреть назад, ожидая погони. И милицейский виллис появился сзади. Там мог быть ордер прокурора.
Но милиционеры спешили по другим делам. Они быстро догнали грузовик с нефтяными бочками и перегнали его.
Еще несколько “подозрительных” машин догоняли нефтевоз и равнодушно исчезали впереди.
В Гудаутах уже была РСФСР и конечная станция железной дороги. Денег на билеты не было. Пришлось до Сочи ехать зайцами. Удача сопутствовала им. Контролер явился перед самыми Сочи. Но при виде Званцева, он не потребовал с него билета, а воскликнул:
— Товарищ полковник! Какая встреча! Отдыхали здесь?
— Да вот, просчитался, — ответил Званцев, узнав автомеханика, опрокинувшегося на автомашине-мастерской с моста в Трансильвании. — Возвращаемся пустыми. Едем зайцами.
— Да, зайца вы ловко сбили на альпийской дороге. Небось, жаркое было вкусное. Вы меня извините, разрешите продолжить проверку билетов?
— Рад был встретиться. Давай, проверяй, и не кувыркайся больше.
И тот ушел, не оглядываясь.
В Сочи в сквере перед вокзалом ночевали уезжающие курортники. Среди них Званцев обнаружил сотрудника своего института Сашу Констанцева, завтрашнего профессора, красивого крымского татарина с молодым лицом и седыми волосами.
— Очень удачно вы меня нашли, — сказал тот, помня как Званцев с Иосифьяном отстояли его от сталинской высылки в казахские степи вместе со всем крымским народом за общение кого-то с немцами. — Мне не удалось заблаговременно купить билет в мягкий вагон, и деньги остались. Я вам отдам на два жестких билета.
— А как же вы?
— Я с вашей помощью поеду на крыше.
— Как с нашей помощью? — не понял Званцев.
— Я буду спускаться к вам, и высыпаться на верхней полке.
 Так они и ехали до самой Москвы. Саша Констанцев с приятелями, альпинистами, ехал на крыше, спускаясь в купе к Саше с Таней, чтобы выспаться. И, будучи талантливым ученым, нисколько не смущался от такого нарушения железнодорожных правил.
Через месяц, зайдя в Союз писателей, Званцев узнал, что его просят зайти в районное отделение МВД.
Это было недалеко, и вскоре Званцев сидел напротив пытливо разглядывающего его пожилого широколицего скуластого майора МВД, не похожего на допрашивавших его когда-то капитанов.
— Так значит, без паспорта и удрали? — с улыбкой спросил он.
— Я же знал, какая будет волокита и как охотно подчиненные оскорбившегося грузина лжесвидетельствуют.
— Это вы правильно сделали. Видите, у меня под рукой толстую папку? Это “ваше дело”, вам вслед, вместо соли на хвост, посланное. Нам бы много хлопот стоило вас выручить, если б они вас арестовали. Вот ваш паспорт. Они не имели права задержать этот документ. Будьте осторожнее в национальном вопросе, особенно в абхазо-грузинском.
Так закончился для Званцева 1946-й “ухабистый” год.

Глава вторая. К стране подвига
Не счесть сокровищ
В ледяных пещерах,
Суровой Арктики чудес...
  
Когда война кончалась, все ждали от Победы золотого века. Чтоб он наступил, надо восстановить страну. И новая волна энтузиазма подняла людей, как в дни первых пятилеток. И снова на ее гребне зловеще клокотала темная пена репрессий, бездушной несправедливости к людям, исстрадавшимся в гитлеровском плену, попадая из нацистских лагерей не домой, а снова в концлагеря “проверки”, где с них жестко спрашивали как могли они сдаться в плен? 
Званцев, привыкнув кипеть в жизни, чувствовал себя в писательском “бездействии” неловко.
Он прекрасно понимал, что выдвинутая на первый план Арктика – отвлекающая от темных сторон жизни романтика. Он сам давно был в ее плену, создавая фантастические проекты. Осуществить их в суровых условиях – подвиг. И стремление к подвигу во льдах, полярной ночью, как на легендарных “Челюскине” или “Георгии Седове” привело его в приемную секретариата Союза писателей. Там было много народа. Писатели толпились перед кабинетом первого секретаря Правления Александра Александровича Фадеева.
Званцев стоял у окна во двор, где Лев Толстой увидел Наташу Ростову, распорядившуюся разгрузить обоз со скарбом графских покоев и погрузить раненых в Бородинском сражении и в том числе, к ее ужасу и радости, Андрея Болконского. Званцев живо представлял себе это, и почувствовал руку на своем плече.
— Ручаюсь, что он думает о Наташе Ростовой, — услышал он чей-то голос, обернулся и увидел словно вылепленное скульптором лицо, обрамленное седыми волосами.
— Вы угадали, Александр Александрович, — признался Званцев.
— Вы ко мне?
— Если это возможно, — ответил Саша, многозначительно взглянув на теснящихся в приемной писателей.
— С ними я всегда увижусь, а вас в первый раз встретил. Надо познакомиться. А то нехорошо, — и взяв Сашу за плечи, он провел его в свой кабинет, тесноватую комнату с красивым письменным столом и другим для заседаний в стороне, покрытым, как бильярд, серым сукном.
Фадеев сел за стол и усадил Сашу напротив.
— Ну, поведай, друг мой новый, чем живешь, о чем пишешь, а главное, о чем писать хочешь?
— Хочу писать о стране подвига.
— Так пиши о нашей стране. В ней жить – подвиг совершать. Войну где был?
— Пришел солдатом. Кончил полковником.
— Небось, корреспондентом фронтовой газеты? Там чины дают.
— Нет. Наместником Штирии, в Австрийских Альпах. Разграбленные заводы нашей стране возвращал.
— Святое дело совершал. И сейчас ищешь где силы приложить?
— Я знаю где, да вот как туда попасть?
— Это куда же?
— В Арктику, где что ни шаг, то подвиг, чего полярники и не замечают.
— Выбор правильный. Страна трудностей, страна чудес. Наш Борис Горбатов переполненным впечатлениями оттуда вернулся.
— У меня цель не только живописать с натуры, но увидеть завтрашний день края. Будущее Арктики не в героической эпопее Челюскина, не в дрейфующей станции “Северный полюс”, а в приближении отдаленных северных земель, таящих в себе нетронутые богатства.
— И как же их доступными сделать?
— Круглогодичной навигацией.
— Сверхмощные ледоколы видишь?
— Они не понадобятся, если отгородить сибирское побережье морей от северных льдов.
— Это ж целые поля от горизонта к горизонту!
— Поставить на их пути преграду. Защитить незамерзающую полынью вдоль сибирских берегов длиной в четыре тысячи километров.
Фадеев свистнул:
— Ну и размах, скажу я, у вас! Это сколько же материала такой защитный мол потребует!
— Привозить ничего не надо. Он на месте.
— Со дна его брать хотите?
— Нет, Александр Александрович. Материал – морская вода. Мол будет ледяным из замороженной на месте воды между двумя рядами спущенных ко дну труб. По ним пустить замораживающий раствор из  холодильных установок. В действие их приведут не стихающие арктические ветры.
— Замысел инженерный с ног сшибает. Но, коль скоро, ты к нам пришел, то становишься инженером человеческих душ, и я боюсь чтобы ты эти души в холодильном растворе не утопил.
— Я не только инженер, но и поэт.
— Вот как? А ну, прочти-ка мне позагвозистее. Вспомнишь?
— Конечно. Вот сонет:
БОГИНЕ БУЙНЫХ ГРЁЗ 
Когда ты входишь, солнце меркнет.
Вдохнешь — благоуханье роз.
Тебе молюсь в “Любовной церкви”,
Моя “богиня буйных грёз”!
  
Твой взгляд слепит сверканьем молний.
Твой ум – ключи Добра и Зла.
С тобой я – Парус, ветром полный.
Один я – лодка без весла.
  
Хочу в безумье быть счастливым,
И чтоб пожар век не затих.
Весенним, радостным разливом
Хочу бурлить у ног твоих.
  
Твое лишь имя назову
И весь дрожу, огнём горю!
  
— Ого! я вижу ты не только заморозить тысячекилометровый мол можешь, но и жаром своим расплавить его. Значит, с яйцами у тебя все в порядке!
— Не понял, Александр Александрович.
— Я имею в виду, что в штанах носишь ты величайшее сокровище тысячелетий и сотен грядущих поколений. И высокие чувства наши, которые ты так лихо воспеваешь, от этих яичек зависят, и больше ни от чего. Животных человек для удобства кастрирует (мул) и даже людей (евнухи, певцы-кастраты). Помнишь Толстого Алексея Константиновича?
“Взбунтовалися кастраты
Пришли в Папины палаты.
“Почему мы не женаты?
В чем мы виноваты?”
— Конечно, знаю. У меня отец цитировал про “эти”, когда поучал, как надо жить.
— Правильный у тебя батюшка. Так чему он тебя научил? С “этими”, я вижу, у тебя в порядке. Чего ж ты хочешь солдат-полковник? Хочу только, чтобы твое инженерное начало не кастрировало тебя и герои твои не только “били во что-то железное”, но и любили, страдали, знали и горе, и радость, словом были живыми людьми со всеми их слабостями и мошонками. Это я тебе так, по дружбе говорю, все это прочувствовав. Но ко мне ты не за этим пришел. Чую, в Арктику просишься и как попасть туда не знаешь. Но я попробую это устроить. Кренкеля-радиста помнишь?
— Ну, еще бы! “Челюскин”, Северный полюс. Один из первых Героев Советского Союза.
— Так он теперь начальник всех полярных станций Главсевморпути и собирается в инспекционную поездку по своим объектам. Хочешь с ним?
— Но хочет ли он со мной?
— А это мы сейчас проверим, — и Фадеев просмотрел список телефонов рядом с красным аппаратом, стоявшим рядом со старинным темным. — Ага, “кремлевка” у него есть. Сподобился, — и он набрал номер. — Эрнест Теодорович? Фадеев из Союза писателей. Да, да! Сан Саныч. Спасибо, что запомнили. Говорят, в поход собираетесь? Мороз-воевода обходит владения свои. Я вам спутника навязать хочу. Нет, не Снегурочку. Из нашей братии, но инженера. Он ледяной мол вдоль сибирских берегов собирается построить, чтобы полынья незамерзающая осталась. Что? Такой вам даже очень нужен? Мол или автор? Оба? Но покуда речь идет только о фантасте. Когда ему прибыть? Куда? Ну, успеха вам, Эрнест Теодорович, и удачных посадок. Спасибо вам с ледяной мол величиной. Значит, Тушино.
— Слышал? Завтра в 7 утра быть на Тушинском аэродроме с вещами. Успеешь?
— Конечно, Александр Александрович. Спасибо вам от меня и от ста тысяч моих потомков.
— Понял, значит? Ну, молоток, как у нас в цехе говорят. Ждем от тебя полярных новелл.
Тушино. Тушинский аэродром. Место знаменитых авиационных праздников, собирающих многие тысячи зрителей, сейчас было пусто. На взлетной дорожке стоял американский “дуглас”, совершенно такой, что унес Званцева с генералом Хреновым из Краснодара после Керченской эпопеи.
Сашу и провожавшую его Таню охрана, предупрежденная об их приходе, пропустила на взлетную полосу.
Кренкель, большой, грузный, но стройный, широколицый, как из дуба вырубленный, стоял у трапа. При виде Званцева, воскликнул:
— Никак сам победитель паковых льдов?
— Пока в мечтах, одна из которых осуществляется, и я с вашей помощью, Эрнест Теодорович, попаду на легендарный корабль “Георгий Седов”. Заранее благодарю вас.
— Нечего благодарить. Если бы я знал, что вас будет провожать такая очаровательная фея, я никогда бы не взял вас с собой.
— Но почему?
— Да потому что “Георгий Седов” уже два года отсидел во льдах и стал легендарным. И нет оснований утверждать, что этого не случится во второй раз. А оставлять на такой срок вашу спутницу я просто бы не решился. А Фадеев это от меня скрыл.
— Не скрыл, а не знал.
— Так значит летим?
— Если вы не передумали.
— А раньше летал?
— Не только летал, но даже разбивался.
— Да ну!? — воскликнул Кренкель. — Тогда полезай скорее в кузов, бесценный спутник!
— Но почему? — еще раз удивился Званцев.
— Потому что опытный солдат знает: в одну воронку два снаряда не попадают. По теории вероятностей на одного пассажира двух аварий не приходится. Так что с вами мы, вроде как, застрахованы.
Званцев рассмеялся:
— Выходит, я бесценная личность. Я прошел все виды аварий: железнодорожную катастрофу в детстве, морскую, когда из Керченского пролива вплавь выбираться пришлось, в автомобильной аварии в Штирии еле жив остался, ну и авиакатастрофа с АНТ-25 в 1931 году.
— Хорошо, что признались. Я вас в Арктике, как национальную ценность, беречь буду.
— Очевидно, вас, Эрнест Теодорович, прошедшего в Арктике огонь и воду, и медные трубы, ваш юмор всегда выручал?
— А без этого в нашем деле крайностей нельзя. Ну, прощайся со своей феей, это во мне зависть говорит, и поехали, сначала по воздуху, а в Архангельске нас “Георгий Седов” дожидается. Не будем его задерживать. Долгие проводы – лишние слезы.
Но Таня не плакала, провожая Званцева в далекий путь. Она мужественно следила, как самолет, подняв ветер пропеллерами, побежал по дорожке, и как-то незаметно оказался над землей, сделал вираж в воздухе и скрылся за набежавшей тучей.
Кренкель ушел в кабину к летчикам, а Званцев сидел на длинном жестком сидении, предназначенном для десантников и, полуобернувшись, смотрел в окно. И снова, как в его памятный полет на АНТ-25 земли внизу не было видно. Как и тогда ее закрыл слой облаков. Освещенные сверху солнцем, они совершенно не походили на видимые снизу. Сейчас они представлялись Званцеву причудливым клокочущим океаном. Но, как в легенде “О Спящей красавце”, скованным, окаменевшим с вздымающимися неподвижными “девятыми валами Айвазовского”, похожими то на застывший взрыв, то на сказочные башни и целые города. И когда океан внезапно оборвался, под ним открылся провал в пропасть, с дном, похожим на рельефную географическую карту с пятнами зелени и ленточками дорог. Одна из них прямая, как проведенная по линейке, была железнодорожным путем. По нему шел игрушечный поезд с расстилающимся за ним дымчатым шарфом. Медленно проплывали внизу скопления домиков с непременной колокольней у крохотной церквушки. Старорусские поселения северян, уходивших сюда, подальше от московских иерархов, чтобы креститься двумя перстами.
Званцев умел занимать себя и мысленно побывал внизу в старообрядческих скитах с высокими русобородыми мужиками сурового, строгого нрава, готовых на любые лишения, даже на самосожжение, во имя старой веры.
Не сродни ли им по духу зимовщики далеких полярных станций, знакомиться с которыми летит он в страну незаходящего, и на полгода уходящего солнца?
Из кабины летчиков вернулся Кренкель и сел рядом со Званцевым:
— Повезло нам с тобой, Петрович. Штурманом-то у нас сам Аккуратов Валентин Иванович, самый аккуратный из всех полярных штурманов. Про шаровую молнию рассказывал. По кабине их самолета прошлась и сквозь туалетное отверстие вылетела. Ладно, дверь в уборную была открыта. Между прочим, это он летал бомбить Берлин, во главе эскадрильи сделанных Туполевым  “на шабашке” бомбардировщиков, чего немцы от нас, русских никак не ожидали. С ним можно лететь вдоль всего вашего ледяного мола, о котором Фадеев сказал, а вы сейчас подробно о своей затее мне, как на духу, во всем признаетесь, — и неизвестно было насколько всерьез он отнесется к услышанному.
Званцев увлеченно рассказал Кренкелю о своих преобразующих Арктику идеях: и об Арктическом мосте, и о “Моле Северном”, как он назвал свой новый роман.
Кренкель зачарованно слушал его, и в знак уважения к услышанному, перешел с ним на “вы”.
И незаметно пролетело время, а вместе с ним и тысячи километров расстояния. Самолет пошел на посадку, и как-то буднично выглядело приземистое здание аэродрома с надутыми ветром флагами, похожими на клоунские колпаки. По ним пилоты садящихся самолетов узнают направление ветра.
Белое море даже с самолета Званцев не разглядел. В город с побережья вел канал, и морские суда заходили по нему в порт для погрузки и разгрузки.
Кренкеля в аэропорту встречал представитель Главсевморпути, который сразу огорошил его.
— Здравствуйте. Эрнст Теодорович! Я два дня как встречаю вас. Вы задержались на сутки. “Георгий Седов” еще вчера закончил погрузку и вынужден был уступить место у причала другому судну и выйти в море.
— Здравствуйте! Здорово живешь! Так, где нам его ловить? На остров Диксон лететь, чтобы его перехватить?
— Нет, зачем же? Капитан Ушаков Борис Ефимович радиограмму прислал, что будет вас ждать на рейде.
— Ну, Александр свет Петрович, вину на себя принимайте, если бы я вчера прилетел, то вас бы не было со мной.
— Значит, мне повезло, но и вам тоже. Без меня у вас не было бы гарантии благополучного плавания.
— Ох хитер, до чего хитер! Вы в армии в каком звании были?
— Полковника.
— И здесь меня обошел. Я только связист, капитан территориальных войск. А в цирке не работали?
— Нет, но в детстве цирком увлекался, акробатикой мы с братом занимались.
— Я к тому, что вспомнить придется. И мне тоже, — с кряхтением добавил он и обратившись к встречавшему сотруднику Главсевморпути сказал: — Ну что ж, вези прямо на приморскую лодочную станцию, а в городе без нас обойдутся.
Званцев не понимал, чем оборачивается для него путешествие, а Кренкель в пути на автомобиле говорил:
— А как у вас с морской болезнью дело обстоит?
— Атлантический океан на “Куин Мери” переплывал в 11-ти бальный шторм и ни одного обеда не пропустил.
— Так за него заплачено было, а у нас бесплатно кормить будут.
— Так и на “Куин Мери” не я за питание платил.
— Ладно. Проверим на волне. “Георгий Седов” – это вам не лайнер и не мощный ледокол, что паковые льды крушит. Это ледокольный корабль небольшого водоизмещения. Молодец против овец, то есть против молодого льда. Его затерло паковыми льдами, и он и ни туда, ни сюда. Капитан его Борис Ефимович без дела сидеть не любит, оставил вместо себя зимовать старпома Бадигина, а он за легендарность судна, как его ледовый капитан, Героя Советского Союза получил, и высокие назначения, а Борис Ефимович на корабль свой вернулся и нас с вами на рейде ждет.
Автомобиль доставил Сашу с Кренкелем на лодочную станцию, где моторная лодка должна была доставить пассажиров на видневшийся на рейде корабль. Он не произвел на Сашу впечатления огромного судна, как и предупреждал Кренкель, даже когда лодка подошла вплотную к борту корабля и чтобы увидеть стоящих на палубе, приходилось задирать голову.
Прибывшим должны были спустить трап.
Званцев ждал лестничный трап со ступеньками и перилами, но вместо этого “парадного трапа” прибывшим сбросили штормтрап – веревочную лестницу. И Званцев понял, почему Кренкель говорил о цирке.
Матрос сверху сбросил веревку. К ней привязали чемоданы, и они поползли вверх.
— Надо догнать, а то уплывут без нас, — шутливо сказал Кренкель, тяжеловато взбираясь по штормтрапу.
Званцев, не дожидаясь, когда Кренкель доберется до верху, стал, как в детстве, подниматься следом.
Крендель с кряхтением выбрался на палубу, а за ним и Званцев. Их встречал уже седой моряк с обветренным лицом и добрыми глазами.
— Капитан корабля Ушаков, — отрекомендовался он, пожимая руки прибывшим.
— Здравия желаю, Борис Ефимович. Я вам настоящего писателя привез, который Арктику нам переустроит.
— Такому гостю рады. Места вам обоим хватит в моем салоне, он у нас вместо кают-компании, — радушно приглашал капитан.
Капитанский салон, куда он привел пассажиров, представлял обширную каюту с диванами по стенам, столом посередине и дверями на палубу, и к капитану.
Здесь Званцеву привелось услышать от моряков и полярников захватывающие истории их будней.

Глава третья. В суровой Арктике чудес
Не страшны нам бури волны
Будем твердыми душой
Н.М. Языков
Белое море было гостеприимным, тихое, как озеро.
Но Баренцово море встретило сердито, оно вполне могло бы называться “Морем бурь”.
“Георгий Седов” направлялся к Новой Земле в бухту “Русская гавань”, где находилась первая полярная станция, с которой начинал свой обход владений Мороз-воевода, как назвал Кренкеля Фадеев.
Капитан познакомил Званцева со своим младшим штурманом Нетаевым, который в пионерском возрасте читал в “Пионерской правде” роман “Пылающий остров” и встреча с его автором обрадовала моряка.
Роман Званцева вообще помог в его начавшемся путешествии. За первым же ужином в салоне капитана Саша познакомился с Евгением Ивановичем Толстиковым, молодым ученым-географом, избравшим своей специальностью полярные страны. Он ехал вместе с Кренкелем, как его официальный помощник, прибывший в Архангельск раньше своего шефа, и раньше его оказавшийся на “Георгии Седове”. Узнав, что Званцев захватил с собой второй свой роман “Арктический мост”, он огорчился, что книгу уже перехватил для чтения Эрнест Теодорович. И по уверению Евгения Ивановича, вернет не скоро. Сам он был человеком увлеченным и устремленным. Так, для того, чтобы получить высшее образование, имея неподходящих родителей, пошел сначала на завод, стал квалифицированным токарем, считаясь уже рабочим и получив возможность попасть в вуз. Он очень уважал метеорологов и обычные насмешки в их адрес “Толи дождик, толи снег, толи будет, толи нет” встречал в штыки, говоря, что полярная авиация и полярная навигация без метеорологических прогнозов не существовали бы.
Званцев вместе с метеорологом Толстиковым и младшим штурманом Нетаевым стоял на палубе, когда видневшиеся на горизонте тучи стали подниматься, расти, превращаясь в горные хребты.
— Новая земля, — объявил Нетаев.
— Здесь в “Русской гавани” – “кухня полярных айсбергов”. Они рождаются у вас на глазах, — заметил Толстиков.
— И это можно увидеть? — заинтересовался Званцев.
— Конечно, — заверил Толстиков. — Пока шеф разбирается с зимовщиками, а старпом выдает им продовольствие и топливо на следующий год, мы побываем в малой бухте и увидим арктическое чудо.
Корабль был уже близко к суровым скалам, белым от снега. У их подножья и приютилась основная бухта “Русская гавань”.
У входа в нее виднелся черный каменный островок, природный сторожевой форт. Чуть левее его над поверхностью моря взлетали, словно от взорвавшихся снарядов, фонтаны пены. Это волны разбивались о невидимые камни.
— Борис Ефимович мог бы быть лоцманом в любой бухте Севера, — восхищенно сообщил младший штурман.
И корабль действительно направлялся уверенной рукой по узкому, ничем не отмеченному фарватеру.
Вода гейзерами взвивалась под самым бортом, и Саша ощущал на лице брызги, как пять лет назад на катере в Керченском проливе от сыпавшихся немецких бомб. Черные камни на месте взрывов, то показывались, то исчезали лоснящимися спинами ныряющих животных.
Могучие серые скалы. Неприступные. Растительности никакой. Налево на берегу – домики фактории, направо – полярная станция. Оттуда отчалил маленький береговой катер и пошел навстречу кораблю.
— А что это за пестрая цветная полоса на берегу? — спросил Званцев.
— А это ледник, главная здешняя примечательность,— объяснил Толстиков. — Он не похож ни на один из гладких, покрытых снегом известных ледников. Его стоит посмотреть поближе и ради этого съехать на берег.
Подошедший Кренкель услышал последние слова.
— Кто со мной на берег, к спуску готовсь! — скомандовал он.
Катерок уже причалил к борту, с корабля сбросили штормтрап, и Кренкель первым спустился, притопнув ногой на палубе катерка. Званцев и Толстиков стояли уже рядом. У Нетаева была вахта, и он сверху махал рукой.
Сойдя с катерка на берег, Кренкель направился к домику полярной станции, а Званцев с Толстиковым – к песчаной косе, отделявшей малую бухту, куда сползал ледник. На мелком снегу оставались только их следы, кроме них сюда никто не ходил.
Удивительный ледник был прекрасно виден. Но еще более удивительными оказались плавающие в бухте разноцветные льдины самых причудливых форм и цвета. Вот плывет коричневая ладья норманнов, промышляющих разбоем на берегах, а рядом доисторическое чудище выставило спину, за ним потерпевший крушение корабль без мачт желтого цвета и белоснежный лебедь-гигант, спрятавший под водой голову — вереница порожденных фантазией Природы айсбергов. Эти диковинные льдины заполняли бухту, неведомо откуда появившись в ней.
— Отломившиеся от ледника плиты, — объяснил Евгений Иванович.
С косы Званцев отчетливо видел ребристый, как батарея центрального отопления, ледник, причем ребра эти были разных цветов, что казалось Званцеву необъяснимым. Но Толстикву все представлялось ясным, и он охотно объяснил:
— Видите свисающий над морем, как на консолях, желтоватый конец ледника. Сейчас он отломится.
Раздался пушечный выстрел, и оконечность ледника, отломившись, бухнулась в воду, подняв фонтан брызг и разбегающуюся волну.
— Ледник отелился, — заключил Толстиков.
— Да? Но почему телята разноцветные? — допытывался Званцев, глядя, как родившийся теленок нырнул и снова появился на поверхности воды, странно желтоватый, почти золотистый.
Некоторые льдины прибило к косе, и новые друзья могли рассмотреть цветные вкрапления в прозрачном льду.
— Все-таки, как это получается? — вырвалось у Званцева. — Вблизи они не такого цвета, как издали. Должно быть, только слившиеся вместе крупинки создают впечатление общего цвета. Но откуда они взялись эти крупинки?
— В горах ледник сливается из многих ледяных ручейков, проползающих по разноцветным глинам. Ребристость его загадочна, но она такова. Ледник дает нам понять, что места его образования таят в себе неведомые сюрпризы. И наша вина, что мы ими еще не занялись. На Новой Земле мало метеостанции, здесь обширное поле деятельности для геологов и физиков Земли, — прощаясь с Малой бухтой, сказал Толстиков.
А Званцев задумчиво произнес, как индийский гость в опере “Садко”:
— Не счесть сокровищ в ледяных пещерах,
Не счесть загадок в море подо льдами,
В суровой Арктике чудес ...
  
Первая же остановка “Георгия Седова” в “Русской гавани” на Новой Земле произвела на Званцева неизгладимое впечатление, и он долго стоял на корме, за которой оставался пенный след, и смотрел, как горы превратились в тучи и зашли за окаем.
— Да, чудеса! — вздохнул Званцев, мысленно прощаясь с ”Бухтой сказочных кораблей”, не ожидая, что его ждут чудеса совсем иного рода...
После Земли разноцветных айсбергов “Георгий Седов” направлялся к самым северным островам Арктики, носящим оспариваемое полярниками имя Земли Франца Иосифа.
Буря стихла, но округлые волны продолжали вскидывать судно на выпуклые спины, уже без пенных гребней.
Моряки и полярники собрались в салоне капитана. Борис Ефимович отсыпался, но свободный после ночной вахты Нетаев и Кренкель вместе с Толстиковым сидели напротив Званцева, оказавшегося рядом с двумя плывущими зимовать в бухту Тикси полярниками.
— Вот что, друзья, — начал Кренкель, — давайте уважим писателя, рискнувшего плыть с нами по холодным морям. С сегодняшнего дня начнем отсчет румбов кают-компании. В каждом кто-либо из нас расскажет, что с ним в Арктике случилось. И с помощью нашего писателя это станет общим достоянием. Женя, — обратился он к Толстикову. — С тебя по кругу и начнем.
— Я и сам, глядя на волну Баренцева моря, хотел рассказать, как ее удалось остановить.
— Только не привирай, ничего не добавляй.
— Будьте спокойны, Эрнест Теодорович. В случае чего одерните, — начал Толститков несколько неожиданным для молодого человека хрипловатым голосом:
— Это была моя первая зимовка на острове Угаданном, местоположение его было вычислено Кропоткиным, как и Земля Франца Иосифа, куда мы идем, по-настоящему, — к архипелагу Кропоткина. На “Георгия Седова”, направлявшегося к моему острову, я опоздал, и в Архангельском представительстве Главсевморпути меня устроили в летающую лодку Козлова, который должен был доставить метеооборудование на остров Диксон. Козлов мастер полета высшего класса, он поднял летающую лодку с протоки так незаметно, что я понял, что лечу, когда увидел через стеклянный колпак, накрывавший кабину, удаляющийся Архангельск.
Весь путь до острова Диксон я проспал, и очнулся от крепкой встряски.
— Ну и горазды вы спать! — сказал мой спутник моряк Нетаев – да вы все его знаете. Вчера у Новой Земли на вахте стоял. А тогда мы с ним в бухте Диксона сели. Волнение три балла – вот и тряхнуло.
На острове Диксон виднелись два двухэтажных дома и высокая мачта радиоантенны. От Беринга шел катер. На нем прибыл сам начальник зимовки Ходов, худой желчный человек, не просто расчетливый, а как про него говорили, скупой...
Он привез бочку с горючим для подзаправки летающей лодки, груз для острова Угаданного и страшную весть оттуда. Двое полярников с собакой ушли на охоту во льды и не вернулись. Должно быть, их льдину в шторм отломило и унесло в море.
— Я не приглашаю вас съехать на берег, товарищ Козлов, только потому, что запросил Большую Землю о вашей помощи. Надо найти унесенных на льдине, чтобы идущий туда “Георгий Седов” мог бы снять их. Я думаю, что вы сейчас получите такое распоряжение.
— Я без распоряжения приду на помощь бедствующим, — Козлов был человек решительный. Весь его облик об этом говорил: крепкий, словно отлитый из металла, с мужественным лицом с двумя глубокими вертикальными складкам у губ; оно, казалось, бы суровым, если бы не ямка на подбородке – какая-то мягкая, юношеская. Писатель простит меня за неумелый портрет. Но глядя на него, сразу готов ему довериться.
Ходов оказался прав. Радист самолета принес радиограмму из Архангельска с предписанием найти охотников на льдине и оказать им помощь. Козлов усмехнулся:
— Штормяга там, коли льдину отломило. Лодку резиновую им на погибель сбросишь. Разве что съестное...
Снова из кабины летчиков появился радист. В отличие от командира низенький и щуплый. Он установил прямую связь с островом Угаданным и принес последнюю новость.
— Собака вернулась на зимовку с ножевой раной на шее.
— Значит, скушать ее решили, — нахмурился Ходов.
— Последнее это дело. Как там с заправкой? Вылетать надо, — поднялся Козлов.
Ходов заторопился. Горючее из бочки сливали через счетчик, и дотошный хозяин учитывал все до последнего галлона. Вернулся он на катер не раньше, чем Козлов подписал ему все документы о принятых грузах и горючем.
Катер еще не дошел до берега, а Козлов, разбежавшись в бухте вдоль волны, плавно поднялся в воздух, взяв курс на север к острову Угаданному.
Из кабины вышел второй пилот, он же бортмеханик Костя, походивший на озорного мальчишку, что не мешало ему при его веселом нраве пользоваться общим уважением и даже любовью.
— Вы думаете из-за унесенных на льдине он нас на берег не взял? Держи карман шире! Он на нас пять обедов сэкономил и влажность в буфете не убавил, — взглянув в стеклянный колпак кабины, Костя добавил: — А штормяга разыгрывается не на шутку. Как садиться будем?
Я напомнил ему про его военный подвиг, когда он посадил свой самолет на лесную опушку, увидев, что на нее катапультировал с подбитой машины его наставник Козлов. Гитлеровцы выбежали из леса, пытаясь захватить самолет, но Костя успел усадить раненного друга в кабину и рванул, подняв истребитель в немыслимых условиях.
— Как же гитлеровцы упустили такую добычу? — спросил Кренкель.
— Да немцы глупые попались. Решили самолет с пилотами в плен взять. За шасси, за хвост цеплялись, а в бак с горючим даже не выстрелили. В шахматы выигрывают из-за ошибки противника.
— И собственной находчивости, — уточнил Званцев.
— Под нами, — продолжал Толстиков, — уже не остров Диксон, а свободное ото льдов море. Ветер угнал ледяные поля и шторм разыгрался во всю ивановскую. Сверху море казалось расчерченным ровными линиями, как заштрихованный чертеж.
Костя, объяснил, что это волны.
— Дело швах, — непривычным упавшим голосом сказал он. — Как бы льдина наших охотников не обломалась об эти волны до размеров купального коврика, пока “Георгий Седов” с нашей помощью дойдет до них.
Из этих опасений Козлов делал свои выводы, ни с кем не советуясь и не делясь. Он ограничился приглашением нас в жилую каюту. Там по противоположным стенам в два этажа стояли койки, а с потолка на веревках спускалась доска, служившая столом сидящим на нижних койках. Козлов достал из морозильного шкафа копченого омуля, подаренного ему в прошлый рейс на Дальний восток.
Радист, не снимая наушников, вел наблюдение через свой иллюминатор, он и заметил охотников на льдине.
— Так и есть! — обрадовано воскликнул Нетаев. — Не прав Ходов. Вовсе не хотели охотники собаку съесть. Они, наверное, пырнули ее ножом, чтобы она убежала от них и вернулась на зимовку, и таким образом дала бы знать, что они здесь, недалеко – послали живое письмо.
— И все-таки унесло их изрядно— продолжал Толстиков, —. И льдину так обломало, что она стала не многим больше этого стола.
— Некогда мне на Угаданный высаживаться. Маневр вместе проведем, —        решил Козлов. 
Я спросил его, что за маневр?
— Садиться будем.
Сначала я сам ничего не понимал. Вижу над самыми волнами идем. Пена на них такая... лохматая, серая. А Козлов выруливает, чтобы вдоль гребня идти. Ну и вырулил. Тут я и понял, что он делать хочет. Вижу словно застыли под нами волны, остановились. По морю мы с ними с одной скоростью движемся... Ну и перемещаемся, летим вдоль волны. Вот представьте, что вы по перрону наискосок бежите, все время находясь против дверцы движущегося вагона. Так же и мы. Летим по морю вкось и все время над одной и той же волной. А волна здоровая, прямо как железнодорожная насыть... Было бы волнение меньше – ни за что не сесть. А тут он сел прямо на гребень. Было где поместиться!
Опустились мы на гребень без удара. Бить нас потом начало, когда мы потеряли скорость, с волны сошли. Ох и било, ох, и качало... елки-палки! Думал, разобьет машину... Нет, ничего, сняли мы их со льдины. Крепко ребята натерпелись. Глазам не верили, что мы сели... А в воздух поднялись вот как: подрулил Козлов севернее острова к двум ледяным полям. Между ними волнение уж не то было. Вот мы и взлетели.
А перед тем как улететь, Матвей Козлов в кают-компании каждого из своего кожаного портсигара папиросами угощал. Все взяли... — Толстиков достал из кармана аккуратную коробку с единственной папиросой в ней. — Но никто не закурил, а я храню, ее как талисман. Память о таком человеке, как Матвей Козлов огню не предашь.
— Значит, и сам вроде таков... — подвел итог рассказу Евгения Толстикова Кренкель. И оказался прав. Через несколько лет Толстиков возглавил антарктическую экспедицию и стал Героем Советского Союза.
— Ну, кто про геройство полярное расскажет? — сощурив глаза, обвел ими присутствующих Кренкель.
— Я бы мог, про чудо похлеще цветных айсбергов, про ветер, как он тепло принес, — сказал один из полярников, направляющихся зимовать в Бухту Тикси.
— Ветер холодный – это сама Арктика. О нем послушать стоит... — Чур не врать и не привирать, — строго закончил Кренкель.
— Оно конечно. Завтра все, как есть, расскажу, — пообещал Анисимов. — Как зайдем на землю Франца Иосифа, к Бухте Тикси.

Глава четвертая. Против ветра
Где льдом всё сковано вокруг,
Кутить пурге злой там раздолье.
 
И механик Бухты Тикси Анисимов “следующим румбом” в салоне капитана начал свой рассказ, а Саша Званцев, с детства владея стенографией, записал, а потом в долгие дни плавания переписал его в форме новеллы, названной “Против ветра” для “Полярного сборника”, о чем говорил Фадеев.
“Остров был открыт всем ветрам. Чуть приподнятый над ледяными полями, он был затерян среди моря, пустынный, плоский, выметенный метелями.
Солнце на многие месяцы исчезало за горизонтом. В редкие дни, когда не было туч, над островом светили звезды и полыхало сияние. Потом солнце возвращалось. Изо дня в день оно поднималось все выше и выше, освещая базальтовые скалы и снежные морщины на обрывах берега. Тогда просыпалось море и гнало льдины одна на другую, сталкивало их, ломало.
Но ветер дул не переставая. Он не стихал. Он лишь менял направление, уходил куда-то и возвращался, чтобы снова пронестись над островом, завыть по-волчьи в скалах, пролететь по гладкому прибрежному леднику, закружиться на его куполе.
В морозную звездную ночь человек шел против ветра. Ветер рвал на нем полы полушубка, залеплял снегом глаза, старался потушить фонарик, наметал на пути сугробы.
Человек остановился. Он заглянул в маленькую будочку. В светлом пятне фонарика виднелся метеорологический прибор. Закоченевшими пальцами полярник записывал в тетрадь показания прибора. На ветер он не обращал внимания. Для него это была обычная погода, к которой он привык за пятнадцать лет, проведенных в Арктике.
Ветер иссушил его лицо, да и всю фигуру, жилистую и упругую, фигуру человека, привыкшего к лишениям и суровой жизни.
Вдоль натянутого каната Сходов – так звали этого человека – шел к дому. Он совершал этот путь к метеоплощадке и обратно через каждые четыре часа и днем и ночью, в любую погоду.
У Сходова, метеоролога и начальника полярной станции, не было сменщиков, как не было их и у его товарищей – метеоролога Юровского и механика Анисимова. Еще по пути на остров, на корабле, они отказались от сменщиков, так как на другом острове надо было заменить больных полярников.
Сходов подошел к станции. Ветер бил в спину. Он ворвался в сени, едва метеоролог открыл дверь.
В темном, холодном коридоре в свете фонарика заискрился снег на дверях и стенах.
Сходов вошел в освещенную коптилкой радиорубку со стенами, покрытыми инеем. Она казалась оклеенной лохматыми, изодранными обоями.
Сходов хмурился. Метеоролог Юровский лежал в спальном мешке.
– Как дела, Женя? – спросил Сходов.
В ответ Юровский закашлялся, сухо, с натугой. Сходов подошел к юноше, положил ему на лоб руку. Определить, есть ли у него жар, он не мог. В комнате температура была намного ниже нуля.
Молчаливый, сосредоточенный, Сходов сел за рацию и связался с островом Диксон. Он отстучал ключом очередные радиограммы, полученные от соседей, для которых он был посредником, передал метеосводку, а потом вызвал к микрофону врача.
Вошел механик Анисимов, кряжистый, широкоплечий, в заснеженной кухлянке. Он начал приплясывать, отряхивая снег.
– Здесь больной, – напомнил ему Сходов. Анисимов скинул капюшон.
В руке он держал котелок с теплой похлебкой. Он умудрялся готовить ее в радиаторе бензинового движка, пока тот работал, заряжая аккумуляторы. Это был единственный источник тепла, каким располагали полярники.
– Женя, хочешь горяченького? – ласково спросил механик.
– Холодно, очень холодно... – прошептал больной. К микрофону подошел врач. Сходов сообщил ему о состоянии Юровского. Врач расспрашивал о симптомах, температуре, пульсе. Потом потребовал, чтобы к груди больного приложили микрофон.
Сходов держал провод, Анисимов – микрофон. Хрипы в груди больного стали слышны за сотни километров.
У радиста начиналось воспаление легких. Врач предупредил полярников, что заболевание серьезное.
– Главное, держите больного в тепле, – сказал он в заключение.– Бойтесь открытых форточек.
– Открытых форточек...– медленно повторил Сходов и сел около больного.
Дом давно уже не отапливался. У зимовщиков не было ни горсти топлива. Еще осенью его унесло в море...
Сходов вспомнил, каким восторженным и впечатлительным прибыл Женя Юровский на остров. Все его поражало и восхищало: и то, что корабль подошел к леднику, как к причалу, и то, что моряки поздней осенью через сплошной лед с таким риском пробились к острову и должны были теперь спешить обратно, не теряя ни минуты.
После ухода корабля поднялся штормовой ветер. Сходов торопился, не давая передышки ни себе, ни своим товарищам. Вскоре большая часть ящиков с оборудованием и продовольствием, выгруженных на ледник, была на скале.
На леднике, у самого его края, оставались лишь бочки с бензином и черная пирамида на снегу – запас угля на два года. Кто знает, пробьется ли корабль сюда в будущем году?
На берег успели выкатить только две бочки. И тогда случилось то, чего так боялся Сходов, – ледник “отелился”, образовав айсберг. На нем остались драгоценный уголь и бензин...
Люди стояли на краю ледника. Ветер сталкивал их вниз, туда, где бушевало море, откуда взлетали брызги и пена, холодная, как снег.
Сходов помнил лицо Жени в тот момент. Оно было растерянным, почти испуганным. Его чуть расширенные глаза провожали айсберг, который уплыл к двум другим ледяным горам, стоявшим вдалеке, как на рейде.
Темное в наступивших сумерках море угоняло ледяную глыбу все дальше и дальше, отнимая у людей последнюю надежду на возвращение топлива...
На горизонте показалась нежная и грустная заря, напоминавшая о том, что где-то в мире есть солнце.
– Как же будем жить? – наивно спросил Женя.
 – О печке, брат, теперь забудь, – сказал Анисимов и улыбнулся.
Потом сдвинул шапку на лоб и почесал затылок.
– “Седова” надо вернуть. Пошлите ему радиограмму, – взволнованно проговорил Женя.
Сходов сухо оборвал его:
– Мы не можем рисковать кораблем... Анисимов, – повернулся он к механику, – хватит на зиму двух бочек бензина, чтобы заряжать аккумуляторы для рации?
– Я и то прикидываю, Василь Васильевич. Должно хватить, если на голодной норме.
Женя, пряча от ветра лицо, пошел к дому. Дом был просторный, с большой комнатой, где стояли пианино и шкаф с книгами, из которых Женя отобрал все томики стихов. Под окнами укреплены батареи центрального отопления. Сюда когда-то поступала теплая вода из бака, вмазанного в кухонную плиту.
Когда в кухню вошли Сходов и Анисимов, Женя стоял около плиты. Он не мог примириться с мыслью, что целый год не увидит огня.
– Василий Васильевич,– сказал он.– Я сейчас слушал музыку из Москвы. Все не верится, что это так далеко... Может быть, попросить самолет? Он сбросит топливо.
– Слушай, Юровский, – холодно сказал Сходов, – советские полярники не раз оказывались в таком же положении, как мы. На острове Врангеля наши зимовщики пожелали остаться зимовать, хотя топлива там не было. Вспомните папанинцев, седовцев. У нас есть спальные мешки. Мы, советские полярники, не станем вызывать целую эскадрилью самолетов, чтобы они доставили нам уголь...
Женя, опустив голову, слушал начальника. Он безгранично верил в могущество советской страны и не понимал, почему надо отказаться от посылки самолета.
Анисимов вполголоса объяснил Жене:
– Слушай, ты, пойми... Я во время войны бортмехаником на самолете был. Я знаю, что значит летать в полярную ночь по необорудованной трассе. Это огромный риск, геройство. Самолет нужно направлять радиопеленгом. А у нас пеленгатора нет. Твоя “радюшка” для этого дела не годится.
Женя больше не говорил о самолетах. Он изо всех сил старался переносить лишения так же стойко, как это делали его товарищи. Сходов молча наблюдал за ним. Он видел, как юноша самоотверженно днем и ночью в положенный срок в любой мороз шел на метеоплощадку и, возвращаясь оттуда, безропотно мерз в холодной рубке.
И вот теперь Женя лежал перед Сходовым в промерзшей комнате и надрывно кашлял. Тепло могло спасти ему жизнь, а тепла не было! Сходов думал о том, как помочь товарищу.
Анисимов посмотрел на Сходова, на Женю, потоптался на месте, потом, как был в полушубке, вышел из дому.
Дверь из сеней едва открылась – на нее навалился ветер.
“Экая силища”, – подумал Анисимов.
Колючий снег ударил в лицо. Пришлось встать к ветру спиной. И почему-то вспомнилось, как дует ветер от пропеллера, когда запускают мотор самолета.
Сколько миллионов, миллиардов пропеллеров должны были бы работать, чтобы создать этот несущийся с дикой силой поток воздуха? Или сколько пропеллеров закрутилось бы, если поставить их на пути ветра?
– Эге...– сказал сам себе Анисимов и пошел в машинное отделение.
Он долго смотрел на бочку с бензином, к чему-то примеряясь, прищуря глаз.
– Помрет ведь Женька-то...– сказал он и снова пошел в дом.
– Эх, ветрище на улице...– неопределенно начал он.
– Восемь баллов,– кратко ответил Сходов.
– Да... то пять, то восемь. Меньше не бывает. – Анисимов сел на табуретку. – Силища какая... А что, Василь Васильевич, если хоть крошечную часть этой силы в тепло превратить? – и, рассмеявшись, механик пнул носком валенка батарею отопления.
– Оставьте вздорные разговоры. Ветряные двигатели делают на хорошо оборудованных заводах, – сказал Сходов и поправил на больном кухлянку.
Анисимов заерзал на табурете.
– Во время войны мне довелось на парашюте с подбитого самолета спрыгнуть. Я тогда ногу сломал, меня партизаны подобрали. Я у них потом сапером был.
– Ну и что же?
– Научили меня насчет... подручного материала. Я и думаю, из бензиновой бочки можно сделать ветряк.
Сходов раздраженно встал, подошел к столу и достал свою метеорологическую ведомость.
– Понимаете, Василь Васильевич, – не унимался Анисимов, – мы возьмем железную бочку и разрежем ее вдоль. Потом из двух полубочек сделаем этакую карусель, прикрепим их посерендке к вертикальной оси. Вот так. – Анисимов подошел к окну и нарисовал на замерзшем стекле "латинскую букву “S”. – Ветер дует сбоку. Одна полубочка повернута к нему вогнутостью, а другая горбом. Понимаете?
– Понимаю.
– В вогнутой – ветер встречает сопротивление, давит на нее и поворачивает всю карусель. Тем временем другая полубочка подставит ветру свою вогнутость. И пошла писать губерния! Завертится вертушка, откуда бы ветер ни дул.
– Это фантазия, – сказал Сходов. – Нельзя портить бочки, они у нас с бензином. Нам все равно нечем превратить энергию вращения в тепло. Для этого нужны электрические машины и печки. Нашу динамо-машинку для такой нагрузки я не дам. Она для зарядки аккумуляторов.
Сказав это, Сходов принялся переписывать в ведомость цифры из тетради. Озябшие пальцы плохо слушались.
Анисимов, кряхтя, забирался в спальный мешок. Сходов не ложился. За окном стонала буря. Ветер словно издевался над старым полярником, кричал ему, что вот угнал он уголь, теперь отнимет одного из товарищей.
Сходов мучительно думал: как же не уберег он Юровского? В чем он не прав? Разве не должен он был приучать молодежь к суровой жизни, разве не обязан был взять тяжесть положения на себя и товарищей, а не перекладывать ее на плечи летчиков? Лететь сюда в позднее время было очень опасно, а теперь, при полном отсутствии видимости, почти невозможно.
Женя умирает в холоде, а он, Сходов, ничего не может сделать для него. Вот Анисимов, тот что-то предлагает, думает, изобретает. Славный он парень, веселый, с русской смекалкой...
Русская смекалка! Русские всегда удивляли иностранцев простотой технических решений. Кулибин арочный мост строил без всяких подпорок. Гигантский колокол, превращенный в огромное колесо, был доставлен за сотни километров.
Простой русский мужичок поразил заморских инженеров, поставив стоймя Александрийский столп перед Зимним дворцом. Построил спиральный помост и закатил по нему верхушку колоссальной колонны. Вот и теперь Анисимов предлагает... простое решение. Подумать над этим надо. Ведь существуют же роторные ветряные двигатели. На каждом корабле вентиляторные вертушки крутятся. Именно такие!
С койки донесся сухой, рвущийся из груди кашель. Жизнь Жени зависит от тепла... Но как перевести силу вращения в тепло? Электрическую машину использовать нельзя. Нельзя рисковать оборудованием, оно ведь обеспечивает работу рации!
Неожиданно подошел механик и сел на койку начальника.
– Почему не спите? Потом будете клевать носом на вахте, – сказал Сходов.
– Василь Васильевич, понимаете... все думаю, как без электрических машин обойтись.
Сходов сел, потянулся к столу и зажег коптилку. Замерцали мохнатые стены комнаты.
– Что же можно сделать? – спросил Сходов не то механика, не то самого себя.
Анисимов заговорил горячо, убежденно.
– Василь Васильевич! Вот поезд... когда его тормозят... Вся его энергия переходит в тепло. Тормозные колодки трутся о колеса и греются! Искры летят, горячие...
– Ну и что же? – недоверчиво спросил Сходов.
 – Вот подождите!
Анисимов взял электрический фонарик и побежал в сарай. Долго откапывал заваленную снегом дверь, наконец, открыл ее и принялся рыться в старых частях машин.
Вернулся он радостный.
– Там есть чугунный шкив,– объявил он Сходову, – а тормозные колодки сделаем из камня и будем их прижимать вот этими винтами. – Он показал найденные детали.
Женя метался по койке и дрожал от озноба.
– Подожди, Женька... будет тепло! – обернулся к нему Анисимов. – Мы вот как сделаем, Василь Васильевич. Через крышу пропустим вертикальную стальную трубу. Она будет вроде оси. Вверху закрепим ее в подшипник, а для подшипника деревянную треногу сделаем. К трубе приклепаем две полубочки – вот и готова карусель. А внизу наденем на ось чугунный шкив и будем его тормозить.
– Как же мы используем тепло трения? Шкив перегреется.
– А мы его спустим в воду, прямо в бак центрального отопления. Все тепло трения перейдет в воду, как в обычном калорифере. Вода в баке нагреется, и мы, Василь Васильевич, пустим центральное отопление! Благо я еще летом его “для опасности” антифризом залил, чтоб батареи, в случе чего не разорвало.. Вот теперь, целенькие, и нам послужат.
– Уж очень это необычно. Плохо я в это верю, но помогать вам буду, – сказал Сходов.
И началась лихорадочная работа. Сходов и Анисимов вовсе перестали спать. От успеха задуманного зависела жизнь Жени. Но нельзя было работать только над “ветряным отоплением”. Нужно было по-прежнему наблюдать за погодой, передавать сводки, принимать радиограммы, готовить обед и ухаживать за больным.
Пурга сменилась невиданными морозами. В сводках Сходов сообщал: “Минус пятьдесят градусов”.
Анисимов работал около сарая. Он прыгал то на одной, то на другой ноге, хлопал руками по бедрам, стараясь согреться. При этом напевал и поглядывал на небо. Над его головой горела Полярная звезда.
“Если земной шар вообразить роторным ветродвигателем, – размышлял Анисимов, – то конец оси как раз упрется в Полярную звезду”. И, засмеявшись над самим собой, принялся за бочку. Он разрубил ее пополам. Бензин перелил в ледяную кадушку, которую сделал Василий Васильевич.
Работал Анисимов ловко, с привычной сноровкой, без промаха бил молотком по зубилу. Последний удар был прямо-таки ухарским. На снегу лежали две полубочки.
Анисимов вздохнул, выпрямился, посмотрел на небосвод, на Полярную звезду, в которую “упирается” земная “ось”, и... изумился.
Вокруг стало светло, как перед восходом солнца. Из-за горизонта поднимались лучи... прожекторов. В первое мгновение Анисимову показалось, что к острову со всех сторон идет сказочная эскадра ледоколов. Лучи поднимались ото всюду, куда ни посмотри. Неяркие, серебристые, они тихо и трепетно двигались по небу, словно ощупывая бесконечность Вселенной. Наконец лучи скрестились у самой Полярной звезды. Они составили световой шатер, живой, движущийся и величественный. Анисимов никогда не видел прежде подобного северного сияния. Но где он видел такую же картину? Где?
Вдруг Анисимов радостно рассмеялся. Он вспомнил. Бросив инструменты, он побежал в дом.
– Василь Васильевич! Женя! – кричал он еще из коридора. – В небе “салют Победы!” Арктика капитулирует! Безоговорочно!
На следующий день механик полез на крышу, чтобы установить там ротор. Ветер обрушился на маленькую человеческую фигурку, силясь сбросить ее наземь. Анисимов возился около стальной трубы, которую вместе со Сходовым просунул наружу из кухни, и бормотал:
– Дуй, дуй крепче! Злись! Силища бестолковая! Подожди, мы тебя запряжем! Будешь крутить нашу вертушку.
Неожиданно пришла смелая мысль. А что если заставить арктические ветры крутить огромные ветряки по всему побережью? Тогда электрический ток можно было бы послать на юг, на заводы, заменить им работу десятков тепловых станций, потребляющих уголь.
“Ох, здорово!” – обрадовался своей мысли Анисимов и, забыв осторожность, выпустил дымовую трубу, за которую все время держался. Ветер сразу ударил по нему. Анисимов судорожно ухватился за деревяшку, заклинивающую самодельный ротор. Клин выбило, и полубочки завертелись! Человек потерял опору и полетел вниз.
Лежа в сугробе, он с радостью слушал, как грохотал его ветродвигатель.
Выбежал из дома Сходов.
– Шкив завертелся, – сказал он.
Возбужденный, счастливый Анисимов вошел в дом. Он тотчас стал прилаживать к вращающемуся шкиву тормозные колодки. Они не походили на те колодки, которыми тормозят вагоны. Он просто прижимал к шкиву винтами два больших камня.
Однако с торможением ничего не получилось. Анисимов рассчитывал, что его камни приработаются и постепенно примут форму поверхности шкива. Но для этого, верно, нужны месяцы... Пока же от каменных колодок толку мало. Они или совсем останавливали шкив, или позволяли ему вращаться свободно.
Сходов с горечью смотрел на старания Анисимова. Им с новой силой овладела тревога. Больной был совсем плох. Сходов подолгу простаивал около его койки.
Идя на метеоплощадку, Василий Васильевич твердо решил, что не имеет больше права полагаться на сомнительное изобретение Анисимова и рисковать жизнью товарища. Придется все же попробовать вызвать самолет. Вернувшись в дом, Сходов прошел на кухню.
Около котла центрального отопления возился механик. Лицо Анисимова осунулось, покрылось пылью, щеки провалились, глаза походили на две темные ямы. Руки были изранены и обморожены, кожа на них потрескалась, из трещин сочилась кровь.
Сходов некоторое время молча смотрел на него, потом пошел в радиорубку. Женя лежал неподвижно, закрыв глаза, в груди его хрипело. Он был в беспамятстве. На столе, перед ключом, лежала горка снега, насыпавшегося с потолка. Сходов подержал руку на лбу больного и сел за ключ.
Анисимов уже несколько суток не спал. Сходов молча помогал ему в работе, но теперь он надеялся на другое. Однако из этого “другого” могло ничего не получиться. Не желая разочаровывать Анисимова, Василий Васильевич ничего не говорил ему.
И, наконец, то, чего ждал Сходов, случилось.
Анисимов разогнул спину, выпрямился, посмотрел на начальника.
– Самолет? – вне себя от изумления спросил он.
 – Да, – ответил Сходов. – Надо спасать Женю. – Как же он прилетел без пеленга?
– Может быть, с материка приборы укажут летчику точку, где надо сбросить груз,– сказал Сходов.
Гул самолета стал отчетливее. Летчик делал круг над островом.
– Как же он нас увидит в пургу?
– Эх, ты, бортмеханик! – укоризненно сказал Сходов. – А радиолокация? На вашем самолете еще ее не было? Теперь другое время. Летчик на экране сейчас видит нашу железную вертушку.
– Верно! – и Анисимов, хлопнув себя ладонью по лбу, отбросил молоток.
Оба полярника выбежали на крыльцо. Они прислушивались к реву пропеллера.
Пурга усиливалась. Ветер гнал на домик тучи снега. Звук пропеллера удалялся.
– Сбросил, – облегченно сказал Сходов. – Теперь надо найти мешки с углем, пока их не замело.
– Идем, идем скорее! – заторопился Анисимов.
– Нет, – остановил его Сходов. – Мы не имеем права уходить оба. Вы останетесь. Мешки буду искать я. У каждого воткну веху. Один мешок притащу сюда.
Анисимов нехотя подчинился. Сходов ушел. Пурга выла за стенами домика.
Анисимов прошел на кухню. Скоро здесь загорится огонь. Механик со злостью посмотрел на вращающийся шкив. Ему захотелось остановить это бесполезное колесо.
С раздражением он стал заворачивать винты, прижимая к шкиву свои новые каменные колодки, уже не просто камни, а каменные скобы, с двух сторон плотно облегавшие шкив. Из-под обода посыпались искры, Анисимов подставил руку. Искры приятно жгли. Черт возьми! Ведь это же тепло, которое во что бы то ни стало надо использовать!..
Сходов шел по снегу, вокруг бушевала пурга. Сразу же, метрах в трехстах от станции, ему удалось найти несколько сброшенных мешков. Он поставил возле них вехи. Но он допустил ошибку, решив сейчас же найти и остальные. Пурга усиливалась. Снег крутился, плясал в воздухе, валил с ног. Он обрушивался на Сходова сбоку, сверху, забивал глаза, перехватывал дыхание, сухой и нетающий, забивался под капюшон.
Сходов рассчитывал найти дом по грохоту вертушки, однако, решив возвращаться, он с тревогой обнаружил, что не слышит ее шума. Неужели вой пурги заглушает вертушку?
Ориентироваться по направлению ветра невозможно: ветер дул отовсюду. Сходов никогда не был трусом. Теперь угроза быть занесенным снегом здесь, около дома, вместе с мешком угля, испугала Василия Васильевича. Он в изнеможении опустился на снег, не веря сам себе. Неужели такая нелепая гибель?
Во всяком случае, идти бесполезно. “Я могу еще дальше отойти от дома”, – уже более спокойно рассуждал Сходов, стараясь взять себя в руки.
Сходов знал, как поступают ненцы во время пурги. Он сел в снег, зарылся в мех и весь сжался в комок. Во что бы то ни стало нужно было перебороть холод и самое страшное... сон. Сон, липкий, сладкий, подкрадывался исподволь, мутил сознание. Сходов кусал губы, отгоняя забытье.
Чтобы не замерзнуть, Сходов напрягал мышцы. В юности он занимался “волевой гимнастикой” – усилием воли напрягал и расслаблял мышцы. И Сходов заставлял себя мысленно идти, бежать, взбираться на скалы. Ему становилось жарко, силы оставляли его, он изнемогал от усталости, но снова принимался за свой тяжелый и невидимый труд.
Сходов вспомнил об Анисимове. О чем бы он думал в таком тяжелом положении? Наверное, он думал бы о своем ветродвигателе или о грандиозном арктическом ветрокольце, которое посылало бы энергию на южные заводы…
Сходов стал прикидывать, на сколько могло бы хватить сброшенного угля? Получалось, что недели на две.
А как же дальше? Полагаться на Анисимова? Так ведь у него с камнями ничего не получается! Стой! А зачем камни? Зачем тормозить камнями, которые быстро износятся, когда можно тормозить самой водой? Заставить мешалку перемешивать воду. Вода будет затруднять ее вращение, тормозить, и энергия, затраченная на преодоление этого сопротивления, перейдет в тепло. Вода нагреется!
Эх, только бы выбраться теперь! И уголь есть, и вертушка заработает.
Пурга выла, ревела. Отовсюду несся треск, похожий на выстрелы. В море подвижка льдов. Ураганный ветер гнал ледяные поля одно на другое. Если Анисимов и стрелял из ружья, Сходов бы не услышал выстрелов в общем хаосе звуков.
Но что это за грохот, назойливый, несмолкаемый грохот?
Сходов прислушался. Вскочил. Снег посыпался с него. Как он мог так долго ничего не понимать? Ведь это вертелась вертушка! Значит, пурга не заглушила ее! Она слышна!
Еле волоча ноги, Сходов побрел по направлению к тому месту, откуда слышался грохот. Он попытался тащить за собой мешок, но силы оставили его.
Теперь он знал, где стоит дом. Над домом снова завертелась вертушка.
Согнувшись Сходов брел вперед. Вдруг он отчетливо услышал выстрел. Значит, Анисимов все-таки стреляет! Вот и крыльцо...
Анисимов увидел почти ползущего к дому начальника, вернее мутную тень, на мгновение мелькнувшую в снежном вихре.
Механик втащил Сходова в дом, в коридор, потом прямо на кухню. Здесь в одной рубашке на спальном мешке, разбросавшись, лежал Женя.
– Раздевайтесь, Василь Васильевич! – торопил Анисимов. – Сейчас согреетесь.
Сходов тяжело опустился на скамью, удивленно глядя на плачущие, в потеках, стены.
– Тепло?— Как бы не веря себе, выговорил он, потом спросил строго: – За углем ходили? Кто вам разрешил покидать станцию в пургу?
 – Да никуда я не ходил!— С восторгом перебил его Анисимов. – Работает наша карусель… И тормоз работает! Наладил я его! Все дело в обхвате. Надо было, чтобы колодка на большой поверхности к шкиву прижималась. Вот смотрите…
Только теперь Сходов рассмотрел, что уходившая через потолок стальная труба крутилась. Анисимов сунул руку в котел центрального отопления и сразу выдернул ее.
– Кипяток , прямо кипяток! – радостно крикнул он.
– А мешки там… – проговорил Сходов. – Вехи я поставил.
— Это наш резерв, Василь Васильевич! Все-таки ветер не всегда будет!
– Верно, – согласился Сходов. – Он встал, подошел к больному, склонился над ним. – Ну, как, Женюшка? Хорошо в тепле?
– Хорошо, Василь Васильевич! – тихо проговорил метеоролог и улыбнулся.
Сходов подошел к Анисимову, крепко обнял и неожиданно поцеловал.
– Самолетов больше вызывать не будем, – твердо сказал он.— Камни износятся. Вместо диска мешалку поставим. Понял?
Яростный ветер носился по острову, наметая сугробы. Он снова с печной пальбой гнал одно на другое ледяные поля, рвал в небе черные тучи и с ревом набрасывался на одинокий дом.
И опять от дома к метеоплощадке шел человек. Ветер хватал его за полы полушубка, вставал перед ним снежной стеной. Но тот же ветер с дикой силой крутил на крыше дома диковинную вертушку, которая громыхала, как танк.
Человек с электрическим фонариком и тетрадкой в руках шел против ветра...

Глава пятая. Остров Исчезающий
И в Арктике полно загадок,
Как исчезающих земель
 
Среди арктических реликвий Званцев хранил кусок угля. Подарил его Толстиков, выковыряв из обнажившегося пласта на острове Исчезающем. Полярники называют этот уголь каменным, но он очень легок. На его черной поверхности можно различить строение древесины. Это, несомненно, уголь, однако происхождение его загадочно.
Вот, что рассказал Толстиков и записал Званцев:
“...Были тогда на борту “Седова” полярники, направляясь на зимовки, и один московский профессор. Старик живой, подвижный, со всеми знакомился, заговаривал, спорил, все хотел знать. Его полюбили на корабле. Он плыл на остров, чтобы изучить найденный там уголь. 
Одетый совсем не по-северному, он расхаживал по палубе и заговаривал то с одним, то с другим из молодых ребят, комсомольцев, направлявшихся на остров. 
– Скажите, молодой человек, вы довольны, что попали в Арктику? – допрашивал он веснушчатого паренька, жадно смотревшего на море. 
– Ничего. Доволен, – нехотя отвечал тот. 
– А кем работать будете, позвольте узнать? 
– Метеорологом. Курсы окончил. 
– Работа метеоролога – это работа ученого! – заявил профессор. 
Паренек вскинул на него удивленные глаза и покраснел. 
– А пейзаж? Как вам нравится пейзаж? – продолжал спрашивать старик. 
– Пейзаж ничего... Льдов что-то маловато, да и медведей не видно, – важно ответил парень, глядя на редкие, освещенные солнцем, источенные водой льдины. 
– Маловато? Но ведь для вас это первые льдины. Они не могут не волновать! По лицу вашему вижу, что это так. А вот скоро подойдем к вашему острову. Каков-то он окажется? 
– Да ничего особенного. Мне бы на другой хотелось. 
– Как же ничего особенного? Ваш остров у нас первый на очереди. Полярникам там надо помочь. 
– Это я знаю... Только я на Ново-Сибирские острова хотел. 
– Почему? 
Паренек, его звали Гриша, оживился. 
– Вы слышали о Земле Санникова? – спросил он. 
– Далекие горы севернее Ново-Сибирских островов? Их видел в тысяча восемьсот десятом году с острова Котельного промышленник Санников? Фантазия! Такой земли нет. Это неоднократно подтверждалось летчиками. 
Гриша преобразился. Глаза заблестели, румянец сразу скрыл веснушки. 
– Неправда! Уже после Санникова люди замечали, что птицы летят на север от Ново-Сибирских островов. Зачем им лететь в открытое море? И вот еще: онкилоны – народ такой был – всем племенем куда-то ушли. И будто бы в направлении Земли Санникова. Для меня лично ясно, что там земля. 
Профессор улыбнулся. 
– Но ведь для науки одного такого убеждения еще недостаточно. 
Гриша не сдавался: 
– И вот Обручев. Он – академик, а целую книгу написал о Земле Санникова! И будто на Земле Санникова из-за вулканов особые климатические условия, тепло там... 
– Тепло? – переспросил профессор. 
– ...звери доисторические, – продолжал Гриша увлеченно. – Может быть, живые питекантропы... 
– Друг мой, ведь Владимир Афанасьевич научно-фантастический роман написал. Это же только фантазия. 
– Я на будущую зимовку попрошусь на Ново-Сибирские острова. 
– Землю Санникова открыть хотите? 
– И открою. Хоть тайну ее, а открою. 
– Люблю дерзания! И завидую вам, завидую искренне. Я бы не рискнул! 
– А сами в Арктику прилетели. 
– Да ведь я же, дружок, геолог. На каждый день моей жизни приходится в среднем пять тысяч шагов, сделанных вот этими ревматическими ногами, – профессор спрятал в усах улыбку. 
– А правда, Сергей Никандрович, что вы уголь на острове нашли? – спросил Гриша. 
– Ну, голубчик май, это уже сказки. Уголь на острове нашли полярники. А я, напротив, доказывал, что этого не может быть. Ведь остров-то волнами намыло. Из песка. На нем никогда ничего не росло. Откуда же каменному углю взяться? Но уголь, оказывается, все-таки есть! Я потому и в Арктику прилетел, чтобы понять, в чем мае заблуждение. 
– Теперь скоро узнаете. 
– Скоро, – согласился старик. 
Остров показался на следующий день утром. От него по направлению к кораблю двигался огромный серый столб – снежный “заряд”, – это молниеносная метель. 
Заряд налетел на “Седова”, и остров исчез. Все кругом стало тусклым, словно корабль очутился в гигантском мешке. Но вот метель пронеслась. На палубе появился капитан. Он показал профессору только что полученную с берега радиограмму о бедствии: 
“Сильнейший прибой. Высадка невозможна. Берег обваливается. Дому грозит гибель. Продолжаем действовать сами”. 
– Прибой? – удивился профессор. – И это остановит нас? 
– Для моряков добраться до какого-нибудь отдаленного острова – четверть дела. Вот высадиться... 
Капитан собрал у себя в салоне в тесноте всех находившихся на судне. Люди были кто в спортивной майке, кто в ватнике, кто в парадном кителе. Мест не хватало. Опоздавшие стояли вдоль стен или примостились на полу. Здесь были и моряки, и пассажиры – зимовщики полярных станций. Профессор уселся на диване у стены и обводил всех живыми, нетерпеливыми глазами. 
После собрания он сказал, потирая руки: 
– Люблю краткие прения: “Прибой? Выгружаться нельзя? Ладно. Выгрузимся”. 
Люди натянули брезентовые робы. Стали готовить к спуску катерок “Петушок”. Он повис на канатах, охвативших его “под брюхо”, и через минуту заплясал на волнах. Следом за ним плюхнулся в воду плоскодонный кунгас, вместительный, но тяжелый и неуклюжий. 
Люди спускались по веревочному трапу. Это было трудно. Волны кидали кунгас то вверх, то вниз. Профессора не хотели пускать к трапу. 
– Я не могу остаться! – горячился он. – Моя цель побывать на острове. Подвешивайте меня на канатах, в конце концов! Хоть вверх ногами! 
Его спустили при помощи подъемной стрелы. Через минуту “Петушок”, ведя на буксире кунгас, побежал к острову. Берег, высокий и обрывистый, приближался. На нем, как осажденная средневековая крепость, высился дом полярной станции. Его будто нарочно выстроили на обрыве. Под отвесным берегом вздымались клубы пены. 
Катер спешил. Волны подгоняли его. Второй штурман, управляющий катером, знал, что морю ничего не стоит разбить о берег легкую скорлупу, разнести ее в щепы. Но вдруг перед самым берегом он круто развернулся. “Петушок” встал к волнам не кормой, а носом и ринулся на них с мальчишеской удалью. 
Пока тяжелый кунгас разворачивался вслед за катером, волны безостановочно били его своими косматыми лапами. Соленые валы разлетались тучами брызг, слепили, валили людей с ног. 
Катерок натянул буксир – кунгас стоял теперь между катером и берегом, кормой к нему. Штурман вел катер, отступая шаг за шагом, кунгас незаметно приближался к обрыву. Уловив момент, матрос с кунгаса бросил на берег конец линя. Полярники поймали его, натянули, не давая кунгасу повернуть к волнам бортом. Но волны подбросили его и со всего размаху ударили дном о сушу. 
Профессор и Гриша едва удержались за столбик на носу кунгаса. Лица у обоих были растерянные. Люди на берегу и команда катера тянули канаты, тщетно стараясь удержать кунгас. Но он все-таки развернулся вдоль волны, наклонился... вода ринулась через борт. 
Пассажиры прыгали прямо в воду и бежали к берегу. Волны настигали их и били в спины. 
Гриша, стоя в воде, тащил профессора за рукав. Наконец и профессор спрыгнул. У него захватило дыхание. Вода была ледяной. Ничего не помня, не в силах вздохнуть, профессор вылетел на вязкий песок. 
Волны бросили ему вслед кунгас. 
Полузадохнувшийся профессор отплевывался. Около него прыгали огромные мохнатые псы. Они старались лизнуть профессора в лицо. Полярники радостно встречали прибывших. Все стояли под самым обрывом, на узкой полоске суши. 
Здесь было видно, как море наступало на остров. Оно точило берег, состоявший из смерзшегося и оттаивавшего сейчас песка, вгрызалось в него, растворяло, как сахар. И берег висел над водой тяжелой громадой, каждую секунду готовый рухнуть вниз. 
Профессор ходил по вымытой волнами гальке, потирая руки, рассматривал глыбы обвалившегося песка. Потом он посмотрел вверх, запрокинув голову. На обрыве виднелся дом. 
– Только вчера здесь обвалился край берега, – юношеским тенорком сказал обросший бородой полярник.– Теперь обрыв начинается прямо от крыльца. Однако всем вам надо обсохнуть. 
– Как обсохнуть? А дом? – спросил Гриша. 
– Слышите грохот? Здесь каждую минуту что-нибудь обваливается. 
– Так надо спасти дом! – заволновался Гриша. – В работе и обсохнем. 
Прибывшие уже поднимались в гору. Они спешили, как по боевой тревоге. 
Перед ними был прекрасный дом, построенный лет десять назад. Каждый полярник имел здесь отдельную комнату. И вот дом висел над морем, готовый сорваться вниз. 
Раньше он находился более чем в ста метрах от берега. Теперь прибой вплотную придвинулся к дому. Это обнаружили вернувшиеся на остров в прошлом году полярники. Зиму они жили спокойно, а с началом оттепели море снова двинулось на них. Они отступили, покинули свое жилище, вынесли из него все, что могли... По земле тянулась извилистая трещина. Она подползала под дом и выходила с другой его стороны. 
– Стойте! Стойте! – кричал профессор, держась рукой за сердце. – Что вы хотите делать, безумцы? Не смейте переходить трещину! 
Люди на мгновение остановились. 
– Весь остров состоит из песка, скрепленного льдом! – кричал профессор. – Все это было намыто морем и держалось только холодом. Слой мерзлоты теперь оттаивает, море подмывает остров... берег обваливается... Не смейте ступать за трещину! 
– Так ведь дом погибнет! – сказал Гриша. 
– Надо его спасти. Давайте сюда трактор. Зацепим канатом! 
Гриша посмотрел на профессора: 
– Простите, Сергей Никандрович, как бы не зашибло... Трактора здесь нет... 
Сверху упало бревно. Поднялся столб пыли. Профессор растерянно смотрел то на дом, то на бревно. 
Гриша уже был на крыше и отдирал от кровли доски. Каждая доска, каждое бревно были заранее помечены полярниками, чтобы удобнее было вновь собрать дом на другом месте. 
Работа кипела. С грохотом падали доски. Скрипели стропила. Сверкали топоры. Пошли в ход тяжелые ломы. 
– Дружно, ребятки! Берем, берем! 
Эх, и была же это работа! Как на пожаре! Люди ворочали огромные бревна, бросали их вниз. 
Пыль оседала на мокрых лицах. 
– Вира! Вира! Веселей! 
Поднялся ветер, визгливый, яростный. Он хлестал людей по лицам, срывал их с оголившегося сруба. Внизу ревело море, но люди ничего не замечали. Они отдирали бревно за бревном и отбрасывали их от берега. 
– Берегись! 
 Профессор помогал перетащить бревно через трещину. 
Вот с дома уже слетела крыша. Разобрали потолок. Дом обнажился, показывая свои комнаты, недавно еще такие уютные. 
Наконец работа была закончена. Усталых, донельзя грязных гостей полярники привели к себе в сарай, превращенный в жилое помещение. 
Профессор, в кителе с чужого плеча, веселый и разговорчивый, уже сидел за столом и подтрунивал над Гришей, уверяя, что на его лице татуировка онкилонского воина. Жена начальника полярной станции, местный повар, тихая, но расторопная молодая женщина, подвела Гришу к зеркалу, а потом молча вручила ему ведро горячей воды и отправила в баню. Правда, и другие в этом нуждались, но Гриша оставался на острове и как бы поступил уже в ее распоряжение. 
Ничего не поделаешь. Грише пришлось подчиниться. Радушная хозяйка без конца подливала в тарелки дымящийся борщ и все говорила: 
– Кушайте, кушайте, спасибо вам! 
– Ох, и вкусный же борщ на этом острове! 
После обеда профессор в полушубке и сидел на завалинке. К нему ласкались две огромные собаки: Лохтак, вожак, и Белуха, признанная предводительница собачьей стаи. Бородатый полярник рассказывал: 
– Лохтак – медвежатник. Он выходит на медведя один или с Белухой. Они нападают на зверя одновременно с двух сторон, поочередно отвлекают его на себя, пока не подойдешь с ружьем. Лохтак уже пострадал однажды. Пуля прошла через медведя навылет и задела псу лопатку. Лохтак долго болел. Но к медвежьей охоте пристрастия не потерял. 
Профессор удивился, почему, эти страшные псы так ласковы даже с незнакомыми людьми. Полярник объяснил, что собаки Севера всех людей считают друзьями. Враги – это звери: медведь, нерпа. 
Лохтак отбежал от дома и лег у обрыва, недалеко от бани. 
– Караулит нерпу. Когда нерпа высунет голову, Лохтак поднимет лай – будет звать охотника, 
– Вы напомнили мне о другой охоте... охоте за углем! Ведите меня к вашим залежам... Я так увлекся бревнами, что забыл, для чего проделал несколько тысяч километров. 
– Пойдемте вниз, Сергей Никандрович, посмотрим на свежий обрыв. Наверное, там есть что-нибудь новое. 
– Извольте! Любопытно посмотреть остатки никогда не существовавшей здесь растительности. 
– Мы всю зиму углем топили, – скромно заметил полярник. 
Вдруг Лохтак залаял. 
– Что это? Нерпа? – забеспокоился профессор. Лохтак с тревожным лаем носился около бани, стоящей неподалеку от снесенного дома. Вдруг он бросился прочь. Раздался глухой рокот. 
– Обвал! – тонко крикнул бородач. 
Часть берега, где еще недавно стоял дом, исчезла, отвалилась, видимо как раз по трещине. 
Качнулась маленькая избушка – баня. Профессор так и сел на завалинку. 
Ухнуло с раскатами, словно артиллерийский залп. Дверь распахнулась. Из нее вылетел голый, намыленный Гриша. От него валил пар. На снегу оставались следы босых ног. В мгновение ока Гриша пролетел расстояние от бани до сарая и скрылся в нем. Лохтак гнался за ним, удивленно лая. Он никогда раньше не видел голых людей. 
Профессор хохотал, слезы текли у него из глаз. 
– Этот откроет! Этот непременно откроет новую землю, – задыхаясь, говорил он. 
Через несколько минут вместе с бородатым полярником профессор спустился вниз. Там, где недавно берег нависал над морем, теперь лежала громадная куча смерзшегося песка, Через несколько часов волны снова начнут подтачивать берег. Сейчас они еще не доставали до нового обрыва, только слизывали обвалившиеся песчаные глыбы. 
Полярник показал на черные полосы в отвесной стене. 
– Уголь? – недоверчиво проговорил профессор.– Не может быть! Не верю. 
Он подошел к стене, стал выковыривать черные куски. Полосы, отделенные песчаными прослойками, шли параллельно друг другу. 
Профессор взвесил на руке черный кусок и стал подбрасывать его. Кусок оказался легче сухого дерева. Профессор заулыбался. 
– Для самоваров, для самоваров, голубчик мой, такой уголь хорош. 
Полярник непонимающе смотрел на профессора. 
– У нас в Сибири самовары древесным углем ставят, – сказал полярник. 
– Вот именно, – многозначительно заметил профессор. – А ну-ка пойдемте по бережку... 
Некоторое время профессор и полярник шли молча. 
– Ага! – закричал профессор.– Вот она, тайна вашего угля! – и тронул ногой гладкое, отшлифованное морем бревно с обтолканными, закругленными концами. Оно лежало у самой воды. 
– Плавник? – удивился полярник. 
– Ну да! – улыбнулся профессор. – Действительно, на нашем острове скопились остатки растительности, никогда здесь не росшей. Я ломал себе голову, откуда взялся на наносном острове уголь. Теперь я знаю. Он приплыл! 
– Как приплыл? 
– В течение столетий великие сибирские реки выбрасывали в маре стволы упавших в воду деревьев. Стволы выносились сюда, в эти широты. Волны выбрасывали бревна на берег, их засыпало песком. Занесенная песком древесина обугливалась. Правда, обугливание происходило не в таких условиях, как на материке. Потому и уголь здесь скорее похож на древесный, чем на каменный. Проходили столетия. Под давлением волн остров поднимался, поднимая и пласты угля. 
– Надо собрать уголь лопатами, а то волны унесут. 
– Правильно! Не давайте им уносить то, что они когда-то принесли. Прекрасное топливо, но это не каменный уголь. Если хотите знать, то это... как бы сказать... это “плавниковый” уголь! Конечно, это не “залежи” Его здесь ничтожное количество, да и не может быть больше. Но для зимовки хватит. А в общем любопытно. 
Профессор присел на корточки и стал копаться в обнаженном пласте, напевая в седоватые усы. Он был в чудесном настроении. 
– Сергей Никандрович! – Гриша в большом, не по росту полушубке присел на корточки рядом с профессором и заговорил взволнованным шепотом: – Открытие, Сергей Никандрович! 
– Да, если хотите, открытие. “Плавниковый” уголь нигде не описан. Открытие сделано здесь на берегу. 
– А я в бане сделал... 
– В бане? Открытие? – удивился профессор. 
– Я, может быть, Сергей Никандрович, ошибаюсь, только не думаю. Когда баню тряхнуло, я сразу себе представил, как берег словно ножом срезается. Ведь остров каждый год со всех сторон уменьшается метров на двадцать, на тридцать? 
– Уменьшается, – согласился профессор. 
– Что же через несколько десятков лет будет? Остров исчезнет. 
– Исчезнет. Но ты не огорчайся. В другом месте море новый остров намоет. Не так давно в море Лаптевых такой остров появился... 
– Но если острова исчезают, значит, могла быть и Земля Санникова, И Санников ее видел, и гуси на нее летели, и онкилоны на нее переселялись. Она существовала, а потом ее не стало. Она была исчезающим островом, как этот! 
Юноша взволнованно смотрел на профессора. 
– Это интересно... “плавниковый” уголь на исчезающем острове, – после долгого молчания сказал профессор. – А ты молодец, Гриша! 
Профессор вскоре уехал в Москву, обещав написать в своей новой книге про гипотезу Гриши о Земле Санникова...” 
Толстиков, рассказавший эту историю, стоял на капитанском мостике.
– Вот он, остров Исчезающий, – сказал он, передавая Званцеву бинокль. – На фоне берега можно различить двух собак. Их предстояло забрать вместе с покидающими остров полярниками.
Званцев рассматривал загадочную сушу в несколько километров длиной и километра в три шириной, когда-то поднявшуюся над поверхностью моря, и теперь снова растворяющуюся в нем.
Толстиков говорил:
— Идешь по нему, и ноги вязнут в песке.
И, как иллюстрацию к своему рассказу, подарил кусок “плавникового” угля, и писатель привез его с собой в Москву.

Глава шестая. На краю Земли
Обрыв скалы вдруг полетел
Невыразимо шумной стаей.
 
“Георгий Седов”, следуя по пути лейтенанта Седова, вошел в проливы островов Земли Франца Иосифа, самого ближнего к Северному полюсу, где спустя полвека после Седова водрузил красный флаг радист полярной станции “Северный полюс” Эрнст Теодорович Кренкель.
Он вошел теперь в салон капитана ледокольного корабля “Георгий Седов” со словами:
— Товарищ “генерал-фантаст”, разрешите обратиться?
Званцев оторвался от своей полярной новеллы “Против ветра” и обернулся к Кренкелю.
— Докладываю, — шутливо продолжал тот. — Ледяной мол по вашему проекту сооружен самой Природой, защитив путь в Бухту Тикси. Извольте полюбоваться.
Званцев вышел на палубу. То, что существовало в его воображении, воочию предстало перед ним на крайнем севере Баренцова моря.
Над поверхностью пролива стометровой ледяной полосой выступал, видимо, севший на мель айсберг, а за ним громоздились наседавшие друг на друга льдины. Дальше – необъятное ледяное поле, остановленное возникшей преградой. С юга на нее свободно набегала волна. Ледокольный корабль спокойно входил по защищенному от льдов проходу в знаменитую бухту самого северного архипелага.
— Глазам не верю! — восхищенно воскликнул Званцев. — Совсем так, как в моем задуманном романе.
— Значит, верно задумано инженер-фантастом, — подбодрил писателя Кренкель. — Вот она Бухта Тикси, откуда чрез остров Рудольфа лейтенант Седов отправился к Северному полюсу. В его время туда никто добраться не мог. Бухта отличается еще своей скалой.
Званцев залюбовался отвесно обрывающимся к морю утесом-исполином, с белым его отражением в спокойной воде бухты.
На другом ее берегу виднелись домики полярной станции и высокая мачта радиоантенны.
Борис Ефимович, стоя на капитанском мостике, дал приветственный гудок прибытия.
И словно эхо отозвалось на гористом берегу. Подлинное чудо произошло у Званцева на глазах.
Только что белый, отражавшийся в воде обрыв вдруг почернел, и от него отделилась галдящая туча, шумно летя над водой. Это были птицы. Их белое оперение делало утес белым. Обнаженный базальт потемнел, когда испуганная гудком стая разом снялась со своих гнезд. И туча эта пролетела над кораблем, на миг затмив собой низкое солнце.
— Можно подумать, что пугливы и безобидны, — начал Кренкель, стоя рядом со Званцевым. — Но зимовал на полярной станции метеоролог Стогов. И на беду его поварихой там была капризная Элеонора из Прибалтики, гордячка, привыкшая к общему поклонению. И без мужа, а в Арктике это не годится! Андрей Стогов возьми и влюбись в эту красотку, руку и сердце ей предлагает. Начальник станции на Севере на все руки. Он и губернатор, он и врач, он и священник. Женить может. А она и говорит, что под венец пойдет, если Андрюша докажет, что он “настоящий мужчина”. Пусть с птичьей скалы, где гагар видимо-невидимо гнездится, пух ей гагачий достанет для легкой кухлянки. Она шила ее себе. Стогов заправским альпинистом был. По отвесной стене утеса, цепляясь за выступы, до птичьих гнезд добрался. Вы только посмотрите, какая крутизна. Дух захватывает, — и Кренкель указал на скалу, куда вернулись птицы, сделав утес снова белым.
— Я недавно беседовал с опытным альпинистом, академиком Таммом, — вспомнил Званцев. — Он говорил, что труднее всего спускаться.
— Элеонора это знала и, замирая от страха, следила за Андреем. А когда он спугнул птиц, успокоилась и торжествовала. Тут к ней подошел Начальник станции и про Андрея спрашивает, нигде его найти не может. Она не призналась, что подбила Стогова на опасное дело. А сама следила за ним, выполняющим ее прихоть. И вдруг увидела, что птицы возвращаются. Когда дело идет о защите птенцов, то гагары орлами становятся. И увидела Элеонора, как на прилипшую к отвесному утесу фигурку напала часть стаи, заслонив его собой. Они били врага крыльями и клевали незащищенное лицо, норовя, конечно, выклевать глаза. Стогов прикрывая их одной рукой, отбивался другой. Вниз сорваться рисковал. Элеонора, видя это, бросилась в дом, схватила со стены над койкой прилегшего отдохнуть Начальника ружье и, выбежав наружу, выстрелила из обоих стволов. Эхо выстрелов прокатилось над бухтой, смешавшись с птичьим гомоном перепуганной, поднявшейся в воздух стаи. Скалолаз осторожно спустился и принес свою добычу невесте. Едва не погубила, но спасла его она. Пуху на кухлянку не хватило, но Начальник зимовки строго-настрого запретил Стогову даже приближаться к птичьей скале. А ему, коммунисту и атеисту, пришлось обвенчать Элеонору с Андреем по католическому обряду. На этом истая католичка настояла, вручив Начальнику молитвенник. Из него надо было прочесть формулу венчания. А в конце зимовки, когда Элеонора собралась в Ревель без остающегося еще на год Андрея, Начальник вынужден был развести молодоженов по советскому гражданскому кодексу. Вот такие у нас в холодной Арктике горячие дела, — закончил Кренкель, предлагая Званцеву сойти на берег. — А то можно и на скалу слазить? Как у нас со скалолазаньем? — сощурясь спросил он.
Званцев шутливо поднял обе руки вверх.
— А то бы я с ружьем подстраховал, — заверил Кренкель.
— Мне перед Фадеевым отчитаться надо, — на полном серьезе ответил Званцев, словно сам он, хоть сейчас, готов приступом брать утес.
След отважного лейтенанта Седова привел ледокольный корабль его имени к самому северному на Земном шаре клочку земли, к острову Рудольфа.
Капитан Борис Ефимович Ушаков посвятил легендарному герою “очередной румб” в своем салоне:
— Отсюда, — начал он, — уже больной, неистовый путешественник, иначе его не назовешь, стремясь к цели жизни, приказал двум своим матросам уложить его на нарты и везти через льды к Северному полюсу. Друзья мои, я старый полярник. И всю жизнь провел в борьбе со льдами. Я знаю, что пережил и чувствовал этот человек. Не было у преданных матросов никого на свете, кроме него. И повезли они вдвоем своего командира на нартах. Хотел он сказать как благодарен им, но вместо слов в морозный воздух вылетал пар и задохнулся он в приступе кашля. Матросы останавливались, склонялись к нему, говорили:
— Ничего, ваше благородие. Бог терпел и нам велел. Небось, на гвоздях висеть тяжельше было, чем на нартах лежать. Вы бы на спинку повернулись для легкости.
Он поворачивался на спину и видел над собой ночной небосвод. Находил среди звездной россыпи маленькую, но для него самую главную звездочку, Полярную звезду. В нее упирается Земная ось, проходя через Северный полюс. Вот почему он должен добраться до него, встать там с нарт, сделать шаг вправо и оказаться в южном полушарии, влево – в северном. А прямо – меж двух полушарий. Никому это не удавалось...
— Ваше благородие, обеспокоить придется. С нарт слезти. Торосы впереди, никак не объехать. Мы тебя на руках, как дитятко малое, перенесем и на нарты уложим.
И два дюжих мужика, которым бы землю пахать, брали командира, как бесценную поклажу, и, забравшись на дыбом вставшие льдины, передавали его друг другу. Пока один прижимал его к груди, другой перетаскивал нарты, чтобы уложить на них Георгия. Полярная звезда снова светила ему. И так без счету раз...
— Ваше благородье, трещина впереди. Не перескочишь. Возвратиться прикажешь?
Зашелся кашлем Седов, с клубом пара вырвалось:
— Вперед! Трещину обойти, братцы мои милые.
В приказе его мольба звучала. Но “братцев” просить не надо было. Версты две крюку они дали и вывели нарты на продолжение их следа по другую сторону трещины. А дальше снова были торосы и налетевшая злая пурга. Все вокруг превратилось в бешено летящий снег. Он напоминал горный обвал, не падал, а сугробами, со льда поднятыми, обрушивался на людей. Глаза залеплял, с ног сбивал, в наметенном сугробе погребал. Бывалые моряки полярных морей знали, как спасаются от такой вьюги местные жители. От снега в снегу укрываются. В наметенный сугроб зароются и пережидают любой буран, не давая себе уснуть.
И трех сгрудившихся путников, прикрытых нартами, пурга быстро занесла сугробом. Уснуть боялись и тормошили друг друга и командира:
— Ваше благородье, не спите. 
В ответ слышали надрывный кашель и в бреду отданную команду:
— Вперед, братцы, только вперед!
И “братцы” мысленно старались тащить тяжелые нарты через торосы. Мускулы напрягали и тем согревались. А их командиру не надо было силиться, он и так горел, как в огне. Прикасаясь к нему, как к печке, можно было греться, но “братцы” сочли бы это последним делом, и согревались без греха по-своему, как ненцы или чукчи, — капитан вытер платком лицо, выпил стакан остывшего чая и продолжал:
— Когда стихла пурга, откопались они. Вытащили любимого командира, укладывая его снова на нарты. А он уже не кашлял, не требовал везти его вперед. Умер в снегу наш герой, — и капитан встал. Поднялись и все присутствующие, пока он не сел, заканчивая: — Матросы хотели довезти его тело до Северного полюса. И через десяток верст и многих торосов все небо вдруг засияло, осветилось как бы прожекторами множества судов из-за горизонта. И вершина трепетного светового шатра как раз на Полярной звезде пришлась.
— Ну, ваше благородье, видать, доставили мы тебя к твоему Полюсу, — сказали братцы мертвому командиру и решили, что не оставят его здесь, а предадут земле, как Богом велено.
Вконец измученные совершили они этот подвиг. Добрались до острова Рудольфа. Из остатков погибшего во льдах судна былых экспедиций смастерили большой крест и похоронили Седова вот здесь, — и капитан показал на иллюминатор, где виднелся берег.
— Еле живые, добрались они до бухты Тикси и человеческого жилья, где получили на двоих четверть спирта...
Проникновенный рассказ капитана завершился на самом острове, когда Борис Ефимович провел Кренкеля с Толстиковым и Званцевым к могиле Георгия Седова.
Несмотря на мороз, несколько минут молча простояли они перед потемневшим от времени деревянным крестом с надписью “Лейтенантъ русскаго Его императорскаго велiчества флота Георгiй Седовъ”.
Званцев сидел в салоне капитана, расшифровывая свою стенограмму рассказа Бориса Ефимовича о Седове, когда вошел Кренкель со словами:
— Мы с вами только что видели деревянный крест – символ любви русских матросов к своему командиру. А вот реликвии, оставленные побывавшей здесь заграничной экспедицией. Не похожи на знаки любви экипажа к своим начальникам. А вернее сказать, командиров к подчиненным, — и он положил перед Званцевым чековую книжку европейского банка и наручники с железной цепью. — Вот, ребята на берегу из-подо льда вытащили. Покажите Фадееву.
Эти реликвии Званцев свято хранил много лет.
  
—“Страшнее нет, когда мертвец себя покажет после смерти”. — странно начал Кренкель, когда на следующий день все, как обычно, собрались в салоне капитана.— Вчера мы отдали дань чести истинным полярным Героям, матросам и их командиру Георгию Седову. А на корабле его имени мы рассказываем о героических полярных буднях, и получается будто все мы герои. И о себе такое сообщу. Я хочу вам рассказать, что никакой я не герой и не наши будни здесь героичны. И придется мне рассказать о самой позорной странице своей полярной жизни, где я выгляжу сомнительным героем. Слабонервных дам прошу на время покинуть салон, поскольку речь пойдет о потусторонней жизни или о ее проявлениях после смерти.
Так как в салоне капитана дам не было, то предупреждение Кренкеля выглядело присущим ему ироническим вступлением в его рассказ. Званцев вынул свою тетрадь со стенографическими иероглифами, приготовясь записывать.
Вот о чем поведал Кренкель:
— Это произошло в одну из первых моих зимовок. Был я еще необстрелянным полярником. И нас на зимовке всего трое Миша, Коля, да я, радист, а они метеорологи, делали замеры, снимали показания приборов, составляли сводки, а я передавал их по радио на Большую землю. Свободное время Миша с Колей проводили за шахматной доской, ведя нескончаемый матч между собой. Глядя на них и я кое-что понял в этой мудрой игре. Это пригодилось мне, когда раздавленный льдами “Челюскин”, где я, радист, вместе со всеми, кто плыл на корабле, во главе с Отто Юльевичем Шмидтом, был в знаменитом ледовом лагере Шмидта. К нам летали отважные летчики, первые Герои Советского Союза. Отто Юльевич, чтобы поддержать в нас дух, провел шахматный турнир во льдах. И я проигрывал своим противникам. Главное, я усвоил шахматную нотацию, что мне пригодилось, когда пришлось мне в поезде из купе в коридор передавать ходы сыгранной вслепую примечательной партии, о чем особый разговор, после моего позорного полярного “крещения” и пренеприятного общения с тем светом. И вот как это произошло.
Был Миша крепким мужиком, с которым, разве что, в шахматы можно схватиться. А так, как медведь заломает.
И случись так, что ему с тезкой своим белошкурым пришлось помужествовать. Тот с голодухи, что ли, к нам в сени сунулся, а Миша в положенный срок на метеоплощадку выходил и непрошеного гостя храбро выгнать захотел. Но за ружьем не вернулся, должно быть медведь сразу на него бросился. И пошла борьба кто кого заломает. Высунулся я на шум в сенях и вижу подмял медведь под себя нашего Мишу. Храбростью я не отличаюсь, но тут сообразил, что выручать товарища надо. Схватил со стены ружье Мишино, жиганом им заряженное, все о медвежьей шкуре мечтал, бедняга. Особого геройства от меня не требовалось, чтобы занятому своей жертвой медведю в голову в упор выстрелить. Мы вдвоем с Колей едва полуживого Мишу из под медвежьей туши вытащили. Жив Миша остался, но занемог, на метеоплощадку ходить не в состоянии и даже в шахматы не играл, что-то внутри у него с натуги оборвалось. И умер наш Миша, так и не доиграв с Колей свой матч из пятисот партий. Но счет в его пользу остался.
Погоревали мы с Колей, но покойник покойником, а заботы требует. Его хоронить надо. Коля человеком набожным был и настаивал, чтобы обмыть мертвеца, как положено, и отпевание по радио провести. Говорят, на острове Диксон ссыльный поп живет. Так Коля попросил батюшку перед микрофоном заупокойную отслужить. Поп согласился, только потребовал с начальника полярной станции острова Диксон оплаты натурой. 20 банок консервов запросил. Начальник, на что бережливый был, согласился, но 2 банки выторговал у святого отца. Раз дело решено, надлежит покойника обмыть и в гроб уложить. Ну, гроб мы с Колей кое-как смастерили, ведь не столяры и не плотники. Доски с крыши сеней сняли, где медведь Мишу заломал. А вот обмыть мертвеца никто из нас не берется. Хоть жребий бросай. Коля и предложил в шахматы разыграть. Проигравший готовит покойника к отпеванию. Тут Коля, кудрявый да тощий, перехитрил меня. Он с Мишей почти пятьсот партий сыграл, а я только поглядывал. Говорят, Капабланка в детстве смотрел, как взрослые играют. Сел и стал их обыгрывать. Но я ведь не Капабланка, а главное, из детства уже вырос. Словом, проиграл я Коле матч из двух партий. Одну чудом вничью свел. И пришлось мне умершего Мишу раздевать и обмывать.
На стол мы его вдвоем уложили. И Коля настоял, чтобы на медвежью шкуру, с убитого Мишки, что его заломал, снятую. Вроде, он все-таки сверху будет. Растопил я снегу целое ведро. Думаю хватит. А бедняга Миша голый на столе, покрытом медвежьей шкурой лежит, оттаивает. В мойщики, что в бане орудуют, я не гожусь, видел только, как жена дочурок моет. И когда дошел я до сокровенных мужских мест и повернул Мишу на бок, дернулся вдруг труп и вонючим испражнением меня обдал. Не успел Миша при жизни по большой надобности сходить. Ну что со мной было, не передать. Коля рассказывает, что выбежал я со страху из дома и стал в снегу валяться. Верно, я от фекалий очищался, но Коля, не слишком ошибаясь, страху моему это приписал. Вернул он меня в комнату, и закончить обмывание, которое теперь вдвойне требовалось, взялся сам, уговаривая меня, что Миша не воскрес и к отпеванию надо его подготовить. Напоминал мне, что иному петуху голову срубят, а он вырвавшись крыльями машет, на забор норовит взлететь, с которого кукарекал всегда. И на бойне кто бывал, тот видел, как судорожно сжимаются мышцы освежеванных туш. Я слушал его, и все мимо ушей пропускал, не в силах отделаться от дурацкой мысли, что с тем светом общался. Судите сами какой я герой. Как член партии, на радио-отпевании не присутствовал, могилу рыл за метеоплощадкой, куда Миша всегда ходил. Там и похоронили мы его, но по моему настоянию только через неделю, когда трупный запах убедил меня, что умер Миша, а не спит, как Николай Васильевич Гоголь, который просил не хоронить его сразу, но вопреки его последней воле был похоронен по церковным правилам. А когда, как известно, был он перезахоронен, и крышку гроба приподняли, то увидели, что мертвец не на спине, а на боку лежит. Можно только представить ужас великого писателя, когда он очнулся, как и предчувствовал, в тесном гробу, глубоко под землей. Но с Мишей этого произойти уже не могло. Свой привет с того света он уже прислал, вписав самую позорную страницу моей жизни, и лежит он спокойно под крестом с надписью “Михаил Медведев, 23-х лет”. И мне тогда столько же было.
— А кто в поезде удивительную партию играл? — спросил Званцев, в котором заговорил шахматист.
— Ну, это совсем другое дело. Речь пойдет не о полярнице, а просто о геодезистке Лизе. Я с нею познакомился, когда мы вместе в поезде ехали в Архангельск, откуда мне предстояло на “Челюскине” стать радистом, а ей участвовать в геодезических съемках в море Лаптевых, где появлялись и исчезали, как нам тут Женя Толстиков рассказывал, загадочные острова, в том числе знаменитая земля Санникова. Романтика потянула молодую задорную девушку. 
Впервые увидел я ее, когда мы оба с верхних полок купе наблюдали, как два нижних пассажира играли в шахматы. Как я уже говорил, сам я в шахматах не мостак, но знал, что игра эта считается сугубо мужским занятием. И вдруг вижу спутница моя случайная соскакивает с верхней полки и предлагает партнерам сыграть с нею по консультации в шахматы. Те снисходительно улыбнулись, но люди были вежливые. Почему не убить время играя с привлекательной дамой?
— Только у меня особые условия, — по-озорному объявила она. — В первой партии вы мне даете ферзя вперед. А во второй – я вам ферзя даю.
— Ну, знаете, милая попутчица! А вы представляете как трудно без ферзя играть?
— А мы попробуем. Ведь нам по-переменке трудно будет. Условия равные. И результат будет равный. Или слабо?
Шахматисты переглянулись.
— Хорошо, — объявил старший из них. — Мы сыграем с вами, но только не по консультации. А то, как мы будем переговариваться, вы все наши планы узнаете.
—Ладно, — говорит плутовка. Я сразу раскусил ее и догадался почему она им по консультации предлагает играть. И вдруг она соглашается. — Я с вами, с каждым по-очереди сыграю.
Тут я в тупике себя почувствовал. И даже с верхней полки слез, чтобы шахматы ближе видеть. Но дальше уж совсем ничего понять не мог.
Дело в том, что первую партию, имея по условию лишнего ферзя, она проиграла. Партнер снисходительно улыбался, а она, расставляя шахматы с лишним ферзем у противника, заносчиво говорила:
— Это я из-за лишнего ферзя проиграла. Он мне давил на психику, расслаблял меня, заставлял думать, что у меня лучше. Вот теперь, когда у вас лишний ферзь, берегитесь.
— Ну, знаете ли, миледи, — возмутился партнер, — Не будь вы дамой...
— Что? Вызвали бы на дуэль? Пожалуйста! На шахматной доске. У вас лишний ферзь. Ваш ход.
Оскорбленный и уверенный в себе партнер небрежно передвинул фигуру. На доске завязалась сложная борьба.
— Вам мат в четыре хода, — безжалостно объявила нахальная партнерша и показала, как это неизбежно получается.
— Этого не может быть! Вы психологически вывели меня из строя…. Давайте переиграем.
— Пожалуйста. Но вы нарушите наш ничейный результат, который я вам гарантировала. Давайте мне лишнего ферзя. А потом лишний будет у вас.
И опять повторились шахматные чудеса. Имея лишнего ферзя, она проиграла партию. В следующей партии преимущество на сильнейшую фигуру было у партнера.
— Ну уж теперь-то я с вами расквитаюсь, — пообещал он.
Но верьте мне, свидетелю шахматного чуда, — прервал Кренкель свой рассказ, обращаясь к Званцеву. — Может вы, сильный, как я слышал, шахматист, объясните, как это может быть? Но она снова без ферзя, ловко комбинируя, выиграла эту партию.
— И как закончился этот железнодорожный матч? — спросил Званцев.
— Плутовка решила наказать попутчиков, еще раз предложив им сыграть с нею по консультации.
— А чтобы я не узнала ваших планов, я не буду смотреть на доску и выйду в коридор, а через нашего попутчика вы мне будете сообщать ваши ходы. Силы у нас будут равные.
Я согласился быть посредником. Она стояла у окна и смотрела на пробегающие назад столбы и волной, казалось, колеблющиеся провода.
На свою голову решились партнеры играть эту партию с плутовкой, потому что она довольно скоро объявила мат их королю.
— Как вас зовут, несравненная обманщица? — спросил первый партнер.
— Лиза, — смиренно ответила победительница.
— Так вы Елизавета Ивановна Быкова, чемпионка мира по шахматам среди женщин и гроссмейстер среди мужчин! С нами играли в шахматы, как кошка с мышкой?
— Я не Елизавета Ивановна, а ее ученица. Шахматному розыгрышу, ею придуманному, она меня научила. Вы не обиделись?
Кренкель умолк и обвел слушателей прищуренными чуть насмешливыми глазами.
Званцев позже понял, что он нарочно рассказал о “шахматной плутовке”, чтоб вызвать на рассказ нового полярника, появившегося после бухты Тикси в салоне капитана, и писатель мог бы все записать.

Глава седьмая. Ныряющий остров
Играя в шахматы с умом,
Научишься не падать духом.
И если в жизни грянет гром
Не поведешь ты даже ухом
Весна Закатова
 по В. Франклину
  
Новый полярник в салоне капитана был богатырского роста, с кудрявой головой купидона, с характерным только ему прищуром глаз Он без приглашения начал после Кренкеля свой рассказ словами, а Званцев записывал:
— Уж если говорить о шахматах и таинственных землях, так стоит вспомнить о “Ныряющем острове”. 
— Что это за остров и причем тут шахматы? — спросил Званцев, в котором заговорил шахматист. 
 — Этот остров не значится ни на одной карте. Пошло все с приезда геодезической партии, устроившей на моей полярной станции свою базу. Начальником партии была боевая девица, занозистая, славная, отчаянная, чертовски красивая. Только нельзя было ей об этом сказать... Звали ее Лизой, то есть Елизаветой Сергеевной... 
 На Большой земле она, говорят, прыгала с десятиметровой вышки в воду со всякими пируэтами, знала опасные приемы каратэ и здорово играла в шахматы. Первый ее талант в Арктике, конечно, не проверишь, а вот с другими своими талантами она меня конечно познакомила. 
— Обыграла в шахматы? 
— Да... и в шахматы, — замявшись, ответил рассказчик, почему-то потерев левое плечо, потом оживился. — Можно сказать, досадно обыгрывала. Я ведь не из слабеньких. И с кандидатами в мастера, да и с мастерами встречался, когда в отпуску бывал. И не с позорным счетом... А вот с ней... Черт ее знает! Или она на меня так действовала, или курьезным самородком была... Стиль, знаете ли, агрессивный, яркий... Жертвы, комбинации и матовые сети... Сети у нее вообще были опасные... — рассказчик засмеялся, потом добавил: — Может быть, новая Вера Менчик в ней пропала. 
— Почему пропала? 
— О том рассказ впереди. Я сам посмеяться люблю, подшутить или разыграть... А тут – разгромит она меня да еще и насмехается. Э-эх! Так и сжал бы ее ручищами вот этими, так бы и сжал! И вбила она однажды в свою голову, что должна произвести съемку Ныряющего острова. А островом таким в наших краях назывался не то остров, не то мель, – словом, опасное место. Иные моряки там на берег сходили, а другие клялись, что нет там никакой земли. Я было пытался Лизу, то есть Елизавету Сергеевну, отговорить, да куда там! Предложила она мне в шахматы сыграть на ставку. Будь другая ставка, я бы отказался. А тут если проиграю, то должен ее на остров Ныряющий сопровождать. “Посмотрим, говорит,— есть ли у этого “богатыря с прищуром” что-нибудь, кроме прищура”. Ну, я и с удовольствием проиграл. Не то чтобы поддался, но... одну ее в такое путешествие не хотелось отпускать... А так просто, она бы не взяла. Впрочем, может быть, она и по-настоящему у меня тогда выиграла бы. Словом, отправились мы на катере, груженном бревнами плавника, который сибирские реки в море выносят. Опять же — ее затея. Непременно хотела на Ныряющем геодезический знак поставить. Захватила она с собой хороших ребят – и своих, и моих. Распоряжалась на моей станции, как хозяйка. Везучая она была. Представьте, нашли мы неизвестный по картам остров. Скалистый, угрюмый, совсем маленький. Если он в самом деле под воду уходит, то напороться на него килем никому не понравится. 
Нашли мы остров, высадились на него и принялись геодезический знак ставить, целую башню деревянную – прямо маяк. Бревна ворочать – работа нелегкая. Даже на полярном ветру, который разыгрывался, жарко становится. Однако, дело к концу... А Лиза моя собралась с треногой и геодезией своей на другой край острова – съемки производить. Я, конечно, напросился сопровождать ее в виде чернорабочего: треногу и рейку таскать. На меня глядя, она говорила, что я вполне сам за геодезический знак сойду, если меня на острове оставить. Насмешки ее я покорно сносил и ею совсем не украдкой любовался. Хороша она была в своем ватнике, в мальчишеских штанах и сапогах — закаляла она всегда себя, — стройненькая такая и с косой, которую ветер из-под шапки иногда вырывал. Чудная у нее была коса... Если распустить ее и лицо в волосах ее спрятать — задохнуться от счастья можно. 
Надоели мне рейки, треноги, подошел я и сел у ее ног. Она шапку с меня сбросила и волосы взъерошила. Не передать вам, что я почувствовал... В Арктике, в пустыне, среди скал одни мы с ней. Никого вокруг! 
Кровь мне в голову ударила. Вскочил, смотрю ей в глаза. А они смеются, зовут, ласкают... Или показалось мне все это. Ну, сгреб я ее тогда, сгреб Лизу мою в охапку, к губам ее неистово прижался. Голова кругом идет, плыву, несусь, лечу... 
А тело у нее как стальная пружинка — твердое, гибкое. Вывернулась она из моих ручищ да как закатит мне пощечину, у меня аж круги перед глазами... Уже не лечу, а упал с высот неясных. Словом, оторопел я, а она... Ну, братцы, никому этого не пожелаю, это похуже шахматного проигрыша! Сначала она мне руку в плече вывернула, а потом применила такой прием джиу-джитсу или каратэ, уж не знаю, специально против мужчин такой прием есть,— применила она этот страшный прием... и согнулся я пополам, чуть зайцем не заголосил и на камни повалился. Темно в глазах. Еле в себя пришел. Вижу: она уже далеко, рейку и треногу на плечо взвалила и идет не оглядывается. Поплелся я к геодезическому знаку, сам от стыда сгораю. Подошел к ребятам. Слышу, она распоряжения отдает, на меня не смотрит. Ушам своим не верю — всем отправиться на базу и вернуться за ней только через два дня. Съемку острова сама произведет. 
Ребята пожимают плечами. А я молчу. А что я могу сказать? Чувствую себя последним человеком. Меня она не замечает. Лучше бы мне деревянным знаком, бревном на острове торчать — все бы в теодолит свой на меня посмотрела! 
А все-таки взглянула она на меня, взглянула, когда катер от берега отходил! И показалось мне, что улыбаются зеленые ее глаза. Все на свете я забыл, готов был в ледяную воду броситься — к ней плыть. 
Все же сдержался. Ледяная ванна мне нипочем, а вот как она встретит, каким приемом?.. 
Долго еще видел ее фигурку на одинокой скале, едва поднимающейся над водой. Смотрела Лиза нам вслед! Смотрела! А потом остров исчез в снежном заряде. 
Ветер все крепчал. Пошли штормовые валы, совсем как крепостные, отделенные один от другого глубокими рвами. Катерок наш то на бок ложился, то в небо целился, то очертя голову в яму нырял. Кое-кому не по себе стало. 
На полярную станцию мы вернулись еле живы. Никогда такого шторма на катере переносить не приходилось. Как мы уцелели — сам не знаю. Я, признаться, даже радовался, что Лизы с нами нет. 
Но радовался я преждевременно. Первое, что я сделал, ступив на землю, — побежал в радиорубку, постарался связаться с Лизой по радио; походную рацию она все-таки при себе оставила. 
Самым страшным был веселый Лизин ответ: 
– Нет больше загадки Ныряющего острова! Он понемногу уходит под воду. Осталась только скала с геодезическим знаком и еще ваша Лиза, которая поздравляет вас с географическим и гидрологическим открытием! Уровень воды в проливе зависит не от Луны, не от времени суток, а от силы и направления ветра. 
И мне привет передает. Вот тогда у меня первые седые волосы и появились. На катере плыть к острову и думать нечего: кверху килем мимо проплывем. Но что делать? Как Лизу с острова снять, пока он окончательно не нырнул? 
Забил я тревогу на всю Арктику. Радиограммы о бедствии даю панические. 
Из радиорубки всю ночь не выходил, о сне и думать не мог. Лизнин бодрый голос я слушал в репродукторе, как голос своей совести. Как мог я оставить девушку одну? Как мог?.. 
– Все в порядке, – сообщила она. – Могу еще стоять на спине у своего ныряющего чудовища. Стою около знака, и даже ног не замочила. Как только ветер кончится, возьмусь за съемку. Раньше, чем я потребую, катера не высылать. 
Катера не высылать! О каком катере может идти речь в такой шторм? 
И тут я получил радиограмму от капитана Бориса Ефимовича с борта ледокольного парохода “Георгий Седов”. Помните, Борис Ефимович, вы приказ тогда получили идти к острову Ныряющему, снять с него геодезистку?, — обратился рассказчик в нашему капитану. 
– Как не помнить! – отозвался тот. – Хорошо помню в какой шторм к вашей полярной станции подошел. Только сумасшедший мог в такое волнение с берега в шлюпке выйти. 
– Что же, я и был сумасшедший,— признался рассказчик. — шлюпка у самого берега получила пробоину, и не спусти вы катер, мне бы не добраться до корабля. 
Капитан усмехнулся: 
– Сухой нитки на нем не было. 
– Я этого не замечал. Лизину просьбу я еще до прихода “Георгия Седова” получил. Лиза сообщила, что вынуждена забраться на геодезический знак и рассчитывает отсидеться на нем до перемены ветра. А пока просит меня организовать ей шахматную партию по радио... с гроссмейстером. 
– Обязательно хочу хоть раз в жизни с гроссмейстером сыграть,— и добавила: — Пока вода не спадет. 
А я понимал, что это была ее п о с л е д н я я просьба. И я не мог ее не выполнить. Но и выполнить было невозможно. Как связаться с Москвой? Как тратить время на передачу ходов, когда нужна постоянная связь с “Георгием Седовым”, с самолетами, если погода позволит? Как тут быть? Пусть простит мне гроссмейстер Флор, что я осмелился вместо него играть шахматную партию, прикрываясь его именем. Я сообщил Лизе, что гроссмейстер Флор согласился играть с нею и придет для этого в радиоцентр Главсевморпути. Ходы будут передавать немедленно через нашу полярную станцию. 
Поверьте, эта шахматная партия состарила меня на много лет. Боюсь, что моя игра была не слишком высокого класса, но, клянусь вам, я играл изо всех сил, потому что боялся, как бы Лиза не обнаружила обман. 
Но она не обнаружила его! Она играла, не глядя на доску, но отвечала быстро. Милый Флор, он не подозревал даже, что некая девушка рискнет играть с ним вслепую! 
Я ждал ответных радиограмм от Лизы с очередным ходом, как вестей жизни... Я понимал, что игрой в шахматы Лиза поддерживает себя... 
Я холодел, слушая ее ровный голос, которым она сообщала после переданного ею очередного хода, что “остров полностью скрылся под водой” или “до вершины знака осталось еще полтора метра”. И она еще заботилась, чтобы мы непременно сообщили все подробности океанологам: 
— Это будет им так важно, так интересно! 
Пока я перебирался на борт “Георгия Седова”, слегка вымокнув, как сказал тут капитан, два хода в партии сделали за меня — вернее, за гроссмейстера Флора — мои ребята. 
“Георгий Седов” на всех парах шел к тому месту, где недавно был остров Ныряющий. Нам с Борисом Ефимовичем сообщили с полярной станции положение, которое сложилось в шахматной партии с Лизой. Разрешите мне поставить его на доске. Борис Ефимович, вы помните? 
– Еще бы! – отозвался капитан. 
– Дальше партию с Лизой продолжали мы с Борисом Ефимовичем совместно, но... Впрочем, вы сейчас все увидите сами. 
Капитан сходил в свою каюту за шахматами. Рассказчик расставил на доске позицию. 
– В последней радиограмме Лиза сообщила, что забралась на самую вершину знака, и волны, как она сказала, цепляются, как собаки, за ее ноги пенными лапами. Она все еще бодрилась и даже по-детски радовалась, что не проигрывает “гроссмейстеру”. 
Однако вроде могла и проиграть. Осталась без ферзя за коня с пешками, да и играла она не глядя на доску, в чем, правда, любила упражняться у нас на станции. Больше всего мы боялись с Борисом Ефимовичем ненароком выиграть у нее. И теперь мечтали свести партию к вечному шаху. Возьми она своей пешкой черную, мы сразу форсировали бы ничью. Но она сыграла королем на предпоследнюю горизонталь, угрожая двинуть пешку вперед с шансами на выигрыш, вынуждая нас взять эту пешку. Казалось, что после размена ферзями мы добьемся ничьей. Но она удивила нас... 
Казалось, Лиза не будет теперь рваться к победе и ей можно предложить “великодушную ничью”. Но не тут-то было! Она озадачила нас: сыграла конем, сторожившим черную пешку, угрожая вилкой выиграть черного ферзя. Двинемся пешкой в ферзи – проиграем ферзя , да и партию тоже! Из-за той же вилки нельзя брать ферзем лакомую белую пешку. Мы долго спорили, как тут сыграть. Ничего не даст уход ферзем с попыткой вечного шаха. Король уйдет от шахов с победой! Не годилось попытка разменяться ферзями, белые выиграют после движения пешки с шахом. Подумав, мы сочли за лучшее придерживать королем вместе с ферзем, рвущуюся в королевы белую принцессу. 
И сразу по радио получили ответ: другая белая пешка с шахом ринулась на нашего короля. Деваться нам было некуда: отступили на свободное поле и предложили ничью, поскольку полагали, что размен ферзями вынуждает Лизу дать свое согласие на мир. Отослали и спохватились. Увидели, что она даст нам мат в два хода. Не может же гроссмейстер доиграться до мата. И мы послали вдогонку еще одну радиограмму, что партия сдана. Однако, ответа мы не дождались, хоть и поздравили ее с выигрышем. 
– Как так с выигрышем? – удивился кто-то. – Что-то его не видно. 
– В том-то и дело, что Лиза его прекрасно видела! И мы тоже узрели, только попозже. Оказывается, вместо размена ферзей она шахнула пешкой, вынуждая нас взять ее ферзем и теперь, как это ни удивительно, черным мат в один ход! 
— Это чем же матовать? 
Вместо рассказчика ответил Званцев, взяв из шахматной коробки капитана белого коня со словами: 
— Превращенным вместо ферзя конем! 
— Здорово! – согласились присутствующие. 
Но Лиза не приняла радиограмм, не ответила на обе... 
Все долго молчали. В салоне с твиндека доносились голоса, потом они смолкли, и слышно было, как шелестели о борт волны, а может быть, мелкие льдины... Кто-то спросил, робко, неуверенно: 
— Как же Лиза? Ее геодезический знак? Ее остров? 
Рассказчик сощурился: 
— Хорошая мысль назвать остров ее именем, только... С тех пор никто ни разу не видел Ныряющего острова. На карте он нанесен Борисом Ефимовичем как опасная мель... 
— А Лиза? 
— Елизавета Сергеевна вышла за меня замуж. Но если вы спросите у нее о том, что я рассказал, она ничего не вспомнит: ни острова, ни знака, ни игранной партии, более того, она даже не знает сейчас ходов шахматных фигур. И она, конечно, станет вас уверять, что все это я выдумал. 
— Значит... значит, она жива! 
— Ясно. Мою Лизу, мою изумительную, милую Лизу, “Георгий Седов” вскоре подобрал. Она была без сознания, привязанная к бревнам геодезического знака, смытого с нырнувшего острова. Много дней была Лиза между жизнью и смертью. А когда пришла в себя, то забыла все-все... Все, что случилось, даже шахматы... 
— Как? И пощечины не помнит? 
Рассказчик улыбнулся, словно ему напомнили о чем-то необычайно приятном: 
— Представьте себе такую аномалию – только это и помнит! Медицина заинтересовалась – специальный доктор к нам приезжал, изучающий потерю памяти, – плохо медицина разбирается в женской логике. 
— Неплохая женская логика – заматовать короля превращенным конем при живом вражеском ферзе, — заметил Званцев. 
— Потемки! — развел руками рассказчик и лукаво улыбнулся. 
Через несколько дней “богатырь с прищуром” сходил на берег. В капитанский бинокль Званцев видел, как катер “Петушок” подошел к причалу, как вышли из него пассажиры. Навстречу тому, кто на голову выше всех, с берега бросилась тоненькая фигурка. Он обнял ее, “сжал своими ручищами”, и ее сразу совсем не стало видно. 
— Вот какая удивительная Лиза! А что, если она вспомнит о своем приключении на острове Ныряющем, снова научится играть в шахматы? Удивит шахматный мир? — обратился Званцев к капитану.
— Кто знает! — отозвался Борис Ефимович. — Нас она удивила... И не только шахматами...

Глава восьмая. Прощание с Арктикой
Прощай, страна исканий.
Прощай, страна чудес!
 
“Георгий Седов”, сделав за одну навигацию два рейса, с писателем Званцевым на борту, завершал свое плавание. Но Баренцово море не хотело отпускать Званцева, не показав ему что такое полярный шторм. 
Корабль словно уменьшился в размерах. Волны были выше капитанского мостика. Так уж везло Званцеву, что, как и в Атлантическом океане, шторм достиг здесь 11-ти баллов. Зрительно это особенно запомнилось Званцеву, когда в небе на фоне корабельных мачт открылась полная луна, что отнюдь не уменьшило размах волн. Попытка лечь спать не увенчалась у Саши успехом. Обычные койки в каютах располагают перпендикулярно борту, чтобы бортовая качка не сбрасывала пассажира на пол. Но в салоне капитана диваны предназначались для сидения, а маятник на стене, показывающий своим размахом крен корабля, отклонялся на 45 градусов, и Саша не мог удержаться лежа. Правда, капитан в мокром макинтоше, проходя через салон, научил Сашу лечь на живот и расставить ноги. Получилось лучше, но он все равно вышел на палубу, и был свидетелем “Лунной пляски”, когда шаровидная луна, как мяч в волейболе, отскакивала от корабельных мачт, будто взлетала высоко в небо, падая обратно и снова взлетая. 
Было очень холодно, и Званцев оделся потеплее, надев предусмотрительно оставленный ему капитаном непромокаемый брезентовый балахон. В нем Саша и вышел еще раз на палубу. Волны перекатывались через палубу, и она со всеми поручнями и натянутым штормовым канатом, за который надо было держаться, чтобы тебя не смыло в море, покрылись льдом. Обледенела даже натянутая между мачтами радиоантена. Она походила на толстую стеклянную веревку. Когда корабль тряхнуло на очередной волне, веревка эта лопнула, рассыпавшись мелким стеклом. Обрывки антенны повисли на мачтах, раскачиваясь в такт волне. Званцев понимал, что значит кораблю остаться без радио, глухонемым среди бушующей стихии. И он взобрался на капитанский мостик по проваливающимся под ним ступенькам трапа, на мгновения повисая в воздухе, как в невесомости. 
Штурман Нетаев был на вахте. 
К Сашиному удивлению в такой шторм капитана на мостике не было. Стоя у машинного телеграфа, штурман тепло кивнул ему, покосившись на рулевую рубку. Званцев уже знал в лицо всех рулевых, а этот был незнаком. И вдруг он узнал капитана. В такой шторм он встал сам у штурвала. Слишком ответственно было держать курс плохо слушавшего руля судна. Ведь это не “Куин Мери”, где по палубе можно было стометровку бегать. У ледокольного корабля, вскинутого на гребень девятого вала, обнажались винты, беспомощно крутившиеся в воздухе. И это бессилие судна нужно было компенсировать искусством вождения в шторм. Капитану это удавалось Но Званцев заметил, как струйки пота текут по напряженному его лицу. 
Еще в Белом море врачале плавания Званцев присутствовал при обучении молодого штурмана Ушаковым. Ему запомнилось, как непривычно сердито крикнул Борис Ефимович: 
— Право руля! Не спите! 
И вот теперь, когда в шторм у руля стоял сам полярный морской волк, его ученик не своим голосом завопил: 
— Лево руля, черт возьми! Не право, а лево на борт! Машина, полный назад! У руля – влево, еще лево на борт. 
По трапу взбежал радист Иван Гурьянович и доложил о потере радиосвязи. Следом за ним тяжелым шагом, словно вдавливая ноги в палубу, на мостик взошел и Кренкель: 
— Борис Ефимович, вам бы самому насчет антенны... 
— Мина, — указал на волны Нетаев. 
В лунном свете особенно угрожающе виднелась выступающая часть шара с торчащими стержнями. Прикосновение к этим иглам неведомого чудовища, было смертельно. 
Кренкель сразу все понял: 
— Позвольте мне, капитан, действовать от вашего имени. 
Капитан, закусив губы и орудуя штурвалом, кивнул. 
Кренкель, прыгая через ступеньки, скатился по трапу. С мостика Званцев видел, как он, с виду тяжеловатый, ловко взбирается по обледенелым вантам. На другую мачту поднялся Иван Гурьянович и они натянули новую антенну. 
Званцев не привык оставаться бездеятельным свидетелем и предложил капитану свою помощь. 
— Идите в радиорубку и вызывайте от моего имени минный тральщик. Я буду держать корабль у этой проклятой мины. Надо уничтожить ее, чтобы никто не напоролся. 
Званцев по примеру Кренкеля слетел вниз и кинулся в радиорубку, где Иван Гурьянович пытался наладить связь с Большой землей. 
— Капитан приказал вызвать минный тральщик. 
— Военная база на волне, берите микрофон. 
Званцев услышал далекий голос дежурного офицера. 
— Кто говорит? Капитан? 
— Я не капитан, а полковник. Говорю по поручению капитана корабля. Обнаружена опасная мина. Нужен минный тральщик, чтобы уничтожить ее. 
— В своем уме? Ночью в шторм? 
— Это война. Она еще продолжается. “Георгий Седов” будет сторожить мину, как радиомаяк для тральщика. 
— Да где я возьму вам сейчас тральщик. Вот днем, когда шторм стихнет. 
— Слушайте, дежурный. С вами говорит полковник Званцев, уполномоченный Правительства СССР, вызовите к микрофону начальника базы. 
— Начальник базы кавторанг Снегирев слушает вас, товарищ полковник. 
— Объясните своему дежурному, что такие понятия, как ночь и шторм во время войны во внимание не принимаются. И немедленно высылайте минный тральщик по нашему радиомаяку. 
— Будет исполнено, товарищ полковник. Ждите тральщик раньше утра. Спасибо за сигнал. Кавторанг Снегирев. Связь окончена. 
 — Вот это другое дело, — сказал Иван Гурьянович, — а то со мной сержантом-связистом и разговаривать бы не стали. — И он, надел наушники, стараясь установить телеграфную связь с минным тральщиком. 
В первый раз Званцев использовал свое былое звание. Но осуждающий внутренний голос был заглушен возгласом радиста, установившего связь c идущим, не смотря на штормовую волну, к ним, минным тральщиком. 
Он появился еще до рассвета, обменявшись гудками с круживщим всю ночь вокруг бродячей мины ледокольным кораблем с самым отважным рулевым Арктики капитаном дальнего плавания Ушаковым у штурвала. 
Тральщик принял от него мину и спустя короткое время за кормой “Георгия Седова” раздался взрыв. 
— И какое петушиное слово вы знали, Александр Петрович, что тральщик, как из под земли, вызвали? — спросил утром Кренкель, подойдя к стоящему на баке Званцеву. 
— Я ему просто напомнил, что война вблизи мины не кончилась. Мог бы стихи прочитать: 
 “След войны по морю рыщет 
 Жертву жадно себе ищет.” 
Но не понадобилось, подошедший кавторанг и прозу понимал. 
— Пока мы с миной в шторм возились, Арктика на прощанье нам вход в Белое море перекрыла. 
Действительно, буря стихла, оставив лишь волны, напоминавшие покатые холмы и впереди по курсу корабля, словно приблизившийся Серег, виднелась белая полоса ледяного поля. 
Природа Севера, словно возмущенная дерзкой задержкой в ее водах корабля в столь позднее время, сковывала путь перед ним молодым льдом. Но судно, подойдя к преграде, как бы превратилось в грозного динозавра доисторических времен и заползало на образовавшийся лед и тысячетонной тушей продавливало его. Раздробленные льдины испуганно выскакивали из воды по его бортам, беспомощно оставаясь плавать за кормой. А корабль, мощно сокрушая преграду, пробивался к Белому морю. 
— Ну как, Петрович? — спросил Эрнст Теодорович. — Небось, боязно было на два годика во льдах застрять вдали от прелестной феи, что вас провожала? Не то дождется, не то нет? Ведь столько времени без всякой связи друг с дружкой! А свято место не бывает пусто. 
— Нет, почему же? Связь была. 
— Это как же? Частные радиограммы по корабель- ному радио не передавались. Или вы нашего радиста Ивана Гурьяновича под удар поставили? 
— Не его, а вас, Эрнест Теодорович. 
— Меня? — удивился Кренкель. — Это каким же манером? 
— Разве не вы председатель сообщества коротковолновиков? Они друг с другом через океаны связь устанавливают. А один из них постоянно к нам в салон капитана заходил. Вот я и попросил его. 
— О чем просить можно, когда им разрешено только техническими терминами обмениваться? 
— “29 гаек” технический термин? “Связь с корабля на такой-то северной широте” – допустимое сообщение? 
— Нормальный разговор коротковолновиков. 
— Вот ваш радиоасс, что в салоне привычно по столу азбуку Морзе выстукивал, передал московскому корреспонденту такой безобидный текст: “Накрути 29 гаек. Привет от Саши с корабля на 79-м градусе северной широты.” 
— Я ничего не понял. Как же это до адресата “На деревне девушке” дошло? 
— Так ведь слово “накрути” намекает на телефонный диск, а 29 гаек на нем наберут номер Б-9-41-69. Саша на корабле в северных широтах, разумеется,— я. 
Кренкель расхохотался: 
— Ну, ты даешь, фантаст! Шифрованную радио- грамму передать без обусловленного шифра! Ее же в Москве и не поняли! 
— Прекрасно поняли и ответили: “ 29 гаек хорошо завернулись. Привет кораблю на 79-м градусе северной широты”. Что еще требуется? Смысл ясен. 
— Ясен то ясен. Но хочу, чтобы тебе, когда мы из Баренцева моря через горловину в Белое войдем, ясно стало, что былые монастырские стены там другой цели служат. 
— В Соловках политзаключенных содержат? 
— За твои 29 гаек за премилую душу. 
— Это мне не грозит. Меня в 37-м году соавтор засадить хотел. Жене предложение делал. Сорвалось. 
— В 37-м женат был? 
— Вторично. 
— А теперь в 29-й раз закручиваешь? Что борода есть вижу, но не знал, что она синяя. 
— Не у Синей бороды, а у спортсменов третья попытка последняя. 
— Ну смотри. У нас в Арктике с этим делом строго. 
— Буду, как в Арктике, Эрнест Теодорович. 
— Руля так держать, как сказал бы Борис Ефимович. А чтобы ты ничего лишнего не подумал, приглашаю тебя с твоей феей... 
— Нимфой, — поправил Званцев. 
— Одного роду. Как приедем, приглашаю тебя с ней вместе ко мне домой отобедать и путешествие наше вспомнить, и с дочками моими познакомиться, одного с нею возраста. 
— Спасибо, Эрнест Теодорович, непременно приедем. Сигнал дадите по телефону 29 гаек. 
— Да уж не забуду, — и Кренкель дружески слегка ударил Званцева по затылку. 
Палубу качнуло. Корабль вышел в чистые от льда воды Белого моря с непременной седогривой волной. 
В Архангельске все завсегдатаи капитанского сало- на собрались в ресторане отметить окончание рейса и на значение Бориса Ефимовича Ушакова капитан-наставником Северного пароходства. 
Время для ресторана было раннее и эстрада с большим концертным роялем была еще пуста. 
Когда чествовали нового капитан-наставника, поднимая в его честь тосты, Борис Ефимович заметил, что Званцев не пьет. 
— Что ж вы, Александр Петрович, так обижаете старого моряка? — с горечью спросил он. 
— Он спортсмен, — насмешливо вставил Кренкель. — У него все с третьей попытки. 
— Позвольте, Борис Ефимович по другому выразить мое отношение к вам и сыграть в вашу честь мой фортепьянный концерт, к сожалению, без сопровождения оркестра, в переложении для рояля. 
  
И Званцев встал, взошел, к общему удивлению, на эстраду и поднял крышку рояля. Затем сел и заиграл, обрушив на присутствующих каскад мощных аккордов, рассыпавшихся, как бы брызгами штормового прибоя. Бурная часть сменилась нежной напевной, трогающей сердце песней, а финал звучал торжественным гимном, казалось, сотрясшим шаткую эстраду. 
Необыкновенная музыка была слышна на улице и привлекла любопытных прохожих. Они подходили к банкетному столу и тихо спрашивали: 
— Это кто? Флиер, Гилельс или Оборин? И что он играет? 
— Это великий артист по имени Фантаст, — сообщил Кренкель. — А играет он то, что чувствовал и пережил. 
Борис Ефимович взошел на эстраду и вытирая салфеткой глаза, обнял неожиданного музыканта. 
Сидевшие за столом и вошедшие с улицы наградили его аплодисментами. 
Конец первой части

Часть вторая. СЮЖЕТЫ
  
Сюжет рождался самой жизнью,
Хоть и казался так далёк...
Богатырям седой Отчизны
Путь в Космос, к звёздам ныне лёг.
А. Казанцев
 
Глава первая. План ста городов
Не рой другому яму 
В нее сам попадешь.
 
В 1949 году а разгар атомного шантажа США против СССР, начатого два года назад, на имя писателя Званцева в Союз писателей пришел пакет из Америки. Званцев после возвращения из Арктики, с недоумением принес его домой и, вооружившись англо-русским словарем, вскрыл. Вместе со странными фотографиями он обнаружил письмо:
“Досточтимый сэр.
Зная Вас, как автора захватывающей теории, пробудившей всеобщий интерес к проблеме тунгусского взрыва 1908 года, призываю Вас так же увлекательно отозваться на трагедию в Штате Нью-Мексико, где близ базы Корнуэлл произошло событие, сходное с Вашей трактовкой Тунгусского феномена, как трагической попытки космического контакта. Но, если в тунгусском взрыве трудно кого-либо обвинить, то в Нью-Мексико американские власти, сбив в 1947 году зенитным огнем, так называемую “летающую тарелку”,  преступно скрыли от человечества суть произошедшей трагедии, ослепленные страхом, что есть кто-то умнее и сильнее их, и что мы не одиноки во Вселенной. А Вы так ярко показали это в своей гипотезе. И кому, как не Вам, поднять теперь мировое общественное мнение, способное заставить американские власти предать гласности обстоятельства трагедии в Нью-Мексико.
С почтением и надеждой – Летящий Кондор, сын вождя, или Лео Кондор, бакалавр”.
Много раз прочитал Званцев послание образованного индейца, вгляделся в приложенные фотографии и ярко представил новое свое произведение.
Не колеблясь, сел он за пишущую машинку и с былой своей скоростью стал печатать, закладывая один за другим чистые листы:
“В овальном кабинете Белого дома президент США Гарри Трумэн вместе со своим помощником по национальной безопасности и командующим американскими войсками в Европе генералом армии Дуайтом Эйзенхауэром (будущим президентом) осенью 1947-го года обсуждали проект Пентагона об одновременном уничтожении атомными бомбардировщиками ста русских городов.
— Безумная авантюра, — определил генерал.
— В чем безумство? — нахмурился президент, внешне напоминая процветающего галантерейщика. — Разве русских не надо поставить на место? Им нужна мировая революция.
— Безумство – в пренебрежении ответным ударом.
— ЦРУ заверяет, что у русских нет атомной бомбы. Их корифеи физики отказались участвовать в атомной разработке: и академик Иоффе, вице-президент Академии наук СССР, и прославленный академик Петр Капица. Они считали, что расщепление ядра атома не имеет практического значения для человечества.
— Повторили слова лорда Резерфорда, — вставил помощник президента, докладывавший предложения Пентагона.
— Я, как президент Соединенных Штатов, горжусь, что наш генерал Гревс и руководитель Манхеттенского проекта профессор Оппенгеймер доказали обратное!
— Америка не знала военных действий на своей территории, участвуя в двух мировых войнах, — заметил Эйзенхауэр.
— Этого и впредь не должно быть! — отчеканил Трумэн. — И в Пентагоне заботятся об этом.
— Ты, Гарри, не знаешь русских так, как я, воевавший вместе с ними против Гитлера. Понеся тяжелые потери в первые два года войны, утратив промышленность и территорию размером в пол-Европы, за последующие два года они создали самое передовое вооружение и разгромили сильнейшую армию в мире, которая нам была не по плечу. Они захватили раньше нас и вражескую столицу, и столицы покоренных Гитлером стран. И нам пришлось унизительно выторговывать наше военное присутствие в Праге, Вене, Берлине.
— Наши эксперты утверждают, что атомная бомба появится у русских не раньше 1954-го года, — вставил помощник президента.
— Через семь лет! — усмехнулся Эйзенхауэр. — А какова гарантия, что русские опять за два года после победы над Гитлером не создали свою атомную бомбу? И не сбросят ее ответно на Вашингтон, Нью-Йорк или Чикаго? Вспомни, Гарри, с каким азиатским безразличием отнесся Сталин к твоему конфиденциальному сообщению в Потсдаме, что после взрыва в Неваде у нас, именно только у нас, отныне есть ни с чем не сравнимое оружие уничтожения.
— Он не понял его значения. Хиросимы еще не было.
— Так пусть никогда не будет ни Хиросимы, ни Нагасаки на американской земле.
— По моему, президента Америки, указанию Пентагон и проработал превентивный удар.
— Пора всем понять, что в атомной войне победителей не будет. Только побежденные. И на том закончится существование человечества, да и всего живого на Земле. Еще одна мертвая планета появится в Солнечной системе.
— Так что же? Президенту сидеть, сложив лапки и поджав хвост? — раздраженно спросил Трумэн.
— Во всяком случае, не служить интересам военно-промышленного комплекса, который без войны и прибылей существовать не может. Не ”бизнесмены Смерти”, а люди Разума должны вести страну!
Дверь в президентский кабинет распахнулась, и в нее вбежал взволнованный дежурный офицер с депешей в руках:
— Спешная шифровка, мистер президент! Летательный аппарат невиданной формы приближается к нашей засекреченной военной базе Корнуэлл в штате Нью-Мексико!
— Это русские! — вскричал Трумэн. — Они начали первыми! Засылают к нам своих воздушных шпионов. Сбить! Немедленно сбить! Не тратить время на шифровку. Как президент Америки, приказываю передать открытым текстом: ”Сбить!”
  
Летящее в небе дискообразное тело, напоминавшее два поставленных одно на другое блюдца, видели в штате Нью-Мексико много людей и белых, и индейцев, не понимающих что это такое.
А внутри инопланетного зонда, в его кольцеобразной кабине командир корабля положил на пульт управления перед пилотом координаты выбранного им места, еще раз сформулировав цель космического рейса:
— Безумья Центр, адских средств уничтожения преступный арсенал. Отсюда существам разумным взаимоистребление грозит. Задачу нашу выполнить: помочь несчастье то предотвратить.
— Исполню твой приказ, — отозвался пилот и вложил свои маленькие шестипалые ладони в точно по ним сделанные углубления в металлическом пульте. И весь аппарат стал частью организма пилота, подчиняясь импульсам его мозга.
Командир обратился к третьему члену экипажа:
— Тебе, родная доченька моя, как с башни звездной, наблюдая, увидеть пропасть, что у безумцев впереди”.
Сокровенные свои мысли вкладывал Званцев в уста воображаемых космитов, вставляя в машинку чистые листы и, увлеченный, печатал дальше, не слыша голосов в проходной комнате, где он сидел, отгороженный ширмой:
— Да, в погоне за богатством, ненависть и злоба сменили здесь любовь. Преступность торжествует. Их недоразвитость нам не понять. Помочь же им – долг сердца. И ради этого мы к ним стремились. И вот уже у цели.— воспринял командир телепатический ответ дочери.
— Ты мыслишь, как Дочь Вселенной! И я тобой горжусь.
— А я тобой, — добавила наблюдательница, прильнув к одному из своих приборов. — Запечатлеть поверхность, глубины разгадать, помочь в великом начинании. Я счастлива, отец!
— Мы над средоточьем Зла зависнем, чтобы помочь тебе.
— Мне ясно все! — отозвался пилот, ощущая аппарат, как собственные руки и ноги.
Внизу простиралась каменистая пустыня с движущейся по ней точкой.
— Там мчится всадник на коне. И головной убор из ярких перьев, — мысленно передала наблюдательница.
 
Лошадь индейского вождя шарахнулась в сторону при орудийном залпе замаскированной зенитной батареи.
Самонаводящийся снаряд попал в главный вибратор, заменяющий в полете двигатели. Он вызывал в летательном аппарате и во всех космитах, находящихся в нем, колебания, кратные вибрации вакуума.
Его кванты состоят из соединившихся частичек вещества и антивещества. Физические свойства их взаимно компенсируются, и вакуум неощутим, не обладая ни плотностью, ни чем-либо материальным (кроме способности передавать электромагнитные сигналы), и потому воспринимается как пустота. Но эта псевдопустота взаимодействует с оказавшимся в нем телом.
Возникающая вакуумная сила входит сомножителем в массу тела. В случае, когда оно само вибрирует кратно частоте квантов вакуума, возникает резонанс и силовое взаимодействие исчезает, а масса, помноженная на нуль, сама становится нулем. Происходит “обнуление масс”. Такое вибрирующее тело без массы и веса лишено инерции и обретает бесценные качества с необозримыми возможностями. Вот почему непостижимо быстро разгоняются до огромных скоростей неопознанные летающие объекты и могут круто под острым углом менять направление движения.
Взорвавшийся внутри корабля снаряд разрушил вибратор, колебания аппарата разом прекратились. Исчез и резонанс в вакууме, и вернулось его силовое воздействие на находящиеся в нем тела, оно снова обрело массу и вес.
Летящая в небе маленькая луна на глазах скакавшего по пустыне индейского вождя, уподобясь диску метателя на исходе полета, круто заскользила вниз. И рухнула на камни близ невысоких скал.
Взрыв снаряда в кабине отбросил наблюдательницу  с разорванным и обожженным бедром к отцу. На нем висел малый нагрудный вибратор, сохранявший невесомость командира при аварии.
Он прижал дочь к себе, стремясь передать ей вибрацию, чтобы убрать ее вес, смягчить падение. Однако удар о землю был столь сильным, что космолет развалился на части, а космитов разбросало в разные стороны.
Командир  был еще жив, и в отчаянии думал о своей несчастной дочери. Жива ли она?
Чужое светило нещадно жгло. Воздух для командира, был слишком разряжен и удушлив. Раскрытый рот судорожно хватал его, а слезы  текли по напряженному лицу.
С военной базы Корнуэлл видели падение сбитого неопознанного летающего объекта.
Два солдата бегом кинулись к месту катастрофы. Чернокожий сержант атлетического сложения, первый игрок баскетбольной команды Базы, и силившийся не отстать от него белый очкарик, тащивший с собой громоздкую кинокамеру. Как кинооператор Корнуэлла, он н зафиксирует сбитый вражеский аппарат.
Но раньше них там оказался индеец на коне. Судя по ярким перьям головного убора, вождь племени.
— Эй, краснокожий брат мой, — крикнул сержант, — убирайся отсюда, — и добавил, — если ты ничего не имеешь против.
— Быстрый Бизон! Здесь плохо пахнет. И начальство примчится, — в свою очередь предупредил знакомца из резервации оператор, снимая с плеч съемочную камеру.
Всадник спокойно отъехал в сторону и там спешился
— И что за штуковину выдумали эти русские, чтобы добраться до нас?
— Сейчас она ни на что не похожа. И снимать нечего. Разве что с обломки кабины... Здорово ее разворотило. Впрочем, что-то вроде пульта управления можно снять.
— И даже взять на память отвалившуюся планку с надписями на русском языке, — говорил сержант, подобрав длинную, почти невесомую серебристую полосу. — Интересно, из чего ее русские сделали?
— Скорее китайцы или японцы. Русские иероглифов не знают, — поправил оператор, щурясь и протирая темные голивудские очки.
— Смотри, очкарик, на пульте углубление, как для ладоней, только уж больно маленьких...
И атлет приложил к углублению свою огромную лапищу.
— Они не только для маленьких, но и шестипалых.
— Разве у русских по шесть пальцев? — недоуменно спросил сержант.
— Я про то и говорю, что на русских не похоже.
— Тогда подойдем к ним. Крепко они шлепнулись и разлетелись. Вон они, бедняги, валяются.
— Ну, не нам их жалеть, сержант. Их сюда не приглашали.
— Сдается мне, приятель, что ростом они не вышли. Видно, не из баскетбольной команды.
— Ты все о своем. Пораскинь мозгами, кого к нам заслали.
— А ты что, с ними знаком?
— Не надо знакомства, чтобы понять, что это дети.
— Детей в разведку посылать? Это кем же надо быть? — простодушно возмутился атлет.
— Коммунистами, сержант. В них основная опасность для нашей Америки. И русские, и китайцы, одно слово – коммунисты.
— Лет по десять мальчишкам было, — вздохнул сержант.
— Не только мальчишкам. Вон там с изуродованной ногой должно быть девчонка лежит.
— Как это ты узнал? В темные очки что ли лакомое разглядел?
— Раковинки ушные крохотные у нее, и мордочка милая.
— Ну, вижу, истосковался ты по женскому полу. Лучше вон на того погляди. Вроде шевелится.
Они подошли к командиру космолета. Он приподнялся при виде их, прижимая нагрудный вибратор. Хотел облегчить свой вес и подняться на ноги. Достойно установить контакт.
— Э, да он с оружием! — крикнул сержант и сорвал с груди пришельца вибратор.
Но тут произошло невероятное. Аппарат, вопреки всем земным законам, выскользнул из рук сержанта и взвился в воздух, как всплывает, словно взлетает со дна погруженная в воду почти невесомая пробка.
Солдаты ошалело смотрели вслед ”воздушному шарику”. Они поняли в произошедшем не больше индейца, издали наблюдавшего за ними.
На виллисе подкатил бригадный генерал Томас, начальник Базы.
Оператор, вытянувшись во фронт, доложил:
— Начаты киносъемки на месте сбитого нарушителя. Предположение, что это русские, не подтверждается. Малы ростом, как дети. На руках, а может быть и на ногах, по шесть пальцев.
— Молчать! — взревел генерал. — Ничего ты этого не видел и тем более не снимал. Никому ни слова. Пленку сдашь мне. Произошла здесь авария с воздушным шаром, пролетавшим над Нью-Мексико. Пострадавшим воздухоплавателям оказана медицинская помощь. Зарубите вместе с сержантом это себе на носу. В штабе Базы оба дадите строгую подписку о неразглашении. И никаких русских!
— Все понято, генерал. Но один из пострадавших жив и обезоружен сержантом.
— Где он? Сержант! Возьмешь под строгую охрану. Такой тип для русских лакомый кусочек.
— Он до Базы не долетел и ничего не видел, — попробовал возразить оператор.
— Молчать! — снова прикрикнул генерал. — Этот тип напичкан такими военными сведениями, которые ни нам, ни русским не снились! Пока он жив, надо из него их повытрясти.
— Это мы сумеем, — заверил сержант. — Но вот как понять его? Надписи на пульте тарабарские или шифрованные.
— Ну, это не твоя, сержант, забота. Стереги его, как опаснейшего преступника. Покажите что это за птица.
Генерала провели к командиру космолета, а по радиовызову начальника Базы к месту “аварии воздушного шара” подъезжали тяжелые грузовики и подъемный кран. Металлические останки “воздушного шара” старательно собрали с камней и увезли. За погибшими “аэронавтами” приехала санитарная машина, а полуживого командира, вместе с его чернокожим охранником, генерал забрал в свой виллис и уехал.
Оператор снимал все происходящее, нещадно тратя пленку. Чем больше окажется бобин, тем легче будет утаить хотя бы одну.
Он уже понял КТО здесь разбился, и прикидывал в уме сколько можно будет получить (пусть через положенный срок рассекречивания) за такой фильм? Документальный, про инопланетян!..
Президенту Трумэну передали шифровку из Нью-Мексико: ”Близ военной базы Корнуэлл потерпел аварию инопланетный корабль, двое членов его экипажа погибли, один в тяжелом состоянии, но жив. Делаются попытки установить с ним контакт, но пока безуспешно. Начальник Базы бригадный генерал Томас ждет указаний”.
Трумэн созвал секретное совещание.
Присутствовали: помощник по национальной безопасности, Государственный секретарь и министр обороны, глава Пентагона.
Президент был явно растерян. Окажись там русские, он знал бы что делать, план атомной бомбардировки ста русских городов Пентагон подготовил, а тут инопланетяне!.. Неизвестно что они замышляют?
Мнения разделились. Государственный секретарь рекомендовал предать все гласности и через ООН создать Союз всех государств Земли во главе с Соединенными Штатами для отражения инопланетной агрессии. Но остальные были против всякой огласки, предлагая уничтожить всю существующую по этому поводу документацию. Версию генерала Томаса об аварии воздушного шара принять и распространить для общественного мнения.
— Но о самом главном никто не обмолвился, — с ехидной хитрецой сказал президент. — В наших руках человекоподобное, как я понял, существо из другой, видимо, более высокой цивилизации. Оно может обладать ценными для нашей военной мощи сведениями, которыми не прочь будут завладеть русские. Я, как президент, вижу первостепенную задачу уберечь пришельца от таких контактов. У нас нет оснований полностью доверять и тем нашим экспертам, кому удастся наладить с ним контакт. Бог с ними, с его знаниями! Лучшее - враг хорошего. Нам хватит своего. Как президент страны, считаю, что для нации безопаснее уничтожить эту инопланетную особь.
— Но это же не гуманно! — запротестовал Государственный секретарь.
— Мы не остановились, сбрасывая атомную бомбу на Хиросиму, а тут речь идет не о сотне тысяч подобных нам людей, а об одном насекомом. Генерал Томас сообщает, что все прилетевшие на Землю особи бесполы. Вроде рабочих пчел или муравьев. Так чего мне, президенту Соединенных Штатов, церемониться с какой-то козявкой, к тому же нарушившей наше воздушное пространство.?
Так была решена судьба командира космитов с его Миссией предотвращения взаимоистребления обнаруженных на планете разумных существ. Но были ли они вполне разумны?..”
— Саша, к вам пришли, — послышался из-за ширмы голос Таниной бабушки.
С неохотой вернулся Званцев из мира своей фантазии в реальность, поспешно складывая напечатанные страницы в папку.

Глава вторая. Взрослая дочь
В лесу, в горах, на чистом месте
Завод-загадка вмиг возник.
  
Управляющий трестом “Союззапчермет”, поставляющим запасные части оборудования металлургических заводов, Николай Зосимович Поддьяков, все такой же неуклюже высокий и смешливый, приехал к своему закадычному другу Саше Званцеву. Однокашники Томского Технологического института, они вместе работали на Белорецком металлургическом комбинате, а в конце войны по демонтажу немецких заводов Германа Геринга в Австрийских Альпах.
Он был из тех немногих друзей, кто не осудил Сашу Званцева за уход его из семьи к Тане Малама после ультиматума жены Инны Александровны, требовавшей, чтобы дочь его от первого брака Нина не приезжала в Москву учиться в вузе.
Званцев не мог пойти на это и, уйдя из семьи с двумя детьми, старшую дочь Нину, окончившую школу с золотой медалью, устроил в Московский энергетический институт МЭИ, где ректором была намечавшаяся к ним в институт парторгом КЦ Валерия Алексеевна Голубцова.
Пролетели годы учебы Нины, пока отец был в армии и, вернувшись с фронта полковником, не остался главным инженером созданного им во время войны совместно с академиком Иосифьяном научно-исследовательского института электромеханики, а посвятил себя литературе.
Поддьяков с насмешливой улыбкой прошел с Сашей за ширму, отгораживавшую Танин уголок проходной комнаты, где, кроме них с Сашей, жили еще ее бабушка и дядя Игорь Александрович.
— Ну как, великий литератор? — с обычным своим “подъелдыкиванием”, как он о себе говорил, начал Коля. — Ширмой расплачиваешься за свой уход из техники в литературу, из институтской шикарной квартиры в “прелестный” этот уголок?
— Не только ширмой, еще и синяками за “Арктический мост” и  Тунгусский метеорит.
— Все пишешь романы за этим туалетным столиком у этажерки с десятком книг. А где же писательские книжные шкафы во всю стену?
— Они в будущем. Я о них фантазирую, а пищу потому, что не могу не писать, как ты не можешь обойтись баз подковырки.
— Я соседей твоих по комнате жалею, слушающих треск машинки за звукопроницаемой перегородкой.
— Когда ухожу на квартиру Таниной родственницы, стук машинки здесь не слышно, особенно из подмосковных домов творчества, где я работаю, как мы с тобою в Белорецке, и день, и ночь. Встречаюсь там не с технарями, вроде тебя, а с замечательными писателями и поэтами. И рояль там есть. Помню, подошел ко мне Иван Семенович Козловский, как сыграл я свой фортепьянный концерт, который ты не раз слышал.
— Да. Оглушительная музыка.
— А он спросил, почему она такая печальная?
— Это он тебя пожалел.
— Не все меня там жалели. Дружил я в Малеевке с великим писателем Константином Сергеевичем Паустовским. Неиссякаемый устный рассказчик. И бродили мы с ним по Берендеевой лесной тропе, и я восторженно слушал. В Москве он к нам сюда обедать как-то приходил. Соседи сбежались посмотреть на знаменитость. Учил он меня играть на бильярде, а я не прочь был литературе поучиться у него. Писатели, как правило, друг друга не читают, а я предложил ему свои полярные новеллы, написанные после Арктики. Признаться, по невежеству, как ты скажешь, гордился ими.
— И что же он сказал?
— Вернул мне книгу со словами: “А вы все-таки не наш”.
— Впору бросить писать. Я всегда это тебе советовал.
— Нет, друг Коля, я принял это, как свою проверку на прочность. Не отступился я. Хоть на подоконнике, но пишу.
— Как академик тот, что диссертации свои на подоконнике писал.
— В академики не лезу, как ты в министры. И в верха ты вхож, и, надеюсь, просьбу передал, чтоб дочь  после института в Тьмутаракань не загоняли.
— Во первых: не в Тьмутаракань, а на Урал, куда и нас с тобой по окончании института направили. А во вторых: ты сам себе, вернее ей, навредил.
— Что ты чепуху несешь!
— Я ради тебя до самого верху дошел, где по трестовским делам бываю. И вот что меня попросили тебе передать. “Почему писатель Званцев в своих романах зовет молодежь на великие свершения…, а для своей дочери исключения просит?”
— Да, возразить нечего. Меня моим же хлыстом огрели.
— Да, друг, терпи. А дочери скажи: вверху считают, что ее по особому отбору на самое важное дело посылают, и что надлежит ей достойно заменить отца в технике.
И отправилась вчерашняя студентка с запасом знаний и несокрушимой воли в уральскую глухомань, где на берегу чудесного озера росли корпуса нового завода. Здесь предстояло применить свои познания. Неожиданное ждало ее. Поселили молодых специалистов в  общежитии, устроенном в зэковском бараке. Пришел туда еще не старый “дед с бородой” и весело приветствовал всех:
— Физкультпривет! — и, беседуя с каждым, присматривался к ним, словно выбирал из них надежных, и к любому искал подход.
— Так чему вас в институте обучали? —  спросил он Нину.
— Автоматике и телемеханике, — ответила вчерашняя студентка.
— Переучиваться придется. Дадим вам знатных лекторов, таких как Флеров и Петржак. Небось, слыхали?
— Конечно. Физики они. Но я приехала работать, а не за парту снова сесть.
— Похвальное стремленье. Но прежде, чем начать работу, подписку надо дать. В строжайшей тайне сохранить все, чему здесь вас научат, как щит создать от атомных бомбардировок.
— Как вас понять, Игорь Васильевич? — спросила Нина. И добавила: — С меня подписку уже взяли. Так, что это за щит?
— Щит этот – страх получить ответный атомный удар. Единственное, что способно отрезвить американцев, воображающих, что лишь у них есть атомная бомба, а мы с вами должны создать ее у нас,— твердо сказал “дед”, заметив, что вокруг собралась остальная молодежь.
— А немцы сделать это не смогли? Ведь у них был профессор Гейдельберг, — за всех интересовалась Нина.
— Да, он немало сделал для расщепления ядра и  первым указал, что вещества, пригодные для взрыва можно получить, облучая Уран-38 нейтронами, замедленными в тяжелой воде.
— Уран-235 или Плутоний, в природе не встречающийся, – подсказала неуемная слушательница.
— Откуда вам это известно?— насторожился “дед”.
— Отец мой, Званцев, в своем рассказе “Взрыв” описал природу атомного взрыва.
— Здесь нам с вами предстоит получать пригодные для этой цели вещества в промышленном масштабе на ректоре “А”, или “Аннушке”, как его уже прозвали. 
— Но почему немцам это не удалось?
— Гейдельберг по инерции исследователя или намеренно тормозя, повел программу путем, заведшим их в тупик. В войну они не могли получить в нужном количестве тяжелой воды, а заменить ее графитом считали невозможным, ибо ничтожные примеси, скажем, в миллионной доле бора, уничтожала способность углерода  поглощать нейтроны. А мы пошли отвергнутым ими путем, когда  от нас с удивлением приняли заказ на углерод “дьявольской”, как говорили на заводе графитовых стержней, чистоты, пригодной хоть для искусственных алмазов. И московский опытный реактор с такими графитовыми стержнями позволил получить, правда, в малом количестве, нужные нам вещества. Вам предстоит делать это повседневно на “Аннушке”.
Так состоялась первая лекция Курчатова молодым специалистам, которые снова сели за учебные парты, слушая Георгия Николаевича Флерова и Константина Антоновича Петржака, о ком слышали, как о знатных физиках.
Заново переучивались молодые инженеры, и в их числе Нина, привлекшая к себе внимание “деда” своими активными вопросами.
Но прошло несколько лет многотрудной работы этих молодых инженеров, прежде чем, освоив неизвестное производство, стали они опорой новой отрасли.
Нина даже отцу не говорила о своей работе. Он лишь знал роль Курчатова в решении атомной проблемы. Знал он и то, что стала Нина стражем технологии объекта, но как это случилось он не ведал. Не представлял какой разговор произошел у дочери с директором ее завода, выполнявшим задание Курчатова, вспомнившего о занозистой недавней студентке, когда через годы встал вопрос о строгом соблюдении технологии промышленных реакторов.
Нина явилась по приглашению своего директора,  который заявил, что говорит с ней по поручению самого Игоря Васильевича Курчатова. А перед ним и Нина, и все ее соратники преклонялась, как перед местным богом, и потому Нина взволновалась, как будто к ней сошел сам бог, хотя директор совсем на него не походил, но приветствовал ее весело по-Курчатовски:
— Физкультпривет! Пожалуйста, садитесь. Есть области, в которых женщина мужчине даст сто очков вперед, когда заходит речь об аккуратности, дотошной скрупулезности. И я ознакомился с вашей работой за прошедшие годы, когда вы выходили в смену на промышленном реакторе. Думаю, что вас не напрасно представили к высшей награде и рад поздравить вас с заслуженным Орденом Ленина. И от имени Игоря Васильевича тоже.
— Спасибо. Эти поздравления особо ценны.
— Нам надо думать, как рационально использовать опыт наших молодых ветеранов. Как вы смотрите на то, чтобы взять на себя заботу о соблюдении технологии графитового цикла, нарушение которой чревато пагубными последствиями?
— Я польщена и волнуюсь, но соглашусь, если вы дадите мне неограниченные полномочия.
— Ого! Что вы имеете в виду? — откинулся директор на спинку кресла, изучающе глядя на собеседницу.
— Право отстранения от работы, — невозмутимо продолжала Нина, — любого нарушителя жесточайших правил; и в разработке их я приму участие вместе с нашими учеными.
— Вы требуете себе диктаторских полномочий?
— Игорь Васильевич для нас атомный бог. Скажите, охрана нашего объекта, который он создал, вооружена?
— Что за вопрос? Разумеется.
— Так почему же для внешней охраны оружие само собой разумеется, а наделение административными правами внутренней инженерной охраны жизни ваших сотрудников надо считать диктатом? Или я ошибаюсь? 
— Ну, девочка моя, наделил вас Бог характером!
— Игорь Васильевич знает, у меня у самой девочка Катя. И наш сосед по общежитию академик Александров Анатолий Петрович ее в коляске  возил. Я вышла замуж за Сергея Аникина, более раннего выпускника МЭИ, теперь, такого же директора, как вы, только  другого завода “Маяка”. А характером, честное слово, меня не Бог наделил, а родители, оба инженеры. И как вы думаете, для несения службы охраны атомной технологии характер нужен? И какой?
— Ну, Нина Александровна, пережали вы меня, хотя и на нашей работе, конечно, характер требуется. Вот Игорю Ваcильевичу и пришлось бросить свои любимые диэлектрики и размагничивание военных кораблей, чтобы заняться нашим с вами делом. И ради этого наделяю вас от его имени требуемыми полномочиями. Будьте у реактора неколебимо строгой “технологической ведьмой” и примите участие в исследовании углеродных стержней. Персонал смен у вас обучение проходить будет.
Вслед за директором оценил Нину Александровну Аникину сам Славский, директор “Маяка”, и другие руководители завода с прославленными реакторами.
Званцев мог гордиться своей взрослой дочерью, о которой сказал ему верный его друг, Зосимыч:
— Не трать, друже, силы. Опускайся на дно. Дочь твоя всплывет высоко, страну нашу щитом прикроет.
Не понял тогда Саша “каким щитом и от чего”. Но больше ничего не сказал Поддьяков, хотя знал, куда и зачем направляют Нину.
И только после награждения дочери Орденом Ленина, высшей наградой Страны, вслед за испытанием атомной бомбы, понял Званцев, чему служит его дочь.
Понял это и президент США Дуайт Эйзенхауэр, сказавший своим помощникам, что “В атомной войне не будет победителей и подготовка к ней нужна лишь для наживы военно-промышленному комплексу”.
Но “военная машина”, запущенная в интересах этого комплекса, работала, независимо от взглядов и высказываний президента.
Сергей Алексеевич Аникин вернулся со своего завода, когда Нина Александровна была уже дома.
— Ты знаешь, — еще в дверях объявил он, — самолет сбили.
— Где? — удивилась Нина. — Чей?
— Над нами. Американский, разведывательный, У-2. Пилот катапультировал. Жив. Забрали его наши.
  
Гудел дневной Париж. Толпы прохожих шли по улицам, знавшим и королевских гвардейцев, и мушкетеров, и неистового Сирано де Бержерака, хитроумных их высокопреосвященств кардиналов Ришелье и Мазарини, террор гильотины Конвента, и террор генерала Тьера с массовым расстрелом участников Парижской коммуны на Парижском кладбище “Пьер де ля шез”, у “Стены коммунаров”, до наших дней сохранившей следы пуль...
Это был знаменательный день послевоенной встречи президента США Эйзенхауэра и сменившего Сталина на посту и руководителя Советского Союза, первого секретаря КПСС Никиты Хрущева.
Множество журналистов толпились у Елисейского дворца в ожидании высоких и непримиримых собеседников, один из которых перелетел через океан, а другой приехал с края света.
И вдруг, как включенный электроток, пронесся по журнальной братии шепоток:
— Он не приедет, отказывается встречаться с Эйзенхауэром.
— Это неслыханно! Кто он такой? Что он себе позволяет? Американский президент вправе вызвать его на дуэль. И весь мир будет ему аплодировать. Эти большевики не знают приличий!
— Едва ли мир будет аплодировать возрождению былых диких традиций. И едва ли генерал пойдет на это. Он слишком здравомыслящий человек. И потом знает !кошка чье мясо съела”. Ему не отступиться от того, что большевики осмелились сбить над своей страной американский разведывательный самолет У-2, так что былому главнокомандующему союзными войсками в Европе придется утереться и сделать хорошую мину при плохой игре.
— Боюсь, как бы плохая игра не вылилась в третью мировую войну, притом атомную.
У-2, сбитый над озером, где вырос Нинин завод атомных реакторов, показал, насколько американцев интересует центр Курчатова и все, кто работает в нем, в том числе и взрослая дочь Званцева. Она же сумела, наряду со своей работой, подарить отцу двух внучек Катю и Наташу, ставших любимицами деда.
  
— А как с твоими шишками за тунгусский метеорит? — спросил перед уходом Коля Поддьяков.
— Есть продолжение. Пришел ко мне на Союз писателей пакет из Америки от образованного индейца из резервации в штате Нью-Мексико Вот прочти, перевод приложен. Посмотри фото. Подбило это меня на новый опус. Хочу внести ясность в эту загадку, как в тунгусский метеорит.
— Смотри, Саша. Оторвут тебе голову или что пониже, — с усмешкой сказал Коля, уходя.

Глава третья. Последние жертвы
Когда наказывает грешника Господь,
Лишает он его рассудка.
 
Напряжение послевоенных лет сказалось на Сталине. Страна восстанавливалась после военных ран, а он, болезненно подозрительный, повсюду видел врагов. Приближенный к нему Лаврентий Берия ловко пользовался этим, чтобы ценой расправы с псевдопреступниками усилить свое влияние.
Сталин, ради высшего напряжения всех руководителей страны, по прежнему не давал им спать, вызывая к себе в любой час ночи. Разумеется, не спал и он сам. И это не могло не сказаться на его здоровье.
Для лечения высоких руководителей в Кремль допускались только такие медицинские светила, как невропатолог профессор Виноградов, терапевт профессор Вовси и отоларинголог Александр Исидорович Фельдман, на дочери которого Валентине Александровне, тоже отоларингологе, докторе наук, разведясь с Леной, был женат Женя Загорянский, друг Саши Званцева. Он и свел его с Таней Малама. Саша часто бывал у Загорянского и близко познакомился с Александром Исидоровичем Фельдманом, обаятельным человеком, переживавшим все перипетии военного и послевоенного времени, всей душой преданного своей стране.
В общей столовой двух соединенных квартир, кооперативного дома работников искусств, в один из свободных вечеров Саша играл с Женей в шахматы, а Александр Исидорович, прослушав сводку Совинформбюро, обменивался мнениями с шахматистами. Он сердечно относился и к Саше, и к Тане, подружившейся с его дочерью.
Никто не ждал грозы в пору появления над Советской страной атомного щита, а гром грянул. Приглашен был к “вождю всех времен и народов” профессор Виноградов. Сталин ждал его на подмосковной даче, куда вызывал всех нужные ему людей. Сам он страдал головокружением и потерей равновесия, избегая поездок даже в Кремль, в свой кабинет.
Профессора он встретил хмуро, неохотно отвечая на докторские вопросы. Но профессор Виноградов был редкостным диагностиком. Он определил, что одно из полушарий мозга пациента атрофировано. И он, как врач, не задумываясь, сказал:
— Иосиф Виссарионович, ваше состояние внушает серьезные опасения. Вам, спасая себя, надлежит прекратить вашу деятельность, требующую умственного напряжения. Как врач, предписываю вам уйти на покой.
Сталин ничего не ответил профессору и, молча проводил его до двери, распахнув ее перед ним.
Затем он вернулся к столу, снял трубку с кремлевской вертушки, вызвав к телефону Берия:
— Так-то ты, Лаврентий, охраняешь товарища Сталина!
— У вас на даче, Иосиф Виссарионович, самая надежная охрана.
— Убийца, которому поручено убрать товарища Сталина, под видом эскулапа, все кордоны прошел и без кинжала или пистолета нагло потребовал отставки товарища Сталина со всех постов. Что ты смотришь, предатель? Кого в Кремлевку в виде лекарей пускаешь?
— Самые срочные меры будут приняты, товарищ Сталин. Кто у вас был?
— Этот козявка Виноградов, — с омерзением сказал Сталин. — Его расстрелять, остальных проверить.
— Все будут разоблачены, а эту... мразь... Сегодня же устраним.
Последовало сенсационное разоблачение “врачей-убийц” рядовой женщиной-врачом, немедленно награжденной Орденом Ленина.
И сразу же Александр Исидорович Фельдман, вместе с другими коллегами по Кремлевке, был арестован. И квартира его стала зачумленной: не только посещения, но и телефонные звонки прекратились.
Семья профессора была в отчаянии.
Только Саша Званцев с Таней приходили, как прежде, к своим друзьям. Саша с Женей сидели за шахматной доской, а Таня, как могла, утешала Валю. Ее маленькая дочка Марина забиралась на колени к дяде Шуре и смотрела на его шахматные фигуры, которые не позволялось трогать, а сам он их передвигал.
Семья Фельдмана была не единственной, кто пострадал от мнительности вождя. Меньше всего ожидал Званцев, что былой советник Сталина на Тегеранской конференции, советский посол в Англии во время войны, ныне академик, Майский будет арестован и Агнию Александровну окружит пустота.
Званцев помнил, как Майские были первыми слушателями его рассказа “Взрыв”, а потом беседу с Майским, которого крайне заинтересовало, как Званцев сочинил свой “Пылающий остров” во время поездки с дочкой-школьницей вдоль черноморского побережья. Он нашептывал ей, укачавшейся в пути, тут же придуманные главы, напечатанные им потом по памяти на пишущей машинке. Он представить себе не мог, что этого старого большевика, дипломата и академика, могут арестовать. Однако Иван Михайлович разделил участь врачей Кремля…, а по словам Майской, Званцев был единственным из знакомых, кто не отвернулся от нее.
Но прав оказался погибший за верный диагноз профессор Виноградов. Второе мозговое полушарие не выдержало нагрузки страдающего манией преследования вождя, наделенного безмерной властью и страхом за себя. Он умер в одиночестве на подмосковной даче, валяясь на полу в одной из ее комнат, куда никто не решался войти.
Но смерть Великого параноика потребовала человеческих жертвоприношений в чудовищной давке толпы желающих увидеть труп “Вождя всех времен и народов”, выставленный в Колонном зале. Повторилась трагедия Ходынки, когда множество людей, пришедших на коронацию императора Николая II, подчиняясь неведомым законам стадности, раздавили, растоптали упавших. И вот теперь такая же безумная, неуправляемая толпа в трагическом смешении биополей стремилась посмотреть на покойного Диктатора. Двадцать семь лет, как предсказал Великий прорицатель Нострадамус, держал он в страхе и почитании народы своей страны, беспощадно расправляясь с неугодными.
Званцев жил у Тани на Пушкинской улице в соседнем с Колонным залом доме. Мимо него, вереницей шел народ, уже пройдя ужас давки на Трубной площади. В старинной квартире, кроме парадного входа был еще и черный, со двора на кухню. Неведомо как узнав об этом, группа людей ворвалась через кухню и, выйдя через парадную дверь на Пушкинскую, смогла пристроиться в текущий по улице поток. Их примеру последовал и Званцев, взяв за руку четырехлетнего сына Андрюшу, чтобы он на всю жизнь запомнил лежащего в гробу “великого человека”, как привык он его считать. О том, что творилось на Трубной площади, не подозревал. Открыв парадную дверь на улицу, он вместе с сынишкой спокойно пристроился в живую очередь и вскоре проходил мимо утопающего в цветах гроба с мертвецом, чье заметно рябоватое лицо не походило на миллионы его портретов. Званцев  смотрел на покойника, удивляясь, что этот невзрачный человек повелевал более, чем шестой частью света, держа в страхе и свою страну, и остальные страны мира.
Через несколько дней к ним с Таней прибежала дочь профессора Фельдмана Валентина Александровна. Задыхаясь от радости она сообщила:
— Я только что говорила с папой по телефону. — Следователь на Лубянке позволил ему позвонить домой из его кабинета.
— Просто не верится, — изумился Саша, — и что же сказал тебе папа?
— Что скоро вернется.
— Совсем непонятно! Почему нельзя сразу отпустить, а волновать родных невиновного, которые поверить своему счастью не могут?
Они не знали, что надо сперва лишить награды “разоблачительницу” и уж потом отпустить невинных на свободу.
— Ты прав, Саша, мы поверить сами себе не можем. Но я пойду домой, а то скоро час ночи.
— Я провожу тебя.
— Я постоянно здесь хожу одна. До Воротниковского переулка не так уж далеко.
— Нет уж, позволь проводить тебя, чтобы ничто не омрачило такой радостный день.
— Конечно, Валюша, он проводит тебя, — вмешалась Таня.
Пустынна была ночная Пушкинская улица. Гремевший трамвай давно сняли с нее, и редкая автомашина проезжала в этот поздний час. Только на площади Пушкина у его памятника виднелись прохожие или встречавшиеся здесь парочки.
Но Саша с Валей не присоединились к ним, а обойдя здание Радиокомитета, вышли на улицу Чехова. И скоро оказались на Воротниковском переулке, где находились кооперативные дома работников искусств.
— А ты знаешь, Валюша, что мы с Женей бывали здесь в полуподвале под вашей квартирой лет двадцать тому назад, задолго до нашего знакомства.
— Это когда там ютился Центральный дом работников искусств, а дом ЦДРИ на Пушечной еще не был построен?
— Здесь шахматной команде “Зенита”, где мы с Женей играли, вручал победный приз Всесоюзного первенства экс-чемпион мира Эммануил Ласкер, эмигрировавший из фашисткой Германии.
— Очень занятно. Вот мы и пришли. Надеюсь, следующую шахматную партию вы с Женей будете играть уже при папе. Спасибо, Сашенька, что проводил меня. Дай я тебя за это поцелую.
И они расстались. Званцев вышел на Воротниковский переулок и услышал за собой шаги. Ощущая преследователя, Званцев ускорил шаг. Но кто-то затопал за ним быстрее. Тогда Саша повернул по Пименовскому не налево к пустынной улице Чехова, а направо к людной улице Горького. Тогда за спиной его послышался свисток и топот бегущих ног.
Званцев выжидательно остановился.
— Стой! Стой! — кричал, поравнявшись с ним худощавый человек в холщовом переднике.
— В чем дело? — раздраженно спросил Званцев.
— А с энтим делом в отделении разберутся. Шагай назад наперед меня.
— Никуда я с тобой не пойду, — решительно заявил Званцев, выходя на улицу Горького и делая знак проезжавшему такси.
Но дворник не отставал и свистел в милицейский свисток.
Таксист остановился, открыв дверцу.
— Куда едем? — заинтересованно спросил он.
— Доставь задержанного мной в милицию. Он целовался с дочерью врага народа, врача-убивцы.
— А это что? Запрещается? — насмешливо спросил таксист.
— В милиции разберут запретно энто али нет.
— Разобраться надо, что это за тип со свистком гоняется с неизвестной целью за прохожими, — садясь в открытую таксистом дверцу, произнес Званцев.
— Стой! Стой! Попытка к бегству! Стрелять буду! — завопил и снова засвистел ночной страж.
— Да ты не шуми. Не знаю, кто кого задержал. Свезу обоих. А кто платить будет? Ты что ли?
— Пусть сядет. Я заплачу, — заверил Званцев. 
— Кто заказывает музыку, тот и танцует, — глубокомысленно вымолвил таксист, открывая заднюю дверцу.
Страж взгромоздился на пассажирское сиденье. Всю дорогу до ближнего, десятого отделения милиции бормоча:
— Ладно задержан, не ушедши. Товарищ Сталин, отец наш, царствие ему небесное, учил. Враг нынче везде, как  вошь, и  кем хошь обернется. Севодни с ведьмой в поцелуйчики, а завтра с ейной помощью под власть подкоп.
Таксист остановился перед горящей вывеской “Милиция”. Званцев расплатился и попросил подождать.
— Подожду, — согласился таксист. — Мне самому интересно. Показания дать могу.
К дежурному, сидевшему за низкой перегородкой, вошли втроем. Дежурный, не глядя на них потребовал:
— Документы.
— Вон энтот гражданин в подъезде с дочкою врача-убивцы целовался, и потому мной задержан. Скрыться не удалось...
Дежурный поднял глаза на обвинителя и повторил:
— Документы.
Дворник полез под фартук, достал смятую бумажку, разгладил ее и протянул милиционеру. Званцев пошарил по карманам и нашел только красный пропуск на лобовое стекло машины с правом проезда полковника Званцева А.П. через все КП без предъявления документов.
— Вот в кармане залежалось, оставил на память о фронте. Писатель я, Званцев. Документы в кителе.
— А вы что? — спросил дежурный таксиста.
— А я их привез. Могу дать показания, как они друг дружку задержали.
— Можете ехать. И вы, товарищ полковник, тоже. Вам на дом пришлем извинение. А с тобой, — обратился он к дворнику, — разбираться будем. Административное взыскание за превышение обязанностей.
Уходя Званцев с таксистом, слышали:
— За что, гражданин начальник? Он же с Хвельманшей тискался. Верой и правдой служу...
Очень довольный таксист отвез Званцева домой.
Скоро на Танин адрес пришло уведомление, что гражданин такой-то за превышение служебных обязанностей подвергнут административному взысканию. Извинений за прошедший инцидент принесено не было.
А на следующий день, когда Александр Исидорович Фельдман был уже дома, раздался взволновавший Званцева звонок Ивана Михайловича Майского. Он благодарил  за внимание во время его отсутствия к жене Агнии Александровне, рассчитывая пригласить Званцева к себе по важному делу.
И через несколько дней Званцев пришел к нему в академическую квартиру на улице Горького, напротив Моссовета, с окнами на памятник Юрию Долгорукову.
Майский сам открыл ему дверь и провел в небольшой кабинет рядом со столовой:
— Помните нашу беседу о том, как вы создавали ваш “Пылающий остров”, рассказывая его своей дочке в пути, и потом по памяти записали на машинке.
— Конечно, помню, Иван Михайлович.
— И это пришло мне на помощь в одиночной камере на Лубянке. Меня допрашивали следователи в две смены, а в третью надзиратели не давали спать, не позволяя ни сесть, ни лечь, — Майский встал, невысокий, лысеющий. Твердым шагом прошелся по кабинету, вернулся к столу и стоя продолжал:
— Они представить себе не могли, что я, отказываясь подписать вздорные показания, стремился обратно в камеру, чтобы стоя уноситься в мир фантазии, сочиняя и запоминая наизусть, как и вы, главы задуманной повести о путешествии из Москвы в Лондон вокруг Африки. Это привелось мне сделать самому во время войны, чтобы добраться, минуя фронты, до своего посольства. Вернувшись на свободу за отсутствием какой-либо вины, я позвонил вам, одновременно вызвав стенографистку, и продиктовал ей повесть, которую помнил наизусть. В ее создании я черпал силы, чтобы выстоять на Лубянке в неравной борьбе.
— Запомнить всю повесть наизусть? Я знаю только один случай, когда заместитель директора металлургического комбината, где я работал, Чанышев Садык Митхатович, в юности запомнил наизусть весь Коран, не зная арабского языка.
— Вы забываете свой пример с “Пылающим островом”. Вот почему я считаю вас крестным отцом этой рукописи и прошу, ознакомившись с ней, передать ее в издательство.
Спустя годы заслуженный писатель Званцев, разбирая книжный шкаф подаренных ему авторами книг, вынул одну из них: И. Майский “БЛИЗКО - ДАЛЕКО”, повесть. Государственное издательство “Детская литература”, 1958 год, с надписью: “А. П. Званцеву, крестному отцу этой книги от благодарного автора. И. Майский.”
Так хранил он память о последней жертве репрессий Великого параноика, о Майском, сумевшем силой характера выстоять в неравной борьбе. Он вышел на свободу одновременно с оправданными “врачами-убийцами”, последним задержанным по делу которых оказался Званцев...

Глава четвертая. Реки вспять
Текли не только реки вспять,
Повернута сама История.
 
За обычной шахматной партией Званцев и Загорянский обсуждали глобальные события, потрясавшие страну.
Женя был умнейшим, начитаннейшим человеком. Он обладал, как Сталин, даром молниеносного фотографического чтения, и Саша не раз проверял друга, поражаясь, что тот может цитировать незнакомую страницу, лишь мельком взглянув на нее. Он прочитал до последней книги свою личную библиотеку, а также и Валину, и ее отца. Но насколько щедро наделила его способностями Природа, настолько расточителен он был в жизни, не в силах отказаться от острых ощущений, которые получал, проигрывая на скачках и бегах или в ночных бдениях за карточной игрой, внушив себе, что он якобы выигрывает.
Женя был аристократически красив. В свое время успешно боксировал, но нездоровый сидячий и лежачий образ жизни с превращением дня в ночь и ночи в день, а также прекращение тренировок боксера, способствовали его чрезмерной полноте, что не мешало ему пользоваться успехом у дам. Он свободно владел французским языком и удачно переводил французских авторов. Так в его переводе познакомились советские читатели с таким писателем, как Жорж Сименон. Женя чутко следил за политическими событиями и делал всегда трезвые выводы.
— Как ты, Саша, смотришь на проект инженера Давыдова с поворотом Великих Сибирских рек через Тургайский перевал в Среднюю Азию?
— Размах не уступает Арктическому мосту или Молу Северному. А потому мне по душе. Давыдов выступает по радио и аргументирует цифрами.
— И они-то больше всего меня смущают, — продолжал Женя. — Одно дело – фантастический роман. Там с тебя взятки гладки. Другое дело – практическое воплощение. В погоне за хлопком, для орошения полей воду Аму-Дарьи расходуют без меры, и она не попадает в Аральское море и, помяни мое слово, высохнет Арал, поскольку с другими морями не соединен. И цифры не помогут.
— Во всем нужна мера, но это не значит, что следует отказаться от мечты.
— Манилов у Гоголя тоже был мечтателем.
— Мечта мечте рознь. Я имею в виду не маниловщину, а способность человека видеть то, чего еще нет, но что способно изменить условия жизни, стать новой ступенью прогресса. Такая мечта – первый этап проектирования. Без фантазии нет наук. И долг фантаста не только заглядывать, но и забегать вперед, звать за собой читателя, которому и воплотить завтра сегодняшнюю мечту.
— А вот что будет завтра никто не знает. Ты был на американской выставке “Мир завтра”. Похоже ли наше с тобой сегодня на вчерашнее представление о нем?
— Пожалуй, нет. Смелые архитектурные проекты не воплощены. А технические достижения в полной мере в Нью-Йорке не предвиделись, и дальше рекламы новых марок автомобилей и бытовой техники там не шли. А наш ХХ век в равной степени может считаться и веком автомобиля, и радио, и телевидения, и авиации, и грядущего завоевания космоса, и автоматики, и электронно-вычислительных машин, и веком атома. Все это ступени цивилизации, у которой по Виктору Гюго две стороны: добродетельная – это мир, торжество справедливости и прогресса. И другая преступная – война. И потому ХХ век  можно  назвать “веком достижений и преступлений”.
— Преступлений, прежде всего, от политики? Казалось, страшнее зверя нет, чем Лаврентий Павлович Берия. А после смерти отца всех народов, ему не дали взять бразды правления, а хитрый русский мужичок, если не сказать хохол, Никита Сергеевич Хрущев – у власти. А Берия наступал ему на пятки с заготовленными стандартными обвинениями в измене Родине и партии, чего страшились все члены Политбюро. И смотри, что получилось. Берия решил сыграть на деле “врачей-убийц”. Сам же начал его в угоду “папе”. А после смерти вождя решил приписать себе торжество справедливости и освобождение невинных профессоров. А Хрущев понимал, что Берия метит в диктаторы, и объединился с подлинным героем Победы, с маршалом Жуковым, и с его помощью арестовал Берию. Здесь версии расходятся. Один из моих преферансистов близок с сыном Берии и утверждает, с его слов, что Берию застали в его особняке, огороженном высокой стеной, выходящей на Садовое кольцо. Ему привозили туда захваченных на улице хорошеньких женщин, до которых  был он охоч. И когда к нему явились с обыском, оказал вооруженное сопротивление. И по окончании обыска из  дома вынесли носилки. И на них якобы был труп Берии. А все остальное будто бы – спектакль с подставной куклой: и содержание Берии в бункере Штаба Московского военного округа, и суд над ним с предъявлением нелепых обвинений, взятых из его собственного арсенала для политических противников. Не верю я, что он был провокатором царской охранки и шпионом иностранных государств. Его били собственными оружием, не дав исполнителям труда чем-либо обновить расправу. Наш народ приучен, что вчерашний бог или архангел оказывался наймитом исконных наших врагов. Берию вполне можно было бы засудить за его собственные деяния и расстрелять в бункере, предварительно распяв там на стене, как это и произошло. Но требовалось тронуть священное имя, — и здесь Женя Загорянский даже в задушевной беседе с Сашей Званцевым умолк.
— А я не верю версии картежника. Она нужна сыну Берии, чтобы обелить отца романтикой борьбы. Суд над Берией был судом не над куклой, а над периодом террора, бросающего тень и на священное имя Сталина, — парировал Загорянского Званцев, невольно предсказав  величайшее событие на ХХ съезде партии, когда осудили все же не Сталина, а только культ его.
— Да, — глубокомысленно заключил Загорянский, когда у них с Сашей зашел разговор о культе личности Сталина. — Сначала надо было убрать Берию, а уже потом выпускать джина из бутылки.
— Думаешь, джина из бутылки?
— Уверен, что Хрущев не представлял себе, какую цепную реакцию вызовет своим благородным и дерзким поступком. Сейчас поднимут голову многие мыслящие люди. Ведь на этом культе держалась Советская власть. Он был вроде цемента, скрепляющего отдельные кирпичи или блоки.
— Цементом был не столько Сталин, сколько воплощенная в нем идеология. Она не исчезла вместе с ним, и я решил вступить в партию.
— Что? Хочешь наверх ринуться, занять освободившиеся места правителей после отставки Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова?
— Ты упрощенно и даже цинично смотришь на вещи. Я не претендую ни на какие посты, не сую нос в Большую политику. Ты холодно отрицаешь идейность?
— Ты сын купеческой семьи по отцовской и шляхтич по материнской линии! Зачем это тебе нужно? Ты никаких должностей после ухода из института не занимаешь. В руководство не лезешь. Не пойму тебя.
— Именно поэтому я и хочу сделать этот шаг. Он не сулит мне никаких выгод. Я не партийцем хочу стать, а коммунистом, поскольку уверовал в этот общественный строй.
— Есть русская поговорка “Не в свои сани не садись”. Хорошо бы она к тебе отношения не имела.
— Мои это сани, мои! Это сани каждого честного человека.
— Желаю тебе эту нешахматную партию не проиграть.
— Я не проиграю, начиная “дебют с чистой совестью и открытым сердцем”.
— Не знаю чего больше: изумляешь или восхищаешь ты меня, Саша. Дебютная позиция твоя обещающая. Впереди и позиционная борьба, и комбинационный шторм. Дерзай. И не попадай в цейтнот”.
В парткоме Союза писателей, куда Званцев подал заявление о вступлении в партию, он заполнил анкету, сразу вызвавшую недоуменные вопросы.
Выяснить существо нового претендента стать кандидатом в члены КПСС поручили детскому писателю детективного жанра с фантастическим уклоном Томану. Он побывал не только в институте электромеханики, где получил высокую оценку первого главного инженера, но и в районных отделениях МВД и Госбезопасности.
— Мы проверяли деятельность товарища Званцева за рубежом. Будучи уполномоченным ГКО в звании полковника, он, обладая огромными возможностями, в отличие от своих коллег на других фронтах, никак не использовал свое высокое положение в личных целях. Ничего ценного для себя не привез, справившись с порученной работой инициативно и успешно. В конце войны получил тяжелые ранения, что не помешало ему привести в Москву колонну автомашин с трофейным грузом, — сообщали Начальники силовых ведомств посланцу писательской партийной организации.
Последний недоуменный вопрос к вступающему в ряды партии возник уже на партийном собрании.
Былая комсомолка ехидно спросила:
— Как понять заполненную вами анкету, где вы пишете, что работали сперва машинистом, а потом вдруг масленщиком? Это вызывает недоверие ко всей анкете.
— Машинистом, если не сказать “машинисткой”, я работал тринадцатилетним мальчишкой в Омском Губздраве, окончив курсы машинописи и стенографии в 1919 году, а масленщиком в 1922 году, как слушатель Омского механико-строительного техникума, у паровой машины парохода, плававшего по Иртышу.
— Небось девичьим голоском свиданья мужикам назначал по телефону,— раздался голос места.
— Бывало, — признался Званцев, вызвав общий смех.
— Теперь мне все ясно, — постучал карандашом о стол председательствующий, — и даже забавно. О вашем семейном положении с вами будет говорить секретарь райкома, который после нашего партийного собрания пригласит вас к себе.
Партийное собрание состоялось из-за ремонта не в помещении Союза писателей, а в столовой Литературного института имени Герцена на Страстном бульваре рядом с Камерным театром.
Это было серое полуподвальное помещение, собравшее членов партии, прозаиков. Почти никто из них произведений Званцева не читал, и знакомились они с ним по анкетным данным. Томан дал справку о проведенной им проверке соискателя.
Затем начались вопросы к самому претенденту:
— Вы не состояли ни в пионерской, ни в комсомольской организации из-за непролетарского происхождения, — задавал вопрос Лазарь Лагин. — Что же способствовало вашему становлению, приведшему теперь вас без благотворного влияния коллектива в 48-милетнем возрасте в партию?
— В пионерские годы я был уже совслужащим и в детском кругу не вращался. Кроме того, имел не рабоче-крестьянских родителей, что мало способствовало бы моему вступлению в комсомол. Но коллективизм был привит мне, пусть это никого не удивит, командными соревнованиями шахматистов, в которых я участвовал. Академическая успеваемость в институте способствовала прохождению мною классовой чистки, когда из института изгонялись чуждые элементы. Ну, а после окончания института, я всегда равнялся по передовым коммунистам, стремясь быть непартийным большевиком. И сейчас стою перед вами не как сын своих родителей, ставших в наше время рядовыми трудящимися, а как самостоятельный человек, не стремясь получить от этого какую-либо выгоду. Я пришел со своим литературным багажом. Мой “Пылающий остров”, печатался не только у нас в “Пионерской правде”, но и в органе французских коммунистов “Юманите”, по словам Главного редактора газеты Анри Стилла, как острое идеологическое оружие. Я хотел бы, чтобы эти слова французского коммуниста прозвучали рекомендацией меня в ряды нашей партии.
Партийное собрание единогласно приняло Званцева в кандидаты партии. Но предстояло пройти еще собеседование с секретарем Краснопресненского райкома партии.
Вечером за обычной шахматной партией Женя Загорянский спросил:
— Ну, каково было свидание с партбоссом?
— Главный вопрос касался моральной чистоты члена партии и моих семейных дел.
— На путь истинный наставлял?
— Он сказал, что это единственное, что меня не украшает, и для члена партии нетерпимо. Это ведь великое дело, Женя, прозрачность каждого члена партии перед нею.
— Что ж он тебе предложил? Вернуться в старые семьи, где твое место уже занято? Или гарем завести?
— Нет. Можешь посмеяться надо мной, но дело до религии дошло.
— Но вы же оба атеисты!
— Тем не менее, его устроило только мое заверение, что у меня жена, как у попа, последняя.
Загорянский расхохотался:
— Ну, я Тане принесу поздравление с вечным мужем. Оказывается, нерушимые браки заключаются не на небесах, а в райкоме партии.
— Это не так смешно, как серьезно. Членство в партии накладывает нелегкие обязательства.
— Хорошо бы все материалисты были такими идеалистами, как ты.

Глава пятая. Дети
Пройдя судов суровый круг
Он начал снова все сначала.
 
Лето 1950-го года Саша с Таней и полуторагодовалым сынишкой Андрюшей проводили в Дуболтах на Рижском взморье, в Доме творчества писателей, а потом сняли комнату у его завхоза.
И вдруг в самый разгар сезона, Саша объявил, что должен немедленно съездить в Москву, вызывает киностудия Центрнаучфильм. Идет озвучивание его текста к картине режиссера Разумного о плане ГОЭЛРО. Таня взгрустнула, но безропотно осталась с Андрюшей в гостеприимной семье дяди Типы, как называл Андрюша.
А через неделю получила загадочную телеграмму: “ГОЛОСТ ТЧК ПЬЕМ ГУЛЯЕМ КОЛЕЙ ТЧК САША”.
Ни Таня, ни оборотистый дядя Типа с женой, ни премудрый директор Дома творчества Бауман расшифровать загадочное послание не могли, пока сам Званцев не приехал за семьей.
— Что за странную телеграмму ты прислал? У нас никто понять ее не мог, — спросила Таня после радостной встречи.
— Что ж в ней непонятного? — удивился Саша.
— Вот посмотри и объясни, —  Таня протянула телеграфный бланк.
Саша взглянул и расхохотался:
— Так здесь только одна буква ошибочна. Не ГОЛОСТ, а ХОЛОСТ .
— А это как понять? — с улыбкой спросила Таня.
— В Москву через Дом творчества меня вызвал Коля Поддьяков. Слушалось дело в суде о моем разводе с Инной Александровной.
— Так ведь тебе в последней инстанции, в Верховном суде отказали, несмотря на то, что Инна Александровна уже во второй и в третий раз состоит в гражданском браке “де факто”, как мы с тобой, а развода тебе не дает.
— И наш Андрюша, мне в укор, носит нелепую фамилию Малама-Гладких. — отозвался Саша.
— Это в ЗАГСе неверно прочитали мои документы. Моя мама Гладкая, а папа Малама.
— Вот этого я допустить не мог. Напрасно судьи думали и Иннин адвокат, былой наш друг Танчук, считал, что я теперь навек закабален. А в законах наших нет запрета, проиграв дело во всех инстанциях, не начать его снова, что я и сделал. И суд, как бы на свежую голову, признал бессмысленной попытку склеить прежнюю семью, а новые две разрушить. И вот впервые в совершеннолетнем возрасте я холостой и предлагаю тебе руку и сердце. И вместе с Андрюшей мы все трое будем носить одну фамилию Званцевых.
На скромной свадьбе Тани с Сашей были двое примечательных гостей: Коля Поддьяков и маленький Андрюша, поздравивший поженившихся родителей.
Но тяжким грузом для Званцева оставались оставленные им дети. Материального их обеспечения с его стороны для него было недостаточно. Он потерял нечто невосполнимое.
В Аленушке души не чаял дед. Из Лося приезжал к малышке каждый день, и мать, поступившая на работу в институт Иосифьяна, не боялась оставлять ее на попечении старика, умевшего делать все по дому, любящего, заботливого. Он более, чем заменял девочке отца. И с дедом Петей вместе, как подросла, по отцовским путевкам ездила на Рижское взморье, в Дуболты, в Дом творчества, и подружилась там с младшим братиком Андрюшей.
В послевоенное “бдительное время” Инну Александровну, немку по рождению, из института электромеханики уволили, и она поступила заведующей лабораторией испытания электрических машин в МЭИ, а вскоре сошлась там с механиком этой лаборатории Александром Ивановичем, что не мешало ей требовать возвращения Саши Званцева в семью.
Но у него уже окрепла новая семья с маленьким Андрюшей, залогом обретенного с Таней счастья.
Судьбина ж злая выбирает для ударов самое болезненное место.
В предмайские дни 1955-го года погода баловала москвичей, и Андрюша гулял в группе малышей у Большого театра. Там в сквере у фонтана на скамеечках сидели ветераны, назначая здесь место годового сбора. И командиры, поседевшие за десять лет, радостно узнавали и обнимали своих солдат. А те по-прежнему во фронт тянулись, огонь противника и выполнение команды вспоминали. И тут же ребятишки под Анны Ивановны ласковым присмотром свои игры затевали, и если слышалось “Пиф-паф”, вставал тут старый генерал и говорил:
— Ребятки, не надо повторять войну. Хочу, чтобы  вы ее не знали и чтоб никто из вас от пуль не погибал.
Но есть беда и кроме пули...
Пришел тогда из скверика Андрюша, и вскоре слег, занемог. Температура вдруг вскочила, и озноб бьет его.
— И где мог мальчик простудиться? Придется доктора позвать.
Из Поликлиники Литфонда обычно к детям вызывали Нину Васильевну, чуткого врача.
Званцев встретил ее словами:
— У нас Андрюша что-то заболел, должно быть простыл. Быть может грипп? 
— Сейчас проверим, — пообещала Нина Васильевна, и прошла через проходную в комнату Таниной мамы и ее мужа Сергея Павловича, обожавших мальчика. Андрюша лежал на кровати. Нина Васильевна присела на ее краешек:
— Ты мне скажи, какие это у тебя рыбки в аквариуме?
Андрюша улыбнулся и тихо-тихо ответил:
— Мои рыбки...
— Ляг на спину, родной. Теперь я просуну руку тебе под затылочек. На хвостиках у рыбок вуальки, как у важных дам. Это так красиво!
— Это хвостики у них такие. Вуалехвостки.
— Я детям расскажу, какие рыбки у тебя. Ну, поправляйся, милый. Я маму научу, как сделать так, чтоб ты скорей гулять пошел.
— И папу, — попросил мальчик.
— Конечно же, и папу тоже, — пообещала врач, и прошла в соседнюю комнату, за ширму, где ее ждали обеспокоенные родители.
Они не хотели мешать доктору в общении с пациентом, но чутьем и по выражению лица врача, предчувствовали недоброе...
— Увы, друзья мои, не грипп, боюсь, что дошла до нашего Андрюши эпидемия полиомиелита... Грозит бедняжке паралич... или летальный исход. В Америке получили вакцину против этой страшной болезни, но они вместо вакцины грозят нам атомной бомбой.
— Но что нам делать, Нина Васильевна?
— Дай Бог, чтоб я ошиблась. И это все пока, что я могу сказать. Я завтра снова к вам приду.
Званцев, едва владея собой, проводил до дверей Нину Васильевну, и позвонил в квартиру Фельдмана, рассказал все Вале. Она тотчас же примчалась, чтоб поддержать друзей. Но как медик, была бессильна.
— Могу одно сказать, что Нина Васильевна распознала полиомиелит, когда симптомы не ясны. Недаром она говорит о возможной своей ошибке. Хотелось бы надеяться на это...
Но надежда оказалась напрасной.
30-го апреля мальчику стало хуже, а первого мая он стал задыхаться. Надо было во что бы то ни стало достать как можно скорее кислородные подушки.
Званцев побежал на Площадь революции, выходившую на Красную площадь, где прошел парад, и шла теперь первомайская демонстрация трудящихся.
У Музея Ленина стояла легковая машина.
Званцев бросился к ней.
На заднем сидении скучала нарядная дама.
— Умоляю вас, вы женщина, чуткая, поймете. У меня умирает сынишка, нужны кислородные подушки. Позвольте воспользоваться вашей машиной. Это здесь недалеко, — сбивчиво говорил Званцев.
— Это машина генерала... — важно заявила дама, назвав фамилию. — Он сейчас на трибуне в числе почетных гостей. И в любую минуту может вернуться. Его машина не может уехать без него. Это надо понимать.
Званцев покраснел от стыда за генеральшу. Он не стал пререкаться с ней и побежал через площадь к Метрополю, где увидел автомашину. Шофер ее откликнулся на исступленную просьбу Званцева и доехал с ним до аптеки №1 на улице 25 Октября, где он приобрел несколько кислородных подушек.
Обратно на Пушкинскую ехали по Кузнецкому мосту и регулировщик, сидя в “стакане”, перекрыл красным светофором путь. Званцев высунулся из опущенного окна и показал милиционеру кислородную подушку. Тот понял и махнул рукой, чтоб проезжали.
Мужичок-шофер близко к сердцу принял горе Званцева.
— Ты отнеси подушки-то, а я подожду. Может еще что привезти надобно.
— Спасибо, друг! Я мигом.
“Да, дама в машине была на генеральском уровне, а этот – на солдатском”, — подумал Званцев.
Около Андрюши суетились мама, бабушка и Валюша Фельдман. Кислородные подушки были ко времени. Но и кислород не помогал.
— Надо везти мальчика в Русаковскую больницу. Они получили аппарат для искусственного дыхания. Сашенька, ты отпустил машину?
— Нет. Шофер сам вызвался подождать.
— Тогда бери Андрюшу на руки и спускайся вниз, — распоряжалась Валя. — Мы с Таней поедем вместе с тобой. Я устрою, чтобы Андрюшу приняли.
Званцев снес сына в ожидавшую машину. Таня и Валя, сев на заднее сидение, положили мальчика себе на колени.
— Русаковская больница. Это за Сокольниками, —  объяснила Валя.
Шофер осторожно вел машину. Андрюша дышал только через кислородную маску. В больнице его сразу приняли и повезли на каталке в процедурную. Званцев и Валя шли рядом.
Дежурная женщина-врач и процедурная сестра встретили их смущенно.
— Мы только что получили и еще не опробовали этот аппарат, — указали они на устройство, похожее на египетский саркофаг или футляр контрабаса.
— Давайте, испробуем его на мне, — предложил Званцев. — А потам положим в него Андрюшу.
— А ты не боишься, Сашенька? Живым в гроб ложится? — спросила Валя.
— Ну, что ты, Валя. Это ведь для Андрюши нужно. Я для него и в могилу бы лег.
— Там от тебя мало пользы было бы. А сюда залезай. Вот так. Теперь, давай, я на тебе корсет затяну, который сжимать и отпускать твою грудную клетку будет. Все, Сашенька, вылезай. Аппарат больше не понадобится.
— Как так? Как же Андрюша?
— Ему-то уже и не нужно искусственное дыхание, — сказала Валя и заплакала.
Званцев понял все и похолодел. Слезы потекли по его окаменевшему лицу. Он выбрался из аппарата и подошел к кушетке, где лежал еще теплый его любимый сын. У изголовья сидела Таня и молча рыдала. Плечи ее вздрагивали.
Это был самый страшный удар, который испытал Саша Званцев за свои неполные пятьдесят лет жизни.
  
Обращение ленинградского кинорежиссера Клушанцева поставить по их совместному сценарию научно-фантастическую картину в киностудии “Леннаучфильм” привело Званцева в Ленинград, и он поселился в “Европейской гостинице”. В старинный номер постучали. Званцев ждал кинорежиссера Клушанцева для работы над сценарием, но в дверях стоял статный молодой человек в форме курсанта Высшего военно-морского училища инженеров оружия.
— Здравствуй, папа. Я пришел к тебе.
— Более радостного сюрприза и придумать для меня нельзя. Как же ты решился?
— Да вот вырос и поставил себя на твое место.
— И что же? Осудил?
— Понял, что сам поступил бы точно так же.
— Хочешь сказать, что дурные примеры заразительны?
— Как раз этого я и не скажу, раз к тебе пришел. Я хочу разделить твое горе потери сына. Убедить тебя, что другой сын с тобой.
— Спасибо, Олешек. Я храню твои снимки Андрюши. И благодарен, что ты приходил к нам за ширму и считал Андрюшу своим братиком.
— Я был в Ленинграде в те горькие дни. У нас с Аленушкой нет никаких оснований отказываться от отца.
— Тогда давай дружить. Рассказывай все о себе.
— Буду военным моряком, инженером, как и ты. Ты не думай, что я осуждаю тебя за уход в литературу. Напротив, я горжусь тобой. И твои книги знаю наизусть.
— Надо ли говорить, как это меня радует. А как ты? С кем дружишь?
— Для меня товарищи дороже всего. Крепкие узы, взаимопомощь, взаимовыручка. Стоять друг за друга.
— Вот это молодец! А как девушки?
— Не без этого. Опять через тебя. Уверяет тут одна, будто я твое лучшее художественное произведение. Загибает. И романов твоих, может быть, не читала, а так... для красного словца...
— Я в твои годы уже отцом был. Примером тебе быть не хочу.
— Ты свою жизнь не только этим отметил. Есть, чему подражать.
— Живи своим умом, никому не подражая. Чувство товарищества, о котором сказал, свято храни.
— А у меня иначе не получится.
— Мне радостно увидеть тебя таким. Как проходит твоя учеба, вернее сказать, по военному говоря, служба?
— Очень интересно. Я специализируюсь по противовоздушной обороне.
— Что? Самонаводящиеся снаряды?
— Есть у нас такой комплекс.
— О большем не спрашиваю. Твоя старшая сестра Нина за первую атомную бомбу получила Орден Ленина.
— Это здорово! — искренне восхитился Олег.
— И бабушка твоя Магдалина Казимировна тоже награждена Орденом Ленина, за преподавание детям музыки.
— Я думаю, что музыка лучше атомной бомбы, хотя та и нужна для сдерживания зарвавшихся обладателей атомного оружия.
— Музыка лучше, говоришь? А ты ее не забросил после музыкальной школы?
— Нет. Организовал небольшой джаз-оркестр и дирижирую в нем.
— За это хвалю! — и отец обнял сына. — Я закажу, чтоб завтрак на двоих принесли сюда. Или, хочешь, пройдем в ресторан.
— Нет лучше здесь. Ведь надо многое сказать.
— Конечно лучше здесь, — и Званцев сделал по телефону заказ.
И сидя за чашкой кофе, они беседовали так, как будто бы не расставались на несколько лет. И это был один из счастливейших дней жизни Званцева.

Глава шестая. Будапешт
Два города на берегах Дуная
Слились в один, соединяясь мостом.
 
Крупный европейский город со множеством исторических памятников, слился из двух городов по обе стороны Дуная: Буда и Пешт. Города были соединены мостом.
Званцев помнил еще дымящийся Будапешт, когда попал в него сразу после взятия города в тяжелых боях советскими войсками.
Он шел тогда по главной улице, остановившись перед книжным развалом. Одна из книг заинтересовала его “Алексей Толстой. ПОЛЕТ НА МАРС”, перевод на венгерский язык романа Алексея Николаевича “АЭЛИТА”. Поразительна была оперативность венгерских книгоиздателей, напечатавших эту книгу к вступлению Красной армии в Будапешт.
Помнил Званцев этот красивый город, возвращаясь через него во главе автомобильной колонны из Австрии на Родину.
И вот теперь он, председатель Центральной комиссии по шахматной композиции Всесоюзной шахматно-шашечной секции, прибыл сюда для организации Постоянной комиссии по шахматной композиции ФИДЕ.
Его сопровождал классик шахматной задачи профессор-металлург Александр Павлович Гуляев, его предшественник по руководству советскими проблемистами и этюдистами.
Их поселили в роскошном номере отеля, расположенного в саду на острове посередине Дуная.
Впервые ощутили они здесь европейский комфорт. Организационные заседания создаваемой комиссии проходили в конференц-зале этого отеля. Туда вышколенные официанты в манишках, с галстуками бабочкой по нескольку раз в день приносили во время заседаний подносы с крохотными чашечками горячего черного кофе.
Гуляев был на правах советника, а Званцева выбрали третьим вице-президентом. Первым стал югослав Петрович, а вторым – австриец профессор Гаузенбихель, президентом же – венгр, приезжавший в Москву, столицу мировых шахмат, с идеей создания такой комиссии.
В ней сразу выявился водораздел между восточными и западными шахматными композиторами. Западники считали шахматную композицию чистым искусством, не нуждающимся в спортивных званиях.
Званцеву при поддержке болгарина Ангелова и поляка Гржебана удалось убедить коллег, что этот вид искусства нуждается в своем выражении, чему может служить Альбом ФИДЕ с золотой коллекцией выдающихся шахматных произведений, ежегодно пополняемой специальной судейской коллегией по разделам задач и этюдов, оценивая их по бальной системе. Сумма баллов составит рейтинг автора, определяющий его право на звание интернационального мастера или гроссмейстера по шахматной композиции, соответственно другим видам искусств с их заслуженными деятелями и народными артистов или художниками.
Издание такого Альбома взял на себя Петрович при условии массовой подписки на него советских шахматистов, за что отвечал Званцев.
Званцев с Гуляевым были свидетелями, когда болгарин Ангелов и поляк профессор Гржебан заговорили на родном обоим армянском языке, а француз Гальберштадт общался с советскими посланцами тоже на родном ему русском языке.
Успешно завершив создание комиссии и заложив основы ее работы на будущие годы, Званцев с Гуляевым получили приглашение посетить советского посла в Венгрии Юрия Андропова.
Особняк, занимаемый посольством, поразил шахматистов своей роскошью. Мрамор, статуи, картины.
Встретивший их советник посольства, проводил приглашенных в роскошный кабинет посла.
Андропов встал из-за богатого письменного стола навстречу вошедшим и, пожав им руки, усадил в удобные мягкие кожаные кресла.
— Как складывалась у вас борьба на шахматной доске? — спросил он. — В комбинационном или позиционном стиле?
— Скорее в позиционном, — ответил Гуляев, — создали обещающую позицию для комбинационной игры Александра Петровича на будущем заседании в Вене в 1957-м году.
— А вы, Александр Павлович, не будете сопровождать его?
— Как в Спорткомитете товарищи Павлов и Писляк решат. Могут понадеяться на самостоятельность Александра Петровича. Он у нас писатель с именем.
— Как же, знаю. Не хотелось сразу огорошить его печальным известием о Фадееве.
— А что случилось с Александром Александровичем? — забеспокоился Званцев.
— Он застрелился у себя на даче в Переделкине, а супруга его, народная артистка Степанова гастролирует здесь с Художественным театром. Должна ехать в Югославию. Ее отъезд на похороны мужа сорвет гастроли театра. Заменить ее некому и она, встретившись со мной, ехать в Москву отказалась, поставив меня в трудное положение.
— Как это могло случиться с Фадеевым? — произнес Званцев. — Я знал его с самой лучшей стороны. Он в беседе со мной образно раскрывал сокровенные тайны писательского творчества. И отправил меня в желанное арктическое путешествие на ледокольном корабле “Георгий Седов”.
— Я сам задумывался над тем, что могло толкнуть Фадеева на этот страшный поступок. Очевидно, он стал жертвой политики, проводимой при Сталине Берией и его подручным Абакумовым. Они преступно создали обстановку, когда руководитель Союза писателей был вынужден санкционировать незаконные аресты писателей, своих друзей, и он считал, что служит коммунистической партии и делу Ленина-Сталина, отрекаясь от былых сподвижников. А после разоблачения товарищем Хрущевым культа личности Сталина и устранения заядлых преступников, какими оказались Абакумов и Берия, после волны реабилитации незаконно осужденных, бывшие друзья Фадеева начали возвращаться. И некоторые плевали ему в лицо. Можно понять внутренний разлад этого честного человека, когда стала известна подпись Фадеева на ложных обвинениях былых друзей и они имели право выразить свое презрение к нему, что испытывал к себе и он сам. А тут еще наложились творческие переживания, когда ему пришлось по указке свыше переписать свой изданный роман “Молодая гвардия”, осудив невинного Станкевича и возвеличив подлинного предателя Олега Кошевого, которого не удалось взять в Восточном Берлине, куда он не явился на встречу с матерью, укрывшись в Западном секторе.
Званцев слушал Андропова, потрясенный. Вместо знакомого образа внимательного, заботливого мастера художественного слова, приходящего на помощь молодому собрату, перед ним вставал несчастный, потерявший уважение к себе человек, пытавшийся залить крик совести алкоголем и нашедшем выход в направленном в сердце стволе ружья и спущенном курке.
Меньше всего мог подозревать Званцев, что внутреннюю трагедию Фадеева раскроет перед ним будущий руководитель КГБ, а через шестнадцать лет, на горестно короткий срок, глава партии и Советского государства.
Не знали Званцев с Гуляевым, идя вместе с приданным им переводчиком, молодым человеком, заброшенным сюда гитлеровцами и возвращающимся обратно в Советский Союз, что красивые, опрятные улицы города будут залиты кровью восставших против жесткой коммунистической диктатуры и возглавлявший их коммунист Имре Надь, пытавшийся придать венгерскому коммунистическому строю человеческое лицо, сложит свою голову, когда советские танки подавят восставших, применяя чудовищный варварский прием. Танк останавливался перед многоэтажным зданием, где засели восставшие, и стрелял разрывным снарядом в нижний этаж секции, разрушая поддерживающие перекрытия, и все верхние этажи ее разом обрушивались в образовавшуюся после взрыва пустоту.
Узнав об этом в Москве, Званцев не мог отделаться от овладевшего им ужаса и чувства ответственности за содеянное войсками его страны в недавно так гостеприимно принимавшим советских гостей городом. Он вспоминал высящийся на берегу Дуная памятник советским войнам, отдавшим свою жизнь за освобождение от фашистского ига жителей венгерской столицы, ставших теперь жертвами зверской расправы.

Глава седьмая. Совпадения
В день взлета в космос сателлита
Явился в мир мой сын Никита.
А. Званцев
 
Считается, что в одну воронку два снаряда не попадают, но в первых числах октября 1957-го года на Званцева совпадения свалились лавиной.
Неукротимую рвоту первой беременности Андрюшей десять лет назад Таня переносила с поразительной стойкостью. Районный врач, по редкому совпадению, Александр Сергеевич Пушкин, обладавший гипнотическим даром обезболивания родов, оказался бессильным помочь. Только небывалая сила воли будущей матери позволила Тане не только переносить эти мучения, но и не отказаться от сдачи государственных экзаменов в Педагогическом институте, который заканчивала заочно. Саша, чем мог, помогал ей, не отходя от нее в коридоре перед аудиторией, где принимались экзамены. Надо было обладать непостижимой для мужчин силой воли, чтобы выдерживать эти позывы и настолько владеть собой, чтобы успеть ответить по билету экзаменатору, вылетев пулей из аудитории, не зная полученной отметки. Ожидавший у дверей Саша принимал ее в объятия и, не считаясь с условностями, сопровождал в женскую комнату, помогая перенести судорожные спазмы, поддерживая влажный лоб, когда бедняжку выворачивало наизнанку.
И вот зная, что ее ждет, она решилась, ради общего с Сашей ребенка, еще раз пройти через эти мучения.
Они с Сашей были на Кавказе, в Кисловодске, когда Таня почувствовала, что ждет ребенка. Не задумываясь, она решила вернуться в Москву, настояв, чтобы Саша остался в санатории. А в Москве, страдая от знакомой неукротимой рвоты, обратилась к врачу-гомеопату Вавиловой. Та прописала ей поистине волшебные крупинки, заверив, что к вечеру рвота прекратится. Самым поразительным было то, что так и произошло. Когда муж позвонил из Кисловодска, Таня сказала, чтобы он и не думал приезжать раньше времени.
Приближался октябрь, когда знакомый главный врач ждал Таню в родильном доме.
И посыпались совпадения. Позвонили из Союза писателей.
— Александр Петрович, В Союзе по распределению вам выделили автомашину “Волга”, из числа обслуживавших “Фестиваль молодежи и студентов”. Будете покупать?
— Конечно! — воскликнул Званцев.
Бескорыстно отдав институту трофейные машины, включая резвую “Олимпию”, купленную им в Вене, он десять лет обходился без машины и только после кончины Андрюши по настоянию Вали Загорянской, работавшей вместо отца в поликлинике Большого театра, приобрел в 1955 году у тенора Кульчевского “Победу”. Новая “Волга” была его мечтой. И он сел в нее в тот день, когда Таня удивила акушеров своими шутками, вместо криков роженицы, подарив мужу сына.
А Званцеву еще позвонили из Союза, что он может получить ордер на выделенную ему двухкомнатную квартиру в новом писательском доме на Ломоносовском проспекте близ нового здания Университета.
Саша с Таней ждали этого ордера и заблаговременно приобрели югославский мебельный гарнитур, втиснув его в комнаты Таниных родителей. Между пустыми шкафами приходилось протискиваться боком. И последним приобретением была лестница-стремянка. Они тащили ее вместе из Мосторга, когда Таня ощутила схватки.
Пока она была в родильном доме, Саша доставил мебель в их квартиру, куда и хотел привезти жену с ребенком, но неожиданно запротестовала ее мама:
— И не думайте, что я отпущу дочь с новорожденным куда-то за город, где я не смогу ей помочь.
— Хорошо, хорошо. Я привезу их сюда к вам, а сам уеду обживать квартиру, которую мы так долго ждали. И вы втроем приедете ко мне в гости.
Так и получилось. Он привез на новой "Волге" Таню с крохотным Никитой к матери. Но уже на следующий день жена попросила показать ей их квартиру.
Саша расставил мебель по своему усмотрению, не вызвав у Тани никаких возражений. Она объявила матери, что остается здесь ночевать, и к своему удивлению не ощутила материнского сопротивления. Наталья Александровна лишь попросила, чтобы зять отвез ее на Пушкинскую. А Саше как раз надо было туда ехать. Вызывал Радиокомитет для выступления в эфире по случаю запуска в космос в Советском Союзе первого искусственного спутника Земли. Еще одно совпадение!
Званцев рассматривал этот запуск, как начало новой эры человеческой цивилизации, в которую вступил его сын Никита.
— Ты его в честь Никиты Сергеевича так назвал? — спросил Женя Загорянский, когда Саша заехал за ним и Валей на новоселье.
— Нет, Женя, я не со всеми его действиями согласен. Да и не способен я на такой подхалимаж. Я просто прочитал чудесную повесть Алексея Николаевича Толстого “Детство Никиты”. Хорошее русское имя.
— Значит, не во всем с Хрущевым согласен? Тогда я прочту тебе отрывок из своей пока тайной пьесы, написанной после того, как один из наших суперосведомленных картежников проговорился. Конечно, я не камикадзе, чтобы предложить это театру, но авторский зуд требует прочесть кому-нибудь. Лучшего слушателя, чем ты, не найду. Уверен, что ты сохранишь в тайне услышанное. Я даже Вале не прочитал, — сказал Женя, запирая изнутри на ключ дверь своей комнаты.
Вынув из сейфа рукопись и устроившись в кресле перед Званцевым, стал читать, как актерам театра:
“Н И К И Т А”
 пьеса в 2-х актах
Кабинет одного из секретарей Президиума ЦК партии. Письменный  стол, рядом другой для совещаний, бюст Ленина и портрет товарища Хрущева. Сидят молодой энергичный Брежнев и Председатель Государственного комитета безопасности  (КГБ), недавний комсомольский вожак Семичастный.
Брежнев. (открывая дверь в приемную): Уже третий час ночи. Можете ехать домой. Вызовите машину. Пусть меня ждет. (Закрывает дверь на ключ изнутри и садится за письменный стол. Обращается к Семичастному): На село направлены тысячи рабочих, членов партии, ничего  не понимающих в сельском хозяйстве, но избираемых в деревне под нажимом секретаря райкома, председателем колхоза. Колхозники не имеют паспортов, закреплены за землей, как при матушке Екатерине.
Семичастный: Чтобы внедрить там индустриальные отношения и выращивать обещающую кукурузу.
Брежнев: Всюду крайности, вплоть до превращения секретарей райкомов в удельных князей с неограниченными полномочиями.
Семичастный: Это же временные меры, чтобы накормить народ, и расселить горожан по квартирам, пусть в невзрачных, блочных новых пятиэтажках. 
Брежнев: Я пригласил вас, товарищ Семичастный, не для участия в заговоре, а как человека, отвечающего за безопасность нашей страны.
Семичастный: Слушаю вас, Леонид Ильич, внимательно.
Брежнев: Вот я и хочу поговорить с вами, как со слугой народа. Только ради него и учения Ленина о строительстве социалистического общества я обращаю ваше внимание на опасную ситуацию, грозящую гражданской войной. Она может начаться из-за неразумной волевой политики определенного лица, создавшего себе ореол освободителя, реабилитировав невинно репрессированных Берией и Абакумовым заключенных, убедив всех, что они жертвы произвола при культе личности товарища Сталина. Хотя сам, как вам известно, не безгрешен. Он при Сталине Москвой и Украиной руководил, где больше всех, пожалуй, и было народу репрессировано. Можно все свалить на Сталина. Его ведь в живых нет. Сталинскую политику в отношении кадров и я не оправдываю. Но нельзя забывать и того, что именно при нем была выиграна самая жестокая из всех войн, завершилась индустриализация, страна поднялась после военной разрухи, прикрылась "атомным щитом". При нем на селе жить стало лучше, жить стало веселее. А теперь... вы сами знаете. По имеющимся у меня данным лицо, творящее эти безобразия, договаривается с командованием внутренних войск, которые должны встать на его защиту, а крестьяне готовы силой оружия сбросить с себя кукурузную и беспаспортную кабалу. И перед нами с вами выбор между жизнью одного человека, стремящегося создать, взамен ликвидированного культа личности собственный “культик” ценой массовых потерь в гражданской войне, которую это лицо готово в собственных интересах развязать. Вот и смотрите на чашу весов. Что перевесит? Жизнь одного человека или гибель десятков тысяч людей в братоубийственной...
Семичастный: Вы предлагаете мне убрать Никиту Сергеевича Хрущева?
Брежнев: Я вам этого не говорил. Это ваш и только ваш вывод. Я лишь обрисовал вам общую обстановку в стране. Это точка зрения большинства Президиума ЦК, товарищей Суслова, Фурцевой, Микояна... Вам предоставляется возможность выполнить основную свою задачу, уберечь в безопасности нашу страну, сохранить диктатуру пролетариата и социалистический строй.
Семичастный: Я думаю, что, ради этого, мы не вправе вернуться к репрессиям 37-го года или террористическим актам революционеров конца прошлого века.
Брежнев: Вам виднее, как защитить наше государство. Мы отзываем из-за венгерских событий нашего посла в Будапеште. Андропова. Постарайтесь опереться на него”.
Загорянский захлопнул рукопись:
— А второго акта подождем на нашей с тобой сцене. Я буду спокойнее, если твой Андропов встанет у меня рядом с Семичастным.
— Андропов произвел на меня в Будапеште самое хорошее впечатление. Думаю, что он не приложил руку к подавлению восстания. Но ты, признаться, меня ошеломил. Неужели такой разговор был?
— Может быть, не совсем такой, но был. Мой источник еще ни разу не ошибался.
— И с кем только ты в карты играешь?
— С платежеспособными партнерами. Кстати, по совпадению, его Никитой зовут.

Глава восьмая. От Луны к Венере
Как вспыхнет новая заря
Приходят три  богатыря
 
Как-то Званцеву позвонил по телефону кинорежиссер студии «Леннаучфильм» Клушанцев.
— Я обращаюсь к вам, Александр Петрович, с огромной просьбой. В нашей студии запланирована моя полнометражная художественная кинокартина. Мне близка “лунная тема”, и я уже поставил сюжет первого шага на Луне земного космонавта. Мне хотелось бы развить и углубить эту тему, и я не вижу другого автора сценария, кроме вас, не только писателя-фантаста, но еще и ученого, руководителя НИИ, инженера. Словом, я уполномочен киностудией предложить вам договор на создание такого сценария.
Званцев ответил, не задумываясь:
— Я ценю такое обращение ко мне, но я не верю в кино.
— Но почему? — запротестовал режиссер.
— В этом убедила работа с “Центрнаучфильмом”, где я писал тексты к кинокартинам. Режиссерский диктат и никакой самостоятельности.
— Чтобы исключить такой диктат, я готов создать сценарий вместе с вами.
— Это полдела.
— В чем другая половина? — допытывался режиссер.
— В третьем соавторе, моем друге – сценаристе, работавшим с режиссером Згуриди, создавшим фильм “Комсомольск”.
— О чем разговор? Лишь бы основа была ваша.
И Званцев отвез жену с маленьким Никитенком на дачу Фельдманов в поселке Большого театра на Истре. А сам отправился вместе с Михаилом Семеновичем Витухновским в Комарово, в Дом творчества писателей на Карельском перешейке, под Ленинградом. Клушанцев регулярно приезжал туда с режиссерскими пожеланиями.
Так на берегу Финского залива создалась лунная атмосфера, чему немало способствовала романтически настроенная ассистентка московского режиссера Тамара Ежова. Она, подготовив все для ленинградских съемок, в ожидании его приезда, отдыхала в “Комарово”. Работа московского фантаста заинтересовала ее, и она с восторгом слушала рассказ Званцева о его замысле. Восторженность слушательницы вдохновляет поэта, а Званцев в душе был им. К тому же они обменялись шутливыми “лунными” прозвищами. Он стал “Лунником”, она – “Селеной”. Влияние молодой женщины не могло не сказаться на работе Званцева. И космический рейс отважных космонавтов на мертвую планету, где на вековой пыли останутся только их следы, превратился в поэму о первооткрывателях Космоса, не чуждых человеческих чувств, сотрудничеству людей разных, враждебно настроенных стран, и даже романтической любви...
Но по мере завершения сценария и драматичнее становилось действие, все недовольнее становился режиссер, заявивший, наконец, что снимать фильм по такому сценарию он не будет.
— Где вы были раньше, соавтор? — возмутился Витухновский, бывалый сценарист.
— Как режиссер, я берусь ставить фильм по законченному сценарию. Меня интересует освоение другой планеты, а не побочные любовные коллизии.
— Вы думаете, что у двух серьезных людей есть время угождать режиссеру, неспособному видеть воплощение общего замысла?
— Я не решаю, кто на что способен. И вам советую не брать на себя слишком много, — еле сдержался Клушанцев.
Званцев не вмешивался в перепалку кинематографистов, но глубоко переживал крушение надежд воплотить на экране, все то, что он навязал своим соавторам.
— Мне ясно, что с вами кашу не сваришь, и потому я выхожу из игры и завтра же уезжаю в Москву, — заявил Витухновский.
Клушанцев демонстративно повернулся и ушел.
— Я еду вместе с вами, Михаил Семенович, — сказал Званцев.
— У вас срок путевки не кончился.
— Шут с ней, с путевкой. Я дома по горячей памяти повесть “Лунная дорога” напишу, если вы не будете возражать.
— Пишите, ради Бога. В сценарии все ваше: и сюжет и образы героев. Моя задача была лишь сдерживать киношным прокрустовым ложем ваш пыл. А в повести вам вольная воля.
Следующий день еще предстояло пробыть в доме творчества, и Званцев с Витухновским спокойно завтракали, поскольку поезда в Москву идут вечером.
К ним с загадочным видом подошла Тамара Ежова.
— Лунник, могу я с вами посекретничать?
— Я пойду пройдусь и посмотрю расписание электричек, — понимающе сказал Витухновский, вставая.
— Может быть, мы тоже пройдемся?— предложила Тамара.
— Конечно! Надо проститься с Финским заливом.
— И со мной, — напомнила она.
— Долгие проводы – лишние слезы. Я ведь не на Луну улетаю.
— Селена не прощаться вас вытащила, — опровергая себя, начала она. — Хочу поговорить с вами, “в порядке кинематографической солидарности”, о вашей работе. Вы не представляете, в каком отчаянии уходил от вас Клушанцев. Я испугалась за него, а он ухватился за меня, как за соломинку.
— Чем же вы могли помочь ему?
— Он умолял меня поговорить с вами. Потерять вас для него катастрофа. Картина в плане студии, на нее выделены немалые деньги, и все летит прахом, а он оказывается без работы.
Они спустились по крутой улице Комарова к берегу залива. На него набегали ленивые волны.
— Чем же я могу ему помочь? — задумчиво спросил Званцев.
— Можете, можете! Вы лучше меня придумаете как. Недаром вы Лунник!
Заступничество Тамары произвело на Званцева большое впечатление. Ему было и жаль Клушанцева, да и самому не хотелось терять шанс увидеть на экране свое творение, которое утверждено в плане и финансировано. Но он решительно не знал, как поступить. Терять дружбу с Витухновским он не хотел и мучительно думал до самой Москвы как повернуть сюжет, от чего отказаться, что уже стало частью его самого.
И эти терзания не оставили его, когда он ехал на Истру к жене и мальчонку. “Чего доброго начал ходить!”
Его приезд раньше времени обрадовал на даче всех. И Таню с малышом, и Женю с Валей Загорянских, и маму, Магдалину Казимировну, приехавшую из Лося учить внука ходить. Она привезла ему в подарок шкатулку с крохотной автомашинкой внутри. На крышке была репродукция картины Васнецова “Три богатыря”.
Глядя на нее, Званцева, как ударом молнии, озарило. Кому совершать ныне великие подвиги, как не таким вот богатырям. Есть они и теперь в нашем народе. И долг писателя показать их в свершении такого подвига, и связан он должен быть, если думать о завтрашнем дне, с космосом. А там не одна Луна, есть планеты перспективнее в части возможных приключений. И не к мертвой Луне, скорее, к Марсу или к загадочной Венере протянем мы не сегодня-завтра руку, где раздолье для фантазии!
Плохо спал Саша в эту ночь, а утром торопился в Москву, позвонить по телефону Клушанцеву и сообщить, что он мог бы снять фильм не о Лунной дороге, а о Планете бурь, какой представил себе Званцев Венеру.
И он рассеянно выслушивал поручения, какие ему давали выполнить в Москве.
Надо расставить вехи возможного фильма. Михаил Семенович едва ли согласиться снова впрячься в их упряжку, надо надеяться только на себя: три богатыря, три характера: командир корабля, Илья – бывалый космонавт. И двое других: один, как Добрыня Никитич, мудрый, спокойный, другой молодой, как Алеша Попович, отважный и отчаянный. А что их встретит на Венере, само собой скажется, достаточно поставить их в необычные условия. Они начнут действовать сами.
Две дачи Фельдманов стояли на склоне былого берега древней полноводной Истры, поднимавшей берега. В одной жил сам профессор Фельдман с женой, в другой его дочь Валентина Александровна, с мужем Женей Загорянским и их друзьями Званцевыми.
Чуть выше дачи стояла сторожка. На идущей к ней дорожке бабушка Магдалина Казимировна учила внука Никтенка, которому не было еще года, делать первые шаги.
— Он идет! Смотрите, самостоятельно идет! — воскликнула баба Му, как внучек звал ее.
Другая бабушка, мать Тани, Наталья Александровна играла рядом в пинг-понг с соседским мальчиком Максимом, сыном прославленного композитора Дунаевского. Он станет главным дирижером Мюзик-холла и, как и отец, тоже композитором, автором полюбившейся в народе песенки мушкетеров из фильма “д’Артаньян и три мушкетера”. Но тогда ему было только 12 лет, и он очень огорчился, проиграв старой тете, а она, несмотря на свой возраст, всех обыгрывала.
— Я пойду, а то мама приедет, — сказал обиженный мальчик.
— Так она же сюда приедет, Максимушка. Дядя Саша ее в машине привезет.
Действительно, Таня просила Сашу заехать за Зоей Пашковой в оперетту, где она была на репетиции, и привезти жену Дунаевского на дачу.
И все с нетерпением ждали появления знакомой "Волги" на крутом спуске. И когда она показалась, Максим побежал ей навстречу. Машина остановилась, и в открывшуюся дверцу вышел улыбающийся Званцев, держа в руке большой пакет. Ему хотелось кричать от радости. В пути он обдумал всю “Планету бурь”, ставить которую Клушанцев по телефону согласился.
Максим стоял с разочарованным вытянувшимся лицом.
— А где Зоя? — спросила Таня.
— Какая Зоя? — удивился Званцев, отрываясь от своих мыслей.
— Зоя Пашкова, жена Дунаевского, которую ты должен был захватить из оперетты и привезти сюда. Ты что? Забыл?
— Я помнил, хорошо помнил, что должен что-то привезти. А вчера был разговор, что у нас кончились помидоры. И я поехал на Центральный рынок и купил помидоров. Вот возьми.
— Нельзя загружать поручениями занятого важными мыслями человека, — вступилась за сына Магдалина Казимировна.
Подошедшая Наталья Александровна заразительно рассмеялась:
— Это надо же! Очаровательную Зою с помидорами спутал. Максимушка, когда мама приедет, скажи ей, что она волшебно превратилась в кулек помидоров. И если хочет попробовать себя на вкус, пусть зайдет к нам, мы ее “ею” угостим со сметаной.
Подошедший профессор Фельдман, узнав о превращении соседки в помидоры, тоже смеялся от души. Вышедший из дома Женя Загорянский присоединился к Александру Исидоровичу. Этот смех, превративший забывчивость Званцева в забавный случай, спас Сашу от семейных неприятностей. Ему так хотелось рассказать о “Планете бурь”, а тут – помидоры...
— Максимушка, раз мама задерживается, сыграем с тобой еще. Твоя подача и ты отыграешься, — предложила мальчику Наталья Александровна.
— А вы не будете поддаваться? — глядя исподлобья, спросил тот.
— Ну что ты! Я же спортсменка, как и ты!
Эту партию со своей подачи выиграл Максим и удовлетворенный прошел через калитку в невысоком заборе, разделявшем два участка.
А вечером пришла обаятельная Зоя Пашкова.
— Говорят, я могу у вас попробовать себя на вкус? — со смехом сказала прелестная женщина, входя на веранду Загорянских.
Женя галантно вскочил, предлагая гостье плетеное кресло:
— Вас не надо пробовать на вкус. Достаточно взглянуть на вас, чтобы восхититься. Как вы добрались из-за рассеянности нашего друга Саши?
— Я приехала с Иваном Семеновичем Козловским, его дача ведь неподалеку.
— Несомненно, он привез вас вместо заказанных ему помидоров, —  сострил Женя в адрес своего друга.
Званцев все-таки был прощен за свою оплошность.
А на следующий день, когда он никого не должен был привезти, он привез нежданного гостя.
— Танюша, — обратился он к встречавшей его жене, — это Чанышев, Садык Митхатович, о котором я тебе столько рассказывал. Мой руководитель и учитель.
Гостем живо заинтересовался Женя Загорянский:
— Очень рад познакомиться с вами, Садык Митхатович. Я столько слышал о вас не только, как о феномене, запомнившем наизусть коран, не зная арабского языка, но и о как одаренном руководителе, занимавшем пост заместителя директора Белорецкого металлургического комбината.
— Это не помешало мне загреметь в 37-м году.
— Вот как? Вы были репрессированы?
— Приехал в Москву оформить реабилитацию. Теперь чист.
— Хватали наиболее талантливых людей. Куда же вы теперь? В Белорецк?
— Нет. Обратно в Воркуту.
— Зачем? Вы же освободились!
— Я Александру Петровичу объяснил, что последние годы заключения был начальником угольной шахты, где работали заключенные, и я среди них, пока не решили использовать мое инженерное образование и опыт административной работы. Назначили начальником шахты.
— Но теперь вы вольный человек. Зачем вам Воркута?
— Александр Петрович меня понял. Надеюсь, и вы не осудите. Да, Воркута – место ссылки и подневольного труда. Я потерял там здоровье. Полиартритом страдаю. Но, понимаете, привязался я душой к этой шахте. Частицу себя в нее вложил. И согласился остаться там начальником шахты, как вольнонаемный. И шахтеры мои, бывшие зэки, остались там уголек рубить. Вот и еду туда по доброй воле, хоть в Башкирии завидные должности предлагают, в том же Белорецке. Но это для меня пройденный этап. Буду в новом вольном качестве шахтой своей заправлять.
— Не перестаю удивляться и восхищаться вами, Садык Митхатович, — признался Женя.
Вечером Званцев с Чанышевым прогуливаясь, спустились к Истре. Глядя на него, Саша думал, что идет с ним рядом командир космического корабля.
Садык Митхатович наклонился, зачерпнул воду ладонью, но выпрямился с трудом.
— Чудная речка, — пересиливая себя, произнес он. — Вода кристальная, родниковая, течение, как в горном потоке.
— Что это с вами, Садык Митхатович? В поясницу ударило? Радикулит?
— Хуже. Полиартрит. В шахте, когда уголь рубал, благоприобретенный.
— Так лечится надо.
— Вот приеду в Воркуту, путевку в санаторий достану. Поеду подлечусь.
— Может мне взять для вас в Литфонде?
— Спасибо, Александр Петрович, но это не в моих правилах.
— А вам не хотелось бы полететь в космос на другую планету? — неожиданно спросил Званцев.
Чанышев усмехнулся:
— С детства мечтал, когда Жюля Верна читал “Из пушки на Луну”. Но с полиартритом не возьмут.
Утром Званцев отвез Чанышева в Москву, а вечером заехал за ним в гостиницу и доставил на Ярославский вокзал к поезду на Воркуту. Чанышев сам не мог нести чемодан, и помощь Званцева была, как нельзя более, кстати.
А через две недели Саша  получил письмо:
“Уважаемый Александр Петрович!
Пишет Вам Гульджамаль Чанышева, жена Садыка Митхановича. Он рассказал мне, как тепло Вы его встретили, и даже предлагали помощь в отношении путевки. Он отказался, потому что он такой. И сейчас я обращаюсь к Вам тайком от него. Он не позволил бы. Чувствует он себя из-за полиартрита очень плохо. Нужно лечение, а у нас в Воркуте путевок нет, словно не люди здесь живут. И я обращаюсь к Вам с огромной просьбой. Помогите Садыку с путевкой, если это возможно. И пришлите ее авиапочтой по обратному адресу на конверте.
Заранее благодарная Вам Гульджамаль Чанышева.
Р.S. Обязательно укажите стоимость путевки и номера Вашей Сберкассы и Вашего счета. Садык очень щепетилен. Г.Ч.”
Званцеву не стоило труда получить путевку для своего “родственника” в нужный санаторий, и он отправил ее авиапочтой в Воркуту.
А через десять дней на его счет в Сберкассе было перечислено из Воркуты 3 000 рублей. Одновременно пришло благодарственное письмо от Садыка и Гульджемаль Чанышевых.
А Званцев уже не расставался с Чанышевым. Под именем Ильи, командира космического корабля, он отправил его на планету тайн Венеру.
Клушанцев в Ленинграде ждал сценария и создавал уже съемочную группу.
Картина “Планета бурь” была поставлена. В ней впервые в кино был показан доисторический мир динозавров и птеродактилей. Она стала любимым фильмом молодежи, но была холодно встречена киночиновниками. И к величайшему огорчению Клушанцева получила низшую третью категорию. Но спустя тридцать лет маститый писатель Званцев получил письмо из Голливуда от лауреата премии "Оскар", кинокритика Котака, который писал, что фильм “Путешествие на доисторическую планету” (“Планета бурь”) не сходит с американского экрана, хотя американская версия и уступает первичной, советской. А робот Железный Джон стал прототипом для всех американских роботов в кино.
Повесть “Лунная дорога” в годы повышенного интереса к космосу, вызвала большой интерес. Ее печатали с продолжением в газетах, она вышла в ленинградском журнале “Нева”, печаталась в журналах на разных языках, в частности, на немецком и финском, имела много изданий, переведена на другие языки, включая японский, и вместе с тем...
Однажды в Центральном доме литераторов Званцев увидел входящую в вестибюль известную поэтессу Веру Инбер. Он поспешил ей навстречу. Они были в дружеских отношениях, вместе состояли в бюро секции астронавтики Аэроклуба им. Чкалова. Задолго до запуска первого искусственного спутника Земли вместе прогнозировали грядущие успехи космонавтики. И вот теперь, когда он сделал это в очередной повести, она вдруг яростно набросилась на него.
— Как вы могли, Саша, допустить в “Лунной дороге” заимствование из американского рассказа Томаса Вуда? — негодовала она. — У вас, как у него космонавт безжалостно выбрасывает в космос девушку, тайком проникшую на корабль!
— Это вовсе не заимствование, Верочка. Это полемика. Недаром у меня космонавт носит имя автора рассказа. Я сам включил этот рассказ в первый сборник американских фантастов и в своем предисловии указывал на неправомерность такого античеловеческого сюжета. И намеренно повторил в “Лунной дороге” эту ситуацию, но дал концовку, противоположную по звучанию. Выброшенная в космос американка стала поводом для подвига советского космонавта, с риском для себя спасшего ее. Так заложена была у меня общность в освоении космоса наших космонавтов и американских астронавтов, в чем я не сомневаюсь.
— Вы хотите доказать, что я глупа. Но я вам скажу, что вы переоцениваете своих читателей. Не все разгадают заданный вами литературный ребус. Вы спутали литературную повесть с шахматной задачей, смысл которой в разгадывании авторского замысла. В литературном произведении это едва ли уместно. Так что давайте не доказывать друг другу кто из нас глупее, и по прежнему дружить.
Конфликт с соратницей по секции астронавтики аэроклуба им. Чкалова на этом закончился, но скрытую правоту Веры Инбер Званцев усвоил. Однако переделывать “Лунную дорогу” не стал.
Нашла свое выражение и “Планета  бурь”. Эту повесть из номера в номер, подобно “Пылающему острову” в “Пионерской правде”, а потом в “Юманите”, печатала газета “Комсомольская правда”, а вслед за ней многие издания.
Но Званцев для кино больше не работал.
конец второй части

Часть третья. ЕВРОПА
  
Культуры давней Старый свет
Рождался тысячами лет
В борьбе кровавой многих наций
И чехарде цивилизаций.
Весна Закатова
 
Глава первая. Круиз
Культурны западные страны,
Посмотришь как со стороны:
Здесь деньги затянули раны
Недавней яростной войны.
Весна Закатова
 
Одесса – родина многих русских талантов: Леонид Утесов и Константин Паустовский, Ильф и Петров, Валентин Катаев...
Красивый портовый город с собственным диалектом, где говорят: “Так можно сказать за всю Одессу”. Город острот и поговорок, памятных для всей страны мест: много раз обыгранная кинематографистами лестница и Приморский бульвар с бюстом “своего герцога”, много сделавшего для этой красы Черноморья.
Все это приходило Званцеву на ум, когда он приехал сюда вечером, чтобы утром сесть на теплоход “Победа”, совершающий круиз вокруг Европы.
Перед отъездом из Москвы ему назначил тайное свидание в гостинице “Балчуг” работник КГБ. Там Званцев узнал, что его нагрузили быть старостой группы туристов и Комитет, доверяя ему, рассчитывает на его мудрость и опыт в случае враждебных провокаций за рубежом и на помощь туристам, если кто-либо из них попадет впросак. Званцев поморщился, но отказаться от заботы о своих спутниках не решился.
Он еще в поезде познакомился с некоторыми из будущих своих подопечных: со знаменитым карикатуристом Борисом Ефимовым и его женой, известной эстрадной артисткой Саввой, выступающей в редком жанре мелодического свиста. Саша попытался заговорить с ней в коридоре у открытого окна вагона, спросив:
— Скажите, в вашем репертуаре есть колоратурные арии? Вы мне представляетесь живой флейтой.
— Если вы хотите подъехать ко мне, чтобы поразвлечься с дамой в пути, то я вам советую отыскать такой духовой инструмент, как геликон.
Званцев был обескуражен таким отпором:
— Прошу простить, что я не представился вам. Званцев, писатель, староста вашей туристской группы.
— Боря, Боря! — позвала Савва мужа через открытую дверь купе. — Познакомься с писателем Званцевым, он будет нашим старостой, а я успела нахамить ему. Думала, он полезет мне под юбку. Скажи, что я прошу у него прощения. Что он Александр, я, конечно, помню, а отчества он не сказал. И я не знаю, как к нему обратиться.
— Лучше всего, просто Саша.
— Тогда будем дружить, — предложил Борис Ефимов.
И супруги Ефимовы обменялись со Званцевым рукопожатием.
Савва, желая загладить неловкость первого общения, расспрашивала его.
— Вы играете на рояле и учились пению? У кого? Где?
— У тенора Большого театра Петра Ивановича Словцова с условием, что я не пойду петь в оперу. А я и не собирался. Он ставил мне голос, и я научился петь не горлом, а в маску. По итальянской школе.
— Тогда вы поймете меня, Саша. Мелодичный свист требует не меньшей постановки, чем колоратура, о которой вы вспомнили.
Савва выпытала у Званцева, что он учился композиции у профессора консерватории Дубовского и заручилась обещанием сыграть ей на теплоходе фрагмент своего фортепьянного концерта.
Ефимов нарисовал на Сашу карикатуру: он тащит сани, нагруженные роялем, искусственным спутником Земли и духовой трубой-геликоном.
Высокий борт теплохода “Победа” неприступной белой стеной поднимался над причалом, к которому он пришвартовался вплотную. На дебаркадер спускался парадный трап для пассажиров, удобная лестница с перилами.
На первых ее ступеньках стоял нарядный морской офицер, помощник капитана корабля, проверяя у туристов билеты и желая каждому счастливого плавания.
В двухместной каюте туристского (второго) класса Званцев оказался вместе с поэтом Владимиром Александровичем Лифшицом, с которым сразу установил дружеские отношения.
Первая остановка ожидалась в Турции, в Стамбуле, бывшем Константинополе на берегу Босфорского пролива.
— Вот он, Царьград, на воротах которого русский князь Олег прибил свой щит, — сказал Лифшиц, стоя на палубе рядом со Званцевым.
— Здесь закончила существование Византийская империя, второй Рим, соперничавший с первым. Интриги ее двора сделали слово “Византия” символом лукавства и коварных заговоров, — отозвался Саша.
— Надеюсь, мы посмотрим знаменитый Софийский собор, гордость православной церкви, превращенный турецкими завоевателями в мечеть, сам город переименовав в Стамбул.
— Да, Турецкая империя стремилась захватить восток Европы, но столкнулась с Русской империей и в результате нескольких войн вынуждена была уйти из Румынии, Болгарии, Сербии, оставив там “отуреченную” часть населения, принявшую ислам, потомки которых станут причиной будущих внутренних распрей в освобожденных русскими государствах, — закончил Званцев.
Их с Лифшицем интересовало, как теперь рядовые турки относятся к русским. Ответ они получили: на волнах под бортом качалась рыбачья лодка с одиноким рыбаком, очевидно, турком.
Восторженные туристы махали ему руками или платочками, он же в ответ погрозил кулаком. Должно быть, здесь крепко засела вековая ненависть к русским, подогретая еще неприязнью к коммунистической стране.
Стамбул оказался тесным городом с узкими кривыми улицами с ишаками и автомобилями, отвоевывающими друг у друга неезжее пространство, с торговцами в фесках и с доступными проститутками под паранджами, высматривающими среди прохожих добычу, приоткрывая покрывало.
Званцев с Лифшицем побывали в мечети Айя-Софья, куда допускались посетители подивиться на удивительное даже для современности перекрытие центрального купола, воспроизводящего небосвод.
К ним присоединилась переводчица Калашникова, владевшая английским и французским языками, будучи в чужой стране неоценимой спутницей. Кто-нибудь из прохожих обычно понимал ее, и гости Стамбула смогли добраться до порта и родного корабля, побывав и в лавчонках, и в магазинах с ошеломляющим изобилием товаров, недоступных туристским кошелькам.
Званцев не интересовался покупками, в отличие от своих подопечных, в том числе супругов Ефимовых.
Они обменивались с Володей Лифшицем впечатлениями от города противоречивых цивилизаций.
— Мы привыкли приписывать варварские зверства азиатским завоевателям, сменившим византийских логофетов (генералов), — говорил Званцев, — а эти логофеты имели обыкновение ослеплять каленым железом захваченных пленных, оставляя каждого тысячного с одним глазом. И он вел вереницу державшихся друг за друга, изгоняемых прочь из Византии слепцов, уже неспособных взять в руки меч. Такова была “гуманность” просвещенных византийцев, до которой не додумались современные нацисты с их концлагерями и газовыми камерами, Освенцимами, Бухенвальдами и Бабьими Ярами.
— Мы проплывем по Кельнскому каналу через всю Германию, — заметил Лифшиц.
— Надеюсь, рыбаки по берегам канала не будут грозить нам кулаками, — усмехнулся Званцев.
Проливы Босфор и Дарданеллы остались позади. Корабль с туристами вышел в Эгейское море. Оно, как и небо над ним, поразило Званцева своей завораживающей синевой. Здесь под этим ярким солнцем развивалась древняя античная цивилизация.
Теплоход “Победа” пришвартовался в порте Пирей, откуда туристы на автобусе проехали в столицу Греции.
— Афины! Средоточие древнего эпоса, — взволнованно говорил Званцеву поэт Лифшиц. — Здесь процветали высокие искусства, театр и поэзия в пору, когда другие народы теперешней Европы рядились в шкуры и жили в пещерах.
Подъезжая к городу, Званцев сказал Лифшицу:
— Смотрите, Володя. Городские крыши, как пестрая мозаика, а над ними скала вроде, как с короной, похожей на ферзя с шахматной диаграммы. Бело-желтая, словно отлитая из сплава золота с платиной.
— Это мрамор. И не зубцы короны, а колонны разрушенного храма. Мы обязательно поднимемся к нему, — отозвался поэт.
И через час они уже поднимались по горной тропе, начинающейся с людной улице, полной автомобилей.
Восхождение по долгой и трудной дороге перенесло путников на тысячелетия назад, когда эллины во время священных шествий прежде, чем увидеть божественные строения, проникались ожиданием чуда.
И чудо предстало перед туристами – величественное полуразрушенное здание Парфенона поразило их. В нем таилась какая-то необъяснимая гипнотическая сила, в древности приписываемая богам Олимпа, незримо витающим в Акрополе.
— В чем секрет воздействия на людей этих руин? — спросил поэт.
— Очевидно, в строгой математичности всего окружающего, — предположил Званцев. — 8 колонн на короткой стороне храма, 17, (именно 17 = 8 . 2 + 1), по длинному фасаду, и в незаметном глазу наклоне колонн внутрь, скрадывающем перспективу, когда колонны будто разваливаются.  Я читал об этом исследование архитекторов.
— Ощущается воздушная легкость строения, не правда ли? Смотрите на этих богинь Добра на фронтоне, изваянных, вопреки заданию Фидия, вместо богинь Зла, самим Сократом, — восхищался Лифшиц. — Не они ли гипнотически действуют на нас?
— Исполинская статуя Девы из чистого золота, работы самого Фидия, истратившего на нее весь золотой запас античной Республики высилась здесь. Когда-то она служила маяком мореплавателям, сверкала в лучах яркого солнца, — рассказал Лифшиц.
— Увы, от нее осталось лишь место, где она стояла, — печально заключил Званцев.
Увлеченные путники не удержались и подобрали под ногами кусочки мрамора, остатков  сооружений Акрополя, не подозревая, что в ночное время сюда привозят из карьеров самосвалы битый мрамор, чтобы удовлетворить запросы туристов, приносящих Афинам немалый доход. Давно исчезнувшие боги Олимпа продолжают привлекать к себе туристов со всех стран света.
— Боги Олимпа! — восторженно воскликнул поэт. — Сколько превосходных сюжетов получили мы от наивных, но поэтических верований эллинов.
— Да, — согласился Званцев. — Первый из них: Зевс-Громовержец, силой воцарившийся среди богов. Неистовый сластолюбец, зорко высматривающий для себя земных красавиц.
— А его супруга Гера, величавая и непреклонная, божественная гонительница всех детей, рожденных от  прелюбодеяний державного супруга, в том числе и несравненного Геракла, — в тон поэту продолжил Званцев экскурсию в мифологию.
— А бог Света, — увлекся Лифшиц, — враг Зла, златокудрый, сияющий, порой жестокий Аполлон с серебряным луком и золотыми, не знающими промаха стрелами.
— И Афродита, богиня любви, воплощение женской красоты. Мы увидим ее в Парижском Лувре. Я был очарован там Венерой Милосской двадцать лет назад. Она выйдет к нам как бы из морской пены.
— Можно поражаться поэтической фантазии древних греков, породившей множество богов, отражающих многогранность человеческой сущности. Их мифы воспроизводят саму жизнь, которой противостоит брат Зевса Аид, правящий скорбным царством теней.

Глава вторая. 13-й подвиг
Герой взошел сам на костер.
К Олимпу руку он простер.
В огне сверкнула колесница
И унесла его, как птица.
 
Советские туристы спустились из Акрополя на улицы Афин, древнейшей из столиц Европы, казалось, ничем не выдающей своего многотысячелетия, но...
На углу переполненного машинами проспекта стоял продавец губок, величественно запрокинув седую голову, словно рассматривая видимый отсюда Акрополь. Он держал на плече палку с ворохом похожих на детские воздушные шарики настоящих, а не поддельных, губок, собранных с морского дна божественно сложенными ныряльщиками.
Задержавшись на перекрестке, Званцев с Лифшицем все еще говорили об античных богах, вспомнив их борьбу с титанами за власть над миром. О том, как они влюблялись, рожали детей и вели вполне человеческий образ жизни. Следили за людьми, помогали героям, и великого героя Геракла сделали бессмертным.
— Рад, что наши древние боги занимают вас, — на чистом русском языке обратился к туристам продавец губок. — Жаль, не вижу вас, мои земляки.
— Но мы перед вами, — начал было поэт, но, спохватившись, понял, что старик слеп.
— Я родился в Колхиде, — продолжал тот. — Жил там на берегу вашего Черного моря и до сих пор своими, уже незрячими глазами вижу Кавказские горы и ту скалу, к которой бегал еще мальчишкой, ту самую, к которой был прикован Прометей.
Он говорил об этом, как о чем-то бесспорном, несомненном, даже обыденном воспоминании детства:
— Я мог бы многое рассказать вам о Колхиде, о золотом руне, об аргонавтах, об Одиссее, о Геракле.
Старый грек заинтересовал писателя и поэта.
— Вы давно перебрались на родину? — спросил  поэт.
— На родину предков, — поправил старик и с горечью добавил: — Отсюда виден Акрополь, но не видна наша с вами родина.
— Вы тоскуете о ней?
— Потому и заговорил с вами, услышав знакомую речь.
— А мы под впечатлением Парфенона. Какой непревзойденный гений создал его? — спросил поэт.
— Великий зодчий и ваятель Фидий, друг Перикла, оратора и воина, мечом и словом подчинивший себе всех. Но, увы, уже без него, — вздохнул старик. — Гениальный зодчий по навету врагов, приписавших ему хищение золота с его статуи Афины в Парфеноне, умер в тюрьме. Но разве найдется в мире столько золота, чтобы оплатить его бессмертные творения?
— С вами интересно говорить, — признался поэт.
— Я мог бы рассказать много интересного, чего почти никто не знает.
— Может быть, мы пройдем в кафе напротив? — предложил Званцев.
— О нет, почтенные гости! Там брачное кафе. Туда приходят только люди, желающие вступить в брак, познакомиться. Боюсь, что нам с вами там делать нечего.  Я проведу вас в другое место, — и он двинулся по тротуару.
Друзья шли за ним, видя как колышется связка губок на палке. Подошли к кафе с вынесенными на тротуар, как в Париже, столиками.
Усатый официант усадил их за один из них.
Путники, скинувшись своей туристской мелочью, хотели угостить своего спутника. Но он запротестовал. Сказал несколько певучих слов кельнеру и тот исчез.
Вскоре он вернулся, неся бокалы с чем-то ароматным, что нужно было потягивать через соломинки.
— Никак не могу освоиться, что нахожусь на месте древней Эллады, — признался Званцев.
— Посмотрите вокруг, — сказал слепец. — Разве не найдете вы людей, похожих на древнегреческие статуи? Девушки и юноши. Представьте их с античными прическами, в ниспадающих складками одеяниях. Не могу вам помочь в этом. Но уверен, что увидите.
Он помог и был прав, слепец. Слепыми оказались зрячие. Соседи за другими столиками, прохожие на тротуаре показались теперь путникам детьми Эллады.
Вот юноша, если вообразить его в тунике с лентой на лбу, удерживающей пряди волос, его копию можно было бы поставить на пьедестал в музее.
А эта девушка, что так заразительно хохочет с подругой, обе они с классическими чертами лица, с линией лба, продолжающей нос, превратись они по волшебству в мрамор, могли бы поспорить с творениями древних мастеров.
Званцев сказал об этом слепцу и еще больше расположил его к собеседникам.
— Вы обязательно отыщите скалу Прометея в Колхиде. Я вам расскажу как ее найти. Я мальчишкой лазил на нее и нашел выемку от кольца, к которому по велению Зевса прикован был титан на высоте ста локтей. И это кольцо разбил Геракл, освободив Прометея.
В голосе старого грека звучало столько убежденности и он был так уверен в том, что говорил, что слушатели переглянулись.
Старик откинул голову. Его седые вьющееся волосы, повязанные лентой, переходили в тоже седую курчавую бороду, обрамлявшую неподвижное, словно изваянное лицо. Званцев подумал, что таким мог бы быть Гомер.
— Геракл освободил Прометея, приговоренного Зевсем-Громовержцем за похищение огня с Олимпа и передачу его людям вместе с ценными знаниями. Но никто из ныне живущих не догадывался, что в числе этих знаний было и знакомство с божественной игрой. Ею увлекались боги Олимпа и прежде всего сам Зевс. Он сделал богиней этой игры свою дочь Каиссу, которую прижил с одной из восточных богинь, передавшей ей знание мудрой игры.
— Что это была за игра? — заинтересовался Званцев, услышав знакомое имя Каиссы. — Видимо, шахматы?
— Не знаю я, господа. Могу только сказать, что это игра богов. В благодарность за свое освобождение титан Прометей обучил Геракла этой игре. И великий герой, плывя с аргонавтами, коротал за нею долгие дни плавания, научив играть и своих спутников.
— Это миф? — спросил поэт.
— А что такое миф? — в свою очередь спросил слепец. — Это сказание о случившемся, переданное из поколения в поколение. Может быть и с видоизменениями. Ведь с тех пор прошла не одна тысяча лет. Так предания становились мифами. Кое-что забывалось. Например, конец мифа о великом герое Геракле, завоевавшем бессмертие своими подвигами.
— Загладив ими тяжкие преступления, — напомнил поэт.
— Но боги, назначив ему искупление, учли одно важное обстоятельство. Я не всегда продавал губки. Было время – изучал историю. Первую жену Геракла звали Мегерой. А почему “Мегера” на многих языках стала символом невыносимой сварливости? Произношение гласных изменчиво. Отталкиваясь от этого, я сделал вывод о возможных причинах преступлений Геракла. Почему не предположить, что герой был доведен своей сварливой супругой до исступления и не хотел, чтобы семя этой женщины жило в его поколениях. В припадке безумия, способный и на самоубийство, уничтожил он собственных детей. Нет, я не оправдываю его, но пытаюсь понять его действия, что, очевидно, и сделали боги, позволив ему искупить свою вину. Не случись этого, не совершил бы он свои тринадцать подвигов, давших ему бессмертие.
— Двенадцать, — робко поправил Званцев.
Слепец не обернулся в его сторону, вдохновенно глядя поверх голов прохожих, словно видя вездесущий в Афинах Акрополь, твердо произнеся:
— Для людей двенадцать, для богов Олимпа – тринадцать. Об этом результате моих изысканий мало кто знает. Я был и археологом и собирателем народных сказаний. А вот теперь – губки...
— Если вы позволите…, мы купим у вас по губке... я хотел сказать по две губки, — поправился Званцев.
Поэт согласно кивнул.
— Признателен вам, господа. Я подарю их вам в память о тринадцатом подвиге Геракла, — и слепец заговорил чуть нараспев, словно аэд древности, и, как бы, аккомпанируя себе на незримой кифаре. Иногда он переходил на гекзаметр древнегреческого стиха, а потом, спохватываясь, продолжал повествование по-русски.
Званцев и Лифшиц слушали его, как завороженные, но это не помешало Званцеву стенографировать рассказ слепца:
— Когда Геракл возвращался из своего последнего похода, жена его Даяна, мучимая ревностью, стараясь волшебством сохранить любовь мужа, послала ему в подарок великолепный плащ. Она пропитала его кровью кентавра Несса, пытавшегося когда-то ее похитить и сраженного стрелой Геракла. Коварный кентавр, стремясь из царства Аида отомстить Гераклу, умирая сумел внушить доверчивой женщине, чтобы она пропитать одежду Геракла его, Несса кровью, вернув якобы этим любовь мужа. На самом же деле кровь эта была отравлена ядом Лейнерской гидры, уничтоженной Гераклом вторым его подвигом. Геракл смазал тогда ее ядом свои стрелы и, сразив одной из них кентавра, отравил его кровь. И закутавшись в пропитанный этой кровью подаренный плащ, стал жертвой мстящей ему тени. В великих мучениях вернулся он домой, где его несчастная жена, узнав о своем невольном преступлении, покончила с собой. Геракл, избегая дальнейших мук, потребовал от своих соратников положить его на костер и поджечь его.
И воспылал костер на высокой горе Оэте. И взметнулось его пламя, но еще ярче засверкали молнии Зевса, призывающего к себе любимого сына. Громы прокатились по небу. На золотой колеснице промчалась через костер Афина-Паллада и, захватив Геракла, понесла его к Олимпу. Прикрыт был герой лишь шкурой убитого им когда-то в первом подвиг ливийского льва,
Нарядный же отравленный кровью лукавого кентавра, плащ продолжал гореть. И поднялся от него ядовитый столб черного дыма ненависти и коварства, преградив путь золотой колеснице. То богиня Гера, преследуя героя всю его жизнь за то, что  был он зачат Зевсом с земной женщиной, ставила перед Гераклом преграду на пути к вершине светлого Олимпа.
Герой, очистивший Землю от чудовищ и зла, заслужил обещанное ему бессмертие. Но Зевс забыл сказать, где продолжит он жизнь, на светлом Олимпе: с богами или в скорбном царстве Аида, служа там мрачному брату Зевса среди стонов и мучений теней усопших.
И настояла Гера устроить Гераклу последнее испытание, чтоб совершил он еще один подвиг – сразился в божественной игре с самим Тартаром, вызванным для этого из бездны тьмы.
Там за медными вратами содержал он неугодных Зевсу титанов, похищая из царства Аида тени прославленных мудрецов. Он обучал их божественной игре, а потом, победив их в ней, будучи искусным игроком, всячески издевался над ними, ввергая в конце концов в бездну мрака, где держал чудовище Тифона и адских многоголовых псов.
И не знал он большей радости, чем побеждать кого-нибудь в божественной игре.
Был Тартар порождением бога Обмана и богини Измены. Он исходил злобой на всех, бесновато корчась в неутолимом гневе и неприязни.
Такого противника предстояло Гераклу сокрушить.
Ничья означала для него поражение, и закрывала путь на светлый Олимп.
Олимпийские боги очень любили божественную игру и чтили богиню Каиссу за ее способность воспитывать игрой волю, отвагу, твердость духа и уменье расчетливо находить жизненно важные решения.
Тартар знал, что освобожденный Гераклом Прометей обучил своего спасителя искусству божественной игры. И даже сам хитроумный Одиссей на обратном пути из Колхиды, прекрасно играя, нередко проигрывал Гераклу.
Но злобный Тартар не боялся никого, стремясь сбросить противника в тартарары.
Сражаться предстояло у подножия Олимпа, там, где каждые четыре года проводились игры атлетов. Но никто из смертных не мог быть свидетелем этой битвы богов. Геракл был уже равным им.
И боги спустились с вершины, чтобы насладиться поединком, ибо не было для них большей радости, чем видеть борьбу умов.
Сам Зевс явился со своей супругой Герой, побившись с ней об заклад, ставя на Геракла, а она – на Тартара. Закладом были сокровища пещер Востока, откуда прибыла богиня игры Каисса, назначенная теперь Зевсом бесстрастным судьей этого поединка. Помочь ей вызвалась богиня Фемида, сменившая свои весы правосудия на две “чаши времени” для  каждого из противников. Пока игрок обдумывал свой ход, Фемида наполняла его чашу водой из священного сосуда. Переполнение чаши означал поражение.
Остальные боги разместились вокруг игрового поля, размеченного на дневные, светлые и ночные, темные клетки, на которых по краям стояли в два ряда фигуры из белого и черного мрамора. Их должны были по воле игроков переносить с клетки на клетку карлики-керкопы.
Чтобы смертные не приблизились к сонму богов, любующихся схваткой, Зевс, ”собиратель туч”, нагнал их столько, что почернело небо, а сверкающие молнии не только освещали игровое поле, но смертельно пугали окрестных жителей, не смевших показаться из домов.
И под грозовые раскаты начался бой.
Тартар, царь мрака, огромный, хромой, перекошенный на бок, взял себе черные фигуры, как пристало повелителю тьмы. Геракл распоряжался светлой ратью.
Тартар, чтобы вывести противника из равновесия, сопровождал его ходы едкими насмешками, обещая безжалостно разделаться с ним. Геракл играл молча и сосредоточенно, не отвечая Тартару на обвинения в глупости, когда он смазал ядом свои стрелы и через кровь кентавра отравил самого себя, вынудив жену Даяну покончить с собой. И духом он якобы настолько слаб, что под сандалией у предыдущей жены Мегеры был, позволив ей скверным характером прославиться на века, погубив их общих, невинных детей. Геракл слушал, сжав зубы, а Тартар с презрением напоминал его искупительное трехгодичное рабство у царицы Ливии Омфалы, издевательски рядившей героя в женское платье. А мощь мускулов Геракла лишь свидетельство скудности его ума.
В конце концов, Тартар добился-таки у противника вспышки гнева и неосторожности, приведшей к тому, что Тартар, даже не вводя в бой свои черные силы, добился, казалось, решающего материального преимущества. Боги, ставящие на мрачного мастера такой игры, уже подсчитывали немалые выигрыши.
— Смотри, Зевс, — сказала богиня Гера эгидодержавному супругу, — твой сын потерял тяжелую колесницу. Любой оракул предречет теперь ему поражение.
Ничего не ответил Зевс, свел только грозно брови, и еще пуще засверкали молнии из сгустившихся туч.
А Тартар победно кричал:
— Гляди, герой, носивший бабьи платья у царицы  Ливии Омфилы, которой ты был продан в рабство за свое злодейство. Не просто сгущаются тучи над тобой. Это растет моя черная рать! Я заставлю тебя плясать в моей бездне снова в бабьем одеянии. Я загоню тебя туда еще на игровом поле, — грозил и приплясывал на одну ногу царь тьмы.
Коварными ходами заставил он беломраморного царя пройти все игровое поле и оказаться во владениях Тартара, вступить в край мрака, в тартарары, где таились в засаде черные силы.
Общий вздох прокатился по подножию Олимпа. Переживали боги ход сраженья. Многие любили Геракла, но коль скоро дело доходило до потери заклада, готовы были признать верх над ним мрачных сил и с усмешкой слушали, как отвратительно оскорблял Тартар Героя.
— Не сын ты Зевса, а помет анатолийского раба, соблазнившего твою распутную мать Алкмену, родившую ублюдка.
Богиня Гера улыбалась, а Зевс свирепел, как разъяренный вепрь.
Вскипел Геракл, схватил рукой камень, чтоб бросить в оскорбителя, но вспомнил условия поединка, сдержался и только так сжал камень, что из него потекла вода, как из морской губки. Увлажнил он свое лицо и, собрав всю волю, устремив взгляд на игровое поле в поиске  героического продолжения борьбы.
И нашел поразительный по дерзости и глубине план действий, каких никто не ожидал. И сказал он врагу своему:
— На словах ты герой горластый, посмотрим, как сейчас ты запоешь.
Восхитилась богиня Каисса, не выдержало женское сердце бесстрастной богини. Воспользовавшись тем, что Тартар увлекся поношением противника, выкрикивая все новые и новые оскорбления, стремясь вконец вывести его из себя, она шепнула Гераклу:
— Герой, я не могу, как судья подсказать тебе план борьбы, но вижу, что хоть меньше у тебя светлых сил, все же ты можешь одолеть врага, если совершишь свой тринадцатый подвиг на тринадцатом ходу...
Геракл гордо прервал ее:
— Я сражаюсь один на один!
— Да. Один ты и одолеешь, если после пяти ходов рискнешь остаться один против всей черной рати. И отважишься принести в жертву богине Победы всех беломраморных воинов, чтобы один лишь светлый царь с колчаном метких стрел выстоял против сонма врагов семь ходов и еще один ход, не защищаясь, а нападая.
— Ты проникла в мой замысел, богиня. Я лишь не подсчитал число ходов – семь и еще один стоять одному против всех. В обычном бою так не бывает.
— Это не просто бой. Это твоя жизнь. Это бессмертие! Я назвала тебе число ходов – 13 твоего тринадцатого подвига, но не сказала каких, верная клятве беспристрастного судьи.
— Я уже знал их и покажу противнику и зрителям-богам.
И отошла Каисса к богине Фемиде, что лила воду из сосуда в почти наполненную чашу Геракла.
— Чаша Геракла переполнена, — вопил Тартар. — Зачтите ему поражение, и я увлеку его в тартарары.
Но переполнилась не игровая чаша Геракла, а чаша его терпения:
— Смотри и содрогайся, Ненавистник, — громко произнес он и сделал ход.
Боги ахнули. Бог сна Гипнос даже вскочил с каменной скамьи, ибо такого не увидишь даже и во сне.
Геракл обрушил на противника такие свойственные ему удары, которые дорого стоили тому.
Крушивший перед тем все в стане светлых фигур, разъяренный вождь черных уничтожил в беломраморном войске две тяжелых колесницы, копьеносца и грозил сразить кентавра. Но Геракл не только оставил его под ударом, но и бросил второго своего кентавра навстречу стрелам в самую гущу вражеских сил.
Однако, хитрый Тартар разгадал уготовленную ему Гераклом западню и вместо того, чтобы уничтожить ворвавшегося в его лагерь кентавра, сразил другого, загнанного перед тем в безысходность, когда он погибал при любом ходе.
Геракл же, выполняя осенивший его план, следующим ходом поставил под удар и второго своего кентавра, угрожая копьем царю черных и вынуждая темного копьеносца, сразить себя. Так приносил Геракл жертвы богине Победы Нике. Но он не остановился на этом и, словно обезумев, бросил своего вождя беломраморных под удар царя черных, вынуждая того принять эту жертву на дневном поле рядом с собой. Тартар жадно забрал с игрового поля и эту последнюю боевую фигуру беломраморных, крикнув:
— И у тебя, ублюдок, хватает наглости сопротивляться мне с одним бледным царем, растерявшим все свое воинство, а у меня нетронутая часть моих агатовых полчищ?
— У царя беломраморных остались отравленные ядом гидры стрелы, и одна из них грозит твоему царю черных, — спокойно ответил Геракл, повелев царю беломраморных натянуть свой лук.
Тартар поспешил отвести агатового царя на соседнее ночное поле.
А одинокий царь беломраморных по воле Геракла не защищался, а дерзко нападал. И ход за ходом, и было их семь и еще один, Геракл угрозой своих стрел так сдавил вражескую рать, как когда-то заползшую в его колыбель змею, или как придавил адского пса Цербера, или Критского быка, или Немейского льва, шкура которого украшала теперь его могучий торс.
Тартар смолк. Он уже не выкрикивал оскорблений в адрес Геракла, а хрипло отсчитывал ходы, в расчете, что “чаша времени” противника переполнится и ему будет зачтено поражение.
Семь ходов и один ход, как предрекала богиня, понадобились Гераклу, чтобы бросить противника на колени, сделать неизбежным появление на игровом поле новых беломраморных воинов, в которых превращались стрелы царя на краю поля, и завоевать себе бессмертие.
Богиня Победы Ника спустилась на место боя и коснулась великого Героя крылом.
Боги расплачивались друг с другом оговоренными закладами.
Зевс сказал Гере:
— Нет, не бесценные сокровища далеких пещер передашь ты мне. Раз ты проиграла, то должна отказаться от своей ненависти к Гераклу, который совершил свой тринадцатый подвиг и взойдет теперь на кручи Олимпа.
Гера поникла головой:
— Хорошо, Зевс, считай, что твой сын Геракл, став бессмертным на Олимпе, выиграл в своем тринадцатом поединке и мою любовь, которая, клянусь богиней Правды и врага Обмана, будет так же глубока, как и былая моя ненависть, сопровождавшая его в жизни на Земле. И мы дадим ему в жены богиню...
— Каиссу, — решил Зевс.
Боги встали.
Тартар шумел:
— Я требую переиграть! — вопил он. — Богиня Каисса постыдно шепталась с Гераклом, а продавшийся им бог Гипнос сидел на четвертой скамье и смотрел на меня, навевая сон. Я проспал последние ходы, и только потому Гераклу удалось довести до конца свой нелепый и ложный план.
Богиня же Каисса, передвигая с помощью карликов-керкопов, беломраморные и смолисто-черные фигуры, показала всем, что, как бы ни играл Тартар, победа Геракла была неизбежной.
И богиня Фемида, за которой было последнее слово, объявила претензии Тартара презренными.
Слепой старец кончил свой певучий рассказ о последнем подвиге Геракла. Он сидел спокойный, величавый, и пальцы его шевелились, словно перебирали струны невидимой кифары.
— Так это были шахматы! — заключил Званцев.
— Я не играю в них, — вздохнул старик. — Я только передал ход игры, как рассказывали прадеды. Это такое же повествование, как путешествие Одиссея или осада Трои.
— Трою раскопали, пользуясь указаниями поэмы Гомера, — заметил поэт.
— Да. Шлиман! — кивнул слепец. — Может быть, и сейчас найдется кто-нибудь, кто по моему рассказу раскопает “Игровую Трою”, покажет, что произошло на игровом поле богов у подножья Олимпа.
Друзья расстались с удивительным продавцом губок.
Подаренная им губка двадцать лет пролежала у Званцева на столе, напоминая о встрече с “ожившим Гомером”, служила укором, поэту шахмат, до тех пор, пока он, шахматный композитор, не создал парадоксальный этюд, воспроизводящий ход игры богов у подножия Олимпа, где богиня Каисса не устояла перед обаянием Героя.
“Раскопав” “Шахматную Трою” или воспетую “Гомером ХХ века” битву богов у подножья Олимпа, Званцев считал, что шахматы, завезенные с Востока, были известны в Греции в первозданном виде без позднейших, ныне снятых в Европе, ограничений дальнобойности фигур. Пусть это будет лишь его гипотезой, но может быть она придется кому-нибудь по сердцу.

Глава третья. Потомок Гарибальди
На редкость одаренный,
На редкость озорной...
 
Теплоход “Победа” с туристами, полными впечатлений от Греции и даже от древней Эллады, огибал Аппеннинский полуостров, держа курс на Неаполь.
Званцев в одиночестве стоял на палубе, задумавшись о грядущих впечатлениях: Неаполь, Капри, Везувий, Помпея! Экскурсия в Рим, Кай Юлий Цезарь, Нерон, Сенека, философ-стоик, воспитавший тирана и по его приказу вскрывший себе вены. Восставший Спартак и готовивший восстание Гарибальди, великие ораторы Цицерон и Катон, великие поэты Данте Алигьери и король сонета Петрарки. Неаполитанский король, наполеоновский маршал Марат и английский адмирал Нельсон, упустивший Наполеона. И обаятельная и несчастная леди Гамильтон, пленительный образ которой создан выдающейся английской киноактрисой Вивьен Ли. И еще один, уже литературный образ беззаветного революционера писательницы Войнич – “Овод”. И он неожиданно встретился в туристическом путешествии Званцева.
— О чем задумались, Александр Петрович? — услышал он незнакомый голос и обернулся.
Перед ним стоял турист из чужой группы. Он приметил его из-за завидного роста и осанки во время общих экскурсий в Айя-Софью и в Акрополь.
— Вы меня простите, что я оторвал вас от обдумывания важных вещей, но у меня серьезный повод.
— Чем могу быть полезным? Как ваше имя отчество?
— Сергей Федорович. Я прохожу здесь как работник Метростроя, но у меня особое задание. Там, вы догадываетесь где, мне рекомендовали обратиться к вам за помощью, хотя вы староста и другой группы.
— Что-нибудь произошло на теплоходе?
— Пока нет, но может произойти, если это не предотвратить.
— Так в чем дело? И чем я могу помочь?
— Своим авторитетным влиянием, — и “турист” баскетбольного роста со спортивной или военной выправкой наклонил к Званцеву усатое лицо и заговорил вполголоса. — В нашей группе, среди моих подопечных, есть чистокровный итальянец по происхождению, но родившийся у нас в Баку. Туда в прошлом веке эмигрировали гарибальдийцы после неудачи их восстания против Австрийской империи. Русский царь в пику Австрии дал им приют в Баку.
— Но ваш итальянец в Италии нам полезен.
— Никакой пользы, только вред. Ему за его словечки не один раз по 15 суток надо было дать.
— Что же он у вас дебоширит? Ругается?
— Нет, с интеллигентской выдумкой выражается.
— Вот как?
— Представьте, после посещения Айя-Софьи, он заявил, что мы все разговнелись в бывшем православном храме и теперь безгрешны.
— И вы думаете, что за это у вас в “Метрострое” могут 15 суток дать? 
— Он похабно искажает советские песни. Нагло поет:
“Все бутте здоровы, живите богато,
Хоть не позволит вам ваша зарплата”.
— Так может быть он, итальянец, по-русски плохо говорит?
— Прекрасно говорит, только с непристойным акцентом. А вот итальянского не знает. Ничего, кроме музыкальных терминов. Он композитор. Автор нескольких опер. В частности, имеющей отношение к Италии, куда мы плывем, “Овод”.
— Чудесная тема для оперы. Я только что об этом думал. Так в чем же беда ваша?
— Беда в том, что я за него отвечаю, а он объявил нашим туристам, что останется на родине своих предков. Это же международный скандал! Надо во что бы то ни стало отговорить его. И в этом я надеюсь на вас.
— Да кто он такой этот ваш “невозвращенец”?
— Антонио Спадавеккиа. Да вот он идет собственной персоной. Антонио Эммануилович! Присоединяйтесь к нам. Я познакомлю вас с нашим писателем-фантастом Александром Петровичем Званцевым.
— Как же слышал, слышал. Антонио Спадавеккиа, по-русски Антон Старошашкин. Прошу лебить и жаловать. Подводный мост в Америку? Но ездить по нему опасно. И вам скажу, себя страхуя, предпочитаю быть вверху я. 
— Однако, вы импровизатор. И с забавным уклоном.
— Профессия такая, музыкальная.
— Мы только что говорили о вашей опере “Овод”.
— Вы слушали или только слыхали?
— К сожалению, только слыхал, но хотел бы услышать.
— В Миланскую оперу мы не попадем, да там “Овод” и не ставят, но, если хотите, то в авторском исполнении можете услышать. В корабельном салоне, пока до Италии не добрались.
— Был бы очень рад. Музыка для меня радость. Я некоторые оперы наизусть знаю.
— Так ты что? Наш брат музыкант?
— Дилетант. Учился у профессора Дубовского.
— Дилетант? Это от слова летать?
— Не вполне. Если летать по верхам.
— По учебнику Дубовского я в консерватории композицию проходил.
— Я тоже.
— Так мы с тобой одного поля ягодицы. И на рояле друг другу споем про красивицу Пердиту.
— Лучше про Овода.
Работник Метростроя незаметно отошел, а новые знакомые отправились в пустую в этот час гостиную с роялем.
И там, играя друг другу свои произведения, они сблизились, заложив основы крепкой мужской дружбы.
Званцев тихо напел свою балладу “Рыбачка” и сыграл победный гимн, заканчивающий его фортепьянный концерт. Антонио, сам себе аккомпанируя, спел сипловатым голосом трагическую арию кардинала, отдающего на смерть сына, прозванного Оводом за “укусы” в печати австрийских угнетателей и подготовку восстания против них.
— А ты знаешь, Саша, кто нас с тобой познакомил? — спросил Антонио, закрывая крышку рояля.
— Высокий дядя.
— Агент КГБ под маской работника Метростроя. Он нас пасет в порядке “правительственного доверия”. Я его распечатал, как невинную девицу. Ты знаешь как?
— Любопытно.
— Всем наболтал, что останусь в Италии. Пусть повертится, как уж на сковородке. Безобразие! За рубежом слежку за нами устраивать!
— Да, доверием мало кто пользуется.
— Вот я и устрою им оперный спектакль на свежем воздухе под итальянским небом. Только ты меня не выдавай. Обещаешь? А я тебе твою балладу о “Рыбачке” оркеструю так, что весь оркестр рыбой пропахнет, а певица Сиреной запоет.
— Будь спокоен, не выдам, — пообещал Званцев доверившемуся ему озорнику.
Теплоход прибыл в Неаполь.
Туристы сошли на берег и оказались в отгороженном от  города порту.
Званцев со своим постоянным спутником поэтом Лифшицем направились к выходу.
— Везувий меня еще на корабле поразил, — говорил поэт. — Он представляется мне неким космических размеров верблюдом, выставившем из-за горизонта двугорбую спину.
— Ничего себе верблюд, — усмехнулся Званцев. — Выплюнул однажды столько пепла, что засыпал прекрасную соперницу Рима Помпею.
— Неаполь возник позже. Отсюда и его название Новый город.
— А ведь его можно перевести как Новгород!
Их догнал Спадавеккиа:
— Позвольте с вами совокупиться.
— Вы имеете в виду присоединиться? — спросил Лифшиц.
— Ну да! Совокупно город осмотреть. А вы что подумали? Не грешен. Я больше насчет дамского полу.
— Давай, Тоня, давай. Нам приятнее вступать в Италию вместе с итальянцем, — отозвался Званцев.
— Итальянцем?? — удивился Лифшиц.
— Чистых гарибальдийских кровей. Гожусь в племенные производители. Вот останусь здесь и посвящу себя этому приятному делу.
— Вы шутите?
— Тоня не просто шутник, он – озорник,— вмешался Званцев.
Дорогу им преградила высокая фигура “работника Метростроя.”
— В город? — встревожено спросил он. — Не боитесь заблудиться? Лучше со мной, у меня карта Неаполя.
— А зачем нам карта? Я Неаполь, как клавиатуру рояля знаю. Генная память. Подарок задницы предков.
— Я надеюсь на товарища Званцева, — многозначительно произнес метростроевец, и отстал.
Улицы Неаполя оказались узкими с тесно, вплотную стоящими каменными домами с непременными балконами.
— Падают нравы аллегро виваче, — заметил Спадавеккиа. — В былые времена под этими балконами отважные кабальеро со шпагами на боку и гитарами в руках пели серенады прекрасным сеньоритам.
— Умоляя “сквозь чугунные перила ножку чудную продеть”, — стихотворной цитатой подхватил музыканта поэт.
— Ныне толстозопые крикливые синьоры спорят друг с другом через улицу, чье белье лучше выстирано.
— А оно развешано на веревках, протянутых между противоположными балконами, — продолжил поэт.
— Будто испуганные горожане вывесили как можно больше белых флагов в знак капитуляции перед варварами с корабля “Победа” – пошутил Званцев.
— Нет, верхоблядство недопустимо к революционному гнезду Гарибальди. Чистоплотность не распутство. Дед мне рассказывал откуда надо смотреть, чтобы увидеть Неаполь, как жемчужину итальянского ожерелья. Кроме этого банно-прачечного и простидудочного районов есть и такое “обзорное” место, — вступился за город потомок гарибальдийцев.
И он провел своих спутников не к магазинам и лавчонкам с  изобилием товаров проклятого капитализма, куда устремлялись многие туристы, а на вершину холма, где над городскими строениями высились особняки богачей. С площадки перед ними открывался изумительный вид на город у Неаполитанского залива, похожего на упавшую на землю часть синего южного неба. В дальней дымке виднелся остров Капри.
— Там была резиденция римских императоров, — указал на него Спадавеккиа. — А теперь будет моя.
— Ох, и трепач ты, Тоня.
— Вы меня туда завезете, вы меня там и оставите.
— Ну и ерник же ты, Тонька! Не завезем мы тебя туда, если не остепенишься.
— Не виноват твой Тонько, что знает язык твой тонко. Это само собой  получается, — с улыбкой парировал Званцева Антонио.
Из Неаполя туристы автобусами проехали в Помпею.
Шли по мертвым, когда-то шумным улицам с остатками былых домов без крыш, куда можно было свободно войти через проемы прежних дверей.
Спадавеккиа, взявший на себя роль гида, рассказывал своим спутникам Званцеву и Лифшицу:
— Город засыпало в семьдесят девятом году от Рождества Христова. Ему было, судя по остаткам крепостных стен, по меньшей мере, лет четыреста, и он соперничал по значению в Римской империи с самим Римом.
В бывших домах на каменных лежанках туристы увидели гипсовые статуи людей.
— Раскаленный пепел засыпал прохожих на улицах, — объяснял Антонио. — От жары трупы испарялись, оставляя истинную человеческую сущность – пустоту, точно отражающую, если не облик, то форму засыпанного тела. Эти пустоты после раскопок 1748-го года догадались залить гипсом и получили гипсовые копии погибших жителей Помпеи.
— Жутко смотреть на эти гипсовые слепки с когда-то живших у подножия вулкана людей. Даже выражение ужаса застыло на их лицах! — сказал поэт.
— Да, это совсем другое, чем античные статуи из мрамора, хотя они тоже воспроизводят тысячелетия назад живших людей. Должно быть, сказывается волшебная  сила искусства, служившего прекрасному, — произнес Званцев.
— А меня занимает, что люди тогда были такими же блудунами, как мы все. Посмотрите на стенную мозаику. Куда мы забрели. Ведь это же фаллос, мужское начало, которому в древности открыто поклонялись. Мы с вами в храме любви или лебли. Я забыл как они его называли. Что-то вроде какого-то зория или попросту говоря, бардак. Доказательство того, что простидудки — самая древняя и самая уважаемая профессия.
— Что древняя, согласен, но почему уважаемая? — спросил Званцев.
— А это что? — указал Антонио на мозаичные стены, сохранившие творения былых мастеров. — Если лучшие художники воспроизводят, считающиеся непристойными, но желанные мужикам, сцены совокупления, разве это не дань уважения к сладкому промыслу жриц фаллоса?
Однако не это увлечение Антонио произвело впечатление на Званцева и Лифшица. Больше всего их поразила колея в каменной мостовой улиц.
— Это сколько же лет понадобилось тарахтеть здесь  колесницам, чтобы выбить такую колею? — воскликнул поэт.
— Пожалуй, это свидетельство древности не подозревавшего о своей судьбе города не уступит современному исследованию радиоактивного углерода, — заключил Званцев.
— Ну, братцы-фаллосоносцы, здесь у меня музыкальная пауза, — отозвался неуемный ерник.
Следующая автомобильная экскурсия была в Рим.
Троица в том же составе уселась на заднее сидение открытого автомобиля, и туристы с “Победы” могли наслаждаться не только пейзажами южной Италии, но и ее воздухом.
Но это имело и свою оборотную сторону. Слева от шоссе тянулись апельсиновые рощи, и там шел сбор апельсинов.
— Вот они где сеньориты, достойные ночных серенад! — темпераментно воскликнул Антонио. — Сюда надо ссылать голубых педиков для излечения.
Прелестные, божественно сложенные итальянки несли наполненные корзины куда-то по шоссе. Антонио, посылая им воздушный поцелуй, что-то крикнул им по-итальянски, вызвав взрыв хохота и град направленных в Антонио и его спутников апельсинов.
Оказывается, наш итальянец знал, кроме музыкальных терминов, и несколько фраз для общения с прекрасным полом. Неизвестно, что он вызвал: взрыв кокетства или озорства. Сладкие снаряды никому не причинили вреда, а убедили, что апельсины, только что сорванные с дерева, вкуснее привозных.
Его познания спутника в языке своих предков все же пригодились туристам, крайне заинтересованным одной эффектной особой, которая выделялась среди толпящихся у выхода из порта итальянцев, делая советским туристам многозначительные знаки.
— Не иначе как она хочет нас к себе завлечь, — решил поэт.
Антонио что-то крикнул ей, она обрадовано затараторила.
— Должен разочаровать вас, друзья. Эта римская красивица вовсе не зазывает нас к себе, а, как член Итальянской коммунистической партии передает советским туристам привет здешней партийной организации.
И, когда туристы рассаживались по машинам, чтобы ехать в Помпею, итальянка, протиснувшись сквозь толпу любопытных, передала Тоне, заговорившему с ней, символический букет цветов для всех.
Дальнейший путь до Рима прошел без приключений, и туристы  въехали  в легендарный город, где руины былого великолепия Римской империи соседствовали с европейскими многоэтажными домами и автомобильными улицами, знавшими античные колесницы.
Знакомиться с городом можно только пешком, а не из окошка автомобиля. И наши туристы, разбившись на мелкие группы, отправились в ознакомительную прогулку по Вечному городу.
Наших героев  мало интересовали богатые европейские витрины, притягивающие к себе других туристов. Их привлекали примечательные места Рима и облик прохожих. В гордо идущих синьорах и синьоринах они пытались угадать повелевающих патрициев и величественных матрон. Но встречались больше с суетливыми, жестикулирующими носатыми мужчинами и озабоченными, усталыми женщинами, тщательно модно одетыми и причесанными.
Но древний Рим существовал в соседстве нового и древнего. Так рядом с фешенебельным магазином ютились мраморные колонны Римского форума, где  могущественные сенаторы решали судьбы империи.
Глядя на остатки сохранившихся колонн разной высоты, Званцев, пытался представить себе всесильных сенаторов в тогах, приветствующих императора выбрасыванием правой руки вперед, что заимствовано было нацистами.
— Здесь произносили речи Цицерон, к которым нельзя было добавить ни одного слова, и Кай Юлий Цезарь, из лаконичных высказываний которого ни слова нельзя было убрать. Он умел делать одновременно три дела. Работать над рукописью, выслушивать донесения раба и диктовать повеления секретарю.
— Здесь его, победителя, триумфатора, на древнеримском языке “императора”, провозгласили повелителем, после чего слово “император” стало означать – повелитель, завоеватель, а завоеванные страны стали именоваться империями, — сказал Лифшиц.
— А я вижу пресыщенных сенаторов, скупердяев, торгующихся с поставленными  ими императорами о  расходах на военные походы.—добавил Антонио.
Огромное впечатление произвел на наших туристов Колизей. Громадное по тем временам сооружение, служило удовлетворению низменных потребностей толпы в щекочущих нервы зрелищах.
Каменные ступени трибун вмещающих зрителей, окружали провал, похожий на кратер, там виднелись. разделенные каменными перегородками помещения. Прежде они находились под исчезнувшим ныне перекрытием, служившим ареной.
— Подумать только, — сказал поэт. — В этих закутках под ареной содержались гладиаторы, которым предстояло убивать друг друга на потеху жаждущим крови зрителям.
— Или томились в последние свои дни первые христиане, схваченные за отступничество от древнеримских богов, — продолжил Званцев. — А их римляне заимствовали у порабощенной Греции. И превратился Зевс в Юпитера, Афродита – в Венеру, Геракл – в Геркулеса. Отступников от богов  христиан  предназначали, опять же для утоления жажды кровавых зрелищ толпы, на растерзания голодными хищниками. Некормленых зверей  выпускали из клеток на арену, чтобы те  насытились живыми людьми, — и Званцев, невольно передернув плечами. — И глядя на эти трибуны, — продолжал он, — не могу не вспомнить картину Риберы, которую видел в спасенной нашими войсками Дрезденской галерее. На полотне изображена прекрасная молодая женщина. Она обнажена, но прикрыта волной своих чудных волос. Это святая Иннесса, одна из  первых христианок, схваченная римлянами и брошенная в одну вот в такую клетку. На следующий день она должна была предстать обнаженной перед десятками тысяч похотливых глаз. А потом  выпущенные голодные хищники растерзают ее. Она не страшилась смерти, но не могла вынести мысли, что ее нагую, облизываясь, станут ощупывать взглядами сластолюбцы. И вознесла она горячую мольбу к Богу, за веру, в которого должна была погибнуть. Но не о чудесном спасении просила, а о защите ее девичьей стыдливости. И молитва эта была услышана. За одну ночь у нее выросла такая копна густых чудесных волос, что когда с нее срывали одежды, выгоняя на арену навстречу разъяренным львам, она бесстрашно появилась  перед римлянами, закутанная в волшебные волосы,  как в плащ.
— Я бы сказал, что с трибун на нее смотрели звери, если бы не боялся обидеть зверей. Они могут растерзать свою жертву, но не наслаждаться ее страданиями, — возмущенно произнес поэт.
И тут с неожиданной страстностью вмешался Антонио Спадавеккиа:
— Нельзя, смотря на Колизей, думать, что это и есть древний Рим. Да, язычники-римляне бросали первых христиан на глазах у римских подонков на растерзание львам. Но нельзя забывать, что Римская империя, первая в Европе, приняла христианство. И оставила всем народам мира наследие своей культуры – латинскую письменность и латинский язык. И будучи мертвым, на котором никто не говорит, он остался до наших дней в медицине, в музыке, не так давно был международным в науке, а латинский алфавит принят во всех западных странах.
— Ты прав, Антонио, — сказал Званцев. — Древнеримская культура лежит в основе западной цивилизации, начиная с западных языков, производных от латинского, кончая глубоко человечным и гуманным учением христианства, к сожалению, не принятом людьми в своей сущности, а взятое скорее лишь по форме, прикрывая такие античеловеческие и антихристианские проявления, как испанская инквизиция или охота на ведьм. Сотни тысяч ни в чем не повинных женщин сжигались на кострах, разделяя участь Яна Гуса и Джордано Бруно.
— Нам и предстоит осмотреть католический оплот христианства, резиденцию Римских Пап, Ватикан. Там собраны чудесные творения Микеланжело, Рафаэля и других гениальных художников, — сказал поэт.
Перед Ватиканом, отделенном от Рима рекой Тибром на площади святого Петра, месте массовых молебствий стоял колоссальный собор св. Петра, привлекший к себе туристов.
— Обратите внимание, — показал спутникам на пол собора Званцев, — здесь отмечены размеры величайших храмов Европы. Вот Кельнский собор, вот наш Исаакиевский, строившийся 40 лет в Петербурге, все они поместились бы в этом огромном центральном притворе храма.
— Католическая церковь своим великолепием храмов и обрядов подавляла верующих, внушала им могущество Всевышнего, — сказал поэт.
— И немалое значение имела музыка. Созданный для нее орган, передающий музыку небесных сфер, —добавил композитор.
Полюбовавшись балконом, с которого Папа обращался на площади к молящимся, наши туристы перешли мост через Тибр и оказались перед воротами окруженного крепостной стеной Ватикана. У входа стояли стражи в двухцветной форме. Правая сторона с рукавом и брючиной была одного цвета, левая – другого. Выглядело это вполне опереточно, но отражало,  вековые традиции средневековья.
Такие же традиции ощущались и в великолепных залах Ватикана, украшенных творениями великих мастеров.
— Нет худа без добра. Глушили попы верующих великолепием и породили таких художников, как Микеланжело, Тициан, Рафаэль. Или титана музыки, скромного органиста, Великого Иогана Себастьяна Баха, кто заложил основы музыки будущих столетий, —восторженно вступил Антонио Спадавеккиа.— Его музыкальная династия насчитывает  200 композиторов Бахов. И выхолит, что католическая церковь, о том не помышляя, все же помогла расцвету искусств. Классические произведения живописи, музыки, хоровой и органной появились по поповским заказам, — подвел итог посещению Ватикана Антонио.
— Да, здесь был центр католической монархии, европейские короли и императоры подчинялись Римскому Папе, который, спустя тысячелетия возродил иерархию былой Римской империи, — добавил Званцев.
Обратно из Рима в Неаполь ехали по Аппиевой дороге.
— Эта дорога древнее вечного Рима,— сказал Званцев.
— Почему вы так думаете?— спросил поэт.
— Мы проезжаем мимо остатков особняков этрусских вельмож.
— Этруски! Загадочный народ. Предшественники римлян на Аппенинском полуострове, — задумчиво произнес Лифшиц.
— Чего мудрить да мудить. В самом названии ответ. Этруски – это русские, — решил Антонио. —  Ушли отсюда на восток. На простор степей, где гуляй да пей.
— Не знаю, — отозвался Заванцев. — Не так давно ко мне зашел пожилой человек, уверенный, что сделал важное открытие. Он показал мне этрусские надписи и свое толкование их, исходя из старинных русских и славянских слов. Однако, его гипотеза внушает большие сомнения. Этруски, населяли современную Тоскану. Они были покорены римлянами в V веке до нашей эры, имели развитую цивилизацию, оказавшую большое влияние на римскую. Возможно, даже латинский алфавит заимствован у этрусков. А русские и другие славянские племена, скорее, пришли с востока, из Сибири, где находят останки их предков с европейскими, а не с монголоидными чертами лица.
— Тогда эта древняя дорога должна внушить нам иные чувства, — сказал поэт. — Ведь вдоль нее были поставлены тысячи столбов с перекладинами и на них – распятые пленные гладиаторы, соратники Спартака.
— Жутко представить себе такой частокол мучений, тянущийся на километры вдоль дороги, — с горечью произнес Званцев.
— Я напишу музыку к эпитафии об этом, если кто-нибудь сочинит такие стихи, — сказал Спадавеккиа.
— Я напишу вам их, — заверил поэт Лифшиц.
— Я тоже попробую, — вызвался и Званцев.
Долгое время все трое молчали под впечатлением созданной воображением картины с частоколом распятий.
Оживились, лишь проезжая Соренто. Шофер затормозил около ничем не примечательного дома. Гид с другой туристкой машины передал, что в этом доме жил Максим Горький, но владелец этого дома воспротивился установке на его доме памятной доски о его прежнем знаменитом жильце, который был для него лишь арендатором.
И снова Неаполь, возвращение на теплоход и ночевка в своих каютах.

Глава четвертая. Невозвращенец
Способен больно ранить смех,
Но веселит забавой всех
 
А наутро — водная экскурсия на остров Капри.
Спадавеккиа снова присоединился к Званцеву и Лифшицу.
Усатый и высоченный “работник Метростроя” улучил момент, чтобы озабоченно спросить Званцева.
— Ну как, Александр Петрович, “невозвращенец” не грозился навострить лыжи?
— Да он больше шутит.
— Нет, в таком деле шутки плохи. Вы уж разрешите на Капри быть подле вас, раз он к вам пристал.
— В Риме сбежать было проще, чем со скалистого острова.
— Нет уж, позвольте мне на чутье контрразведчика положиться.
— Разве я вам запрещаю? Желаю вам успеха. На Капри все вместе будем.
— Хорошо бы вместе всем и дальше остаться.
— Надеюсь.
— Хотел бы надеяться. Изнервничался я из-за него.
— Вот это вам не к лицу, Сергей Федорович.
— Дай то Бог, чтобы обошлось. Хоть Бога нет, и не знаю, кого просить...
Небольшой катер доставил туристов на Капри. Причал был в ущелье между двумя скалистыми обрывами. Там приютился маленький ресторанчик, где туристам предстояло пообедать по своим путевкам.
А до этого они могли ознакомиться с достопримечательностями острова, начиная со знаменитой пещеры.
Туда надо было плыть на лодке. Званцев с Лифшицем сели в нее, “работник Метростроя” сел было вместе с ними, но в последнюю минуту, увидев, что Спадавеккиа в лодке нет, выскочил из нее и зашагал к ресторану, о чем-то спрашивая всех встречных туристов.
Лодка подплыла к нависшей над морем скале, где виднелось чуть приподнятое над морем отверстие, через которое лодка едва могла протиснуться.
Лодочник знаками и личным примером предложил всем пригнуться или даже лечь на дно лодки. И она нырнула во мрак. Темнота в пещере после яркого южного солнца казалась особенно густой.
Фонарей или факелов не зажигали. Через несколько минут туристы поняли почему.
Когда глаза немного привыкли к темноте, стало заметно голубое свечение воды под кормой. С кормового весла, когда лодочник приподнимал его над водой, сыпались голубые искры. Людям, казалось, что они попали в волшебный мир.
Объяснить это загадочное явление обычными словами было невозможно, и очутившись снова в ярко освещенном мире моря и неба, туристы уносили с собой ощущение чего-то неведомого, таинственного, исполненного загадочной красоты.
Потом поднимались на скалистую вершину, где сохранилась дворцовая резиденция римских императоров.
Площадка перед нею обрывалась к морю. Оно плескалось в ста метрах внизу.
Проводник, приведший сюда группу туристов, показывая этот обрыв, куда страшно заглянуть, приглушив голос, словно по секрету, сказал:
— Император Тиберий сбрасывал с этого обрыва неугодных ему людей.
Званцев и Лифшиц передернули плечами. Антонио и “работника Метростроя” с ними не было.
Спустившись, направились в ресторан. Пришло обеденное время. Полная хозяйка со многими подбородками встречала у входа:
— Ой, голубчики мои родненькие! До чего же я рада вам. Хоть родным словом перемолвимся. А то, как угнал нас Гитлер в рабство свое, кругом везде чужая речь басурманская. До чего ж я рада вам, сердечные. В лагере немецком я за итальянского коммуниста замуж вышла. Из-за него и сюда попала, а он и оставил меня здесь хозяйничать. Царствие ему небесное.
Званцев с интересом смотрел на седеющую круглолицую женщину, успевшую в нескольких словах рассказать землякам о своей нелегкой жизни.
В уютном зале, умело украшенном женской рукой цветами, стояли несколько столиков. Радушная хозяйка усаживала за них гостей. А те с изумлением смотрели на буфетную стойку, за которой стоял улыбающийся Антонио Спадавеккиа.
“Работник Метростроя” ждал у входа и при появлении Званцева склонился к нему с высоты своего роста и шепнул:
— А я на вас надеялся. Придется сообщить, как вы мне помогли.
Званцев ничего не ответил, только пожал плечами.
Когда все расселись, Антонио обратился к своим спутникам по круизу:
— Дорогие товарищи! Вы не перестанете быть для меня ими, хоть родина предков призвала к себе. Теперь я итальянец с Капри. Синьора Лоренцо Марья Ивановна согласилась выйти за меня замуж, и пока мы не накопим лир на рояль, я буду у нее в услужении. Советских туристов мы с ней будем принимать со скидкой. Передайте привет моей второй родине и все бутте здоровы. Приезжайте к нам на Капри.
“Работник Метростоя” подошел к сидящему за столом Званцеву и, вдвое согнувшись, шепнул:
— Передайте ему, что я застрелюсь в Москве, и кровь моя останется на его совести.
— До Москвы еще много воды останется у нас за кормой, — ответил Званцев.
Туристы обедали, а синьора Лоренцо Марья Ивановна и Антонио, разыгрывающий роль радушного хозяина, разносили блюда. Гости от души смеялись неистощимым шуткам “невозвращенца”.
Катер ждал пассажиров “Победы”. Они были крайне удивлены, увидев встречающего их на судне у трапа Антонио Спадавеккиа, а он, сощурясь, отчего начинал походить на Мао Дзедуна, чем гордился, громко приносил извинения за разыгранный на Капри спектакль, добавляя:
— Римские императоры любили театр, а Нерон, умирая, воскликнул “Какой актер погибает!”
Но история с розыгрышем  на этом не закончилась.
Когда “Победа” покинула Аппенинский полуостров и Везувий скрылся за горизонтом, Антонио, улучив момент во время общего обеда, выступил с примечательной речью перед ними. Он раздобыл колокольчик, и его звонок привлек к себе общее внимание:
—Дорогие друзья! Я пошутил над вами и боюсь теперь “страшной мести по Гоголю”. Какая она была на самом деле, я вам сейчас расскажу. Случилось это с “королем розыгрыша”, моим учителем по этой части, замечательным композитором, которого все вы знаете, с Никитой Богословским. Зло подшутив над своими собутыльниками, он погорел, как Герман в игорном доме с пиковой дамой. Они бессовестно напоили его до полной потери сознания, и в состоянии чурки не только доставили в аэропорт, но и долетели с ним до Киева. Там бесчувственное тело довезли до памятника Богдану Хмельницкому и водрузили на пьедестал, очистив его карманы. Не оставили ему, черти, ни денег, ни документов. К утру, когда шутников и след простыл, чурка, словно сделанная папой Карлом очухалась и стала Никитой Богословским. Он-то знал это, но как убедить прохожих, что он не бродяга, у которого нет ни копейки, ни документов, неизвестно где проснувшегося? И тут он узнал бронзового всадника на коне – Богдана Хмельницкого. Киев! Другая республика. Как он сюда попал? Не только документов и ломанного гроша, даже шляпы ему, черти, не оставили. Но он мудро решил: “Ладно, брюки не сняли!” Делать нечего, придется доказывать, что он Никита Богословский и на обратный билет денег собрать. Пошел разыскивать ресторан, где лабухи на рояле вечерами играют. На беду еще милиционер с национальным уклоном к нему привязался и по украинской моде допрашивает: “Кто таков и почему без шапки?” Отпустил, когда ему Никита спел про темную ночь и про степь. Все-таки украинцы музыкальный народ! Нашел он ресторанчик, правда, без рояля, но хоть с расстроенным, но с пианино. Утро было раннее, посетителей мало. Еле толстого администратора с запорожскими усами уговорил позволить ему за инструмент сесть и тарелку для подаяния одолжить. Стал он самые любимые свои песни петь под собственный аккомпанемент. Но доход был мизерный. На паперти больше соберешь. И тут появился милиционер с национальным уклоном вместе с усатым Запорожцем за Дунаем, который письмо турецкому султану писал. А  оказался он секретарем Украинского союза композиторов. Его милиционер отыскал, а он Никиту сразу узнал и по песням, и по облику. И купили киевские композиторы ему билет до Москвы и на дорогу мелочь дали, чтобы опять не упился. Я эту байку рассказал, потому что не хочу испытать на себе что-нибудь подобное, а потому решил искупить перед вами свою вину и приглашаю желающих в гостиную, где рояль стоит, прослушать мою оперу “Овод” в авторском исполнении.
Гостиная с роялем набилась людьми до отказу. Сидеть было уже не на чем, кто стоял, а кто уселся на пол, моряки сказали бы, на палубу.
Антонио запел своим сипловатым голосом, виртуозно воспроизводя оркестровую партию на рояле. И как это ни странно, это исполнение производило на слушателей неизгладимое впечатление.
— Перед круизом я специально прочитала роман Войнич “Овод”, — говорила эстрадная артистка Савва, — и теперь, слушая композитора, я вижу живых людей, я переживаю и чувствую вместе с ними, и содрогаюсь от драматического накала. Кем надо быть, чтобы написать такую музыку, прочувствовать сердцем все трагические коллизии оперы?
— Да, глубина омутная, — согласился с женой Борис Ефимов, художник. — А мы его, по наивности, считали только балагуром. А он землю роет и сокровища достает.
— Не только достает, но и щедро дарит их нам с вами, — заметила писательница Мария Павловна Прилежаева.
— А я не могла слезы удержать. И нисколько не стыжусь, — добавила красивая туристка Тамара Янковская, архитектор, автор памятника советским воинам в Дальнем. 
— И у меня совершенно так,— подхватила переводчица Евгения Калашникова.
Все эти реплики радостно слушал Званцев и после оперного моноспектакля прошелся с Антонио по палубе.
В небе светили звезды. Море было тихим, как озеро.
— Можешь считать, Тоня, что ты покорил участников круиза. Ты тронул их за сердце.
—	У меня у самого сердце прыгает как белка в клетке.
—	
Глава пятая. Пламенный Сирано
Хочу сраженным быть не сталью, 
А  приоткрытою вуалью.
Сирано де Бержерак
 
Страна римских императоров, Спартака и Овода осталась позади. Остались на дне фонтанных бассейнов серебряные монеты брошенные, в знак желания вернуться. Исчез из виду коварный Везувий.
Простор Средиземного моря заканчивался у Гибралтарского пролива, ключи от которого с давних пор захвачены Англией.
Теплоход “Победа” свободно проходит через него. Справа на скалистом утесе английская крепость Гибралтар с контролирующей пролив артиллерией.
Слева Африка, с манящей к себе экзотикой, египетскими пирамидами и тропической природой, лесами и саваннами, горами и величайшими водопадами.
Корабль огибает Пиренейский полуостров с Испанией и Португалией и входит в Ла-Манш. Остановка во французском порту Гавр. Отсюда туристы экспрессом отправятся в Париж.
Званцев с интересом приглядывался к железной дороге, поезда по ней мчатся со скорость 120 километров в час, причем в вагоне эта бешеная скорость ничем не дает себя знать, только телеграфные столбы торопливо мелькают в окне.
“Все-таки в Европе есть чему поучиться” приходит к выводу Званцев-инженер.
В Париже у Лифшица оказались родственники. Они встретили его на вокзале сан-Лазар и увезли к себе ночевать. Антонио забрали к себе музыканты, полные надежд, что одна из его опер  будет поставлена в Гранд-опера. И Званцеву в напарники достался инженер Аджубей, брат знаменитого журналиста и редактора “Известий” Аджубея.
Он с гордостью сказал о нем Званцеву:
— Брат поднял тираж газеты с 18 000 до 2 000 000 экземпляров и создал приложение к “Известиям”, “Неделю”, сразу ставшей популярной.
Их поселили в номере отнюдь не первоклассной гостиницы, где номера разделялись звукопроницаемыми перегородками. Туристы убедились в этом в первую же ночь, когда им выдан был из соседнего номера эротический концерт.
Сначала возгласами “Нет, нет! Никогда!” имитировалось целомудренное сопротивление, которое сменилось женскими стонами, звериным рычанием и задыхающимися требованием “Еще! Еще!”
— Теперь я понял, что мы во Франции и попали в Дом свиданий, — заключил Аджубей.
Утром туристы собрались из разных гостиниц в ресторане, где заказан был на всех завтрак.
Туристы разбились на мелкие группы, отправившиеся по музеям или в прогулку по городу.
У Званцева в Париже были дела. Надо было посетить редакцию газеты “Юманите”, где из номера в номер фельетонами, как когда-то романы Дюма, печатался  “Пылающий остров”.
Званцева вызвались сопровождать Владимир Лифшиц и переводчица с французского Евгения Калашникова. В редакции их принял издатель “Юманите” товарищ Фажон.
— Я очень рад видеть в редакции Юманите советских людей и в их числе автора романа “Иль де фе”. Мы публиковали его, как острое идеологическое оружие, направленное против империалистических войн, развязываемых в угоду крупного капитала. Великий французский писатель Виктор Гюго писал, что “Мир – это добродетель цивилизации. Война – ее преступление”. Ваш роман, товарищ Званцев, показывает это и ярко, и увлекательно, и я позволю себе распить с вами по этому поводу бутылку французского шампанского.
И Фажон пошел к шкафу, вынул из него бутылку, достал с полки четыре фужера для себя и гостей и, заправски, сняв с горлышка проволочную оплетку, пустил пробку в потолок, наполняя фужеры рвущимся наружу шипучим вином.
— За мир! И за призыв к нему автора романа “Иль де фе”
Все выпили, правда, верный себе Званцев только пригубил. Фужеры наполнились вновь.
— За Париж! — провозгласил теперь Званцев.
— За социалистический Париж, — поправил Фажон.
Бутылка была осушена.
— Друзья, — сказал издатель. — Наши коммунисты, в их числе переводчики и издатели, не простили бы мне, узнав, кто был у нас в гостьях, если бы я не устроил  им встречи с вами. И я беру на себя смелость назначить ее по французским обычаям в ресторане у Елисейских полей.
Это был тот самый ресторан, где уже завтракали туристы. Званцев и его спутники с радостью согласились на такую встречу, оговорив послеобеденное время.
Уходя, они встретились на лестнице с главным редактором “Юманите” Анри Стилом. Узнав, что перед ним автор “Иль де фе”, он горячо пожал руку Званцеву и, не сговариваясь с Фажоном, процитировал Виктора Гюго:
— “Мир – это добродетель цивилизации. Война – ее преступление”. За эту добродетель борются коммунисты и роман “Иль де фе.
Во время обеда Званцев, Лифшиц и Колесникова  сидели за одним столиком.
К ним направился высокий худощавый человек.
Женя Колесникова спросила его по-французски:
— Вы ищите кого-нибудь, мсье?
— О да! Господина Званцева. Мне назвали его, как руководителя прибывшей советской группы, – на чистом русском языке сказал подошедший.
— Я к вашим услугам, мсье. Если у вас нет секретов, присаживайтесь за наш стол, — поднялся со своего места Званцев.
— Благодарствуйте, — ответил подошедший, садясь на предложенный стул. — Моя фамилия ничего вам не скажет, но Гучкова вы, несомненно, знаете.
— Издателя черносотенной газеты?
— Ну, не черносотенной, а монархической, — поправил русский француз. — Дело в том, что после Гучкова я являюсь ее редактором. И мне хотелось бы, чтобы вы знали, что газета изменила свое направление и стала не только прорусской, но и просоветской. Ныне все мы в русской колонии получили советские паспорта и проживаем в Париже, как советские граждане. И ждем права на возвращение на Родину, как величайшее счастье.
— Нам приятно слышать это от вас, — сказал Званцев.
— Это все, что я хотел сказать вам, советскому руководителю.
— Я боюсь, что вы преувеличиваете мое значение.
— Ну, конечно, конечно, — с хитрецой понимающе произнес редактор монархической газеты, поднимаясь. Он отошел, высокий, прямой с явно военной выправкой.
К столику подходили на условленную Фажоном встречу французы. Званцев надеялся на перевод Калашниковой. Но первым к ним подошел невысокий лысеющий француз и на превосходном русском языке рекомендовался Жаком Бержье, родом из Одессы.
Званцев знал этого писателя и редактора по его смелым статьям по самым острым вопросам науки, где он не боялся защищать порой экстравагантные гипотезы. Позже он был издателем одного из популярных журналов. Подошли и другие французы. Бержье распорядился, чтобы официанты сдвинули столики и всем бы хватило места. Он познакомил Званцева с молодым человеком, переведшим “Пылающий остров” на французский язык. Словом, недостатка в французах, владеющих русским языком, не было.
Вскоре подошел еще один участник встречи, которому Званцев был обязан тем, что он впоследствии предложит своим читателям. Это был диктор парижского радио Эме Мишель.
По французский через переводчиков он стал рассказывать о книге, над которой работал. Впоследствии он прислал ее Званцеву в Москву.
Это был скрупулезный труд, опирающийся на статистические данные и строго проверенные наблюдения свидетелей полета неопознанных летающих объектов НЛО или УФО по зарубежной терминологии.
Эме Мишель ни словом не обмолвился об инопланетных кораблях или зондах, чем могли оказаться летающие тарелки, основное внимание сосредоточивая на фактах их появления, траекториях полета и изменение под острыми углами их движения со скоростью до 70 000 километров в час. Получалось, что они не подчинялись земным законам инерции.
Разговор вскоре перешел на другую тему, на воспоминания о временах Сопротивления.
Жак Бержье знаком потребовал особого внимания. Достал из внутреннего кармана пиджака завернутый в старую газету сверток и положил его на стол
— Мы хотели бы, — торжественно начал он, — чтобы русские товарищи передали этот пакет в Москву, в Кремль. Здесь документы русского участника французского Сопротивления, бойца Красной армии, бежавшего из гитлеровского концлагеря и героически отдавшего свою жизнь в борьбе с фашизмом здесь во Франции.
Жак Бержье осторожно развернул сверток. В нем были красноармейская книжка и партийный билет коммуниста, погибшего в борьбе с нацизмом, сражаясь рядом с французами здесь в Маки, Иванова Сергея Петровича. Сержем звали его французы.
Званцев и его друзья засыпали Бержье вопросами об этом безвестном русском герое, сражавшимся с нацистами во Франции.
Бержье сказал:
— Я должен огорчить наших советских товарищей, но нам почти ничего не известно об этом замечательном Серже. Нам передали его документы с кратким добавлением, что они принадлежат подлинному герою. Нам не привелось воевать в Маки, хотя каждый из нас посильно помогал Сопротивлению. Что касается меня, то мне удалось чисто математически, зная количество отправляющихся в разные стороны поездов, устанавливать направление гитлеровских военных перевозок, сообщая об этом через подпольную радиостанцию в Россию.
Благоговейно передавали туристы из рук в руки  бесценные документы с пятнами застывшей на них крови бойца.
Взгляд Званцева упал на заголовок газеты, в которую они были завернуты: ”Сирано де Бержерак”. Он поднял недоуменный взгляд на Жака Бержье.
— Да, да, — улыбнулся тот. — Сирано де Бержерак. Не удивляйтесь. Символ отваги и чести для многих участников Сопротивления. Подпольная газета называлась его именем.
— Сирано де Бержерак, — повторил Званцев, вспоминая блистательную пьесу Ростана, поставленную в Москве, в театре имени Вахтангова с Рубеном Симоновым в главной роли.
“Романтический герой, поэт с уродливым лицом, передававший слова любви той, которую любил, но не от себя, а от красавчика, ее избранника, ставшего его другом. Она полюбила автора этих пламенных строк, но слишком поздно узнала, кому они принадлежат“.
Словно угадав эти мысли, Жак Бержье сказал:
— Если вы думаете о пьесе нашего Ростана, то не его персонаж вдохновлял бойцов Сопротивления, а совсем иной Сирано де Бержерак. Легендарный человек, полный загадок, философ, ученый и поэт, виртуозно владевший шпагой. Эме Мишель решил собрать о нем безупречные сведения, как собирает о неопознанных летающих объектах. У нас уже есть документы о том, что он действительно одержал победу над ста противниками. Но главное в тех тайных знаниях, которыми он обладал и которые подтверждаются лишь в наше время. И это современник кардинала Ришелье и д’Артаньяна, прославленного романами Дюма.
— Следовательно и Пьера Ферма? — вставил Званцев.
— Конечно! И Рене Декарта тоже.
— Как бы хотелось узнать все, что вам удастся выяснить об этом человеке, имя которого, как воплощение французского патриотизма, взяла подпольная газета Сопротивления.
— Я пришлю вам все, что мне удастся узнать о нем, — пообещал Эме Мишель.
Особенно примечательным оказалась меняющаяся внешность Сирано. Дошедшие до нас портреты сделаны после его военной службы, во время которой он получил при осаде Арраса сабельный удар в лицо, изменивший очертания его знаменитого носа, начинавшегося со лба выше бровей, о чем можно лишь догадаться, но что имело большое значение в его жизни.
Но тогда в парижском ресторане в беседу Званцева с Эме Мишелем вмешался Жак Бержье:
— Да, конечно, Сирано де Бержерак фигура столь же примечательная, как и загадочная. Но ХVII век богат и другими тайнами. Взять хотя бы того же всесильного правителя Франции образованного, коварного и жестокого кардинала Ришелье. Казалось, трудно себе представить более мрачную фигуру, все силы и недюжинный талант свой он отдал укреплению абсолютизма, самодержавия, как говорят  у вас в России. Правда, воплощая его в своем лице. Король Людовик ХIII был слаб и циничен. Я сейчас прочту вам его подлинное письмо губернатору Арраса, — он достал из кармана блокнот с записанной там цитатой: “Извольте изворачиваться, пишет король. Грабьте, умея хоронить концы. Поступайте так же, как другие в своих губерниях. Вы можете все в нашей империи. Вам все дозволено.”
— Не этот ли французский король именовал себя Справедливым? — спросил Званцев.
— Вот именно! — рассмеялся Жак Бержье. — Можете поверить, что не во имя Справедливости кардинал Ришелье забрал у короля всю власть. Так вот, представьте себе, что меня, французского коммуниста, заинтересовал и мучает ничем не объяснимый поступок кардинала Ришелье, заклятого врага вольнодумцев, противников угнетения. Живи он в наше время, не было бы злейшего врага коммунизма. И вместе с тем...
— Вместе с тем? — не выдержав паузы, спросил Лифшиц.
— Мрачный кардинал Ришелье, правитель Франции времен Людовика ХIII, угнетатель французского народа добился освобождению приговоренного к пожизненному заключению итальянского монаха Томазо Кампанеллы, автора утопии “Город Солнца”, первого коммуниста-утописта Европы, подготовил ему во Франции убежище, назначив правительственную пенсию.
— Непостижимо! — дружно воскликнули советские туристы.
— Очень странно, — согласился Эме Мишель.
— В этом стоило бы разобраться, как и в загадках Сирано де Бержерака, — заключил Бержье.
Званцев и его спутники сердечно распрощались с новыми французскими друзьями, чувствуя себя обогащенными и заинтригованными.
Как величайшее сокровище взяли они документы погибшего советского героя, чтобы передать их в Москве по назначению. Но газету, старую газету времен французского Сопротивления с именем Сирано де Бержерака, Званцев оставил себе, заменив ее новым конвертом.
Он тогда еще не знал, что этот легендарный герой, считавшийся непревзойденным по храбрости гасконцем, хотя родился не в Гасконе, станет близок ему, и он посвятит ему и Кампанелле два романа спустя много лет после памятной встречи в Париже. Их назовут фантастическими только потому, что слишком фантастичны знания Сирано почти четырехсотлетней давности и слишком невероятными кажутся события его жизни, столь же бурной, как и короткой, поэта, философа, бойца, страстно протестовавшего против окружающей его клокочущей пустоты. Вместе с тем обойденного Природой и тщетно искавшего простого человеческого счастья. Эту его жажду любви выразил Званцев в написанным за Сирано сонете первого дуэлянта Парижа, мечтавшего о дуэли совсем иного рода. Званцев дал сонет в собственном “переводе” с несуществующего оригинала.
ЖЕЛАННЫЙ ЯД
Как я хотел бы для “дуэли”
Противницу себе найти.
И звёздной ночью без дуэньи
С ней вместо шпаг скрестить пути.
  
И пусть в мучениях до встречи
Волненьем жгучим буду жить.
Змеиный яд болезни лечит,
Желанный яд кровь освежит.
  
Придёт, как гром, моё мгновенье
Смогу счастливцем страстным стать
И за одно прикосновенье
Полжизни радостно отдать!
  
Хочу сраженным быть не сталью,
А приоткрытою вуалью.
  
Теплоход “Победа”, завершая круиз, отплывал из Гавра. Впереди Северное море и “Кельнский канал” через Западную Германию.
Советские туристы покидали Францию, а французы провожали их. Званцев никогда не думал, что на пристани соберется такая толпа. И когда корабль отчаливал, французы запели “Подмосковные вечера”. Это говорило о многом...

Глава шестая. На корабле через поля и веси
Страна всегда передовая,
Бетховен, Эйлер, Гейне, Гёте!..
Но как могла, народ свой предавая,
Дойти до гнусного ты гнёта?
Весна Закатова
 
Теплоход “Победа”, оставив позади пролив Ла-Манш и оказавшись в Северном море, вошел в Кельнский канал. Проложенный через Германию, он выводил судно прямо в Балтийское море.
Но при пересечении кораблем Европы по этой искусственной прямолинейной реке остановок круизом предусмотрено не было. Туристы лишь могли издали восхищаться исполинским Кельнским собором, воплощением готической архитектуры, который, подобно Исаакию в Петербурге, строился сорок лет. А дальше они могли с корабельной палубы, как из окна вагона любоваться немецкими пейзажами, фермерскими полями и ухоженными, как сады, лесами. Туристы роптали.
— У нас на эстраде в таких случаях публика требует деньги обратно, — возмущалась артистка Савва.
— Что с возу упало, то пропало, — философски замечал ее муж, карикатурист Борис Ефимов.
— Смотрите, — говорила Женя Калашникова, — рыбаки с удочками сидят и не кулаками нам грозят, как турок в Босфоре, а приветливо руками машут.
— Гитлер капут! — крикнул рыбакам Антонио Спадавеккиа.
Рыбаки согласно закивали, что-то крикнув в ответ.
Высоченный “работник Метростоя” укоризненно покачал головой.
— Не повезло нам со знакомством с Германией, — пожаловался Лифшиц.
— Я в прошлом году был в Западной Германии и вывез оттуда загадочную реликвию. Хотите, я прочту вам, что написал по этому поводу. Увидите теперешних немцев и даже великого Эйлера с его удивительным слугой, ну, и наших искателей истин, — неожиданно предложил Званцев.
— Хотим, хотим, — послышались голоса туристов.
— Пожалуйста, здесь на палубе, а не в салоне, — попросила Савва.
Званцев принес из каюты рукопись и прочитал свой новый рассказ, как 12 лет назад в клубе писателей читал “Взрыв”:
З А Г А Д О Ч Н А Я    Р Е Л И К В И Я
рассказ о научном поиске
В стране идей “Изобретании”,
Мечта где - первый цвет весны,
Фонтанами где бьют дерзания,
Становятся где явью сны.
А. Казанцев.
 
Я вывез из Западной Германии удивительную реликвию, о чем хочу рассказать.
В прошлом году я, как вицепрезидент Постоянной комиссии ФИДЕ по шахматной композиции, приехал в ФРГ и перед началом очередного конгресса гостил у своих шахматных друзей Герберта и Марианны Йенш.
Они жили в наследственном доме в пригороде Франкфурта-на-Майне, чудом уцелевшем во время американских бомбардировок. Объяснялось это чудо тем, что в тишайшем, утопающем в зелени местечке с вымытыми мылом улицами располагалось производство “Фарбенин-индустри”, пакет акций которого принадлежал американским владельцам. Там и работал Герберт, ведя какую-то картотеку, вместо того, чтобы, как до войны, быть оперным режиссером.
Марианна помогала мне совершенствоваться в немецком языке и варить удивительно просто чудесный кофе.
У них было два сына: Ганс, похожий на мать, такой же светловолосый, мягкий, задумчивый, и, весьма самостоятельный, Иоганн, подросток, собранный, весь в отца, крепыш с отрешенным взглядом, прозванный в семье за успехи в русском языке Ваней. Оба юноши приобщались к русской культуре и, преодолевая застенчивость, говорили со мной на моем родном языке.
Ганс, неплохой музыкант, играл нам на рояле Баха, Моцарта, Бетховена.
Помню, я назвал музыку Бетховена не умирающей. Герберт оживился:
— Бетховен! Какой титанической внутренней силой нужно обладать, чтобы теряя слух, продолжать жить миром звуков, создав так и не услышанную им девятую симфонию, этот шедевр симфонизма, полный света и ликования, любви и радости, чего сам он был лишен. А творение его и ныне восхищает миллионы людей.
Герберт всегда говорил несколько выспренно, но искренне и закончил свою тираду вопросом:
— Есть ли еще подобный пример в истории человечества?
— Может быть, Гомер? — предположил я.
— Всевидящий слепец! Певец фантазии, подвига и красоты! Превосходный пример, но не тот, какой мне хотелось бы услышать.
— Из математики! — неожиданно подсказал Ваня-Иоганн.
— Конечно, — согласился я. — Есть видные математики, от рождения слепые.
— Не то, не то! — воскликнул Герберт. — От рождения слепой живет в особом своем мире, не познав богатства нам доступных ощущений. Ваня, вступив в нашу беседу, видимо, имел в виду другой пример, не менее трагический, чем потеря слуха гениальным Бетховеном, не сломленным все же этим несчастьем.
— Кого же? — спросил я.
— Эйлера, — ответил Иоганн.
— Мы, инженеры, — согласился я, — и ныне при расчетах пользуемся его формулами в самых разных областях техники.
— Эйлер – это Бетховен от математики, — говоря это, Герберт даже торжественно поднялся с места. — Вы вправе гордиться, что он был российским академиком, членом Петербургской Академии Наук.
— Почему же вы ставите судьбы Бетховена и Эйлера рядом?
— Потому что этот титан науки к концу жизни потерял зрение, но продолжал творить. И последние двадцать лет диктовал свои фундаментальные открытия... подумайте только!.. своему слуге!..
— Жюль Верн, тоже ослепнув, продиктовал свой последний роман внучке. Но записать математические трактаты!.. Должно быть, удивительный был у Эйлера слуга!
— Вот именно, удивительный, а главное, никому неизвестный!
— Как странно! Пожалуй, за двадцать лет у Эйлера можно было многому научиться, пройти курс нескольких университетов.
— Я обладаю двумя реликвиями, случайно доставшимися мне. Одну я предназначаю за его музыкальные успехи старшему сыну Гансу, а другую – младшему, в расчете, что Иоганн вырастет, станет математиком и оценит ее. Я сейчас их принесу.
И он скрылся.
— Если бы вы знали, как Герберт ими дорожит, — вздохнула Марианна. — Но, боюсь, что мальчикам нашим они не так уж и нужны! — и она виновато улыбнулась.
Вернулся Герберт, держа в руках небрежно исписанный старый нотный лист и еще обрывок пожелтевшей бумаги с какими-то знаками и линиями.
— Подлинники! — с гордостью коллекционера объявил он. — Вот это лист партитуры, собственноручно написанный самим Бетховеном. А это – совсем другое... Это – загадка! Она досталась мне за деньги от потомков...
— Эйлера?
— Нет! Его слуги!.. Никто пока не определил что это такое! У меня надежда на Иоганна, станет взрослым математиком и разгадает эту тайну.
— И совсем я не для этого вырасту, — набычился курчавый крепыш. — Терпеть не могу историю... Одни упреки в школе... А за что? За королей, интриги, войны! И тут не все ли равно кто это нацарапал. Эйлер или его слуга? Наверняка устарело.
— Ах, вот как! — вспылил Герберт. — В таком случае я подарю эту реликвию нашему гостю. Он мастер создавать и решать шахматные этюды. Так пусть разгадает и эту задачу...
Так я стал обладателем загадочной реликвии, которой суждено было сыграть роль в судьбах близких мне людей. 
*  *  *
Нет! Рассказ пойдет не о призраках былого! Просто у меня встретились внучка подруги моей жены Соня, студентка физико-математического факультета и великий мастер, рукодел и выдумщик Костя из одного  НИИ.
Соня, войдя первой, сразу заметила пожелтевший листок бумаги на моем столе и порывисто бросилась к нему:
— Это же формулы! — обрадовалась она. — И такие старые. Что это?
— Формулы самого Эйлера, записанные его слугой.
Тут Соня воспылала к старому обрывку бумаги таким всесокрушающим интересом, что ее рыжеватые курчавые волосы, казалось, сейчас вспыхнут огнем.
— О чем, о чем они? — допытывалась она.
— Надо быть знатоком творчества гения, чтобы хотя бы отнести их к какой-либо отрасли знания, где он оставил свой ценнейший вклад.
— А я догадалась! — задорно воскликнула Соня. — Это из моей любимой теории чисел! Эйлер, наряду с другими исследователями, доказывал правильность Великой теоремы Ферма для третьей степени.
— Кажется в этом сейчас сомневаются? — напомнил я.
— Все равно это ужасно интересно! Всмотритесь в формулы. Многие величины возведены в куб! Поверьте, это не случайность!
И тут вошел Костя, ладно скроенный, атлетического сложения, с зачесанными назад густыми волосами и прищуренным взглядом продолговатых глаз на скуластом лице.
Мы с ним занимались всяким изобретательством вроде фотоскульптуры и бесшумных дверей.
Костя принес макет такого устройства и рассчитывал сыграть очередную партию в шахматы.
— Это Костя Улыбин, — представил я его Соне.
Не знаю, формулы ли или девушка, их рассматривающая, привлекли внимание Кости, но он с напускной небрежностью спросил, показывая на реликвию:
— Что это за макулатура?
Соня с укором посмотрела на него и выразительно сказала:
— Это же формулы, написанные слугой Эйлера под его диктовку.
— И вы сразу догадались к чему они относятся? — покачал головой Костя.
— Мне показалось, что это из теории чисел.
— Всякая теория хороша, если она полезна практике. А в отношении теории чисел... не знаю, можно ли это утверждать?
— А Великая теорема Ферма, над которой триста пятьдесят лет трудились математики всего мира?
— А не зря ли трудились? — заметил Костя.
— Ах вот вы какой! А можно вам напомнить, что сам Пьер Ферма говорил?
И Соня с чувством процитировала:
— “Наука о целых числах является прекрасной и наиболее изящной”. Вот так!
— Я бы отнес это скорее к прекрасной даме, чем к науке, вполне бесполезной. Например, к вам, милая девушка!
— В восторге от такого комплимента, но в отчаянии от подобного незнания, скажем, теории групп, рожденной этой “бесполезной” наукой, без чего современные физики не поставили бы ни одного опыта на синхрофазотроне.
— Теория групп и синхрофазотрон — это вещь! Лежачего не бьют, — поднял руки Костя.
— Но добивают, — не успокаивалась Соня.
— Осторожно, Костя, — шутливо предупредил я. — Соня Ковалева – не только математик, но и почти Софья Ковалевская...
— Ну, вот еще! — передернула острыми плечиками Соня, опуская глаза.
— Если так, то уж позвольте и мне взглянуть на этот доисторический экспонат из палеонтологического музея. Тут, кроме ваших загадочных формул еще что-то начиркано.
— Не начиркано, а начерчены курьи ножки, допотопный наш Кулибин.
— Почему Кулибин? — удивился Костя.
— А как же! К. Улыбин. Получается — Кулибин. Разве не так?
Склонясь над реликвией и рассматривая ее, Костя говорил:
— Значит, сама баба-Яга свою избушку на курьих ножках чертила...
Соня звонко рассмеялась.
— Скорее баба-Яга, чем слепой человек!
— Но к слепому Эйлеру это, видимо, имеет кое-какое отношение.
— Увы, математика имеет дело с реальными величинами, а не с “мнимыми” фантазиями.
— И все-таки сдается мне, что здесь продольным изгибом пахнет.
— Не представляю его запаха, равно как и ваш логический путь мышления.
— Очень простой путь. Эйлер дал основополагающие формулы продольного изгиба. Жаль, не помню.
— Не беспокойтесь, я помню, — и Соня, схватив чистый лист бумаги, четким почерком написала формулу.
— Думаю я, что трудно связать эту формулу для продольного изгиба с каким-то черновиком рисунка, на котором записали совсем иные формулы.
— Вот именно — иные! А почему иные?
— Иначе быть не могло! Эйлер работал в стольких различных областях знания, что найденные записи могут и не относиться к какой-то одной.
— Но формулы продольного изгиба здесь нет! Есть только рисунок сооружения, которое по этой формуле нагрузки не выдержит.
— Вы так думаете?
— Пока догадываюсь. Ведь вы тоже лишь догадываетесь по поводу своих формул из теории целых чисел.
— А знаете что, К. Улыбин! Предлагаю соревнование. Кто кого? Вы будете разгадывать свою избушку на курьих ножках, а я - загадочные формулы. Идет?
— Согласен.
— Тогда по рукам!
И я разнял рукопожатие новоявленных искателей истины.
А сам, проводив их, вернулся к столу и задумался над реликвией...
*  *  *
Наука к истине ведет,
Но движется спиной вперед.
из сонета автора
Стареющий, но бодрый ученый проснулся, как всегда, точно в обычное время, лежа в постели под нарядным балдахином, и позвал верного слугу.
Тот уже был наготове.
Эйлер снял традиционный ночной колпак. Слуга уже приготовил ему расшитый золотом камзол и непременный парик, и не старомодный с локонами до плеч, а современный, завитый, с короткой стрижкой.
Великий ученый не заботился о своей внешности, он не мог видеть себя, даже стоя перед зеркалом. В этом деле он полностью доверял слуге, и знал наверняка, что выглядит достойно.
С той же пунктуальной педантичностью привычным путем, без помощи поводыря, он прошел сначала в столовую, украшенную гравюрами любимых видов Санкт-Петербурга, прежде он часто любовался ими. Горячий кофе и кусочки теплого хлеба были уже приготовлены. Эйлер неторопливо позавтракал. Затем, сделал знак рукой следовать за собой слуге, уже успевшему все убрать со стола, и твердой походкой направился изученным до каждого шага путем в свой рабочий кабинет.
Там подошел к довольно странному письменному столу с тяжелой, громоздкой столешницей, стоящей на удивительно тоненьких ножках, с виду грозящих прогнуться, если рискнуть облокотиться на него.
Эйлер сел в пододвинутое слугой кресло и откинулся на высокую спинку. Потом нагнулся и недоверчиво ощупал тоненькие ножки стола, неодобрительно покачал головой.
Слуга уже пристроился с другой стороны стола, придвинув к себе чернильницу, песочницу, и, заложив гусиное перо за ухо, ждал начала работы.
— Вот что, друг мой, — обратился к нему Эйлер. — Помнишь, как еще я сам записал доказательство теоремы Ферма для третьей степени? Поищи-ка его. И когда ты уберешь эти куриные ножки из русской сказки из-под моего стола и поставишь его на прежние опоры?
— Когда господину Эйлеру будет угодно.
— Мне угодно было бы, чтобы ты хоть кого-нибудь познакомил со своей выдумкой как обойти продольный изгиб.
— Это невозможно, господин Эйлер.
— Почему же невозможно?
— Нельзя допустить, чтобы люди перестали пользоваться формулами господина Эйлера, так обогатившими науку о прочности, которые я, как ваш слуга, имел честь переписывать.
— Пора тебе понять, что ты давно уже не мой слуга, а СЛУГА НАУКИ!
— Что вы, господин Эйлер! Я лучше завтра же заменю эти ножки стола на прежние. А о моей выдумке лучше всего забудьте, как о неудачной шутке сына простого крестьянина.
— Однако ты вчера отправил мое письмо с высокой оценкой диссертации господина Ломоносова, сына простого рыбака. Повстречайся мы с ним здесь сейчас, и он не отнесется к твоей выдумке, как к неудачной шутке.
— К сожалению, таким преданным науке людям не привелось повстречаться в Петербурге, куда господин Ломоносов вернулся, закончив обучение в Германии, спустя полгода после отъезда господина Эйлера в Пруссию.
— С нами сыграл злую шутку король Фридрих Вильгельм I, прозванный “Фельдфебелем на троне”. Он незаконно забрал в свои рекруты русского студента, отличавшегося высоким ростом и завидным сложением. И те полгода, которые разлучили нас, Ломоносов провел в крепости, откуда сумел бежать, сохранив себя для науки.
— Однако во вред науке в Петербургской Академии Наук к господину Ломоносову ныне относятся не лучше, чем в прусской крепости!.. Вот если бы господин Эйлер был там, в Академии...
— Пока, друг мой, надо организовывать Прусскую Академию Наук, ради чего мы с тобой вернулись в Германию. А там видно будет.
Слуга с горечью подумал, что глазам его обожаемого патрона “видно” уже никогда не будет, и постарался тактично перевести разговор:
— Господин Эйлер вспомнил свое доказательство теоремы Ферма для третьей степени?
— Да, друг мой, поищи старую запись.
Слуга, а точнее сказать помощник ученого, поднялся и отыскал требуемое в огромном шкафу, где архив хранился в строжайшем порядке, которым Эйлер и его помощник по праву гордились.
— Что мы тут имеем? — спросил ученый, склоняясь над принесенным листом.
— Цифры, записанные самим господином Эйлером.
— Я будто вижу их: 32+42=52. Перепиши-ка их. И поскорее, не возись. Под каждой цифрой поставь соответственно 33+43+53=63. Вот так! Хорошо написал? Строка должна быть чуть длиннее. Теперь давай подумаем нет ли здесь общей закономерности?
— Господин Эйлер угадывает ее? Но, насколько я могу судить, 34+44+54+64=74.
— Это верно. Вечно ты забегаешь вперед, — проворчал Эйлер. — Пиши...
И великий ученый продиктовал слуге свою новую теорему.
— Смею заверить господина Эйлера, что сформулированный им закон более общего характера, нежели теорема Ферма, которая ограничена только двучленом.
— Ну, полно, полно! Не будем тешиться. Вспомним, что пифагоровы тройки исчисляются по формулам античного времени, а у нас даже для третьей степени их нет.
— Господин Эйлер прикажет их найти? - с готовностью предложил слуга.
Великий ученый рассмеялся:
— Для этого мало, друг мой, переворошить весь мой архив, тем более, что там их нет. Надо переворошить еще и твои, и мои мозги, а также все, что делалось до нас, начиная с Великого Диофанта. Наука может идти вперед, только оглядываясь на пройденное, отталкиваясь от него. Она движется как бы “спиной вперед”. Но все-таки вперед!
*  *  *
Не знаю так ли все это было в то далекое время, но последние слова Эйлера безусловно верны. Записанные наспех на черновике рисунка или эскиза формулы, требовали работы мысли не только его современников, предшественников, но ... и моих юных друзей.
Они решились разгадать тайны реликвии, став, по существу говоря, “научными детективами” (раскрывателями!”). Их выводы и логические умозаключения (дедукция!), возможно, не оставят равнодушными читателя любознательного, ищущего, для которого пути исканий привлекательнее погонь, стрельбы и преступлений, наполняющих современные детективные произведения.
Итак, мои искатели истин снова встретились у меня. Едва ли здесь повелевал Великий Случай. Я прочитал им странички об Эйлере и его слуге.
— “Куриные ножки” – это здорово! — заключил Костя.
— А я, — начала Соня, — прошу обратить внимание, что в формулах Эйлера l всегда больше q. А там, где сумма кубов умножается на l, получается наибольшая величина. Я возвела все члены многочлена в куб (по наитию, если хотите!), сложила их, приняв наибольшую величину с минусом,  и получила... нуль!
— Нуль самая загадочная величина в математике, — заметил Костя.
— Нет! Просто три первых члена в кубе равны четвертому тоже в кубе. Эйлеровское уравнение из его знаменитой теоремы! Мне осталось обратиться к Виету, пользовавшемуся подстановкой Диофанта, этого великана античной математики. А вот он, — она мельком взглянула на Костю, — подсказал мне одну забавную подстановку.
— Вы говорите так, словно я вам ножку подставил, — заметил Костя.
— Нет, нет! Вышло даже здорово! Все формулы сразу получились. Вывод их был найден!
— Костя? — улыбнулся я.
Соня смутилась и прикрылась насмешливым тоном:
— Этот хитрый “Кулибин” в своем новом воплощении, к сожалению, не поднялся выше школьной арифметики, и не пошел дальше простых дробей. Однако, как ни странно, этого оказалось достаточным. Задаваясь целыми числами числителя и знаменателя, я получила значения для всех возможных членов многочлена, удовлетворяющего первичному заданию. Я даже сделала таблицу для наглядности.
— Таблица стоящая, — определил Костя и добавил, как бы про себя: — Если бы само стоило так много не стоило, что его и строить не стоило...
— И совсем даже не остроумно! — обиделась Соня. — Уж, если начистоту, то вы подсказали мне простые дроби, а я вам “куриные ножки”.
— Это верно. Трубчатое строение “куриных ножек” решало задачу... Про избушку Бабы Яги разговор был...
— Разве в этом суть? — вмешался я. — Объясните при чем тут трубчатое строение “куриных ножек”?
— А в том, что нарисованные тоненькие ножки под громоздким столом неминуемо прогнулись бы, не будь они, по всей видимости, наполнены жидкостью, которая по закону Паскаля передает через поршень или мембрану действующую на нее нагрузку прямо к основанию. И трубка лишь распирается возникшим давлением. Материал ее работает на растяжение. А для металла это наиболее выгодно!
— Ну, теперь Косте впору объявить, что все инженерные сооружения могли бы быть легче, если бы былое изобретение слуги Эйлера не осталось лишь на обрывке старой бумаги.
— Да, это так, — подтвердил Костя. — С помощью вас, математиков, инженеры могли бы создавать более легкие конструкции перекрытий, мостов, сделали бы крытыми стадионы, даже площади городов!
— Ну вот! А вы не поверили, что в нем Кулибин! Ведь он повторил затерянное изобретение неизвестного слуги!..
— Я – Кулибин, не больше, чем Вы – Софья Ковалевская.
— А я как раз и чувствую себя ею! Не понимаете? Так я объясню. Начнем с того, что я глубоко верующая...
На груди Сони всегда красовался изящный крестик на золотой цепочке.
— Это сейчас модно, — проворчал Костя. — Чего доброго вы и в переселение душ верите?
— В реинкарнацию? Безусловно! Не просто верю, а знаю, что действительно один человек упал с лошади и заговорил на древнегреческом языке, о котором раньше не имел представления.
— Как же, как же! — не без ехидства продолжил за Соню Костя. — Английский моряк только в пьяном виде ругался на давно забытых средиземноморских диалектах.
Соня, не слушая его, продолжала:
— Известен случай: мальчик родился в селении, отделенном пропастью от буддийского монастыря. Повзрослев, он проявил знание премудростей, доступных лишь браминам. В монастыре сопоставили день рождения мальчика и кончины одного из браминов, и решили, что душа его переселилась в ребенка, что вполне соответствовало их религиозным воззрениям.
— Но вы-то православная, если не ошибаюсь!? А воображаете себя Софьей Ковалевской. Дни вашего рождения и ее кончины, насколько я понимаю, не совпадают.
— И не должны совпадать. Я верующая, но всегда готова с научной точки зрения объяснить реинкарнацию.
— Суеверие хуже религии, — заметил Костя.— Религия основана на высоких моральных принципах, а суеверие – на невежестве и эгоцентризме. “Как бы мне не было худо!”
— Друзья мои, — пытался я предотвратить превращение взаимных помощников в противников. — Есть ли нужда в продолжении спора?
— Есть! Есть! — яростно настаивала Соня. — Пусть знает, что во всякие “чудеса” можно верить или не верить, но их еще можно объяснить вполне научно.
— Это как же? — насмешливо поинтересовался Костя.
— Профессор Московского Государственного Университета П.И. Кобозева высказал мысль, что человеческая память двух уровней. Внешняя запечатлевается химическими реакциями нейронов мозга, а глубинная, содержит в себе фундаментальные знания, вплоть до владения языком, запечатенных  на уровне элементарных частиц: электронов протонов... Такое “электронное облачко” памяти представляет основу “Я” человека и занимает исчезающе малый объем, совсем не завися от, скажем, смерти всего организма. Освобожденное от него, оно может скитаться неопределенно долго, пока не попадет в другого человека, и в определенных условиях проявит “Я” давно умершего... Вот вам суть загадочной реинкарнации. Примеров таких не счесть. Я изучала английский язык у заведующей кафедрой иностранных языков института международных отношений Варвары Михайловны Ивановой, известного экстрасенса и почетного члена многих зарубежных университетов и организаций. Наряду с другими языками, она знала и португальский, не изучая его, а помня себя в прошлой жизни... португальцем.
— Честное слово, нельзя понять когда эта переселившаяся душа говорит в шутку, а когда всерьез! — заключил со вздохом Костя. — Лучше вернемся к разговору о “куриных ножках” и представим себе паутинные мосты через пропасти... или даже морские проливы, например, через Керченский.
— Паутинные мосты, — подхватила Соня. — А почему, как вы думаете, Эйлер во время своего второго пребывания в Петербурге, будучи одним из экспертов кулибинского проекта моста через Неву, ничего не сказал об открытии своего слуги? Ведь продольный изгиб — ахиллесова пята любых мостов.
— Может быть держал слово, данное слуге, — предположил Костя, — уважая его как СЛУГУ НАУКИ.
— А что вы думаете? Кажется наш Костя на этот раз прав!
— А разве в остальном при раскрытии загадочной реликвии он был всегда неправ? — спросил я.
— Нет, прав, конечно. Это я так. Просто он всегда задевает меня, — пожаловалась Соня. 
*  *  *
Оно конечно, Александр Македонский - герой,
но зачем же стулья ломать?
Н.В. Гоголь
 
Через несколько дней “открыватели истин” снова появились у меня.
Соня радостная, возбужденная с порога объявила:
— Я не смогла доказать теорему Эйлера! Хотя доказала новую теорему... свою!
— Это какую же? — чуть иронически спросил Костя.
— Приравняла многочлен Эйлера к величине, возведенной в степень, на единицу большую, и доказала безусловное равенство.
— Можно с этим познакомиться простому смертному? — с сомнением спросил Костя.
Соня протянула ему исписанный листок бумаги.
— Позвольте! — вскричал он, — это же на удивление просто! За многочлен взялись! Да вас за это на руках надо носить!
— На руках? Ну, это еще как выйдет? — нахмурилась Соня. — Да и не за что. Я ведь знала теорему любителя математики Крылова Геннадия Ивановича из Мариуполя. Он увлекался Великой теоремой Ферма, но и как все математики мира за триста пятьдесят лет не доказал.
— Разумеется, — согласился Костя.
— Но он интуитивно увеличил степень для Z на единицу и оказался прав, что мне удалось доказать. Я окончательно убедилась в правильности старинных формул, вывод которых удалось воспроизвести. Я проверила на компьютере все возможные варианты! Этими формулами можно пользоваться!
— Если когда-нибудь кому-нибудь понадобится эта ваша теория целых чисел, — иронично заметил Костя.
— Целые числа не нужны? — возмутилась Соня. — А как же, скажите мне, вы будете считать число людей, домов, окон в них... Половинками?
— Аргументы у вас всегда безупречны. Если принимать меня за единицу, то половину отдаю вам.
— Не увиливайте! Свою часть загадочной реликвии я разгадала однозначно, а вы... вы дальше предположений так и не пошли!
— Ну это как сказать! — многозначительно произнес Костя и принялся выкладывать из портфеля его содержимое: дощечку с четырьмя недосверленными до конца отверстиями и выступающими из них металлическими втулками, четыре ярких серебристых очень тоненьких стерженька.
На глазах у нас с Соней он собрал из этих деталей изящную, но весьма ненадежную на вид табуреточку.
Мы в полном молчании рассматривали это изделие, когда в комнату важно с видом хозяина вошел мой вальяжный кот Асурбанипал. Как всегда, не интересуясь ничьим мнением о своих действиях, не обращая внимание на присутствующих и считая себя важнее всех, он вспрыгнул на приглянувшееся ему новое сидение, и преспокойно улегся на нем отдохнуть.
Соня всплеснула руками:
— Какая прелесть! Табуретка на паучьих ножках! Они не прогнулись даже под тяжестью кота. Как раз для Асурбанипала!
— А мы сейчас проверим, может она и не только для кота, — сказал Костя и неожиданно для нас схватил Соню на руки, собираясь вместе с ней опуститься на свое сооруженьице.
Соня отчаянно болтала ногами и успела крикнуть:
— Сейчас же отпустите меня! Александр Македонский был великим полководцем, но зачем же табуретки ломать?
— Надо же воздать за новую теорему, — говорил Костя, не слушая.
Я не успел вымолвить ни слова, а Костя с Соней на руках уже восседал на своей табуретке, а рассерженный и обиженный кот стоял рядом на полу, возмущенно выгнув спину.
И тут произошло невероятное, как, впрочем, все, в чем бывал замешен мой драгоценный Асурбанипал. Кот с непостижимой ловкостью и быстротой вскочил на стол и стал яростно рвать когтями лежавшую там мою бесценную реликвию. За столетия старая бумага стала такой хрупкой, что при этом не просто рвалась, а превращалась в труху.
Я не успел остановить кота, испуганный за своих друзей и уверенный, что они сейчас они забарахтаются на полу, рядом со сломанной табуреткой. Но Костино изделие вопреки всем законам прочности продолжало стоять на своих куриных ножках.
Когда я обернулся к столу, то реликвии на нем уже не было, а негодный кот продолжал рвать теперь уже мои рукописи.
Освободившись из Костиных объятий, Соня первая подбежала к столу с криком:
— Эйлер!
Но, кроме тетради с ее выводом старых формул не осталось ничего. Мне едва удалось спасти рукопись начала этого рассказа, столкнув нашего разъяренного хищника со стола.
Асурбанипал важно покинул кабинет, победно подняв, как флагшток, свой прямой хвост, торжествуя и отнюдь не раскаиваясь в содеянном.
Соня старалась сгладить утрату, положив на стол свою тетрадку с выводами и показав мне на необыкновенную табуретку, осторожно пошутила:
— Здесь чудеса, русалка формулами бредит, сам Леший на табуреточке сидит... А кот ученый науко-сказки в клочья рвет!..
— Да нет здесь никаких чудес! — с самым серьезным видом возразил Костя.
— Как? Разве эти куриные ножки не баба-Яга подарила от своей избушки, переходя на оседлость? — спросила Соня.
— Да нет! Все совершенно реально. Ножки – резиновые трубки.
— Ну вот еще! — усомнилась Соня. — Они же серебристые.
— А я их стальной аморфной лентой обмотал.
— Ага, как солдатскими обмотками?
— Не насмехайтесь! Эта лента особая, если хотите, действительно, волшебная!
— Неужели и правда от бабы-Яги?
— Я ее в лаборатории изготовил. Направил струю жидкого металла прямо во вращающиеся обжимные валки. Они охлаждались. Сталь лентой застывала в них, не успевая кристаллизоваться.
— И что же?
— При растяжении металл рвется по граням кристаллов, а не между вошедшими в кристаллы молекулами. И вот, если эти молекулы не успели превратиться в кристаллы, то разъединить их куда труднее. Я обмотал полученной таким образом лентой резиновую трубку. Давление в наполняющей ее жидкости распирает резину, но лента туго стягивает и не дает порваться. Жидкость же передаст приложенное сверху усилие к основанию ... – и никакого продольного изгиба!
— Костя! Вы – душка! Может я не все поняла, но, наверное, у слуги Эйлера не было такой ленты?
— Безусловно не было.
— Вот теперь поверю и в крытые стадионы, и в мосты через проливы... Но только боюсь, что на такой паутинный мост не рискну ступить.
— Ничего! — улыбнулся Костя. — Я возьму вас на руки.
Оба засмеялись.
Костя, конечно создаст наливные стержни в лабораторных условиях, но может быть найдутся читатели, которые смогут воспроизвести на практике негнущиеся в продольном изгибе легкие трубы, которые заменят толстые стержни в инженерных конструкциях?
Костя распрощался со мной и вышел в переднюю, где как по некому сигналу появилась и прощавшаяся с моей женой Соня. Костя и Соня вышли вместе.
Я смотрел в окно из кабинета, как они шли по двору. Шли, нежно взявшись за руки. Все-таки загадочная реликвия выполнила одно загадочное дело!
И другие может быть выполнит?”
Званцев закончил чтение.
— Пусть я ничего не понимаю в математике, — первой отозвалась Савва, — но я в восторге от вашего кота, полюбила Соню с Костей, поверила в переселение душ с помощью блуждающего электронного облачка, и преклоняюсь перед Эйлером и его слугой.
— Соглашаясь с вами, добавлю, что меня особенно заинтересовала математика в примечаниях. Это мое хобби. И немало читателей отнесутся к рассказу так же, — сказал Лифшиц.
— Нашему Саше ничего не стоит назад прыгнуть через дриста темных лет, — в своем обычном стиле, ввернув “словечко”, высказался Антонио Спадавеккиа.
— А я увидел избушку на курьих ножках, — заметил художник Ефимов. — Должно быть, баба Яга получила инженерное образование. Я ее нарисую.
— А мне показалось, что теплоход остановился во Франфуркте-на-Майне, и мы услышали обо всем этом на немецком берегу, — заключила Женя Калашникова. — Спасибо вам, Саша. Вы скрасили нам безостановочный унылый путь.

Глава шестая. Сухой закон и памятники
Дверей там издавна не запирают.
И воровства совсем не знают.
 
Великое княжество Финляндское получило из рук Ленина независимость в 1918 году впервые за свою историю подчинения то Швеции, то России. Страна трудолюбия, твердых традиций и основ высокой нравственности стала эталоном европейского благополучия.
Теплоход “Победа” стоял на рейде в Гельстнфордском порту, а туристы были переправлены на берег в Хельсинки. Такое разночтение в названии столицы происходит от существования двух государственных языков – финского и шведского.
— Столица не блещет историческими достопримечательностями, — заметил Лифшиц. — Похожа на большой губернский город былой России с православным собором на главной площади.
— Финская достопримечательность – в народе, — отозвался Званцев. — Здесь не в ходу дверные замки и в памяти людей сохранился старинный обычай отрубать за кражу левую руку, а за повторное воровство и вторую руку. Это жестокое наказание оказалось действеннее тюремного заключения и обходилось общине дешевле. Не требовались тюрьмы, их охрана и питание арестантов. Но вместе с цивилизацией пришло и сопутствующее ей зло  – организованная преступность. Однако возникшие в былых суровых нравах традиции сохранили здоровую крепкую нацию.
Знакомство с финскими обычаями началось с обеда, заказанного туристам в ресторане.
Он был сервирован, как на былом пиру, на большом, длиной во весь зал столе. А напротив, на таком же огромном, был накрыт “шведский стол”. Он поражал обилием овощных блюд и разнообразных закусок. К нему полагалось подходить и стоя выбирать все, что по вкусу, закусить “а ля фурше”, не садясь. И после этого занять свое место за столом, где у каждого прибора стоял стакан чудесного парного молока. Без него финны не обедают.
Званцеву это так пришлось по душе, что он постарался перенести этот обычай к себе домой, и всю жизнь без стакана молока не обедал.
А шведский стол был уставлен капустными, морковными и помидорными блюдами и непременным луком, свежим или маринованным, черной и красной икрой,  нежными горячими булочками, манящей селедкой, балыком со слезой и таящими во рту семгой, севрюгой и осетриной. Часть стола занимали сыры всех сортов: от швейцарского и голландского до остро пахнущего рокфора.
Это зрелище продуктового изобилия ошеломило туристов, которые помнили сравнительно недавнее военное время с продуктовыми карточками разных категорий – рабочих, служащих, детских.
Такое изобилие напоминало витрины богатых магазинов капиталистических столиц. Глядя на них, все хочется купить, но денег у туристов нет.
— А здесь все “На халяву”, бесплатно! Ешь не хочу! — сказал Антонио, подходя к шведскому столу.
И кое-кто из туристов не смог удержаться от искушения. И собирал с выставленных блюд все, что только мог, помня, что платить ничего не надо и, если не съесть, то пропадет...
В числе этих едоков выделялась высокая фигура “работника Метростроя”, который поглощал капиталистические яства, соответственно своему росту. Но он не был одинок, отдавая щедрую дань всему, что было выставлено напоказ и на съедение, чтобы потом, пересиливая себя поглотить за обеденным столом бульон с гренками и бифштекс по-гамбургски.
Конечно, это вызвало удивление у финнов. Но, к счастью, лишь у обслуживающего ресторан персонала, достаточно вышколенного и боявшегося потерять работу, чтобы поделиться с кем-либо своим удивлением.
Среди ценителей диковинного в ту пору для советских людей изобилия были и просто гурманы, которые критически относились к предложенному угощению, считая, что оно все-таки слишком знакомо и не хватает в нем кушаний французской, итальянской даже китайской кухни.
По-своему критически отнесся к шведскому столу и Антонио Спадавеккиа.
Он сетовал за чашкой послеобеденного кофе на нарушение международных норм:
— Есть селедка, а нет водки! Куда это ягодица!
— Не забывай, Тоня, что в этой стране – сухой закон, — урезонивал его Званцев.
— Знаю я какой это закон, — отвечал Антонио. — Любители спиртного в Ленинград ездят разгов-н-еться там до положения риз. В Выборге им льготные пограничные правила создали.
— В Америке тоже был сухой закон, — заметил Лифшиц. — Так там бутылочки для спиртного сделали специально для внутреннего кармана пиджака. И беззаконных пьянчуг больше было, чем до введения закона и посоле его отмены.
— Запретный плод сладок, — заключил Званцев.
Сергей Федорович из Метростроя, уже не волнуясь, что Спадавеккиа сбежит в Финляндии, все же не знал покоя и не давал его Званцеву. Улучив после обеда момент, он, с трудом из-за перегрузки “на халяву” желудка, склонясь к его уху, вполголоса говорил:
— Я должен предупредить вас, Александр Петрович, что туристка вашей группы Софья Исаковна приглашена в гости сыграть в шахматы к еврею-миллионеру, выходцу из России. Надо проследить когда и с чем она вернется.
— Вы меня с кем-то спутали, Сергей Федорович. Я слежкой за своими товарищами не занимаюсь.
— Я вам сообщил, чтобы вы знали. Рыбак рыбака видит издалека.
— Общение с людьми за рубежом – лучший способ знакомства туриста со страной.
Званцев вспомнил об этом разговоре, когда встретил Софью Исаковну в Москве во время матча на первенство мира по шахматам между Ботвинником и Петросяном. Она увидела его среди зрителей и, когда Саша вышел в фойе зала имени Чайковского, подошла к нему:
— Вы не представляете, Александр Петрович, сколько неприятностей я имела здесь в Москве из-за того, что сыграла в Хельсинки пару партий в шахматы с финном на его квартире. Из-за грязной сплетни, будто я переспала с ним, мне даже пришлось остаться без работы.
— Зато Сергей Федорович, наверное, получил поощрение по работе.
— Я так и думала, что это он. Меня Антонио Эммануилович предупреждал.
Другая туристка подошла к Званцеву еще в Хельсинки.
— Александр Петрович, вы помните меня? Мы с вами получили на корабле первый приз за краковяк на конкурсе танцев. Благодаря вам. Это вы так лихо сплясали. Как истый шляхтич!
— У меня дед поляк, гусарский полковник. Должно быть, он проснулся во мне на миг, вдохновленный такой партнершей, как вы, Тамара Константиновна.
— Ну вот, как хорошо! Вы даже имя мое запомнили.
— Не запомнил, а не забыл.
— У меня к вам огромная просьба. Здешний архитектор узнал, что по моему проекту сооружен в Китае, в порте Дальнем памятник русским войнам, павшим в русско-японской войне. И он приглашает меня обсудить с ним замысел памятника Независимости Финляндии, который мог бы быть нашим общим. Во Франции встречи назначают в ресторанах. Здесь это не принято и, как и у нас в России, приглашают к себе домой. А я одна идти боюсь. Пойдемте со мной. Очень прошу.
— Спасибо за приглашение. Буду рад содействовать вашему творческому содружеству с финским зодчим.
И Званцев отправился с Янковской по оставленному ей адресу.
Первое, с чем они столкнулись, была наглухо запертая дверь подъезда с пультом домофона. Для Тамары это было новинкой. Но Званцев в бытность свою в Америке на Всемирной выставке, встречался с таким устройством, и спросил у спутницы в какой квартире живет пригласивший ее финн.
— Он только назвал номер дома.
— Значит, он один занимает его весь, — решил Званцев и нажал кнопку вызова.
— Это русский туристка, архитектор? — по-русски отозвался голос в репродукторе.
— Да это я, Тамара Янковская с русским писателем Званцевым. Вы меня приглашали.
— Прошу вас, наши русский друзья.
На пульте замигала лампочка.
Дверь подалась, и гости вошли в вестибюль.
Зажегшийся на покрытой ковром лестнице свет приглашал их подняться на второй этаж. Хозяин спускался им навстречу с улыбкой на чуть скуластыми лице со вздернутым носом. Одного роста со Званцевым, такой же коренастый, как он.
— Очень рад вашему приходу, Тамара, и такому сюрприз для меня, как писатель Званцев. Я недавно читал в Петрозаводском журнале на финском языке его повесть “Планета бурь” и аплодирую автору.
— Спасибо. Я рад услышать это в вашей прекрасной Суоми.
— Вы даже знаете, как она называется по-фински. Это приятно. Прошу проходить в гостиную. Извините, что камин не настоящий, а электрический. С ним меньше хлопотать. Моя жена устроит в столовой на маленький прием. Прошу пока опускайтесь в эти кресла.
— Не беспокойтесь, ради Бога, — просила Тамара. — Нас угостили таким шведским столом, что мы насытились на неделю вперед. Лучше расскажите про мой памятник в Дальнем. Вы были в Китае...
— О да, моя прекрасная леди. Я видел ваш памятник в самый горький минута. Культурная революция! Это страшная. Хунвейбины уничтожили ваш прекрасный памятник у меня на глазах, и я в возмущении давал себе клятва отыскать автора погибающего творения. Мне удалось узнать его имя. То, что оно принадлежит женщина взволновало меня, и я решил отыскать ее через Союз архитекторов в Москве и предложить ей сотрудничать со мной в конкурс на памятник Независимости Финляндии, Суоми, как сказал ваш спутник. В Москве, по дороге, домой я узнал ваш адрес и то, что вы путешествуете около Европа на корабль “Победа”. И что он зайдет в Хельсинки. Это так обрадовало меня, что я обнимал ваш супруг, Тамара. И ожидал вас, как солнце полярной ночью. Помогите мне выполнить свой клятва и соглашайтесь сотрудничать со мной. Я готов приехать к вам в Москву. Вы – архитектор. Я – скульптор. Мы вместе создадим проект монумента и предложим его на конкурс. Я верю, что, если вы делайте со мной, как памятник в Дальнем, то вместо Дальнего ваше творение будет стоять в Суоми. Я покажу вам фото моих скульптур.
— Вы ошеломили меня, финский ваятель. Я никак не ожидала такого предложения и боюсь, что не оправдаю ваших надежд. Ведь только возмущение действиями хулиганов-фанатиков заставило вас дать неосторожную клятву. И я быстро разочарую вас.
— О нет! Очарование уже есть. И я даю новый клятва. Делать ваша скульптура. Вы – прекрасная натура.
— Ну что вы, право! — смутилась Тамара.
Вошла хозяйка и с милой улыбкой пригласила к столу.
В столовой, украшенной скульптурами птиц и животных, вероятно, работы хозяина, гостей ждали крохотные чашечки ароматного черного кофе и таящее во рту  печенье.
— Вы знаете, Александр, вы позволите вас так называть?  — обратился хозяин к Званцеву. — После вашей повесть я заболел скульптурой, какую нашли на Венере ваши герои. Я должен был делать ее и я сделал. Она походить на моя жена, я еще не знал Тамара.
— Разве я похожа на Эоэллу?
— И вы тоже читали “Планету бурь”? — не удержался от возгласа Званцев.
— Не только ее, — лукаво ответила Тамара.
Когда гости прощались с гостеприимным хозяином, она взволнованно говорила:
— Обещаю вам, мой будущий соавтор, что обдумаю ваше лестное предложение. Непременно напишу вам, какие у меня появятся идеи. И вы решите, заслуживают ли они продолжения работы.
— Я счастлив и обогащен этой встреча, — расшаркивался финн.
На следующий день туристы посетили аттракцион “американские горки”. Званцев был знаком с ними еще в Америке, где они назывались ”русскими горками”.
В Советском Союзе тогда не было такого развлечения, и любители захватывающих дух аттракционов могли лишь спрыгнуть с привязанным парашютом с вышки в парке культуры и отдыха имени Горького в Москве.
Тяга людей к острым ощущениям всегда интересовала Званцева. Его занимала реакция зрителей на фильме ужасов, хотя эти ужасы заведомо были лишь кинематографическими, но зрители охотно забывали это, принимая происходящее на экране всерьез, и невольно как угрозу себе. И жуткие чудовища, ожившие скелеты и привидения, якобы и впрямь живущие в старинных замках не переставали волновать посетителей кинотеатров. А постановщика именовали “королем ужасов”, ставя в число первых художников кино. Нечто подобное и с жуткими аттракционами. Он помнил подобный аттракцион на Нью-Йоркской выставке. Люди садились в маленький поезд, который въезжал в туннель, и оказывался в полной темноте. И тут начиналась жуткая чертовщина. На сжавшихся от страха пассажиров обрушивались то оглушительные звуковые удары, то с громом прямо перед ними ударяла молния, то возникал скрежещущий скелет, тянущий к ним кости рук, то допотопный динозавр появляется перед ними и раскрывает зубастую пасть, обдавая зловонным дыханием. И когда, наконец, поезд выезжает из туннеля на свет, люди вытирают холодный пот со лба.
Но самое удивительное, что при повторном рейсе люди снова переживают все, как и в первый раз, хотя заведомо знают, что все это не настоящее. Такова уж психологическая сущность человека. И он охотно идет на то, чтобы перенести предсмертные ощущения.
И американские (или Русские) горки припасли их для любителей крепких встрясок.
В Хельсинки такими охотниками оказались советские туристы.
Им предоставлялась возможность прокатиться по ухабистой железной дороге “горок”.
В вагонетки уселись попарно. Борис Ефимов с женой Саввой, Лифшиц с Калашниковой, Званцева попросила сесть с нею Тамара.
— Только я ужасная трусиха и страшусь сильных ощущений, — предупредила она.
Аттракцион и был рассчитан на сильные ощущения. Вагонетка с парой пассажиров взбираясь на гору, откуда спускалась с таким ветерком, что у сидящих людей захватывало дух и женщины, не выдержав, вскрикивали. А  вагонетка, взлетев на новую высокую горку, срывалась оттуда, как при аварии.
Тамара визжала не своим голосом, вцепившись в Званцева, сжавшего зубы. Но смертельного удара не последовало, и вагонетка плавно подвезла вкусивших предсмертный страх искателей сильных ощущений к тому месту, где они решились на это.
— Спасибо вам, Александр Петрович, если бы не вы, я умерла бы от страха, — призналась Тамара.
Теплоход “Победа” покинул Гельсиннгфорский порт и направился в Рижский залив, к вечеру достигнув Риги. Отсюда наутро предстояло покинуть обжитые каюты и  отправиться поездом в Москву.
Рига с ее знакомой готической архитектурой выглядела домашней заграницей. Туристы чувствовали себя уже дома.
Утоление любознательности и даже остроты ощущений заканчивалось.
Для всех, но не для Тамары Янковской.
С лукавым видом она подошла к Званцеву:
— Скажите, Александр Петрович, какая была фамилия у вашего деда, гусарского полковника, поляка?
Не подозревая подвоха, Званцев охотно ответил:
— Курдвановский.
— Так вот, пан Курдвановский, пани Янковская рассчитывает, что вы, получив с ней вместе первый приз за краковяк и дважды сопровождавший ее в острых для нее посещениях, не оставите, как истинный рыцарь, свою спутницу одну ночью на улице чужого города.
— Что заставит ее оказаться там?
— Как же вы не догадываетесь? Профессиональный интерес! Разве архитектора не тянет посмотреть на здешние архитектурные шедевры?
— Но почему ночью? Разве дня мало?
Званцеву совсем не улыбалась ночная прогулка по городу, который он знал по неоднократным посещениям по дороге на Рижское взморье в Дом творчества писателей в Дуболтах.
— Я обещаю вам самые интересные архитектурные находки. Мы с вами вместе обшарим весь город, который носит отпечаток западной культуры. Это же последняя, не предусмотренная Интуристом остановка в нашем путешествии вокруг Европы. И мы с вами это сами исправим. Не говорите, что вы отказываетесь. Вы слишком высоки в моих глазах.
— Я не отказался, но...
— Никаких но! Нельзя отказать женщине, предлагающей вам провести с нею ночь, — со смехом закончила Тамара. 
— На улицах города, — уточнил Званцев.
И они вдвоем покинули корабль, начав заключительную прогулку круиза.
Осмотрели собор, даже вошли внутрь и полюбовались знаменитым органом.
И прослушали, как должно быть, упражняясь, играл органист в пустом храме, не подозревая о двух присевших на сиденья благодарных слушателях. Они наслаждались раскатами и переливами словно небесной музыки.
— Никогда не играл на органе. Только один раз на фисгармонии во время отступления колчаковских войск от Петропавловска к Омску.
— Но это было так давно! Неужели вы были в белой армии?
— Нет. Мы с мамой были беженцами, по глупости спасаясь от красных.
— Как внук гусарского полковника?
— Как купеческий сынок двенадцати лет от роду.
— И вы уже играли на рояле и фисгармонии?
— И печатал на пишущей машинке, и работал в Омском Губздраве “машинисткой”, и назначал свидания своим детским голосом по телефону незнакомым мужчинам, а потом наблюдал из укрытия как они тщетно ждут в условленном месте “хорошенькую машинисточку”.
— Вот вы какой, староста туристкой группы. Как вам их доверили?
— А я вырос с тех пор.
— Неужели? А жаль. Правда?
— О прожитом, признаться, не жалею.
— А я жалею. И еще как!
После собора для Званцева началось “хождение по мукам”.
Тамара оказалась ненасытно любознательной.
Без устали таскала она Званцева по улицам незнакомого города, чутьем охотника угадывая и отыскивая влекущие ее архитектурные решения. И старая часть города была для нее сущим кладом, а для Званцева тягостной затяжкой. Вначале он еще надеялся, что его спутница, наконец, устанет, и они вернутся на корабль отдохнуть, но неистовая зодчая оказалась выносливее писателя и, когда он еле волочил ноги, она была полна бодрого задора.
И только к утру сказалась у нее усталость, и они сели в сквере близ вокзала на удобную скамейку. Тамара, доверчиво положив ему голову на плечо, уснула.
— Могу я потревожить столь нежную парочку? — разбудил их громкий голос.
Званцев открыл глаза и увидел перед собой полковника медицинской службы с разъяренным лицом.
— Познакомьтесь, — зевая произнесла проснувшаяся Тамара. — Мой муж. Ты приехал встретить меня? Как это мило с твоей стороны. А это писатель Званцев.
— Полковник Янковский, — сквозь зубы проскрежетал взбешенный супруг.
— А мы всю ночь осматривали рижские достопримечательности. Ты даже не представляешь, как это чудесно.
— Да уж, куда чудеснее, — зло промолвил разгневанный супруг.
А жена его непринужденно распоряжалась:
— Мы позавтракаем вместе в вокзальном ресторане. Я сейчас пойду в дамскую комнату и приведу себя в порядок, а ты возьмешь обратный билет. Мы поменяем его с кем-нибудь из туристов, чтобы оказаться с тобой в одном купе.
Так закончилось для Званцева ночное ознакомление с рижской архитектурой.
А в Москве секретарь парткома писателей приятель Званцева Виктор Сытин, рассказавший когда-то ему о тунгусском метеорите, встретил его в коридоре и позвал:
— Саша, зайди ко мне.
Когда тот вошел в партком, Виктор сказал:
— Тут на тебя “телегу” привез какой-то полковник. Будто ты ночь с его женой провел...
— На рижских улицах, — ответил Званцев и рассказал Вите историю рижской ночи.
Сытин искренне смеялся и в присутствии Званцева порвал “телегу” и бросил в корзину.
Но на этом общение Званцева с Тамарой не закончилось.
Как-то она позвонила ему:
— Не могу не сообщить вам, Александр Петрович, как нашему соучастнику, что нам с финном за наш проект памятника присудили поощрительную премию.
— Поздравляю вас.
— С чем? — вздохнула она. — Ведь памятник соорудят по другому проекту, если соорудят вообще.
— Не огорчайтесь. У меня есть для вас важное предложение: участвовать в конкурсе на мемориал Победы.
— С кем вместе?
— Со мной.
— Вы шутите?
— Нисколько. Ведь сделал я памятник на могиле любимого маленького сына. Гиперболоид вращения из мрамора. Второго такого нет.
— Это интересно.
И они назначили встречу в ресторане “Аврора” за обедом и с особо заказанными стаканами молока.
— Ну, как поживает полковник, направивший “телегу” на меня в партком?
— Мы разошлась с ним. Он оскорбил меня своими подозрением. И моя грузинская кровь вскипела, я ведь грузинка. Но о нем не стоит вспоминать. Откройте, что вы надумали?
И Званцев стал рассказывать Тамаре о своем замысле мемориала.
— Представьте себе спиральную дорогу, поднимающуюся на сто метров. По всей ее длине, воспроизводя путь к Победе в Великой Отечественной Войне, расположены скульптурные группы, воспроизводя все ее этапы. Внизу торжество нацистских захватчиков. Выше – угнанные в немецкое рабство советские люди. Бесстрашные партизаны продолжают борьбу. Отпор немцам под Москвой. Блокада Ленинграда. Горожане на санках везут мертвецов. Сталинградская битва. Из под руин городского дома выводят пленных во главе с фельдмаршалом Паульсом. Битва стальных чудовищ на Курской дуге. Поникший Гитлер, посылает в бой детей. Маршал Жуков, принимает у гитлеровских генералов безоговорочную капитуляцию. И на самом верху на стометровой высоте – здание Рейхстага, где бойцы Красной армии устанавливают красный флаг. По спиральной дороге движутся ленты эскалатора. Стоя на них можно добраться до самого верха, рассмотрев все скульптуры. Спираль эта обнимает центральный столб, внутри которого движется лифт с посетителями, которые во время подъема через прозрачную стену столба видят последовательно все скульптурные группы, переживая все этапы пути к Великой Победе.
— Это грандиозно! — восхищенно воскликнула Тамара. — Но мне этого не поднять. И потом... Я ведь сделала проект Ленинградского стадиона “Юбилейный”, но мой руководитель выдал его за свой, получив все награды.
— Здесь это исключено. Мы будем участвовать в конкурсе под девизом. Подумайте, прежде, чем отказаться.
И после нескольких дней обдумывания она все-таки не решилась...
Замысел Званцева так и остался неосуществленным.
Вместо него на Поклонной горе по проекту Церителли воздвигнута конная статуя Георгия-победоносца около колонны, наверху которой видна летящая богиня Победы Ника.
конец третьей части

Часть четвертая. ТОРЖЕСТВО МЕЧТЫ
  
Мечта прозрачна и неясна.
И воплотить ее – Великий труд
Теофрит
  
Глава первая. Утрата
Увечным был, но нравом весел.
Отдал он людям опыт свой.
По жизни в лодке плыл без весел,
Считал невзгоды чепухой.
А. Казанцев
 
Петр Григорьевич Званцев не только вел хозяйство на своей даче в поселке Лось подмосковного городка Бабушкина, посадил плодовые деревья в саду, но и был председателем уличного комитета, вроде деревенского старосты, избранный соседями за веселый приветливый нрав и житейскую мудрость “общего деда”.
На этот раз зашел к нему в конце апреля месяца в фанерную пристройку в глубине двора незнакомый человек, коренастый, как и он, с проседью в волосах и отпущенной, видимо, недавно бородке.
— Премного наслышан о вас, Петр Григорьевич, и вот решился потревожить, зайти к вам. Я недавно демобилизовался из армии, жить буду у сына на третьем проезде Луначарского. А зовут меня Сергей Петрович.
— Соседями будем. При случае обмоем такое дело. Ну, какая беда у Аники-воина приключилась? Выкладывайте, Сергей Петрович, как у попа на духу.
— С попами не знаюсь, по случаю своей партийности. Беды у меня никакой нет. А привело меня к вам ваше археологическое открытие.
— Это какое-такое открытие? — удивился Петр Григорьевич.
— А как же! Говорят, когда вы яблоню сажали и яму для нее вырыли, то наткнулись на железную дверь.
— Да, был такой грех.
— Почему грех?
— Вроде, сплоховал я, Сергей Петрович.
— Дверь под землей нашли, а говорите сплоховали. Это же сенсация! Тайный ход из Московского Кремля давно искали. Станция Тайнинская, через остановку от вас, не зря так называется. Должно быть, туда тайный ход из выходил, в тыл врагам, если они под Кремлевскими стенами стоять будут. А вдруг в подземном ходе том библиотека Ивана Грозного скрыта?
— Вот в том-то и дело, что сенсации этой жена моя Магдалина Казимировна испугалась. В доме нашем матриархат или попросту я под желанным каблуком издавна числюсь. Но, когда бывало вырывался из-под него по торговым делам, то такое откаблучивал, что на всю ярмарку слух шел. А теперь и вовсе одними домашними делами занимаюсь, ну и садом, конечно. Вот не угодно ли яблочко попробовать прошлогоднего урожая тайного сорта, — старик полез на полку и достал красное яблоко, протягивая его гостю.
— Благодарствуйте. По вкусу первый сорт. А почему тайный?
— Так это с той яблони, что над тайным ходом выросла.
— И все-то вы успеваете, Петр Григорьевич. А отсутствие пальцев на руках не затрудняет? Вы же инвалид Гражданской войны.
— Я о них давно забыл. Без них управляюсь, чтобы Магдуся моя по урокам музыки бегать могла и в школе пение преподавать. Как-никак, ее за это Орденом Ленина наградили.
— Передайте ей мое уважение и поздравление. А железная дверь?
— Магдуся сказала, чтобы я о потайном ходе и думать не смел, а то нагрянет шумный народ с экскаваторами и нам хоть с дачи съезжай. Просто здесь, говорит, должно быть, когда-то свалка была, и ненужную дверь сбросили.
— А как она лежмя или стоймя была?
— А я только до верхушки докопался. А вся она в землю ушла.
— Так и должно было бы быть!
— А я, сдуру подумал, что сундук с золотом нашел, а оно железом обернулось.
— Такое железо, Петр Григорьевич, дороже золота.
— Я и сам так подумал. И решил завещание людям оставить, чтобы после меня они из Лося в Тайнинку под землей прошли, а то и до Кремля с библиотекой Ивана Грозного добрались. Мне ведь не долго осталось.
— Почему вы так говорите, Петр Григорьевич?
— Мотор у меня сдает, — вполголоса сказал старый Званцев, прижав руку к груди. — Я Магдусе не говорю. И вы, не дай Бог, не проговоритесь.
— Будьте спокойны, — заверил Сергей Петрович, озабоченно глядя на местного патриарха.
Потом, поразмыслив, спросил:
— А когда у вас день рождения?
— 12-го июля в Петров день. Потому и Петром назвали. 83 в прошлом году брякнуло. Дай Бог не последний.
— Ну что вы, Петр Григорьевич! Вам жить да жить! Спасибо за интереснейший рассказ. Здоровья вам и той же жизненной бодрости.
А через несколько дней прибежала к Званцевым их давняя соседка Настенька. Еще девчушкой играла она с их внучкой Светланой, теперь старшим лейтенантом, военной переводчицей в западной группе войск в Германии, впоследствии деканом Кооперативного института в соседней Перловке.
— Петр Григорьевич, из Горсовета велели после майских праздников чествовать вас в нашем клубе, — захлебываясь словами, сообщила Настенька.
— Как чествовать? — удивился старик. — 80 лет три года как прошли, а до 85-ти еще дожить надо!
— Ничего не знаю. В Горсовете так решили. Мы все радуемся!
И не дожидаясь Петрова дня, а в самое обычное майское воскресение устроили благодарные соседи скромное чествование своему “первому общественнику города Бабушкина”, как назвал Петра Григорьевича открывший собрание в местном клубе отставной полковник Сергей Петрович, надевший по этому поводу былую форму со всеми боевыми орденами.
— Петр Григорьевич, — говорил он, — душа наших улиц. И недаром его называют первым общественником города Бабушкина, носящего имя прославленного летчика. Петр Григорьевич у нас тоже прославленный, как всегда бодрый, веселый человек, улыбкой встречающий каждого соседа, идущего к нему со своими бедами или ссорами. И он, как истинный мудрец, находит не слова утешения а совет как жить, как действовать, причем всегда с юмором, который заставляет посетителя, как бы он ни расстроен был, улыбнуться и идти домой с ясным решением как поступить. Гражданская война оставила его без пальцев на обеих руках, но своей жизнью и неустанной работой по дому он не дает возможности подумать об его увечье. Его супруга, уважаемая Магдалина Казимировна, заслуженная школьная учительница музыки недавно награждена высшей наградой нашей Родины Орденом Ленина. И мы гордимся, что она живет рядом с нами. И считаем, что частичка этой высшей награды принадлежит и Петру Григорьевичу, давшему жене возможность отдать все силы любимому делу. И еще благодарны мы Петру Григорьевичу и Магдалине Казимировне за воспитание таких двух сыновей, как Виктор и Александр Петровичи, первый из которых выдающийся спортсмен, педагог физической культуры в вузах и судья Всесоюзной категории, а второй – известный писатель и изобретатель, прошедший Великую Отечественную Войну от солдата до полковника. Они сейчас сидят оба в зале и вместе с нами гордятся своим отцом. Позвольте же вручить Петру Григорьевичу, нашему непартийному большевику-ленинцу диплом общественника города Бабушкина и пожелать многих лет здоровья, бодрости и неиссякаемого, присущего ему, юмора.
Саша Званцев, сидя рядом с братом, слушал речь незнакомого полковника с мокрыми глазами. В новом свете предстал перед ними отец, как уважаемый и любимый соседями мудрый дед. И, когда попросили Сашу выступить, он едва сдерживал себя от волнения и теплого чувства благодарности к такому простому и заботливому отцу и деду, обожавшего внучку Аленушку, и наивно спрашивающего сына своего, прочитав все его книги: “А зачем ты так выдумал?”.
И с непривычным волнением вышел на эстраду Шурик Званцев:
— “Чеп, чеп. Чепуха! Это просто враки”, — 
неожиданно произнес он.
— “Сено косят на печи молотками раки.“ — 
Чутьем оратора он ощутил недоумение аудитории.
— “Кот намазал мелом нос, напомадил руки
И из погреба принес жареные брюки”, — 
зал смеялся, а Званцев говорил дальше:
— “Крот слониху запрягал в каменные дрожки
И по комнате скакал в виде папироски.
Свинки вилками хлебали из говядины уху.
Спать пора, мои ребятки, я кончаю чепуху! “ 
Зал развеселился, а седобородый Шурочка Званцев, заканчивал выступление:
— Эти забавные стишки папа читал нам с братом, когда маленьких укладывал нас спать. И старались мы представить себе слониху, запряженную в каменные  дрожки, скачущую в нашей детской между кроватками и кота с намазанным мелом носом, приносящего нам из погреба жареные брюки. Далекие детские годы! Выходя перед вами, чествующими моего отца, я хотел говорить о его достоинствах. И вдруг все, что я хотел сказать о нем, показалось мне чепухой по сравнению с тем, каков он есть на самом деле. Великан духа, служитель Добра и брат самого бога Смеха, которого даже греки не выдумали. И я преклоняюсь перед ним, считающим все невзгоды в жизни чепухой, и тщетно пытаюсь хоть в этом походить на него. Вот почему я прочел его любимый стишок про чепуху, через которую он всю свою светлую жизнь перешагивал с улыбкой.
“Шурочку” Званцева наградили аплодисментами, а на эстраду поднялся его отец, Петр Григорьевич.
Растроганный, взволнованный, он говорил:
— Спасибо вам, соседи дорогие. Спасибо сынок Шурочка. Спасибо, что чествуете меня. Спасибо за диплом, что первым общественником города Бабушкина зовете. А кого чествуете, кого непартийным большевиком-ленинцем назвали? Бывшего купца-буржуя ведь! Но только я диплома обратно не отдам. Что с возу упало, то пропало. Он у меня на стенку в рамку просится. Вы уж извините.
И под общий смех и аплодисменты сошел со сцены.
После чествования, кто к ним поближе был, прошли на дачу Званцевых. Сели там общей семьей вместе с боевым полковником и двумя близкими соседками за приготовленный Магдалиной Казимировной праздничный стол. Полковник провозгласил тост за первого общественника города Бабушкина.
Заметив, что оба сына Петра Григорьевича налили в свои бокалы вместо водки газированной воды, полковник возмутился было, но Петр Григорьевич, посмеиваясь в усы, заступился за сыновей:
— Им водки выпить, все равно как попу вторую попадью завести. Я уже все, что положено было и за себя и за них двоих и выпил, и выкурил. Так что налейте мне тройную порцию, и за меня, и за них, — подставил вместо рюмки чайный стакан, и с задорным кряканьем залпом выпил его.
Придет время, когда в глубокой старости “Шурочка” Званцев напишет сонет:
ЗЕРКАЛО
Я в зеркале увидел своего отца:
Глаза, улыбка, борода седая.
Знакомые черты родимого лица.
Так в памяти хранил его всегда я.
  
Что прячет в глубине волшебное стекло?
Кто смотрит на меня из зазеркалья?
И что так ясно по щеке его стекло?
Напрасно там кого-нибудь искал я!
  
Да разве в отражении моя беда?
Что узнаю себя в зеркальном старце!
Прошли неумолимые, как рок, года,
По возрасту теперь отца я старше!
  
Беда, когда становишься совсем седым,
Душой же остаешься прежним, молодым.
  
И Петр Григорьевич в свои 83 года тоже оставался душою прежним “Ухарь-купцом, молодым удальцом.”
После чествования отца Саша вернулся на Истру, где на даче Фельдманов ждали его жена с маленьким Никитенком.
30-го мая, налаживая радио-антенну, забрался он на крышу дачи Валентины Александровны. Сам профессор Фельдман еще не переехал из Москвы.
По дорожке от ворот спускалась сторожиха Марья Ивановна, жившая здесь в сторожке с семьей круглый год, следя за сохранностью дач. Она размахивала какой-то бумажкой и кричала.
До Саши донеслись слова:
— Телеграмма... Отец умер...
Взволнованная Валентина Александровна бежала ей навстречу.
“Бедная Валя, — подумал Саша. — Такое несчастье! Подумать только! Александр Исидорович! Был таким бодрым. Значит, не прошла даром Лубянка и лживое дело “врачей-убийц”.
Валя взяла бумагу из рук сторожихи, прочла и направилась к сидевшему на крыше Званцеву.
— Саша, слезай. Это тебе телеграмма. Не пойму. Надо разобраться.
Сердце Саши упало. Он не хотел верить грызущему подозрению. Значит, не Александр Исидорович, но кто?
Холодный пот выступил на лбу. Саша спустился с крыши и взял у Вали телеграмму. Руки у него тряслись, буквы прыгали перед глазами. Он долго не мог понять текста:
“ПАПА УМЕР А Я ТТЕБЯ ЖДЕМ = МАМА”
Из дачи выбежала Таня:
— Что случилось?
— Не пойму. Папа или умирает, или умер. Меня ждут. Я выезжаю.
— Я с тобой.
— Нет. Оставайся с ребенком.
Саша бегом бросился к машине, захлопнул дверцу, мотор взревел и "Волга" ринулась на штурм крутого подъема к воротам.
Званцев мчался к Волоколамскому шоссе, как когда-то в Австрии, обогнав оскорбленного этим генерала армии, начальника тыла фронта. Теперь машину разгоняла тревога за отца.
Домчавшись до Снегирей, он повернул не направо к Москве, а налево по Волоколамке от Москвы, намереваясь не обгонять по встречной полосе поток едущих в столицу машин, а выехать на кольцевую дорогу, огибающую Москву на радиусе 40 километров.
Расчет его был верен. Выехав на эту дорогу близ Истры, он убедился, что шоссе почти пусто и развил скорость на своей "Волге", не меньшую, чем на прежней олимпии. Он объезжал, словно стоячие, редкие грузовики, вызывая недоумение водителей такой сумасшедшей ездой.
И только домчавшись до Ярославского шоссе, он повернул к Москве.
Его догнал на мотоцикле инспектор ГАИ, поравнялся с дверцей водителя, требуя остановиться.
Званцев, не сбавляя скорости, протянул ему в открытое окно телеграмму.
Инспектор, на полном ходу пробежав ее глазами, разрешающе махнул рукой, но не отстал от "Волги", а заехав перед нею, и, выжимая из мотоцикла предельную скорость, эскортировал Званцева, прокладывая ему путь в потоке машин.
Не доезжая Москвы, Званцев просигналил инспектору и свернул к Перловке, чтобы проехать через нее в Лось.
Оставив машину на Седьмом проезде Луначарского, он пробежал через калитку по саду и влетел на веранду. Застал там плачущую маму на руках у брата Виктора. Он жил с семьей на второй половине дачи.
— Умер, Петечка, умер, — заливаясь слезами, говорила она. — В морг увезли его. Должно быть отравился грибами. Сегодня в кухне в погреб полез. Выбрался с трудом и сразу рвать его стало. Грибы, конечно.
Саша хотел сказать, что, скорее, это сердечная рвота, но рыдания перехватили у него горло. И он только сел рядом с мамой, прижал ее к себе, и они вместе рыдали. Не оправдались надежды Шурика, что в телеграмме можно было прочесть “Папа умира(я)(т) тебя ждем”, а было “Папа умер я тебя жду”.
Предстояло перевезти папу из морга домой, на дачу, чтобы похоронить с почестями, как взялся организовать приходивший выразить Магдалине Казимировне свое сочувствие полковник Сергей Петрович. Ему сообщила о несчастье Настенька.
Решили, что сыновья Петра Григорьевича Витя и Шура поедут на Шуриной "Волге" в Мытищи и привезут из больничного морга тело отца.
Это было тяжелейшим за всю жизнь испытанием для Саши Званцева, которое он никогда не забудет.
В больнице братья получили необходимые документы. Вскрытие не производилось. Установленная причина смерти – сердечная недостаточность.
Морг находился в отдельном от больницы помещении, холодильной установкой оборудован не был и походил на обыкновенный сарай. Воздух в нем был затхлый, пропитанный трупным запахом. На нескольких столах лежали покойники, прикрытые простынями. На одном из них из-под небрежно брошенного холста торчали голые ноги.
И это оказался Петр Григорьевич.
Служитель морга смущенно поправил холстину, закрыв ноги, но открыв лицо. Оно было спокойное, как у человека, который сейчас проснется.
Сыновья, сняв головные уборы, долго недвижно стояли, всматриваясь в знакомые черты родного лица, пока служитель не вернул их к действительности:
— Чего ж, робята, небось признали батю своего? Теперича одеть его надобно. Голым товар без обертки не велено отпускать. Одежа ейная у нас в сохранности.
Вдвоем одевали отца без нижнего белья, натянув  только брюки на ноги, с трудом приподнимая грузное, мягкое тело. Рубашку надевать не стали.
— На заднее сиденье как положите, скатится могет батя ваш, — беспокоился служитель.
— Я его рядом с собой посажу, и в обнимку с ним поедем, — решительно заявил Виктор Петрович.
— И не страшно тебе будет?
— Не привидение везем, а отца родного.
— Ну, скатертью вам дорожка. Не у всех покойников пара таких молодцов обнаружится, — прощался бородатый мужичек-служитель.
Саша сел за руль. Сзади рядом с братом сидел, привалясь к старшему сыну, их умерший отец, которого без носилок, с трудом, неимоверно тяжелого, втроем дотащили до машины.
Еще труднее было без чьей-либо помощи пронести его через калитку, по любовно ухоженному им саду внести в комнату и положить на стол, за которым недавно чествовали отца, а он выпил стакан водки за троих.
Через два дня его хоронили с оркестром, и гроб выносили два сына, пятнадцатилетняя внучка Аленушка и полковник Сергей Петрович.
По дороге на кладбище на берегу пруда мужчины из провожающей гроб толпы соседей сменяли друг друга, не пожелав воспользоваться грузовой машиной, присланной Горсоветом.
На мраморной могильной доске потом написали: “ПЕТР ГРИГОРЬЕВИЧ ЗВАНЦЕВ. Первый общественник г. Бабушкина. 1874-1958”.

Глава вторая. Покушение на Солнце
Людская ненависть способна
И солнце даже погасить.
Светило меркнуть станет, чтоб нам
Природу  милости просить.
Весна Закатова 
 
Саша Званцев и Женя Загорянский сидели за шахматной доской на дачной веранде.
Отсюда открывался чудесный вид на пойму реки Истры. Она серебристой лентой протянулась под высоким противоположным берегом. На его обрыве, в черных пятнышках углублений, ютились без счета ласточки, острыми стрелками проносившихся над водой, скрываясь в своих гнездах.
Женя, выиграв очередную партию и расставляя фигуры для новой, говорил:
— Вот, Саша, написали мы с тобой нашу пьесу “Сибирячка” о лысенковской пшенице, отдельной книжкой выпустили, в театре Вахтангова усилиями молодежи Щепкинского училища даже на сцене сыграли...
— Без меня. Я в Ленинграде был. К чему ты ведешь?
— А к тому, что в споре мичуринцев с морганистами позиция академика Лысенко, несмотря на поддержку властей, говоря шахматным языком, безнадежно проиграна. Но заставь меня переписывать нашу пьесу, никогда бы не согласился.
— Думаю, что такая опасность тебе не грозит.
— И тебе не грозила. Однако ты взял и дважды переписал свой роман “Мол Северный”, сделал его сначала “Полярной мечтой”, а потом – “Подводным Солнцем” из-за критических статей океанологов, утверждавших, что отгороженная ледяным молом сибирская полынья все равно замерзнет. Так рассуждая, они не делали разницы между романом и научным трактатом, завязнув в своей наукообразности. Брались судить повыше сапога.
— Видишь ли, Женя. Я подхожу к фантастике с реалистических позиций. И в литературе остаюсь инженером.
— На мой взгляд, эти понятия несовместны, как гений и злодейство по Пушкину.
— Не скажи. Алексей Николаевич Толстой был инженером, окончившим Петербургский Технологический институт, как и я, Томский. Мы беседовали с ним при встрече у наркома просвещения Потемкина, собравшего нас, авторов книг “Хмурое утро” и “Пылающий остров”, по его мнению литературных событий года.
Женя с сомнением пожал полными плечами:
— Конечно, наркому виднее, но я бы не рискнул запрячь в одну упряжку коня и трепетную лань. Так что тебе поведал граф?
— Белоэмигранты его графом не признают. А говорил он, написавший два фантастических романа – “Аэлита” и “Гиперболоид инженера Гарина”, что гордится ими. “Аэлитой” за романтическую марсианку и ее любовь к пришельцу, и образом матроса, поднимающего революцию на Марсе. А “Гиперболоид” – не за предсказание, наряду с Уэллсом, тепловых лучей, сфокусированных в гиперболоиде...
— Надо было сказать параболоиде. Тут граф маху дал.
— Он мне сказал, что намеренно заменил параболоид гиперболоидом, подчеркивая гиперболичность самого романа, главным достоинством которого он считает предвидение фашизма. И еще поделился он своим намерением написать роман об индукционном кольце, охватывающем весь Земной шар, проходя через разные страны. При вращении кольца вместе с Землей в ее магнитном поле в нем будет индуцироваться электрический ток, снабжая все страны мира энергией и объединяя их в одну семью. И невыгодны станут войны и распри.
— Замысел Толстого фантастичен, дальше некуда. Он предвидит мир между народами Земли и революцию на Марсе, а ты, фантаст от реализма, мне так и не ответил, зачем переписал “Мол Северный”?
— Хотел сделать проект ледяного мола таким же реалистичным, как и проект подводного плавающего туннеля. Ведь построить подводные плавающие туннели между любыми островами в океане или в Европе через пролив Ла-Манш, куда дешевле, чем рыть туннели под дном. Я уверен, что такие проекты появятся. Ледяной мол – прообраз будущих сооружений, и я хотел показать его в Арктике, как защиту от ледяных полей прибрежных вод, где корабли плавали бы круглый год. И я благодарен океанологам, утверждавшим, что тепла Гольфстрима, охлажденного в Баренцевом море, не хватит, чтобы полынья, отгороженная молом, не замерзла. И я решил ее подогреть атомной энергией, зажечь в воде “подводное солнце”. Это добавление к переписанному роману дало возможность ввести нового героя – академика Овесяна, в котором ты узнаешь хорошо известного тебе Андроника Иосифьяна.
— Которого ты сначала утопил, как Сурена Авакяна, а потом воскресил уже в звании академика.
— По этому поводу мне, прочтя “Подводное солнце”, позвонила Анна Караваева.
— Былая традиция, когда писатели еще читали друг друга и обменивались мнениями. Что же выразила маститая писательница?
— Это же образ! Впечатляющий образ, — так воскликнула она в трубку.
— Что ж, Иосифьян заслуживает такого восхищения. И хорошо, что тебе удалось его воспроизвести. Но теперь скажи мне фантаст-прорицатель, “любимец богов, что станется в жизни со мною” и нашими современниками? О чем ты пишешь сейчас, “из дальних странствий возвратясь”? — спросил Женя, делая очередной ход в их шахматной партии.
— О ледниковом периоде, — ответил Саша,  отвечая ходом коня с объявлением шаха Жениному королю.
— Что это тебя на сотню тысяч лет назад рвануло? — с усмешкой спросил Женя, отодвигая короля.
— Не назад, а вперед. И не на тысячи лет, а всего на десятки.
— Ты думаешь, мы еще до обещанного Хрущевым коммунизма замерзнем?
— А тебе не кажется, что мир, начиная с речи Черчилля в Фултоне, замерзает?
— Ты имеешь в виду холодную войну?
— Если на Западе есть силы, стоящие за Черчиллем, и они, ради своих интересов, развязали холодную войну, то почему бы не показать памфлетно, как в “Пылающем острове”, куда может завести международный “холод”?
— К ледниковому периоду? Ты, брат, не только на шахматной доске ход конем делаешь, но еще и в литературе!
— Гроссмейстер Тартаковер говорил, что вся шахматная партия – ход конем, а Безыменский, с которым мы в Малеевке в шахматы играли, в стихах писал, что “жизнь на шахматы похожа”.
— Но добавлял: “Но жить – не в шахматы играть”.
— Да, потому что шахматисты говорят, что от шаха еще никто не умирал, и от моего шаха конем твой король отошел, а вот в жизни людям от последствий холодной войны не уклониться. И я хочу в последнем романе трилогии “Мол Северный”, “Арктический мост”, “Льды возвращаются” показать, как безответственное использование достижений науки способно привести к возможной экологической войне, когда готовы замахнуться даже на Солнце и вызвать глобальные бедствия на Земле.
— И вернуть нам ледниковый период?
— Мы живем в конце ледникового периода. Климатические условия Земли довольно хрупки. Ученые считают, что достаточно одного холодного лета, когда не сойдет зимний снег, а новая зима создаст ледяной слой, чтобы при ослабления солнечной активности он сохранился на годы. И я хочу показать борьбу сил Безумия рассудка, ослепленного ненавистью, гасящей Солнце, и  противодействие ясного Разума, способного вновь разжечь светило.
— Но это же откровенная гипербола!
— А разве Гулливер Свифта не гипербола? А разве Гоголевский кузнец Вакула, летящий верхом на черте к матушке Екатерине за черевичками, не гипербола?
— Это литературные приемы.
— Или литературные ходы конем по твоей терминологии.
— Ох, Саша, эту партию после шаха конем ты выиграл, как положено тебе, одну из четырех. И в споре нашем находчив и силен, но, боюсь, не сносить тебе с твоими “льдами” головы. Наши тупоумные критики, мыслящие вчерашним днем, не поймут твоего хода конем и потащат тебя на судилище, как Свифта, осмелившегося в повести о стране мудрых лошадей показать Человека, Божье творение по образу и подобию Его, отвратительным диким созданием “яу”, чего “не может быть, потому то не может быть никогда!”
Мрачное предостережение Жени не остановило Званцева, и он завершил свой роман “Льды возвращаются”.
Это совпало с приездом в Москву Белорецкого друга Саши Званцева Кости Куликова.
Саша встречал его на Ярославском вокзале. Он приехал вместе с женой Ниной, трогательно заботящейся о нем. Ему предстояло вставить здесь зубные протезы, а она могла повидаться со своими родственниками, у которых они остановятся.
К ним Саша и отвез друзей на машине.
Они приехали из маленького уральского городка Миньяра, застряв там после эвакуации Главметиза, куда Костя устроился было перед самой войной, чтобы зацепиться в Москве, но снова попал на Урал.
На следующий день Костя пришел к Саше на Ломоносовский проспект вблизи нового здания Университета.
Оценивающе осмотрел две комнаты писательской квартиры. Кабинет с пишущей машинкой на столике рядом с желтым канцелярским столом, заваленным рукописями, с книжными полками во всю стену и красивым пианино фирмы "Форстер".
— Я рад, старче, что ты создаешь свои  книги уже не за ширмой, — сказал он.
— Но я написал там все полярные новеллы, две очерковые книги — “Машины полей коммунизма” и “Богатыри полей”, роман “Мол Северный”.
— Но переписал его, превратив в “Подводное солнце” уже здесь?
— Да, за этим столом, на этой пишущей машинке, учтя нападки на меня ученых океанологов.
— Впервые вижу писателя, который благодарен своим критикам.
— Не всем и не всегда.
— В каком же случае ты не согласен?
— Когда критик служит своим интересам и лишен объективности. Так, тоже ученые, не желая примириться с моей гипотезой о тунгусском метеорите, в нападках на меня договорились до того, что провели через метеоритную конференцию решение потребовать запрета писателю Званцеву писать о тунгусском метеорите. Это решение Союз писателей переслал мне с насмешливым сопровождением.
— Значит, писатели были за тебя?
— Не все. Так, известный литературный критик Виктор Шкловский, считавший литературу своим личным делом, сразу после появления рассказа “Взрыв” в журнале “Вокруг света” обрушил на меня по телефону гневную тираду, из которой я понял, что критик ничего не понял. Я не стал его переубеждать. Впоследствии мы дружески встречались с ним, и он никогда не вспоминал своего возмущенного звонка.
— А комсомольская критика “Арктического моста”?
— Из цензурных соображений я подробно не писал тебе об этом. Она была политической “Арктический мост” попадал под конъюнктурные гусеницы трижды. Первый раз в начале войны, когда “Вокруг света”, начавший его печатать, закрылся. Второй раз во время войны, когда за публикацию романа взялся журнал “Техника – молодежи”, но поскольку мост был в Америку и сооружался совместно с американцами, а они не открывали второй фронт, печатание романа прихлопнули. И, наконец, после выхода книги, когда первому секретарю Комсомола Михайлову потребовалось проявить бдительность на литературном фронте. В “Арктическом мосте” усмотрели излишние симпатии к противостоящему лагерю, хотя этого было не больше, чем у наших летчиков, летавших в Америку через Северный полюс.
— И тем не менее, тебе, старче, устроили в ЦК Комсомола образцово-показательный разгром.
— Этой псевдокритики при дальнейшей работе над “Арктическим мостом”, верь мне, я не учту. И когда Михайлов стал министром культуры, я был у него на приеме после Гоголевой, Черкасова и Плятта, с которыми ждал в приемной. Михайлов был со мной особо предупредителен, даже радушен, словно стыдясь, былых обвинений, и щедро обещал экранизировать в кино, которое было ему подчинено, мои романы. Он напомнил, что один из них родился из киносценария, получившего высшую премию на международном конкурсе. Правда, его обещания выполнены не были.
— Да, вздохнул Костя, — с кино тебе не везет.
— Одна “Планета бурь” ураганом пронеслась по киноэкранам, полюбившись зрителям, но официально прошла по третьей, низшей категории.
— Зато с книгами тебе завидовать можно. И поздравить с завершением Арктической трилогии – “Мол Северный”, “Арктический мост”, “Льды возвращаются”.
Званцев усмехнулся:
— Если можно завидовать синякам и шишкам.
— Что ты имеешь в виду?
— Давай возродим Белорецкую традицию и сыграем в шахматы и, если хочешь, я тебе расскажу.
— Трудно мне тягаться с международным деятелем ФИДЕ, но попробуем. Рассказывай все по порядку.
— Писал я свою трилогию не по порядку. Первым появился “Арктический мост”. Потом “Мол Северный”, превращенный в “Подводное солнце”, и вот теперь “Льды ”. Они едва не заморозили меня.
— Каким образом?
— Неприятности начались с журнальной публикации. Центральные толстые журналы высокомерно относятся к жанру научной фантастики. А некоторые из них кичатся решением своих редколлегий не печатать фантастики. Так что ни Свифт со своим “Гулливером”, ни Гоголь с “Вечерами на хуторе близ Диканьки”, ни Алексей Толcтой с “Аэлитой” и “Гиперболоидом” или академик Обручев с “Землей Санникова” не нашли бы места на чванливых страницах, не говоря уже о Михаиле Булгакове, чьи “Мастер и Маргарита” и “Собачье сердце” можно прочесть только в списках. Периферийные журналы не так заносчивы и интересуются тем, что я пишу. Так Ленинградская “Звезда” опубликовала по своей инициативе мою “Лунную дорогу”, а член редколлегии “Сибирских огней” Рясинцев, ведавший там прозой, заполучил у меня, как у былого сибиряка, рукопись романа “Льдов” и пропал. Прошел месяц, другой, книга готовится к печати, а из Новосибирска ни слуху, ни духу. Привыкли, должно быть, что писатели обивают пороги редакций и должны ждать. Появился “Дон” из Ростова на Дону и выпросил рукопись для ознакомления, зная, что “Сибирские огни” размышляют. И без размышлений заверстали роман в последние номера года с переходом на следующий год. Я сообщил сибирякам, что они передержали рукопись, которую у них перехватили. И вызвал гневную “огненную” реакцию “Огней”.
— Ты правильно поступил. Писатели создают ценности, а скупщиков ценностей надо проучить.
— Но покуда меня решили проучить. И “Сибирские огни” поместили разгромную статью на ими одобренный роман, за который они боролись. И заказали эту статью новосибирскому профессору Петрову, этюдисту, кому не присвоили звания мастера, за что он был в напрасной обиде на меня, председателя Центральной комиссии по шахматной композиции. Примеру гневных “Огней“ последовали и некоторые другие органы, которых не устраивала памфлетная направленность романа против магнатов капитала.
— А как же книга?
— Книга вышла, переиздана, существует, и будет существовать.
— Вижу, тебя не просто одолеть. Во всяком случае, мне в этой партии и я предлагаю тебе ничью.
— В литературе ничьих не бывает, — заключил Званцев, складывая шахматы в коробку.
— Да. “Тяжелая эта работа, из болота тащить бегемота”, — процитировал Костя.
— Главное здесь, Костя, не “забуреть”, не перекладывать вину на всех, кроме себя. Чтоб осадить гордыню, я написал афоризм:
“Он классиком себя считал,
Сомнений не испытывал.
Но кто его хоть раз читал,
Уже не перечитывал”.
— Ну, старче, здорово, но в отношении тебя - чересчур! Классик ты или не классик, решать не нам, а Истории. Но предсказания твои о международном терроризме, похлеще “инженера Гарина”, сбросить со счетов нельзя. И вижу, для тебя война не кончилась и без приключений, правда иного рода, не обойтись.

Глава третья. Заговоры
Рыцари плаща-кинжала
И ныне не перевелись.
 
Женя Загорянский, когда Саша Званцев появился у него, не вынес шахматную доску, а с загадочным видом поманил друга в свою комнату и, как однажды, запер изнутри дверь на ключ.
— Ты, конечно, догадываешься, зачем я тебя затащил?
— Опять твой карточный партнер вдохновил тебя на нынешнюю драму?
— Которую современникам нашим со сцены не увидеть. Я не камикадзе, чтобы приносить себя в жертву. Только тебе могу прочесть. Знаю, что не выдашь, а главное, не попадешь к ним в лапы. Ты у них доверием пользуешься. Не знаю почему.
— Я тоже не знаю. Ты сам к ним приближаешься. Я об этом догадывался.
— У них это ничего не значит. Можно занимать там высокий пост, а завтра загреметь.
— Тогда скажи мне, зачем ты пишешь то, что никому показать нельзя?
— Видишь ли, Саша. У меня, я знаю, дурная слава картежника, игрока, бабника. Но где-то внутри я хочу быть человеком, о котором, пусть через много лет, вспомнят с уважением. Да, я веду неправильный образ жизни. Превращаю день в ночь, растолстел. Это еще потому, что заниматься боксом бросил. Я ведь знаю, что все мои мужские предки умирали пятидесяти лет. Мне немного осталось.
— А почему твой “источник” доверяет тебе? 
— Он служит им, видит грызню за власть. Кстати, она извечна. Он видит ее, негодуя в глубине души. И находит удовлетворение в том, чтобы рассказать мне, отлично сознавая, что вручает  гранату с выдернутой чекой. Я не смогу, да и ты не сможешь в наше время, передать кому-нибудь то, что я узнал. Загремишь за премилую душу.
— Я не боюсь твоей бомбы замедленного действия, можешь поведать мне свое завещание потомкам.
— Это отдельные сцены, которые я объединю в одну пьесу, название которой я не придумал. Может быть, подскажешь.?
— Постараюсь.
— Ты слушал в прошлый раз, как тихий, добрый товарищ Брежнев подговаривает чекиста Семичасного убить Хрущева.
— Я был потрясен.
— Такое желание оказалось не только у Брежнева. Послушай, что замышляла Старая Гвардия, а следом и Молодая...
— Я вижу, ты под корень всех “гвардейцев” берешь.
— Их взяли под корень без меня. Я только драматург Пимен.
— Послушаем “еще одно последнее сказанье, как летопись закончится твоя”.
— Я не Пушкин. И “не волшебник. Я только учусь”, — закончил Женя цитатой из пьесы Шварца и, достав из запертого ящика стола рукопись, начал читать:
 СЦЕНА ВТОРАЯ 
Дача Молотова. На веранде Молотов, Каганович, Маленков.
Каганович: Ты нас собрал, Вячеслав Михайлович, ты и начинай.
Молотов (заикаясь): Я собрал вас, как ко-оммунист ко-оммунистов, ко-ому до-орого дело Ленина. Нам следует сказать во весь голос, что на ХХ съезде партии то-оварищ Хрущев по-од видом разо-облачения культа лично-ости Сталина, по-оставил по-од со-омнение достижения со-оциалистического строя. Обещая ко-оммунизм в ближайщем будущем, он во-олюнтаристки навязывает крестьянам сеять кукурузу, даже там, где она не растет, доведя ко-олхозников до нищеты. При Сталине им “жить стало лучше, жить стало веселее”. А ныне они, лишенные паспортов, “накануне ко-оммунизма”, оказались закабаленными, как крепостные. Что думаете вы, убежденные бо-ольшевики-ленинцы? Мо-ожно ли дальше терпеть эту сермяжную диктатуру?
Каганович: Хрущев, предательски разоблачая товарища Сталина, сделал вид, что он здесь ни при чем, будто он не был членом Политбюро и ничего не подписывал. И вместо культа личности Сталина, создает свой “культик личности”. Церемониться здесь нельзя. Он должен быть разоблачен и устранен, как враг народа.
Маленков: Думаю, что Лазарь Моисеевич не прав, призывая поправить дело методами 37-го гола. Сейчас другое время, другие люди. Нужно использовать те возможности, которыми каждый из нас обладает на занимаемом посту. То, о чем мы говорили, ясно большинству руководителей партии и правительства. Надо убедить их, что волюнтаристский курс Хрущева ни к чему хорошему не приведет. Стоит привлечь на свою сторону такого высоко образованного и умного человека, как Шепилов, чтобы изменить курс Хрущева, лишить его доверия большинства.
Молотов: Я со-оглашаюсь с то-оварищем Маленковым. В нынешних усло-овиях вернее опираться на Шепилова, а не на  мо-олодых чекистов Семичасного или Шелепина.
Маленков: Я беру на себя договориться с Шепиловым, который мог бы сменить рулевого. И на ближайшем заседании Президиума мы выскажем нашу обеспокоенность теперешним политическим курсом и потребуем замены Первого секретаря Президиума ЦК партии.
Каганович: Не менять его надо, а сажать.
Маленков: Мы помним методы железного наркома путей сообщения. Из вашего кабинета выносили на носилках вызванных “на ковер” начальников дорог.
Каганович: Зато дороги работали, как часы. Начальники дорог  знали, что, если на их дороге понадобились носилки, то на такие же ляжет и он сам.
Маленков: Я не хочу с вами спорить, Лазарь Моисеевич. Мы сейчас в одной упряжке.
Молотов: В предстоящей схватке мы до-олжны быть мо-онолитны.
Занавес.
  
СЦЕНА ТРЕТЬЯ 
ЦК КПСС, кабинет Первого секретаря. За длинным столом сидят: Молотов, Каганович, Маленков, Микоян, Шепилов, Брежнев, Суслов, Фурцева, Семичасный, Шелепин. Во главе стола председательствующий Хрущев.
Хрущев: Ну что ж, товарищи. Кажется, все выступили по поводу диверсионной попытки антипартийной группы Молотова, Кагановича, Маленкова повернуть дышла вспять. Сказалась тоска по прошлому активных соучастников преступлений культа личности, осужденного двадцатым съездом КПСС. Судя по высказыванием членов Президиума их попытка провалились. К удивлению нашему к ним примкнул товарищ Шепилов, ставя себя, как и они, вне рядов партии.
Молотов  (прерывая Хрущева): По-озвольте! Это беззастенчивое нарушение партийной демо-ократии. Мы избранны съездом, и только съезд вправе нас сместить. Мы обратимся в КПК.
Хрущев: Пожалуйста! Хоть к Папе Римскому. У нас в КПК избраны люди, которые не хотят возврата к Сталинским временам, как вашей антипартийной группе хотелось бы. Можете больше не считать себя коммунистами и не расходовать из своих пенсий денег на партийные взносы. Маленкову еще рано на пенсию. Он  поедет в Усть-Каменогорск ведать там электростанцией. Оттуда ему трудненько будет влезать в закулисные делишки. А насчет Шепилова подумаем, как использовать этого беспартийного специалиста. Ставлю на голосование высказанное мною предложение. Члены антипартийной группы и примкнувшие к ним не голосуют. Кто хотел бы высказаться по мотивам голосования?
Фурцева: Позвольте мне, Никита Сергеевич. В знак преданности вам, я буду голосовать за вашу оценку антипартийного выступления былых соратников Сталина. С вами, Никита Сергеевич, связаны надежды народа, стремящегося к коммунизму.
Хрущев: Кто еще после товарища Фурцевой? Товарищ Суслов? Прошу.
Суслов: Первая и высшая наша задача в сохранении в чистоте нашей коммунистической идеологии. Попытка вернуть нас к временам, когда этой идеологией прикрывались деяния культа личности, осужденного Двадцатым съездом, обречена. И я хочу отметить гуманность действий нашего Первого секретаря в отношении участников этой антипартийной вылазки. Пенсии и назначения с освобождением от уплаты партийных взносов. Добрая у вас душа, Никита Сергеевич. И я голосую за вас.
Хрущев: Слово товарищу Брежневу.
Брежнев: Я так же предан вам, Никита Сергеевич, как Екатерина Алексеевна, и так же готов защищать нашу коммунистическую идеологию, как и товарищ Суслов. И я с вами, и за вас, Никита Сергеевич.
Хрущев: А как наша молодежь, вчерашние комсомольские вожаки? Товарищи Семичасный и Шелепин?
Шелепин: Мы с товарищем Семичасным обменялись мнениями и у обоих, как у прежнего, так и у теперешнего руководителей ведомства госбезопасности одна и та же тревожная мысль. А нет ли здесь чужой руки, пытающейся помешать нашему продвижению во главе с товарищем Хрущевым к коммунизму? Слишком много бывали эти товарищи за рубежом, слишком много было у них возможностей общения с врагами нашего государства, начиная с Гитлера, Рибентропа и, наконец, Черчилля, развязавшего в Фултоне холодную войну. Наша сила в сплоченности коммунистов, и мы с нашими старшими товарищами поддерживаем Никиту Сергеевича Хрущева, как поводыря, ведущего нас к коммунизму.
Хрущев: Спасибо, ребята. Мы приблизили вас к коммунизму, вам жить в нем. Итак, я приступаю к голосованию. Кто за признание Молотова, Кагановича, Маленкова и примкнувшего к ним Шепилова антипартийной группой, и за исключение названных товарищей из партии?
Все сидящие за столом, кроме Молотова, Кагановича, Маленкова и Шепилова, поднимают руки.
Хрущев: Решение принято единогласно. Бывшие коммунисты, положите партийные билеты на стол.
Шепилов: Я заявляю протест. Процедура противозаконна. Принятое на ее основании решение будет обжаловано на Двадцать первом съезде.
Хрущев: Хоть в ООН или у возможных ваших зарубежных хозяев. А пока выкладывайте ваши партбилеты на стол.
Молотов: Я нико-огда не отдам сво-ой партбилет. Он по-одписан самим Лениным.
Хрущев: Ленин не знал, что вы опуститесь до антипартйного выступления.
Каганович: Я тоже не отдам вам партбилет. Попробуйте отнять. Я вооружен.
Маленков: Я партбилет оставляю вам на хранение, и вы вернете его мне с извинениями “ в деревню, к тетке, в глушь...” в Усть-Каменогорск.
Шепилов: Я оставляю свой партбилет в обмен на стенограмму всех наших выступлений, где нет и тени приписываемой нам антипартийности, а есть только критика волюнтаризма товарища Хрущева, который, создавая свой культ личности, ее не терпит.
Хрущев: Заседание Президиума закончено.
Занавес
 
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ 
Полуподвальное складское помещение, полки с какими-то товарами. Голые лавки по стенам. Со скрипом открывается тяжелая железная дверь. Входят трое.
Первый (обращаясь к “Третьему”): Неважное ты, друг, предоставил нам место для дружеской беседы.
Третий: (запирая железную дверь на внутренний засов): Зато надежное. Можно из пушки стрелять – вверху не услышат. Беседа-то не для всех дружеская.
Первый: Что верно, то верно. И насчет пушки тоже. Постарайся с генералами договориться, чтобы они танк пригнали к памятнику героям Плевны. К героизму русскому, чтоб приобщились. И оттуда прицел по кабинету Первосека удобный. Словом, ребята, все должно быть, как в Латинской Америке. Входят офицеры в позументах с эполетами в кабинет президента и заменяют его на своего собрата. У них это по нескольку раз в год бывает. И без всякой болтовни.
Второй: Да, дискуссии неуместны.
Первый: О чем говорить! Стариками все сказано, Нам надо действовать по комсомольски — легкой кавалерией, быстро, лихо. Они маршала Жукова, пока он в заграничной командировке был, со страху, как бы он их не сместили отправили истинного победителя нацистов, командовать заштатным военным округом. Так мы за него отплатим. У них, у всех рыло в пушку. Товарищ Брежнев, “выигравший войну” на песчаной косе, Малой Земле под Новороссийском, мне здесь  поручение давал убрать Никиту Хрущева. Я не взялся за это мокрое дело. А теперь мы всухую все обделаем. И будет у нас новый генсек товарищ Шелепин.
Второй: Уж больно ты прыток, как я погляжу. А меня ты спросил?
Первый: Считай, спрашиваю. Ты безопасность государства возглавляешь. Тебе и править им для безопасности.
Второй: Там поглядим. Выберет ли Президиум. Там  товарищ Брежнев на очереди.
Первый: Еще как выберут, если танк с нацеленной пушкой у героев Плевны стоять будет.
Третий: Конечно, товарищ Шелепин, кроме вас некому. Раз вы в подвальчик пришли, пятиться некуда.
Второй: Ладно, ребята. Спасибо за доверие. Вас не забуду.
Третий: И генерала, что танк пригонит, вниманием не обойдите. В министры обороны назначьте.
Второй: Туда маршала Жукова вернем. А танковому генералу местечко Начгенштаба от моего имени можете пообещать.
Первый: Ну, а мне от председателя Совета министров не отвертеться.
Третий: А меня чем пожалуете?
Первый: Ты договариваться мастер. Тебе и быть министром иностранных дел.
Третий: С языками у меня плоховато.
Первый: Переводчиц тебе дадим.
Второй: Хорошеньких.
Третий: Ну, коли хорошеньких, то куда ни шло. Уговорили.
Первый: Теперь назначим день и час. Когда заседание Президиума будет на Старой площади под танковым прицелом, я попрошу у председателя слова и сообщу, что он смещен и что его кабинет, где заседание проходит, под орудийным прицелом. И предложу выбрать ”Первым” товарища Шелепина. Иначе танкисты, видимые в окно, у памятника Плевне, распорядятся по-своему.
Третий: День и час обусловлю с генералами и вам всем сообщу.
Первый: О’кэй! – сказали бы американцы. А по нашему: Лады!
Занавес
 
СЦЕНА ПЯТАЯ
Кабинет Первого секретаря Президиума ЦК партии. За письменным столом Хрущев. Входит Третий.
Хрущев: Что за срочное такое дело у вас, товарищ?
Третий: Очень важное, Никита Сергеевич. Когда у вас заседание Президиума?
Хрущев: Как всегда завтра в это время.
Третий: Завтра в это время вас должны будут сместить с поста Первого секретаря и избрать на это место товарища Шелепина. А на окно вашего кабинета в здании ЦК должна была быть нацелена пушка танка, который будет стоять у памятника героям Плевны.
Хрущев: Откуда вам это известно?
Третий: Я должен был договориться об этом с военными. Но делать это, конечно, не стал, хотя мне был предложен пост министра иностранных дел. Председателем Совета министров должен был стать Семичасный, а ваше место предполагал занять Шелепин.
Хрущев: Но какие у вас доказательства?
Третий: Я принимал участие в их заговоре, но решил предупредить вас. Нужны репрессивные меры с вашей стороны.
Хрущев: Я не могу расправляться с членами  Президиума на основе одного вашего сообщения. Сейчас не тридцать седьмой год.
Третий:  Обижаете, Никита Сергеевич! Я вас спасти хотел. Трое нас было заговорщиков. Семичасный, Шелепин и я  — третий. Разве этого не достаточно?
Хрущев: Для репрессий недостаточно. Но кадровые перемещения на всякий случай произведем.
Занавес
 
СЦЕНА ШЕСТАЯ 
Тот же кабинет Первого секретаря ЦК партии. Идет заседание Президиума. За длинным столом – Брежнев, Суслов, Микоян, Фурцева, Шелепин, Семичасный. Председательствует Хрущев.
Хрущев: А теперь перейдем к кадровым вопросам. Надо заменить в профсоюзах Шверника. Я не вижу более подходящей кандидатуры, кроме Шелепина. До недавнего времени комсомольский вождь, болеет за нужды народа. Пусть защищает интересы трудящихся, как председатель ВЦСПС.
Микоян: А как же государственная безопасность?
Хрущев: Зачем ею заниматься такому человеку, как Шелепин, разведкой, слежкой, заговоры раскрывать? Пусть трудящихся оберегает, на страже Кодекса законов о труде, о здоровье людей заботится, путевки в санатории, дома отдыха, пионерские лагеря детям.
Фурцева: Разрешите, Никита Сергеевич?
Хрущев: Прошу, Екатерина Алексеевна.
Фурцева: У Никиты Сергеевича глаз – алмаз. Он человека насквозь видит. И нет лучшей кандидатуры на пост председателя ВЦСПС, чем товарищ Шелепин.
Брежнев: Если позволите, я присоединюсь к одобрению Никиты Сергеевича товарищем Фурцевой.
Хрущев: Ставлю на голосование. Кто за?
Происходит голосование. Все поднимают руки, кроме Шелепина и Семичасного
Хрущев: Все за, кроме вчерашних комсомольцев. Какие мотивы?
Шелепин: Меня никто даже не спросил.
Семичачсный: Я, как он.
Хрущев: Коммунист Шелепин. Тебя партия направляет на один из высших постов социалистического государства. Ты сам недавно направлял комсомольцев на Великие стройки коммунизма. Прояви себя на новой работе, как ребята на Днепрострое.
Семичасный (посмотрел в окно на памятник героям Плевны. Не увидел того, что хотел. Неохотно поднимает  руку): Я за!
С той же неохотой поднимает руку и Шелепин.)
Хрущев: Принято единогласно. Заседание закрывается.
Занавес
Загорянский закрыл папку с рукописью и выжидательно посмотрел на Званцева:
— Что скажешь, мой первый слушатель?
— Ты просил придумать название для твоей тайной пьесы.
— Неужели придумал?
— “В Л А С Т Е Х В А Т Ы”.
— Быть по сему!
Уходил Званцев под впечатлением услышанного.
“Неужели все так и происходило? Хоть Женя сам себя назвал Пименом, но его пьеса отнюдь не летопись. Насколько точна информация его “карточного источника”? И какова вольность драматурга? Впрочем, главное в основных событиях, которые происходили и с бывшими соратниками Сталина, и с отставкой в усть-каменогорскую ссылку Маленкова, и с переходом Шелепина в органы контроля — общеизвестные события. Так же как и газетная шумиха и негодование по поводу антипартийной группировки Молотова и Кагановича. Забегая вперед, скажем: дожившие до глубокой старости, они переводили партийные взносы по почте в адрес ЦК КПСС. А девяностошестилетний Вячеслав Михайлович Молотов (Скрябин) в 1984-м году будет восстановлен в КПСС.
Лишь дожив до конца века, услышал Званцев признание старика Семичасного о предложении ему в молодости Брежневым убить Хрущева. И спустя много десятилетий после смерти Загорянского, скончавшегося, как и его предки, в пятьдесят лет, Званцев поверил, что пьеса его покойного друга в основном достоверна...

Глава четвертая. Гости из Космоса
Открылась бездна звезд полна.
Звездам нет счета, бездне дна.
Михаил Ломоносов
 
— Хорошо, что протезист задержал тебя в Москве, Костя, — сказал Званцев пришедшему к нему другу. — Я хотел бы проверить на тебе, куда меня заносит.
— Это, старче, мне более, чем интересно!
— Ты, конечно, слышал о массовом увлечении наблюдениями неопознанных летающих объектов, НЛО, летающих тарелок, возможно, космических кораблей?
— Еще бы, старче! Думаю, что это ничто иное, как раскаты твоего “Взрыва”, где впервые обоснованно было сказано, что на Землю пытались прилететь гости из Космоса. Так что в психозе ожидания таких гостей ты виновен, никто другой.
— Не снимаю с себя такой вины, но хочу оперировать лишь материальными доказательствами былых космических контактов, которые, судя по письменным источникам, несомненно были.
— Какие источники ты имеешь в виду?
— Начиная с “книги книг” Библии, где в Ветхом завете прямо говорится, что “Сыны Неба сходили на Землю. Видели, что дочери людей красивы и брали их себе в жены. Входили к ним и те приносили им детей. И пошло племя гигантов”. Небо, как известно, это – Космос. И древнее сказание теперь звучит так. “Гости из Космоса спускались на Землю, женились на земных красавицах и те рожали детей, которые, по своему развитию, становились “гигантами”, по сравнению с остальными людьми.” Это перевода с языка символов Священного писания на обычный, как и библейское сказание об Иове, “три дня пробывшего во “чреве кита” и  вернувшегося невредимым. Ясно, что говорится не о трехсуточном пребывании человека в желудке животного, а о чем-то другом. И, скорее всего, кит здесь символизирует некий огромный, величиной с кита, космический корабль, внутрь которого, пробыв там три дня, и попал Иов. И еще Енох, взятый на небо живым. Утверждать это “с его слов” можно лишь в случае его благополучного возвращения на Землю.
— Конечно, я знал про это, но мне не приходило в голову связать это с пришельцами из Космоса. Впервые сталкиваюсь с таким толкованием Библии.
— Но есть, Костя, еще более ранние источники, чем Библия. Клинописные письмена древнейшей шумерской цивилизации. Она развилась скачком, когда у полудиких скотоводческих племен появился некий пришелец “из воды” (опять символ безбрежного, скорее всего, небесного океана). Звали его Ооанн, на нем была серебристая рыбья чешуя (видимо, скафандр), и научил он шумеров письменности, зодчеству и орошаемому земледелию. И на тысячелетия раньше библейского Еноха поднимался в небо шумерский герой, который видел “Землю с овчинку и солнце в огненной короне”, как говорят клинописные таблички, наблюдать все это можно только из Космоса. Так что задолго до Иова и Еноха побывали в инопланетных кораблях и поднимались “на Небе” в глубокой древности избранные гостями из Космоса люди.
— Это чертовски интересно, старче. Ты неистощимый выдумщик.
— Но я, друже, в этом вопросе, как и в тунгусской катастрофе, ничего выдумывать не хочу.
— Свежо предание, но верится с трудом.
— И потому, чтобы всех неверящих, вроде тебя, Фомы неверующего, загнать в матовую сеть, я решил добывать материальные доказательства того, что гости из Космоса когда-то побывали на Земле. Я собрал фотографии реально существующих аномалий, не находивших обычных объяснении, и написал очерк с такими иллюстрациями, назвав их следами инозвездных пришельцев из космоса. Собственно, эту крамольную идею высказывает у меня якобы некий доцент, под которым я подразумевал своего друга и соратника в тунгусском споре доцента Феликса Зигеля.
— И тебе удалось эти заумные выводы где-то опубликовать? Таким редакторам надо прижизненные памятники ставить.
— Нашелся такой циничный и насмешливый, Сажин. Кстати, саженного роста. Он заявил, что ничему этому не верит, но читателя сенсация увлечет и потому он, ведавший научным отделом журнала “Смена”, уговорит главного редактора Никонова опубликовать это творение “ересеиарха”, как он меня назвал. И очередная моя, после тунгусской гипотезы, ересь увидела свет. И, конечно, вызвала у ретроградов бурю негодования.
— Но ты же сказал, что подбирал неопровержимые  доказательства.
— Поэтому критиканы и шли на все тяжкие, чтобы создать видимость опровержения. Я привел фото наскального изображения существа в скафандре. Оно обнаружено на плоскогорье Тассили, граничащим с Сахарой, французским археологом Анри Лотом. Сделано оно по меньшей мере пять тысяч лет назад. На нем просматривается герметический шлем и ниспадающее непроницаемое одеяние, не характерное для местного жаркого климата. Это позволило ученому с французским остроумием назвать древнейшее изображение “Великим богом марсиан”.
Званцев встал и достал толстую книгу на французском языке, в яркой желтой суперобложке с цветными фотоиллюстрациями.
— Вот, Костя, посмотри сам, — показал Саша раскрытую им страницу.
— Да, похоже, — согласился Куликов. — Недаром француз его марсианином назвал. Должно быть наша атмосфера им не очень подходит и им, как нашим водолазам, в скафандры залезать приходится. И понятно, почему француз не просто марсианином, а “богом марсиан” назвал. Чувствуется в этой скупо очерченной фигуре внутренняя  мощь.
— Пожалуй, ты прав, поэт. Что-то такое передал в своем наскальном творении древний художник. Да и сам рисунок побольше двух метров. Но это не помешало нашим горе-скептикам утверждать, что это якобы охотник, надевший тыкву на голову, чтобы не спугнуть дичь.
— Это уже больное воображение.
— Я высмеял этих неумелых выдумщиков, приведя фотографию вот этой ископаемой статуэтки в своей статье “Шлем или тыква”, помещенной в журнале “Огонек”.
— Что это за скульптура? Откуда она у тебя?
— Это статуэтка “догу”, что означает одеяние, закрывающее с головой. По нашему говоря, “скафандр”. Она найдена японскими археологами на острове Хонсю и относится к периоду “джеман”, и ей четыре тысячи шестьсот лет. Она из обоженной глины. Примитивная керамика.
— Как определили ее возраст? — спросил Костя, поправляя очки и благоговейно рассматривая переданную ему в руки скульптуру.
— Она сделана, наряду с такими же копиями, предками айнов, людей славянского племени, похожих на наших мужичков девятнадцатого века. Они обитали на японских островах до появления там японцев. Такие статуэтки были у них языческими “божками”. Им поклонялись в первобытных храмах. Существовал обряд захоронения такого божка в могилку, прикрытую деревянной доской. Это и позволило методом радиоактивного углерода ученым определить возраст доски и покоящейся под нею фигурки. Но, главное, обрати внимание ведь перед тобой существо в скафандре, послужившее первому айну-ваятелю натурой, чтобы слепить с него бога, какими считали космических пришельцев простодушные айны. И космический “натурщик” стоял перед ваятелем в непроницаемом скафандре в герметическим шлеме с парализационными щелевидными очками и люком с крепежными винтами для осмотра, а главное, с дырчатым фильтром для дыхания. Надутые рукава и штанины показывают…, что давление внутри скафандра было выше наружного, свет же у нас для них был слишком ярок, а земная тяжесть непомерно велика.
— Значит, пришельцы были не с Марса, — заключил Костя. — Но откуда у тебя такое сокровище?
— Первую статуэтку мне прислали через Советское посольство в Токио японские ученые, создавшие международное общество “Интернациональное космическое братство”, исследующее загадки Космоса. Мои выступления в “Смене” и “Огоньке” были  замечены в Японии и оценены, как признание приоритета космического посещения Японии. И меня там зауважали. Председатель “Космического братства” Иесуке Матсумура, директор одной из японских авиакомпаний, вступил в дружескую переписку со мной и прислал мне с самолетным рейсом коробку с целой коллекцией статуэток “догу”. Меня вызвали во Внуковский аэропорт, в таможню. Там в моем присутствии коробку раскрыли и стали вынимать из стружки бережно уложенные статуэтки. Рослый таможенник с усами запорожца спросил, кто я и что это за фигурки? Я назвался, сказав, что их прислали мои японские читатели, как доказательства моей правоты в споре о появлении 5 000 лет назад космических гостей в Японии.
Таможенник погладил свои казацкие усы:
"— Я с интересом читал ваши статьи, а также и ваши фантастические книги. И я ваш сторонник. Но как нам быть с этой исторической посылкой? Если это счесть произведениями искусства, то вам придется оплатить огромную пошлину.
— Боюсь, что тогда это доброхотное приношение японских “космических братьев” не дойдет до “возмутителя спокойствия”.
— Да что мы! Хуже японцев что ли? Их подарок обратно отошлем? Из чего сделаны эти штуки?
— Из обоженной глины.
— Ими пользовались?
— Конечно. Еще айны до японцев.
— Тогда так и запишем: глиняные изделия, бывшие в употреблении. И платить ничего не надо."
— Вот что значит, старче, заслужить благодарность читателей и у себя дома и на краю света? Но откуда они прилетели?
— На звездном небе, друже, которым ты, как поэт, не раз любовался, по подсчетам академика Фесенкова только в одной нашей Галактике по меньшей мере два миллиона солнцеподобных звезд и у каждой своя планетная система с планетой, возможно, похожей на Землю. Фридрих Энгельс считал, что “жизнь появится всюду, где условия позволят это, а развиваясь увенчается Разумом”. Так что во Вселенной невероятное множество очагов разума, откуда можно ждать инопланетных гостей.
— Чур меня! Чур! Чем больше я узнаю тебя, тем больше дивлюсь. И даже начинаю бояться. Толи дело, когда мы с тобой влюблялись не в чудо-девушку, а в грохочущий завод. И стихи писали и о девушках, и об огненной струе металла, льющейся в ковш.
— Не отрекаюсь от этих тем, но увлечен и такими масштабными поэтическими замыслами, как предостережение людям, способным превратить свою Землю в кольцо обломков, вращающихся на ее былой орбите вокруг Солнца.
— Если написал про это, прошу прочти.
— Изволь:
КОЛЬЦО АСТЕРОИДОВ
сонет
В Космосе страшную тайну
Звёздная проседь хранит
О жутком злодействе бескрайнем,
В пыль превратившем гранит.
 
Бывшей планеты обломки,
Кружат могильным кольцом.
Знали б  о предках  потомки —
Атом как стал их  концом!
 
Ядерный взрыв океанов
Ждёт объясненья наук
Грохот межзвёздных органов
Слился в космический звук:
 
“Землю спасти — ей не дать
Кольцом астероидов стать!”
— Это впечатляет, старче. Но ничтожно мало по сравнению с глыбой, которую затронул. То, что ты прочитал, всего лишь эпиграф к большому роману, который ты обязан написать.
— Я не думал об этом. У меня совсем другие планы.
— И прекрасно! Я – плановик, и знаю, что не может быть плана без продолжения. Предусмотри в своей писательской пятилетке такой роман.— Спасибо, Костя. Я подумаю. Боюсь, не скоро возьмусь за такую гору.
— Надо показать до чего, владея атомом, можно докатиться по наклонной плоскости, по которой человечество уже скользит! Надо “не дать Земле кольцом астероидов стать!”
— Принято. Мне это по душе.

Глава пятая. Оттепель
И засветило снова солнце,
Как будто легче стало жить.
В стене проделали оконце,
Взглянуть чтоб на иную жизнь.
Весна Закатова
 
Куда делись русские зимы с лихими тройками, январскими морозами, когда “Раз в Крещенский вечерок девушки гадали, за ворота башмачок, сняв с ноги бросали”, а “Боярин Грязной завертывал девицу в соболью шубу, заваливался с ней в сани – и пошел!”?
Куда запропастилась зима-союзница в двух Отечественных войнах? А как помогала она Кутузову и лихим его казакам гнать жалкие закутанные от холода во что придется остатки наполеоновских полчищ! А как сибиряки, кому любой мороз нипочем, вместе с беззаветными Жуковскими бойцами, преградили путь мерзнущим гитлеровцам, тщетно рвущимся к Москве провести там парад своей Победы.
Теперь зима стояла мокрая, слякотная, ненастоящая, как “Хрущевская оттепель”.
После двадцатого и девятнадцатого съездов партии писателям показалось, что политический климат изменился: люди, незаконно репрессированные, возвращались из лагерей Прокатилась волна реабилитации. Илья Эренбург написал свою “Оттепель”.
Все надеялись на общее потепление.
Женя Загорянский, не состоя сам в Союзе писателей, болезненно отзывался на все сражения на культурном фронте, считая, что потому он и называется фронтом, что идут там непрестанные бои.
— Как я слышал, Никита Сергеевич несколько раз собирал за городом писательскую элиту. Ты в курсе, о чем там шла речь? — спрашивал он Сашу Званцева за обычной для них шахматной партией.
— Хотел сделать “инженеров человеческих душ” верными помощниками партии.
— И что для этого требуется?
— Писать о современности, о построении коммунизма в нашей стране еще при теперешнем поколении.
— О современности? — усмехнулся Загорянский, — читал я их творения о неком лакированном лубочном крае, якобы отражающих нашу действительность.
Надо сказать, что Женя знал все, что происходило в литературе, используя свой дар молниеносного чтения и проглатывая все толстые журналы, приходящие по подписке, жадно приобретал все книжные новинки. Они постепенно заполняли его огромный, во всю стену, книжный шкаф, где все было им прочитано.
— А почему тебя не приглашают на эти приемы? Ведь в Союзе писателей ты не на последнем месте, не раз избирался членом бюро прозаиков. Даже замещал именитых председателей – Леонида Соболева, Константина Паустовского.
— Но сам-то я не отличился в отражении действительности, — ответил Саша.
— В ее приукрашивании?
— В ее искажении, — уточнил Званцев.
— Ты же две книги написал о сельском хозяйстве. “Машины полей коммунизма” и “Богатыри полей”.
— Я отразил только продукцию сельскохозяйственного машиностроения, ничего не приукрашивая. Она попадала на машино-тракторные станции в умелые руки специалистов. А когда такие станции бездумно ликвидировали, я решил сельским хозяйством в литературе больше не заниматься.
— А как же с отражением современности?
— Я не хочу, Женя, угоднически лгать, преподнося читателю сусальную неправду, продвигающую тебя в элиту. Я лучше буду звать молодежь на великие свершения, рисуя возможное будущее, веря, что “Это может быть, это должно быть, это будет!”.
— Хороший эпиграф для твоего следующего романа. Только будет “это” не при нашем поколении. А что за совещание по научной фантастике ты проводил?
— Ну, не я. Мой только обзорный доклад этой литературы был, совместный с Иваном Ефремовым, который из-за заикания не выступает.
— Ефремов – глыба, мыслитель со своим видением мира.
— Мы с ним представляем научное крыло фантастки. Нам противостоит другое, фантасмагорическое, не признающее никаких ограничений для вымысла. Американцы называют эти направления твердой и легкой фантастикой. А их общее английское название “Сайнс фикшен” можно перевести как “псевдонаучное”.
— И до чего же вы договорились?
— Трудно сказать. Одни доказывали, что понятия “научная” и “художественная” несовместимы. И что раз научная, значит антихудожественная. И что, скажем, я со своими научно-обоснованными романами вовсе не писатель. Другие – что художник не должен быть связан какими-либо условиями.
— Ты что, не понимаешь, что не литературный это диспут, а возня у корыта.
— Я, Женя, предпочитаю на нападки в свой адрес отвечать книгами. Но тебе за шахматной доской открою свою позицию, в шахматах именуемую крепостью. Из множества дебютов нет ни одного проигрывающего. Приверженный к твердой научной фантастике, как к любимому дебюту, я могу и проиграть, то есть написать плохую книгу, а могу и выиграть, если книга будет художественной. Противник мой, склонный к фантасмагорическому крылу литературы, в этом, образно говоря, дебюте тоже может и выиграть, и проиграть. Как писать будет. Мы знаем великолепные партии или книги в таком жанре, хотя бы “Саламандры” Карела Чапека, о разумных, но безнравственных амфибиях, фашисткой волной захлестывающих весь мир, или продолжающий мыслить герой рассказа Кафки, внезапно ставший насекомым. В первом случае это политический памфлет, во втором – литературный прием психологической прозы. Короче говоря, все дебюты хороши для сильного игрока. И все жанры приемлемы для истинного художника, способного создать прекрасную книгу. И я, решаясь уподобить себя верблюду в караване, идущему, несмотря на собачий лай, хотел бы быть Крыловским котом-Васькой, который слушает да есть, то есть пишет, уверенный в своей правоте. Не надо думать, что все у меня сверхотлично. И чемпионы мира проигрывают. Но судить произведение надо не по отвлеченным понятиям художественности, а по законам жанра. Нельзя требовать от остросюжетного произведения психоанализа героев, образ которых рисуется не проникновениями в психику, а их действиями.
— Любопытные ты шахматные образы привел. Выходит, крепость себе из слоновой кости сделал, вроде шахматной туры.
— Крепость моя – в моем литературном кредо, в достоверности и правдоподобии любой моей глобальной выдумки, которую я пытаюсь обосновать реальными достижениями науки. Читатель должен мне верить. Недаром после публикации “Арктического моста” и “Мола Северного” я получал от молодых читателей наивные письма. Меня простодушно спрашивали, как попасть на эти стройки, чтобы принять в них участие. Едва ли у Свифта читатели добивались, как найти острова лилипутов или разумных лошадей. И Свифт, и я, делали каждый свое дело. Он высмеивал дворцовые порядки и причину развязывания войн из-за того с какого конца разбивать яйцо (или как молиться Богу – в строгих молельнях или в роскошных храмах, или креститься двумя или тремя пальцами?). А я пытаюсь увлечь молодежь исканиями и пусть радужной мечтой. Любое направление в литературе равноценно. Была бы книга хорошей, интересной, оставляющей в сердце след.
— Ты считаешь, все жанры хороши, кроме скучного, А радетели единственности собственного пути тебе простить не могут, что тебя печатают, а их нет.
— Нет, почему же! Братьев Струтгацких издают не меньше, чем меня.
— Я тебе открою секрет их читательского успеха. Для них фантастика – Эзопов язык. Перенесут обстановку нашей страны на другую планету и ну поносить наши порядки, выставлять их на посмешище. И тем угождают многим читателям. А поскольку тебя издают с твоим призывом к светлому будущему, объявляют это служением режиму.
— Сказать это никто не решился.
— А сказать хотелось, будь уверен. Вот затеяли в Москве сбросить ярмо редактирования. И для бравых ребят от поэзии, вроде Евгения Евтушенко, Андрея Вознесенского, Маргариты Алигер, или авторов остроугольных романов Юрия Трифонова или Дудинцева создали альманах “свободы слова”, без редакторских ножниц –“МетрОполь”. А что из этого вышло?
— Не учли, что Главлит остался Главлитом и без его визы ничто не может выйти в свет.
— А у него негласная сеть политредакторов, похлеще былых “держиморд”. Так что гарантия “свободы слова” Великой Сталинской конституции напечатана на бумаге и на ней и остается. Ловкачи служения верхам объясняют, что имеется в виду “свобода слова в защите социалистических принципов”.
— Однако, циничен ты, Женя!
— А мне, Саша, нечего терять. Ты же знаешь, что в моем роде мужчины уходили из жизни пятидесяти лет, а мне столько в прошлом году стукнуло. Так что пора. И завещаю я тебе незавершенную пьесу с придуманным тобой названием “Властехваты” с тем, чтобы ты закончил ее, когда свершится неизбежный финал преследования главного героя, который хотел счастья народу, а скатывается к тому, что отрицал. И еще оставляю тебе шахматы, в которые мы с тобой играли. Но тебе их передадут после, а рукопись забирай сейчас и будь с ней осторожен. Взрывоопасна, — и Женя вынул из открытого ключом ящика стола испещренные его каракулями листы.
Званцев унес к себе тайную рукопись друга.
Тяжелым был для Званцева этот год...
До последнего своего дня продолжала работать его мать Магдалина Казимировна. Никакой необходимости в этом не было. Шурик полностью содержал мать и нанял ей помогающую ей по дому тетю Шуру. Старая учительница, садясь в вагон переполненной электрички, попала от старческой неловкости между вагоном и платформой. Чудом осталась жива. Но ногу сломала. И все-таки, перенеся травму, возобновила свою беготню с палкой на негнущейся ноге по частным урокам, кладя заработанные деньги в сберкассу, трогательно завещав их сыновьям и внучке Аленушке.
Была им мать и бабушка примером неотступного служения любимому делу и неиссякаемой родительской любви.
Навещал ее “младшенький”, всегда остающийся для нее таким, бородатый Шурик не только по средам. Дежурил у больничной ее койки, возил по врачам, не догадываясь о висящем над нею раковом Дамокловом мече. А она всячески скрывала то, что знала сама, и врачей упросила сыну не проговориться. Стойкости была необычайной.
В конце февраля, в традиционную среду приехал Шурик с женой и маленьким Никитиком проведать бабу Му.
А она совсем ослабла, тяжко страдая от болей, вызванных метастазой, по-прежнему радушная, все хлопотала, как получше угостить сына с невесткой, ласкала Никиточку, которого на даче еще недавно учила ходить.
И через несколько дней в начале марта скончалась, поразив сына в самое сердце. Ее заботой не знал он, что у мамы рак...
Магдалину Казимировну, заслуженную учительницу, кавалера Ордена Ленина, как и ее Петечку, хоронили с оркестром, а соседки тайно отслужили по ней в церкви панихиду.
Гроб выносили два сына, соседи и любимая семнадцатилетняя внучка Аленушка.
А на следующий день убитого горем Званцева вызвали в партком, грозя партийным взысканием за опоздание с некрологом на его соратника и друга, соседа по подъезду, прозаика Бориса Вадецкого. И только кончина матери Званцева смирила гнев партруководства. Так мать из гроба еще раз помогла любимому сыну. Полагающийся некролог был написан другим писателем.
А через полгода исполнилось предсказание о собственной кончине Жени Загорянского. В конце сентября – сердечный приступ и его не стало. Накануне назначенной встречи с Сашей и с бывшей женой Леной, фронтовым Сашиным другом, военврачом, а на гражданке заместителем главного врача четвертой клинической градской больницы.
Ничто не помогло, ни усилия жены-врача, доктора наук Валентины Александровны, ни вызванная скорая помощь.
И полное тело покойника возвышалось в гробу на столе в столовой, где так часто играли они с Сашей в шахматы. Валя, исполняя желание мужа, передала их комплект Саше. А у него дома лежала под замком неоконченная Женина пьеса...
Через неделю после похорон Жени Званцеву позвонил по телефону незнакомый человек:
— Моя фамилия ничего не скажет вам, Александр Петрович. Я назовусь просто карточным партнером покойного Евгения Александровича Загорянского. И хотел бы сдержать данное ему слово и повидаться с вами наедине.
— Буду рад случаю вспомнить моего большого друга, — согласился Званцев.
Встреча с Жениным партнером состоялась в кабинете Саши, когда семья его была еще на даче.
Войдя к Званцеву в кабинет, он первым делом подошел к телефону, повернул до отказа наборный диск и закрепил его вынутой из кармана шариковой ручкой.
— Не удивляйтесь моему приходу и этой отнюдь не лишней предосторожностью. Нам не нужны чужие уши.
— Разве через мой телефон можно подслушивать?
— Не будьте наивным, Александр Петрович. В наше время все возможно. Но перейду к делу. Я знаю, что покойный Евгений Александрович Загорянский передал вам написанные, так сказать, с моей подачи, фрагменты незаконченной пьесы. Не завершилась еще в жизни драма главного героя Никиты Сергеевича Хрущева. Слишком он отважный разоблачитель и неудачный пока отец народа, тщетно старающийся всех накормить, пригреть, сделать счастливыми. Я принес вам заключительную часть пьесы о событиях, еще не произошедших, но которые автор предвидел.
— Невероятно! — поразился Званцев. — Почему же Женя мне ничего не сказал. Он скептически свысока относился к прогнозам фантастов. А выходит дело, сам согрешил...
— Может быть, именно поэтому этот фрагмент он передал мне. Почерк у него неразборчивый, и я с трудом сам перепечатал его рукопись на пишущей машинке в одном экземпляре, а оригинал, из предосторожности сжег.
— Признаться, удивляете вы меня, не знаю вашего имени, отчества.
— И не надо знать. Я ведь могу представиться кем угодно. У вас уже есть компрометирующий меня материал. А я вам принес еще хлеще. Как вы заметили, я за предосторожность.
— Благодарю за недоверчивое доверие, — пошутил Званцев.
— Если бы я полностью не доверял вам, я не принес бы этой рукописи. Но рассказывая Евгению Александровичу о тщательно скрываемых наверху событиях, я рассчитывал через него передать людям то, что знал,. Так же и предвидение конца власти Хрущева, о котором можно сказать “Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову ложить.” Евгений Александрович надеялся, что вы допишите пьесу. Вот я и принес ее окончание.
— Хорошо, оставьте рукопись мне, осторожный незнакомец. Рад был вместе с вами вспомнить моего друга Женю.
Посетитель, передав Званцеву машинописные листы, откланялся.
Званцев в окошко наблюдал как, он подтянутый, с явно военной выправкой, шел по двору. Так кто он такой этот все знающий Женин партнер, мучимый желанием поведать людям ему тайно известное. И куда он вхож вверху?
Сверкнула молнией внезапная мысль: “Так это же никто иной, как тот загадочный “Третий”. Потому и знал он никому неведомые события, что сам в них участвовал!”
И с возросшим интересом прочитал Званцев принесенный конец пьесы и задумался. Кто же написал такую концовку? Непохоже на Загорянского, так стремившегося к достоверности. И написанные им страницы якобы сожжены. Неужели не он, а этот осторожный “Третий”?
И Званцев перечитал финал пьесы снова.
 
“ В Л А С Т Е Х В А Т Ы “
 
СЦЕНА СЕДЬМАЯ 
 
Кабинет Первого секретаря Президиума ЦК КПСС. За столом Никита Сергеевич Хрущев. Входит Третий.
 
Хрущев: (недовольно) Что вас снова занесло ко мне? 
Третий: Только тревога за вас, Никита Сергеевич. 
Хрущев: Опять своих сообщников нового заговора выдать хочешь? 
Третий: Да нет, Никита Сергеевич! На этот раз они куда выше меня по положению. В долю не возьмут. 
Хрущев: (насмешливо) Что? И в захудалые министеришки не берут? 
Третий: И не предлагают, а сами вместе с вами в Президиуме сидят.  А вы в отпуск собираетесь. 
Хрущев: Каждый гражданин Советского Союза имеет право на отдых. 
Третий: Я вас предупредил, зная вашу сердечную доброту и заботу о людях. Умоляю, приготовьтесь, примите меры, чтобы не получилось так, как с маршалом Жуковым. Пока министр обороны в заграничной командировке был, его, истинного победителя Гитлера, в заштатным военный округ отослали. 
Хрущев: Хочешь сказать, что меня моим же обухом по голове ударят? 
Третий: Что вы, Никита Сергеевич! Вы просто большинству в Президиуме тогда подчинились. А теперь против этого большинства я вас и предупреждаю. 
Хрущев: Спасибо, товарищ, за заботу. Можете идти. 
Третий: Приятного вам отдыха, Никита Сергеевич. 
Третий уходит. Хрущев раздумывает. Потом берет трубку красного телефона. Набирает номер.
Хрущев: Здорово, генерал! Как жизнь? Как дочь? Да ну! Внука подарила? Вот молодчина! Поздравляю! Подрастет сынок, вместе с нами, пенсионерами, на рыбалку будет ездить. Почему только ты один на пенсию выйдешь? И меня выйдут. Сегодня сигнал получил. Не позволишь, говоришь? Войско свое под ружье поставишь? Это какой же ценой? Ну, смотри, как бы они у тебя за это партбилет не отняли. Не боишься? На то ты и военный, чтобы не бояться. Да нет, я в преданности твоей не сомневаюсь. Вовсе не проверку тебе устраивал, а всерьез говорил. А пока что в отпуск уезжаю, а там побачимо. Здоровеньки булы. 
Вешает трубку.
Занавес 
  
СЦЕНА ВОСЬМАЯ 
 
Тот же кабинет. Заседание Президиума ЦК КПСС. На председательском месте Брежнев. Сидят: Суслов, Микоян и другие члены Президиума. Входит Хрущев. Брежнев не уступает ему место, а указывает на свободный стул за длинным столом.
 
Брежнев: Садитесь, Никита Сергеевич. Небось, устали с дороги?
Хрущев: Что это ты такой заботливый стал? Лучше скажи, зачем раньше времени меня вызвали, отдых сорвали? Что тут у вас приключилось, что без меня обойтись не могли? 
Брежнев (официально): Товарищ Хрущев! Мы тут посоветовались и большинством решили, отпустить вас по состоянию здоровья на пенсию. Вы свое дело сделали. Пора на покой, отдохнуть как следует. 
Хрущев: (возмущенно)  Я, к вашему сведению, товарищ Брежнев, совершенно здоров и с дороги не устал. И коммунизм строил вместе со всем народом не на Малой Земле под Новороссийском, где вы отличились, а на всех просторах Советского Союза. 
Брежнев: Это как же прикажете вас понять? Как отказ подчиниться решению Президиума нашей партии?  
Хрущев: А это как вам будет угодно. Но до очередного съезда партии я со своего поста добровольно не уйду. 
Брежнев: Угроза гражданской войны за королевский престол, как в европейской истории? 
Суслов: (вставая) Товарищ коммунист Хрущев! Вы ставите под угрозу свое пребывание в рядах Коммунистической партии Советского Союза. Личные амбиции не могут стоять выше партийной дисциплины! 
Звонок красного кремлевского телефона на письменном столе Никиты Сергеевича. Брежнев по-хозяйски снимает трубку.
Брежнев (в трубку): Брежнев слушает. Кто? Командующий внутренними войсками? Привет, товарищ генерал! Так точно, он вернулся. Не сиделось Никите Сергеевичу в отпуску. Простите, генерал. Никак не могу. Идет заседание Президиума ЦК. Он здесь, сейчас выступает и позже позвонит вам. Что? Настаиваете? Неотложное дело, говорите? Что ж, попрошу его взять трубку. Никита Сергеевич, непременно вас просит командующий. Должно быть, гражданскую войну начать готов, в которой всем не поздоровится.
Суслов: Коммунист Хрущев! Предотвратите столкновение!
Хрущев встает, подходит к своему, занятому Брежневым столу. Берет у него телефонную трубку.
Хрущев: Здоровеньки булы, генерал! Как внук? Растет? За бабами еще не бегает? Ну, подожди, подожди. И со мной тоже подожди. Вот вернулся продление отдыха оформить, чтобы нам с тобой на рыбалку ездить. Тебе еще рано? Время не летит, а уходит. Нет, нет! Ничего не треба. Людей беречь надо. Понял? Ну, тогда, здоровеньки булы.
Кладет трубку и обращается к членам Президиума
— Он понял. Надеюсь, и вы все тоже...
Занавес 
Перечитал Званцев и задумался, мысленно говоря сам с собой: “Так. Три поочередных первых лица государства: Первый – Сталин, как бы, вынесенный за скобки. О нем, “вожде всех времен и народов”, диктаторе-параноике уже все сказано. За ним – Хрущев, разоблачитель его культа личности, вернувший незаконно осужденных узников концлагерей, стремящийся накормить народ, насаждая кукурузу даже там, где она не растет, пославший привить индустриальные порядки в деревни рабочих, горожан, не понимающих сельского хозяйства, строил дешевые дома, чтобы расселить коммуналки. В условиях холодной войны стучал на трибуне ООН перед всем миром снятым с ноги ботинком, обещая показать им “Кузькину мать”. И этот Хрущев якобы без боя, избегая кровопролития ради сохранения своей власти, уступит ее? И наконец, идущий ему на смену Брежнев, кого раскусил Женя в своей пьесе, показывая, как он готовил убийство Хрущева, потом, будто бы добьется его смещения голосованием. Трудно поверить Загорянскому или Третьему!“
И  Званцев отложил  взрывоопасную пьесу в долгий ящик.
А через два года все случилось почти так, как написано в конце пьесы Женей или Третьим.
Началась двадцатилетняя эра Брежнева, создающего себе образ доброго дяди или дедушки, “писателя”, безобидного любителя орденов и золотых звезд Героя, мирного правителя, что не помешало ему раздавить танками “Пражскую весну”,  развязать грязную Афганскую войну ради торжества в мире коммунистической идеологии. И спустя десятилетия не такой уж неожиданной окажется пьеса Загорянского о задуманном Брежневым убийстве Хрущева. Но Званцев писать обо всем этом не решился. А знавшего это еще задолго Загорянского уже не было в живых.

Глава шестая. На Дальний восток
Камчатская береза
Искручена, изверчена...
Михаил Львов
 
Летом 1963-го года военный журнал ”Старшина-сержант” организовал поездку по пограничным заставам на Дальний восток творческой бригады.
Принять в ней участие предложили Званцеву. Перспектива посетить Камчатку и Сахалин привлекла его, и он согласился.
Кроме него в нее вошли: как руководитель – главный редактор журнала полковник Власов, его заместитель, военный моряк, капитан второго ранга Корольков, которого звали в бригаде Кавторанг, художник журнала Захаржевский, поэт Михаил Львов, композитор Аверкин и солист Большого театра баритон Дементьев.
Самолет перенес их всех в Хабаровск. Промежуточная посадка была в Омске. Это взволновало Званцева. С Омском были связаны его детские и юношеские воспоминания. Но ровный, словно выглаженный аэродром с посадочными полосами, стандартные аэродромные приземистые здания, ангары, похожие на выбросившихся на сушу китов и подвижная параболическая антенна, ощупывающая воздушное пространство, настолько не походили на знакомый Званцеву Омск, что не вызвали у него никаких ассоциаций. И он полетел дальше на Восток, любуясь в окно пассажирского салона самолета сибирскими просторами внизу, зеленым морем неоглядной тайги или закрывающим все, залитым солнцем знакомым сказочным океаном с застывшими белоснежными волнами, вздымающимися не то смерчами, не то волшебными замками. 
В Хабаровске Званцевым завладело местное телевидение. И он поразил дальневосточных телезрителей, показав захваченную им статуэтку “догу” пятитысячелетней давности. Люди увидели скульптурное изображение человекоподобного существа в скафандре с герметическим шлемом и спиральными галактическими символами на космическом костюме.
Утром в гостиничный номер, где поселили Званцева вместе с полковником Власовым, ворвалась молодая женщина, привлеченная не передачей писателя, а им самим, дочь его былого соратника на Урале, а потом в Подлипках, где они вместе работали над созданием электроорудия, инженера-электрика Валентина Васильева. Званцев знал в Белорецке Ирочку еще ребенком. Теперь она стала матерью двух сыновей. Увидев Званцева по телевидению, она отыскала его. И он почувствовал, что на мгновение перенесся во времени на пологие, самые древние на Земле горы, на далекий завод, с его доменными печами, мартенами, плавки в которых отражались огненными зорями в зеркальном пруду.
После этой сердечной встречи, состоялось первое выступление бригады перед пограничниками недалекой от Хабаровска пограничной заставы на неспокойной тогда китайской границе. Ребята в зеленых фуражках глазам не верили, видя статуэтку “догу” в руках московского писателя. Михаил Львов читал проникновенные стихи, а композитор Аверкин на аккордеоне аккомпанировал Дементьеву, с оперным мастерством исполнявшему пограничникам его песню о них: ”Мама, милая мама”.
В благодарность гостям, командование заставы устроило им прогулку на моторном катере по реке Уссури, не уступающей таким европейским рекам, как Рейн или Дунай.
Посередине водной преграды проходила граница с Китаем.
Гости вскоре убедились в этом, увидев в лодке рыбака в соломенной шляпе с огромными полями, старательно гребущего, при виде катера, к середине реки, чтобы оказаться... в Китае.
— Беда с ними, — пожаловался сопровождающий гостей капитан, командир заставы. — Все норовят рыбу у нашего берега ловить, словно у них ее меньше. Я не удивлюсь, если под рыбацкой робой скрыты офицерские погоны, хотя рассматривать в нашей округе нечего. Разве что бдительность пограничников проверить.
— А ведь дружба какая была! — вздохнул Дементьев.
— Она еще вернется. Не может не вернуться. Они же коммунисты, как и мы, — успокоил баритона капитан, добавив: — Милые бранятся, только тешатся.
Рыбак достиг середины реки и оттуда погрозил кулаком.
— Милый тешится, — заметил Дементьев.
Творческая бригада прямо с заставы направилась на аэродром, чтобы лететь на Камчатку.
— И куда он торопится, наш полковник, — ворчал композитор. — Только я договорился по возвращении с заставы еще раз заглянуть на ночь в гости к одной официанточке прелестной.
— Не огорчайтесь, тезка, (его, как и Званцева, звали Александром Петровичем). Мы пролетим над вулканом, в долине горячих гейзеров побываем.
— Все мы горячие гейзеры. И от вас, видел я, утром прелестная дамочка выходила. Куда вы на ночь полковника сплавили?
— А вы его спросите, — поморщился Званцев.
— Вас-то он прикроет, — убежденно закончил Аверкин, увидев приближающегося Власова.
— Что? Творческие вопросы обсуждаете? — спросил подойдя полковник.
— Мужской разговор на вечную тему, — ответил Аверкин. — Оперетту хочу написать. Либреттист нужен.
— Творческий союз – важное дело. Когда великому Верди, после “Аиды”, понадобился либреттист для “Отелло”, он обратился к Бойто. Тот написал оперу “Мефистофель”, упрекая Верди в старомодности. И они подарили миру гениальное произведение.
— Нет, мы выше темы Дон Жуана не поднимались, — с улыбкой отозвался Званцев.
Чтобы проводить москвичей к отлету самолета, пришли несколько человек, в том числе Белорецкая Ирочка, дочь Васильева, хорошенькая официантка и несколько энтузиастов фантастики и меломанов.
И опять океан непохожих на земные облаков. К счастью, с приближением Камчатки они рассеялись, и стали видны покрытые лесом сопки, сверху кажущиеся плоскими.
— Смотрите, идем над вулканом, — предупредил всех Власов.
Званцев припал к окну. Не верилось, что он видит под собой кратер действующего вулкана и что над ним пролегает воздушная трасса.
Извержения не было, но внизу в огненно-красном котле клокотало, и из него поднимался столб дыма.
Званцева охватило не только чувство преклонения перед грозной стихией и воспоминание о Помпее, погребенной под горячим вулканическим пеплом Везувия в 79-м году нашей эры. Он думал об использовании этой бездумной силы Природы, даровой энергии, которую надо суметь взять человеку. Термическими энергостанциями пора заменить старые теплоцентрали, напрасно сжигающие трудно завозимое сюда топливо. Природный жар  под боком.
Расчетливый инженер брал в нем верх над восторженным поэтом, чего нельзя было сказать о сосредоточенно задумчивом лирике Львове, у которого увиденное выльется в прекрасные стихи.
В этом убедился Званцев, сам грешивший данью Музе, когда побывали они на побережье Тихого океана. Одно упоминание о нем внушало Званцеву ощущение величественности. Недаром, называли его не только Тихим, но и Великим. И вот Званцев стоял на его берегу рядом с тонко чувствующим поэтом Михаилом Львовым, (татарином Маликовым).
Званцев знал штормовые волны Атлантики, видел их в Баренцевом море, находясь на корабле между кипящими гребнями пены. Но здесь впервые ощутил он океанскую мощь, когда разбиваются в пенных взрывах гигантские валы, гонимые ветром в тихую, казалось бы, погоду.
Ветер, яростный, сбивающий с ног ветер неистовствовал повсюду. Это сказалось на растущих по берегу низкорослых камчатских березах, живущих вопреки его сокрушающим усилиям. Их жизнестойкость восхитила поэта, и он написал стихи:
КАМЧАТСКАЯ БЕРЁЗА
Камчатская берёза.
Искручена, изверчена.
Обветрена береста
И шрамами исчерчена.
  
Вобрала в плечи голову
Готова встретить грозы.
Не взять руками голыми
Камчатские берёзы.
  
Ей быть нельзя карельской,
Ей быть нельзя плакучей,
Морской, красноармейской,
Ей надо быть живучей.
  
Ей некогда серёжки
Развешивать по веткам
И приставать на ножки,
Заглядывать к соседкам.
  
Она береговая,
Берёза пограничная.
В ней сила боевая,
Солдатская, отличная.
  
Камчатская берёза,
Ты, знаешь, молодец!
И ты не из обоза,
Ты – фронтовой боец.
  
Пурга несёт не розы,
Готова ты к борьбе.
Камчатская берёза,
Поклон от нас тебе!
А не думал ли поэт, создавая образ несгибаемой камчатской березы, о многострадальном городе-герое, граничащим с Карельским перешейком, где растут схожие с камчатской карельские березы? Не возникал ли в его подсознании бессмертный Ленинград, выстоявший под напором гитлеровского тайфуна, как выстояла под неистовыми тихоокеанскими ветрами эта восхитившая его камчатская береза?
Но Званцев остался самим собой. Глядя на наклонившиеся по океанскому ветру деревья, он мысленно видел на их месте ветряки с электрогенераторами, превращающими силу стихии в электрический ток. А на гребнях накатных волн представлял поплавки. Качаясь, как корабли в непогоду, они превратят зловредную энергию волн…, через ветры подаренную им солнцем, в тот же электрический ток, переданный людям по энергетическому кольцу. И не будет тогда энергетических кризисов на Камчатке из-за незавезенного туда дорогого топлива!
Уже в Москве Званцев написал на взволновавшие его стихи Львова музыку. И она могла бы звучать с эстрады, как его “Баллада о Рыбачке”, если бы он приложил к этому усилия. А вода сама под камень не потечет.
Единственный на полуострове город и порт Петропавловск-на-Камчатке расположен амфитеатром домов на горном склоне, спускающимся к морю. Отсюда виден дымящийся островерхий вулкан.
Кавторанг, организуя выступления бригады не только у моряков-пограничников, но и для горожан, обрадованных приездом писателей и артистов из столицы наболтал лишнее. Хвастал присутствием в агитбригаде шахматного мастера, не уточнив какого. И не спросив о готовности к этому Званцева, объявил воспрянувшим духом местным шахматистам, что мастер даст им сеанс одновременной игры на любом числе досок.
— Вы с ума сошли, Кавторанг! — воскликнул Званцев. — Я же мастер по шахматной композиции, и играя с шахматным мастером, едва одну партию из четырех выигрываю.
— Так ведь выигрываете же! — невозмутимо молвил Кавторанг.
— Я же опозорюсь перед двадцатью противниками! — сокрушался Званцев.
— Так ведь только перед двадцатью. А, отказавшись, опозорите нашу бригаду перед сотнями тысяч жителей Камчатки. Вы уж извините. Я всего лишь капитан второго ранга, по званию могу командовать военным кораблем, а в шахматах не мостак. Но обещаю, что буду ходить по кругу за вами между досками и убеждать игроков, что они проигрывают. Уверяю вас, что психологическое воздействие имеет огромное значение. И я заглажу свою вину.
— В самом деле, Александр Петрович, — вмешался полковник Власов. —  Ну, проиграете кому-нибудь, зато, сколько радости доставите тем, кто выиграет у приезжего мастера. 
И после традиционных для бригады выступлений, когда Званцев показывал статуэтку “догу”, еще не успев переложить “Камчатскую березу” на музыку, чтобы Дементьев спел это, а Михаил Львов читал написанные здесь эти стихи, Званцев отправился, как на Голгофу, выручать не в меру предприимчивого Кавторанга и всю их творческую бригаду.
На сеанс явилось двадцать камчатцев, каждый со своими шахматами. И фигуры на досках выстроились разношерстными рядами.
— Может, придеремся к этому и откажемся? — шепнул Кавторанг.
Званцев пронзительно посмотрел на него. Тот отскочил со словами:
— Я свое дело сделаю, все будут уверены, что проигрывают. Доверьтесь моему дару внушения.
— А в Васюках вы бывали?
— А это что? Порт такой?
Званцев усмехнулся в ответ и пошел по кругу делать двадцать первых ходов. А Ковторанг лисьей походкой следовал за ним, как беспристрастный свидетель, с важным видом останавливаясь у каждой доски.
К концу первого часа игры сеансеру не удалось выиграть ни одной партии. Противники нещадно сопротивлялись, подсказывая друг другу ходы. Лишь в девяти партиях он имел позиционное преимущество.
Кавторанг продолжал ходить за сеансером, и там и тут, тоном мудрого знатока изрекал:
— Как он вас переиграл! Уму непостижимо! Вот что значит высший класс игры! Не вижу, как вам выпутаться!
Или:
— Ну, браток. Считай, хана. Сдавайся, пока мат не получил. Его атака неотразима. 
Другим шептал, как по секрету: 
— Это же великий этюдист. Сам Владимир Ильич Ленин его этюдами увлекался и Дюма-сын, бессмертный академик после ”Дамы с камелиями” тоже. Этюдные замыслы разгадать за доской невозможно. Ночи надо просидеть.
— А мне, кажется, у меня лучше, — робко возражали ему.
— Когда кажется, креститься надо! Лучше протрите глаза и в обморок не падайте, — с серьезным видом советовал он.
Дело близилось к концу. Девять партий сеансер выиграл и столько же проиграл. Ничьих не было.
Нечего говорить! Позорный для сеансера счет! Недоставало только еще опозориться в оставшихся двух партиях.
И тут Званцеву шепнули, что два его последних противника – Чемпион Камчатки и Чемпион Тихоокеанского военно-морского флота.
Званцев собрал все свои силы. Вот когда надо не ударить лицом в грязь.
Такой видный деятель и ученый, как Бенджамин Франклин утверждал, что шахматы воспитывают твердость характера и способность не падать духом в трудных положениях. И Званцеву предстояло сейчас доказать это. 
Против камчатца у него была лишняя пешка, и он с присущей этюдисту точностью довел партию до победы. Ничейный исход сеанса был обеспечен. Но Званцев считал, что не имеет права не стать победителем.
И партия с моряком оказалась важнейшей из всех им в жизни сыгранных. У черных преимущество – ферзь против ладьи со слоном...
Кавторанг испуганно поглядывал на Званцева. Только глубокая складка между его бровями выдавала теперь интенсивную работу мысли. Он мысленно сжался, как камчатская береза, в упругий не поддающийся враждебному напору ветра комок, уже не ходя между досками, а сидя на заботливо пододвинутом ему стуле, сражаясь с последним игроком, один на один.
Он ощущал сдерживаемое дыхание сгрудившихся вокруг их партии участников сеанса. Никто не ушел, напряженно глядя на происходящее на доске.
Сложившаяся на ней позиция стояла перед Званцевым с непременным заданием выиграть, словно была этюдом.
Техника создания этюда у Званцева была такова, что он обычно ставил на доске парадоксальную матовую или патовую позицию, неприступную крепость или позиционную ничью и двигался вспять, находя ходы, приводящие к выбранному положению, желательно в борьбе в интересной комбинации. Добавлял фигуры, восстанавливая сражение, единственным путем приводящее к его красивой идейной задумке.
И сейчас, глядя на доску, он искал “красивый мат”, чтобы свести к нему игру. Шестым чувством шахматного художника он чувствовал его. Король черных прижат к краю доски, где его и следовало бы заматовать, как толстяка, застрявшего в собственных дверях. И “двери” эти надо сузить, принеся в жертву для того хоть все свои фигуры.
И он стал последовательно осуществлять свой план: увел ладью из под удара короля, оставив ее на зажимающей вражеского короля вертикали.
В нависшей над игроками толпе зашушукались. И кто-то, не сдержавшись, внятно произнес:
— Смотри, братишка! Лукав его ход! С виду отступил, а сам матом в три хода грозит. Защитись от его опасного слона.
— Эй, там на баке! Якорь вам в глотку! Давай, без подсказок! — строгим командным голосом прикрикнул Кавторанг.
Тихоокеанский чемпион и сам почуял угрозу и передвинул черного ферзя, чтобы защититься от грозящего матом белого слона. А Званцев, словно не заметив этого, проводил свою “обреченную” угрозу, и, как Герман в “Пиковой даме” ставил одну за другой волшебно выигрывающие карты “Тройка, семерка... туз!”, делал свои грозные ходы: шахнул слоном, потом пешкой заставил черного короля встать под смертельный прежде удар слона. Но ферзь черных теперь надежно стоял на страже. К изумлению зрителей Званцев поставил слона под его удар...
— Бита ваша “дама пик”, — торжествующе произнес моряк, снимая с доски зарвавшегося слона ферзем.
— Прозевал мастер! Прозевал! — восторженно воскликнул болельщик морского чемпиона. — Ну, братишка! Теперь, он, почитай, без штанов остался, наша взяла!
Под этот шум “шахматного прибоя” Званцев двинул свое “белое величество”, дерзко нападая королем на короля, хотя не могут короли сблизиться для удара на взаимно битую клетку. Но он открыл поле для превращения белой пешки в ферзи с матом черным. Но, покинув укромный уголок, белый король сам подставил себя под шах. Обрадованный противник не замедлил воспользоваться этим и дал шах ферзем по диагонали.
— Так его! Так! Гони и в хвост, и в гриву белогвардейского “верховного” адмирала! — не унимались фанаты-болельщики.
Король должен или вернуться в свой угол или отважно ринуться под новый шах ферзем по горизонтали,  не допуская после этого превращение белой пешки.  Званцев дерзко не посчитался с этим: его король ушел от шахов, встав напротив вражеского короля.
— Уф, отлегло. Все на прицеле. Можно передохнуть, — решили самовольные консультанты и продолжали: — Черная пешка мешает тебе объявить вечный шах, бери ее слоном.
Тихоокеанец послушался. Ничья выглядела почетной.
— Правильно, братишка. Теперь ему от вечного шаха никуда не уйти. А нас апосля такой полундры и ничья устроит.
Но тут приключилось невероятное...
Званцев, сначала отдал проходную пешку, поставив черного ферзя в угол доски, потом, чуть сдвинув ладью, объявил черному королю шах, а когда тот придвинулся вплотную к черному ферзю, Званцев продолжил угрозу, продвинув пешку вперед готовя новый мат.
Все онемели. Грозил нежданный мат ладьей под защитой пешки.
— Защищайся слоном, защищайся, — не страшась “якоря в глотку”, советовали моряку.
И последний противник в сеансе шахматного композитора дрожащей рукой поставил своего слона, защищая им клетку, не позволяя ладье матовать короля.
Но Званцев, не задумываясь, подставил и ее под удар. И когда партнер был вынужден взять последнюю белую фигуру, слабенькая пешечка шагнула вперед, объявив черному королю, застрявшему в ловко устроенных из его же фигур капкане, задуманный этюдистом “спертый мат”!
Все присутствовавшие, включая яростных болельщиков поверженного чемпиона апплодировали победителю.
Художник Захаржевский делал зарисовку этой сцены.
Раскрасневшийся моряк встал и, горячо пожимая Званцеву руку, сказал:
— Спасибо вам, маэстро. Я буду всем показывать этот финал. Вы открыли мне “шахматную красоту".
А Кавторанг к каждому подходил с вопросом:
— А что я вам говорил?
Вся творческая бригада после сеанса шла по набережной в гостиницу. Час был поздний, и в темноте близко рокотал прибой.
— Это надо же! — громко восхищался Кавторанг. — Все фигуры отдать и одной пешечкой партию выиграть!
— Не сочтите за ложку дегтя в бочке меда, — сказал полковник Власов. — Мне даже страшно стало, когда представил вас, полковника, уложившего всю дивизию, чтобы водрузить флаг на высоте.
— Будьте уверены, полковник, боевой состав дивизии я в братскую могилу не уложил бы, — твердо отозвался Званцев. — Другое дело деревяшки. У поэта Безыменского есть такие строчки: 
“Конечно, это так, но все же,
Но все же хочется сказать,
Что жизнь на шахматы похожа,
Но жить – не в шахматы играть!” 
— Я, конечно, не шахматист, — вмешался Львов. — Но коль дело до поэзии доходит, то скажу, что сегодняшняя партия – подлинное поэтическое произведение из области шахмат.
— Значит, недаром, шахматную композицию называют поэзией шахмат. Не надо считать, что все это я выдумал за доской. На эту тему был создан один из моих ранних этюдов. Но к нему снисходительно отнесся сам Леонид Куббель.
— Он просто не видел, во что это теперь воплотилось, — заключил Львов.

Глава седьмая. Без мостов
Страна чудес далекого Востока!
Но нет! Не  сказочные чудеса!
Проехать реку по-глубоку,
Где ни свернешь — озёра да леса.
 
Дорога то поднималась на сопки, то круто спускалась с них по узкой полоске, пробитой сквозь заросли кряжистых деревьев. Они совсем не походили на согнутые океанскими ветрами березы на берегу, и росли здесь  под защитой сопок, покрытых крепкими, вечнозелеными “кержаками“, как зовут суровых таежников, о ком в песне беглого каторжника в омулевой бочке поется:
“Хлебом кормили крестьянки меня.
Парни снабжали махоркой...”
И Званцев, сидя рядом с шофером виллиса, выделенного бригаде для поездки в долину гейзеров, невольно сравнивал автодорогу в непроглядной тайге с тонкой ленточкой верных ходов в глухомани шахматных возможностей во вчерашней партии с морячком. Сеансер стремился свести ее к давнему своему забытому этюду, вспыхнувшему ярким пламенем здесь, на краю Земли. И все же, по неумолимому “закону экономии” богини Каиссы, позиция не была завершена. Красивый мат затемнен белой пешкой-статисткой. Этюд надо довести до высшей ступени!
“Здешняя красота лесная, — размышлял Званцев, — отточилась тяжкой борьбой за право расти. И если добиваться того же в искусстве…, надо до крайности усложнить задачу. И как ваятель подбирает для резца мрамор покрепче да потверже, так и ему следует матовать пешкой зажатого своими фигурами короля не на краю, а в середине доски, задействовав все фигуры.”
Задумался Званцев, как этого добиться, и ощутил себя в тупике. И услышал, словно ему сказанные, слова:
— Куда заехал, братишка? Якорь тебе в глотку! В затон заплыл? Эй, там на мостике! Давай, “назад самый полный”!
Званцев оглянулся вокруг и понял, что не только он со своим этюдом, но и виллис с крикливым Кавторангом и со всей их компанией находится в столь же безвыходном положении. Шоссе, зажатое с обеих сторон чащобой, обрывалось прямо в воду перед отсутствующим мостом.
Но вместо требуемого “полного назад”, виллис рванулся вперед и, разбрызгивая фонтаны воды, въехал прямо с конца асфальта в озеро.
Противоположный берег его едва виднелся.
“Неужели здесь брод посередине озера?”
Шофер уверенно повернул направо и, не погружая машину выше ступиц колес, спокойно повел ее по мелководью под берегом.
— Ай да водитель! Ай да хват! Хоть не в море, а наш брат! — давал себе волю Кавторанг. 
Проехав несколько километров, оказались перед обрывом асфальтового шоссе.
— Никак обратно вернулись? — удивленно пробасил Дементьев. — Доставай, Петрович, аккордеон. Твою “Милую маму” петь будем.
— Гейзерам споем. Это продолжение оборванного шоссе. К нему в брод “вдоль по бережку” доехали, — вставив строчку песенки, ответил композитор.
Виллис, загребая передними колесами прибрежный песок, легко забрался по некрутому откосу на шоссе, и покатил дальше с ветерком.
И снова подъемы и спуски.
Последняя в пути сопка была частью горного кольца вокруг бывшего или будущего кратера вулкана. На дне его раскинулась долина гейзеров. Сверху она казалась исполинским кипящим котлом. С клубящихся внизу облаков там и тут стволами фантастических пальм взвивались столбы воды с паром, рассыпаясь сверкающей на солнце “листвой” горячих струй.
— Какова картинка Дантова ада? — восхитился художник Захаржевский. — Если рискнем спуститься, боюсь увидеть корчащихся в кипятке великих грешников!
— Да, грех их действительно велик, — отозвался Званцев. — Не использовать даровую энергию природной тепловой станции!
— А вы все о том же, неисправимый инженер. А еще поэт! — с упреком произнес Львов.
Художник покачал головой.
Спустились в долину и, выйдя из машины, переходили от одного пышущего жаром фонтана к другому.
Захаржевский пытался рисовать, но бумага намокала.
— Как в сауне, — фыркнул Дементьев.
— И правда! — подхватил Аверкин. — Еще бы веничек, да молоденькую банщицу. А что? В Финляндии мужики с бабами вместе моются.
— В снег тебя надо головой, ежели после сауны, — заметил Дементьев. — А в общей бане финка тебя наверняка кипятком бы ошпарила.
— Я бы только одним глазком.
— Вот за этот самый взгляд у них и положено – кипятком, — заверил Дементьев.
— Якорь вам в глотку, ребята! — вмешался Кавторанг. — Думаете, не видно, что шутней своей вы только прикрываете в коленках дрожь на чертовой дорожке.
— Ну это ты загнул, моряк сухой, — урезонил его полковник Власов. —  Здесь понимать начинаешь, где б ты ни встретил красоту, везде она – Природы дочь.
“И в шахматах тоже!”, — подумал Званцев и невольно стал мысленно переносить окружающие гейзеры на шахматную доску.
Складывалась обещающая схема этюда, но до законченной позиции было куда дальше, чем от Камчатки до Владивостока, куда путники прилетели этим же вечером.
  
Вдвоем со Львовым сидя на пляже, под плеск океанской волны, смотрели они на звездное небо.
Званцев лег на спину и, заложив руки за голову, словно читал вслух написанное между созвездий:
— “В таинственный мир космоса, в беспредельный простор миллионов световых лет, к сверкающим центрам атомного кипения материи, к звездам живущим и рождающимся, гигантским и карликовым, двойным, белым, желтым, голубым, ослепительным или черным, в мир феерических комет и задумчивых лун, планет, цветущих или обледенелых, в бездонный космос, мир миров, стремится уже не только взглядом человек!”
— Что вы читаете, Александр Петрович!? Это же стихи! — воскликнул поэт.
— Какие же это стихи? Стихи у Ломоносова:
“Открылась бездна,
ЗвЕзд полна.
ЗвездАм нет счета,
Бездне дна!“
 –  Званцев прочел оду Ломоносова так, как она была написана без буквы ё. — Это не стихи, а начало моей статьи в газете “Правда”.
— Любопытная статья.
— Должно быть, так же думал и один лейтенантик Военно-воздушных сил, проходивший службу на Севере. Вырезал он статью из газеты и себе на стол под стекло положил.
— В Космос молодца потянуло?
— Притянуло. Гагарин это был. Не знал я этого, когда на Шаболовке в Телецентре с ним встретился.
— Расскажите.
— Я тогда по желанию Председателя теле-радио комитета Месяцева вместе со знаменитой балериной Ольгой Лепешинской вел в эфире “Эстафету новостей”, которая потом превратилась в программу “Время”, и увидел Гагарина, любезничавшего с одной из дикторш. А они успехом огромным пользовались и пачки писем с предложением выйти замуж получали. Я спросил Гагарина:
— Хотите, Юрий Алексеевич, я вам ваш портрет десятитысячелетней давности покажу?
У него брови на лоб полезли, а она взглянула на меня со смесью удивления с возмущением.
— Я достал из портфеля, — продолжал Званцев, — толстую книгу на французском языке крупного археолога Анри Лота. Раскрыл заложенную страницу. А на ней – фотография древнего наскального изображения с плоскогорья Тассили близ Сахары. На ней скупо, но ясно изображен человек, вроде как, в скафандре с герметическим шлемом. Не то современный водолаз, не то космонавт. Анри Лот назвал его “Великий бог марсиан”.
— Похоже? — спросил я.
— И похоже, и непохоже, — ответил Гагарин.
— Так и должно было быть! Ведь изображенный здесь скафандр и ваш сделаны в разных тысячелетиях и на разных планетах.
— Хотелось бы так думать, — подтвердил первый космонавт Земли.
— Тогда оставьте мне на этой книжной фотографии свой автограф.
— Охотно, — согласился он и поставил свою подпись, но не канцелярскую закорючку, а четко написанное слово “Гагарин”. И я храню теперь эту книгу Анри Лота, как бесценную реликвию.
— Почему же вы не взяли ее с собой? Что же вы не рассказываете пограничникам о таком живом человеке, и глиняного божка показываете?
— Я и сам так подумал, об этом вспоминая. Правы вы,… поэт! Правы! Нет ничего поэтичнее человека, сумевшего из простого лейтенантика сделаться человеком №1 в освоении Космоса. Учиться у него надо, и прежде всего мне!
Говоря об этом, Званцев подумал о своем никак не получающемся этюде из долины гейзеров.
Он рассказал об этой памятной встрече и показал фото “Великого бога марсиан” из книги Лота и Владивостокским зрителям и пограничникам, а потом на Сахалине.
Но когда позднее он решился показать это вместе со статуэтками “догу” по телевидению, которым ведал уже не Месяцев, а Лапин, то утренний повтор имевшей большой успех передачи был запрещен. Лапин объяснил Званцеву по телефону, что вынужден был сделать это по возмущенному требованию какого-то чина из Академии Наук, а может быть еще откуда-нибудь. Простым людям не разрешалось сообщать, что они не единственные разумные обитатели Вселенной.
Но на Дальнем востоке никто ему препятствий не чинил.
Во время их общей поездки на место “хода рыбы на нерест”, он стоял на берегу реки перед плотиной, дивясь, как сгрудились в плотную, как бы, стаю крупные рыбы, стремясь во что бы то ни стало пробиться к своим родовым нерестилищам и метать там икру.
Из остановившегося рядом виллиса вышел широколицый шофер, бородатый русский мужичек из ХIХ века со вздернутым носом и озорными глазами.
— И до чего дошлые да упорные, даром, что рыбы, — обратился он к Званцеву, — будто лекцию вашу по телевидению про Гагарина слышали. Твари, вроде, неразумные, а своего добьются. А дедки мои пять тыщ лет назад, ищо до японцев, здесь тайменей голыми руками брали, божкам своим, вроде, как вы показывали, в жертву приносили. Ищо при Джеман-периоде.
Званцев недоуменно посмотрел на своего неожиданного собеседника.
— Айн я, что ни на есть самый коренной местный житель. Дедки мои отсель в Сибирь подались и дальше на заход. Племенам айно-славянским начало подали. Вот так. А мы на островах айновских остамши. Нынче их японскими да Курилами прозывают, — помолчав, спросил: —  Ну, как вам у нас в Ново-Сахалинске пондравилось?
— Меня вообще Дальний Восток за душу взял. А то, что вы рассказали о себе, в пот бросило. Словно, как со своим пращуром встретился. Что касается вашего нынешнего города, то в нем меня поразили московские Черемушки здесь, с блочными пятиэтажками, хоть к столичым знакомым в гости заходи. А рядом – японские пагоды. Еще с японского владычества остались.
— Это когда края крыш дыбом? Вон, как в домике на том берегу?
— Я и то к нему присматриваюсь, да ближе не подойдешь. Река, а мостов нет. А на плотине для рыб проем. Не перепрыгнешь...
— Вам на ту сторону? Садитесь, вмиг доставлю.
— В объезд хотите?
— Мигом, — повторил шофер. — Домик поглядите и обратно. А вам пошто?
Не мог Званцев сказать айну, что домик заинтересовал его, потому что напоминал конечное матовое положение короля в середине доски. И ни о чем не расспрашивая, сел на привычное по военному времени место в виллисе рядом с шофером.
Велико же было его удивление, когда машина, вместо того, чтобы ехать вдоль берега, ринулась с него прямо в воду. И не утонула, а поехала через реку по чему-то мягкому, пружинящему под колесами, не погружавшимися в воду. Виллис ехал по рыбьим спинам, как по погруженному в воду мосту.
Только у Званцева могла появиться такая невероятная мысль: “Рыбы – это пешки, подставляющие свои спины, доведя короля до середины доски”.
Так удивительный рыбий мост и показавший его пращур славян айн помогли завершению дерзкого этюда. Едва ли кто-либо из спутников Званцева мог оценить такое влияние на него одного из местных чудес.
Вернувшись в номер гостиницы, он торопливо расставил шахматы.
Этюд получался! Столь же удивительный, как и все, что воплотилось в нем!
  
Волны морского наката одна за другой набегали на пологий берег, нехотя с шипением скатываясь вспять. Поодаль они в пене разбивались о видневшиеся камни, выбрасывая вверх фонтаны воды, похожие на гейзеры.
Морским прибоем Северного моря близ Гааги любовались трое на редкость разных людей, объединенных общей страстью к шахматам.
Один из них, высокий элегантный джентльмен, задумчиво глядя на волны, произнес по-голландски, а его низенький подвижный спутник перевел на русский язык “маэстро шахматной композиции” Званцеву:
— У древних греков в пене волн резвились наяды, у древних римлян из пены морской вышла богиня любви Венера, а для меня, еще мальчишки, волны стали учительницами математики.
— Как же это может быть? — воскликнул, выходя из роли переводчика, гроссмейстер Сало Флор. — Доктор математических наук, ставший чемпионом мира по  шахматам Макс Эйве считал когда-то волны на берегу?
— Не совсем так. Примером мне послужили два великих физика, независимо пришедших в науку из-за стакана чая.
— Это уже похоже на шахматный этюд! Слово этюдисту.– предложил Флор.
— Очевидно, доктор Эйве имел в виду легенду о неразрешимой загадке физики, поныне занимающей ученых, — отозвался Званцев.
— Поспоривших за чашкой чая? — попробовал догадаться гроссмейстер Флор.
— Нет. Я не уверен, что они встречались. Но оба размешивали сахар в стакане чая, заметив, что всплывшие чаинки не отбрасывались во вращающейся жидкости центробежной силой к стенкам, а загадочно собирались в центре водоворота, образуя пятиугольник, что противоречит законам физики и может быть проверено каждым.
Флор старательно перевел доктору Эйве догадку этюдиста.
— Совершенно верно, маэстро! — обрадовался тот. — Надо лишь добавить, что увлеченные тайной чаинок, ученые сделали в науке немало открытий, но “Великий чайный феномен” так и не разгадали.
— Но в волнах, метр, чаинок нет! — напомнил Флор.
— Там другое, — по-профессорски объяснил Эйве. — В народе поют, что “волны грозные бегут по морю”, а на самом деле они никуда не бегут. В любую бурю частички воды и у берега, и вдали от него, остаются на месте. Они лишь движутся вверх и вниз, увлекая за собой соседние и передают им полученное колебание, и вызывая ложный эффект “бегущей волны”. Математическим закономерностям этого важного для радиотехники явления я и решил посвятить свою жизнь, помимо преподавания и шахмат.
— Тогда позвольте, метр, вернуть вас к ним. Я показал вам этюд, где одинокая пешка на середине доски матует короля при многих его фигурах. Вы назвали его “ВОЗМОЖНАЯ НЕВОЗМОЖНОСТЬ”. И я знакомлю вас с его автором, маэстро Званцевым.
— Так это ваш этюд, маэстро? Я в восторге от него! Мне показалось, что вы должны были составлять его, думая о морском прибое. У вас на доске все клокочет, словно в бурю, и завершается борьба всплеском шахматного гейзера, как вон у тех скал, — указал он на взлетающие водяные фонтаны.
— Так оно и было, уважаемый метр, — ответил Званцев. — Я задумывал этюд в долине вулканических гейзеров.
— Это еще красочнее! — добавил Эйве.
— Я благодарен вам, метр, за удачное название этюда, — закончил Званцев.
— Еще бы! — после перевода, подхватил Флор. — Но когда я рассказал вашему голландскому фанату шахмат, метр, как на Камчатке, на краю света, советский маэстро доказал, что в шахматах невозможное возможно, он с усмешкой заметил: “НЕВОЗМОЖНОЕ ПОТОМУ И НЕВОЗМОЖНОЕ, ЧТО ЕГО СОЗДАТЬ НЕВОЗМОЖНО”. Тогда я показал ему этюд маэстро Званцева. Он ответил, что это творение варили в кипящей смоле в одном из кругов Дантова ада. Тогда я признался, что его автор не пасет белых медведей на Камчатке, и не подбрасывает топливо под котлы со смолой, а находится здесь, в Гааге, во главе группы болельщиков, включая нас с Андрэ Лилиенталем и наших жен Жени и Раи. Ваш фанат пришел в неистовство, и потребовал единоборства с выходцем из Дантова ада. Каюсь, я уступил.
— Так это вы подсунули мне этого неистового блицмейстера. Этюд я не варил ни в вулканическом кипятке, ни в адской смоле, а завершал а домашней тиши.
— Так не с нашим ли маэстро, — и Эйве назвал фамилию, — познакомили вы, Сало, нашего гостя?
— Именно с ним, метр, — признался Флор.
— И с каким успехом сыграли вы, автор невероятного, с нашим невероятным любителем шахмат?
— Я не силен в быстрых шахматах. Но мой новый знакомый не успокоился, пока не выиграл у меня из десятка пару партий подряд, объявил меня лучшим другом из преисподни. Боюсь, что Сало перестарался, вспомнив о Данте.
— Я только журналист, — скромно потупился гроссмейстер Флор, добавив: — иначе меня читать не будут.

Глава восьмая. Золотая медаль
За творческие муки ада
Присуждена ли высшая награда?
 
Когда старинный друг Саши Званцева Коля Поддьяков с женой пришли к нему в гости 25 января 1964-го года, в традиционный Татьянин день, совпавший с днем рождения покойного Андрюши, то напрасно стучали даже ногами в запертую дверь квартиры на Ломоносовском проспекте.
Званцева только что увезли с подозрением на инсульт и инфаркт (большой джентльменский набор, как подшучивал он сам над собой), в институт профессора Мясникова.
Таня самоотверженно сопровождала его. И когда остался он на ночь в шоковой палате с предсмертной, как он думал, икотой, быстро снятой врачами, Таня осталась ночевать около него, устроившись на полу, к восхищению и возмущению врачей, принесших ей больничную кушетку.
На утро его перевели в двухместную палату, где уложили на спину, как тогда полагалась, на 20 дней.
Первыми посетителями, навестившими больного, были полковник Власов и Кавторанг.
— Я теперь не Кавторанг, а Каперанг, — первым делом сообщил моряк. — Капитан первого ранга. По званию могу крейсером командовать. Одна ступенька до адмирала осталась. А там – эскадра. А покуда дозвольте вручить высиженный в гнезде тепленький номерок журнала с главой о ловле торпед в открытом Космосе из вашего романчика, Александр Петрович.
— Да подожди ты, адмирал бескозырный, — остановил его полковник Власов.
— В бескозырках матросы ходят, — буркнул Каперанг.
— Вот цветы вам, — продолжал Власов, — через нас просила вручить дочка вашего соратника из Белорецка.
И он передал больному букет звездоподобных астр.
Таня завладела цветами, достала у медсестры банку с водой и поставила их на тумбочку у койки.
— Должно быть, через Зосимыча Поддьякова узнали, — предположил Званцев.
— А цветы то, вроде, дальновосточные, — раздумчиво произнес Власов. — И как бы с намеком на Космос. Астры – звезды. Может, не зря съездили. Жаль на Курилы не попали. От Аверкина привет.
Будь он здесь, по-своему бы объяснил происхождение цветов.
Таня этим не интересовалась.
Вслед за военными очередь была за шахматистами.
Явился секретарь Центральной комиссии по шахматной композиции Кофман:
— Мы очень беспокоимся за вас, Александр Петрович. И по поводу вашего участия в Олимпийских играх 64-го года особо.
— Я уже давно не бегаю четырехсотметровку. А последний мой заплыв был 22 года назад через Керченский пролив в полном обмундировании, — с улыбкой отозвался Званцев.
— Дело в том, Александр Петрович, что израильтяне, проводящие у себя Олимпиаду 64-го года, помимо ФИДЕ, добились в Олимпийском комитете права считать задачи и этюды объявленных конкурсов равноценными видами спорта, такими, как стометровка или прыжки в высоту. А вы смогли бы достойно представить нашу шахматную школу.
— Прыжки в высоту, — задумчиво повторил Званцев. — Выше планку...
— Мы знаем, что вы разрабатывали интереснейшую тему. Получился ли у вас этюд?
— Получился ли? Эйве и Флор в Гааге считали, что получился. А их соотечественник утверждал, что я сварил его в адской смоле.
— Так продиктуйте мне положение и решение. Я сегодня же пошлю телеграмму. Завтра истекает срок.
Званцев, наморщив лоб, с выступившими на нем каплями пота, диктовал. Кофман записывал.
— Мат, — в заключение выдохнул Званцев.
— Мат, — повторил Кофман и добавил, — насколько я могу судить без доски, это – шедевр.
— Жаль, что не вы судья.
— А американец Корн, автор книг по композиции, — сообщил Кофман.
— Проверим вкус американца. Спасибо вам, Рафаил Моисеевич.
— Спасибо вам, Александр Петрович. Боюсь, что утомил вас.
— Разве вы не видите, Рафаил Моисеевич, он весь красный лежит, — вступилась за мужа Таня. — Как можно в таком состоянии, не глядя на доску, играть?
— Ухожу, ухожу. Простите, ради Бога, — заторопился Кофман.
Таня подсела к больному и стала читать ему письмо, продиктованное ей Никитенком, жившем у бабушки, где ютились когда-то за ширмой Таня с Сашей.
Сынишка скучал о папе. Звал его к себе и старательно рассказывал, как его найти. По какой улице идти, в какое парадное свернуть и на какой этаж подняться. И в этой детской заботе было столько трогательного тепла, что у папы глаза стали мокрыми.
Он спокойно уснул, покорно снося тяжесть недвижного лежания на спине из-за неподтвержденного инфаркта. Мысль о сынишке согревала его.
Следующий день прошел без посещений, и Таня была спокойна.
А ночью Званцев увидел во сне продиктованную позицию этюда, и проснулся в холодном поту. Диктуя Кофману, он пропустил белую пешку на g6!
Надо срочно вызвать Кофмана, послать вслед исправление!
Просить об этом Таню, считавшей шахматы сейчас губительными для него, он не решался.
Она пойдет сегодня к бабушке, повидаться с Никитиком, принести от него очередное письмецо папе и всякую нужную в палате мелочь.
Место Тани у койки заняла молоденькая медсестра Светлана, вся в светлых кудряшках.
— Светочка, милая, — вкрадчиво начал Званцев. — У меня к вам секретная просьба.
— Секретная? — насторожилась девушка. — Как интересно! — и голубые глазки ее загорелись.
— Вы умеете хранить тайны?
— Если это необходимо больному, это мой профессиональный долг, — с юной гордостью провозгласила она.
— Ко мне нужно вызвать одно лицо по фамилии Кофман. Запишите телефон. Это клубный. Но там передадут.
Светлана старательно записала номер, и почему-то шепотом спросила:
— Кофман? Это она? Я скажу ей, когда лучше прийти, чтобы повидаться с вами. Наедине. Я тоже выйду.
Больной рассмеялся:
— Кофман – это он, Рафаил Моисеевич.
Лицо девушки вытянулось.
— Так в чем же “секрет”? — разочарованно спросила она.
— В пропущенной пешке женя-6.
— Ах так! Значит, пешка Женя! Я так и думала! Она!  Не беспокойтесь. Я все сделаю.
— И совершенно секретно.
— Как можно выдать Женю? За кого вы меня считаете?
У Званцева не было сил переубеждать ее, и она, гордая секретным поручением, пошла звонить по телефону.
Кофман, живший в Малаховке, только на следующий день, при Тане, прибежал к Званцеву:
— Я все понял насчет пешки женя-6. И еще вчера послал в Израиль телеграмму.
— Так вот о какой Жене идет речь, — воскликнула  Таня. — А я все думала при чем тут жена Лилиенталя? Ее злые остряки прозвали “вдовой Чигорина”.
Видимо, медсестра Светлана профессионально заботилась о семейном счастье подопечного больного. А Таня умела это счастье свято хранить, не допуская подозрений.
Спустя полтора месяца Званцев с помощью медсестры Светланы учился ходить, гуляя с ней под-руку по старинному Московскому переулку. После долгого лежания ноги были ватными и плохо слушались.
Врачи, ставшие медицинскими светилами, лечащий врач Руда, впоследствии член-корреспондент Академии медицинских наук, заведующий отделением профессор, потом академик, Евгений Иванович Чазов уже тогда академик, так и не установили, был ли у Званцева инфаркт, но больного с помощью заботы его жены на ноги поставили. И, прощаясь с ними и даря каждому по новому изданию романа “Арктический мост”, Званцев шутливо извинялся за трудность диагноза, “утешив” их, что “вскрытие в свое время установит истину”. Они расстались с ним друзьями, чтобы встретиться позднее уже не как с пациентом.
Весной Званцев переехал в чудесное подмосковное местечко Абрамцево, где снял дачу, оказавшуюся неподалеку от дачи Антонио Спадавеккиа.
Тот был в восторге, застав своего друга за странным предписанным ему методом восстановительного лечения.
Званцев сидел на скамейке у цветочной клумбы и, глядя на окно мезонина, жужжал на выдохе, стараясь довести жужжание с десяти секунд до минуты.
— Ладно, тебя заставили тянуть букву “же” и ты можешь только “ужжаться”, а не букву “эс” или “эр”, — в своей обычной манере заявил Антонио, — а то не приведи Бог!
Здесь в Абрамцеве они задумали и совместно создали три одноактных оперы, посвященных космической теме. Музыка Спадавеккиа на либретто Званцева. При исполнении одной из них в День космонавтики в Кремлевском Дворце съездов, Антонио познакомил Сашу с первой космонавткой Земли Валентиной Терешковой.
Летом Званцев совсем окреп. Много гулял вдоль милой и холодной речки Вори. Сидел часами в парке былой усадьбы Аксакова-Мамонтова, часто заходил в старый помещичий дом Аксакова, ныне музей. Общался с памятью выдающихся людей прошлого серебряного века: Гоголя, Аксакова, Мамонтова, Васнецова, Серова, Врубеля...
Его хорошему настроению немало способствовала телеграмма из Израиля о присуждении его этюду золотой Олимпийской медали, которую в заграничной посылке доставили на Ломоносовский проспект, и его старший сын инженер-капитан III ранга Олег привез отцу. В отличие от спортивных медалей на ленте, одеваемых на шею, она была настольным украшением с изящной подставкой, ничем другим от спортивных наград не отличаясь.
Но Званцев не торопился почувствовать себя “Олимпийским чемпионом”. В отличие от спортивных результатов, определяемых сразу на месте, присуждение шахматных конкурсов задач и этюдов входило в силу месяца через два, если произведение не было дисквалифицировано побочным решением, ибо авторское должно быть единственным, исключительным; или нахождением в коллекциях предшественников.
Обвинений в плагиате он не боялся. Никому не могла прийти в голову такая безумная идея, за которую он взялся. Но шахматные возможности поистине бездонны, ни один шахматный этюд не был застрахован от побочного решения, найденного порой через десятки лет.
Появление Кофмана в Абрамцеве было неожиданным и интригующим.
Он привез бюллетень Олимпийских игр в Израиле.
— На основании протеста двух голландских шахматистов, судья Корн отменил присуждение вам золотой медали, приводя голландское опровержение. Как бы не пришлось возвращать израильский сувенир.
— Ну нет! “Врагу не сдается наш гордый Варяг”, — и Званцев взял из рук Кофмана бюллетень. — Одного из них я знаю. Это убежденный защитник НЕВОЗМОЖНОСТИ. Мы сыграли с ним без счета партий, и он клялся мне в вечной дружбе. Такой дородный, рыхлый господин. Это, конечно, он сопроводил опровержение репликой “Мефисто, ты мне друг, но Истина дороже!”
 — Его “Истина” выглядит убедительно, печально заметил Кофман.
— Его “истина” исходит из НЕВОЗМОЖНОСТИ добиться НЕВОЗМОЖНОГО, закостенело отвергая, что НЕВОЗМОЖНОЕ можно сделать ВОЗМОЖНЫМ. Я займусь их опровержением. Косность не может торжествовать!
Званцев вынес из дома шахматы и при Кофмане стал искать опровержение. Кровь прилила к его лицу, как тогда в больнице, и Кофман испугался появления  Тани. Но она вышла позвать его к чайному столу.
— Идите, идите, Рафаил Моисеевич. А я должен, должен перейти реку без моста.
Кофман не понял его, но подчинился.
А когда он вернулся, выпив чайку и подивившись манере говорить оказавшегося там знаменитого балагура и музыканта, композитора Антонио Спадавеккиа, вернулся к садовой скамейке, то Званцев удивил его глубиной и тонкостью хода, разрушающего ложное опровержение.
— Это нужно поместить в журнале “Шахматы в СССР”, который читает весь шахматный мир. Я сам напишу такую статью, чтобы не вам защищаться от некорректных нападок голландцев.
Но Званцев не остановился на этом. Он вернулся к своей верной позиции и нашел пути к ее улучшению, создав новую редакцию этюда, и послал в Америку вежливое письмо судье Корну.
Тот ответил обширной статьей в американском шахматном журнале, раскопав первый юношеский вариант Званцева, признал его правоту, дезавуировал свою отмену присуждения и опубликовал новую редакцию этюда, утверждая на этом примере, что нет предела совершенствованию шахматных произведений. 
Званцев стал полноправным Олимпийским чемпионом. Помогло завершить свой творческий взлет Званцеву воспоминание о Стране чудес Дальнего востока, с долиной гейзеров и переправами через водные преграды, один раз по мелководью озерных берегов, другой по спинам плотной “стаи” нерестующих на Сахалине рыб. Осуществленная мечта торжествовала!
Конец четвертой части.

Часть пятая. БУРЯ И СОЛНЦЕ
  
Поспорили раз Буря с Солнцем:
Кто из них сильнее?
— Затмлю тебя, — сказала Буря.
— Но ты пройдёшь, а я остнусь, 
— Ей Солнце отвечало.
Весна Закатова
  
Глава первая. Россыпь фантастики
Истинная Любовь
 И Времени сильней
Теофрит

Званцев пришел в себя, слыша голоса вокруг. Он приоткрыл глаза, увидел людей в белых халатах, и снова закрыл, считая, что спит. Сейчас подойдут лечащий врач Руда и всегда неотлучно дежурившая в палате его Танюша.
— Я непременно поеду с ним, — услышал он ее голос.
— С ним рядом сядем я и сестра. Будем колоть, — отвечала какая-то незнакомка. — Иначе не довезем его живым.
— Я не помешаю.
— Я очень прошу вас, доктор, — это голос Сергея Павловича, отчима Тани.
— Нет, нет, папаша. Не кладите мне это в карман. Я и так сделаю все от меня зависящее. А вы, милая, можете сесть рядом с шофером, на мое место, а я уж побуду с тяжелым больным.
Званцев силился проснуться, сбросить с себя путы кошмара, открыл глаза.
— Ну вот! Мы и очнулись, — заговорила, склонясь над ним, докторша. — Значит, подействовал укол. Вы, дорогой мой, даже всякое видевшую “скорую” напугали.
— Где я? — едва слышно спросил Званцев.
— Дома, голубчик, дома. Сестра за носилками и шофером пошла. В больницу мы вас доставим. В Первую градскую. Жену вашу с собой берем. Вы, папаша, нам с сестрой поможете? Нет, выносить будем вперед не ногами, а головой. С народными поверьями надо считаться. Тысячелетний опыт. Так, говорите, эпилепсии прежде не было? И в детстве? Слепота на нервной почве? Это другое.
— Тяжелая контузия и ранение в конце войны, — сообщила Танюша.
— Это может быть причиной, а кстати, и основанием оформить ему “инвалида войны”. Я вас научу, как надо действовать. А пока переложим его на носилки. Он у вас писатель? Так не расстраивайтесь. Этим недугом страдали Петр Первый, Наполеон, ну и супруг ваш с Флобером.
Званцев помнил, как что-то огромное, неотвратимое, накатывалось на него, как все тело свело судорогой, левая рука ходила ходуном, тянуло лечь на землю, на пол... и он уже ничего не ощущал, хотя минуту назад смеялся, стремясь развеселить Танюшу рассказом, как старые писатели не отличаются от былых бояр в споре, кому где сесть...
Теперь он лежал в общей палате, где Танюша могла бывать лишь в приемные часы.
Все тело, руки и ноги отчаянно болели после перенесенных судорог.  Лечащий врач, симпатичный стажер-невропатолог из Алжира, успокаивал на сносном русском языке, что боль сама пройдет через три дня.
Саша скучал по Танюше, своей лесной фее, которую любил носить на руках. И теперь, превозмогая боль, бродил под старинными сводами просторных коридоров, в ожидании ее торопливого прихода.
Он думал об их любви, разгоревшейся вопреки всему. Их чувство было сильнее обстоятельств, жизненных неудобств, материальных трудностей, сильнее мнения родных и друзей, здравого смысла и перспектив. “Может ли любовь быть сильнее всего?” — задавал он сам себе вопрос и отвечал: — ”Да, истинная может!” — ”А времени?” — “И времени тоже! Любовь к потерянному сыну не тускнеет с годами, как и к ушедшим матери и отцу, приобретая лишь другой оттенок тоски сердечной”. — “А если так убежден, напиши об этом. Воспользуйся “парадоксом времени” Эйнштейна, как непреодолимой преградой между любящей парой, разлученной космическим полетом!”
И Званцев невольно задумывал новый роман, как шахматный этюд, начиная с конечного положения и находя ведущие к нему художественно оправданные ходы. Впрочем, разве не так было и с предыдущими романами, даже с “Пылающим островом”, где страх всеобщей катастрофы диктовал ведущий к ней сюжет и поведение персонажей, определяющее их характеры. Или с романами великих свершений, где сначала были задуманы грандиозные технические идеи: ледяного мола – защиты прибрежных сибирских вод от полярных льдов, или подводный плавающий туннель через Северный плюс в Америку. Потом появлялись герои, способные выдвинуть и осуществить такие идеи, борясь с их противниками, кому это невыгодно. В борьбе с ними, в преодолении неудач рисовались образы героев.
В своих думах Званцев присел в холле в удобное кресло. Рядом сидел больной из их палаты, седеющий мужчина с пытливыми глазами из под густых бровей на чуть скуластом лице.
Он улыбнулся Званцеву и спросил:
— Правда, что вы Званцев, любимый мой писатель, фантаст, увлекающий и меня, и моих ребят? Двойняшки. Им по двенадцать лет, мальчишкам.
— Рад встретиться в вашем лице сразу с тремя своими читателями.
— Не просто с читателями, а с почитателями. Ребята мои спят и видят себя на ваших великих стройках. Начнись они сейчас в Арктике, удрали бы, как ваш американец парнишка Майк, что проехал зайцем всю Россию, прикинувшись немым.
— Я вовсе не хотел давать рецепт такого поведения. Открою вам секрет. Герои у меня решают сами, как им поступать. Я лишь задумываю их, наделяю характером. А потом они меня же удивляют, делая неожиданные сюжетные кульбиты.
— Это очень интересно. Никогда не думал, что может быть такое. Я считал, что персонажи автору послушны и списаны с живых людей.
— Я обращаюсь с ними, как с живыми, и даю им волю, хоть не всегда в них воплощал существующих людей.
— Позвольте встречаться с вами в этом холле. Вы показываете мне мир, сокрытый от простых людей.
— Я для них, для вас и ваших сыновей пишу, и не держу в секрете то, что делаю по мере сил.
— Тогда пока пошли в палату. Жду посетителей, как и вы, наверно.
Званцев не заметил, как за беседой пролетело время, но не вернулся вместе со своим собеседником в палату, а направился по коридору к лестнице навстречу Тане.
Она обрадовалась, увидев его на ногах.
— Ты выглядишь совсем здоровым! Как ты себя чувствуешь?
— Как после соревнований, когда пройдешь дистанцию перенапрягшись.
— Я принесла тебе приемничек с наушником, будешь слушать радио, никому не мешая.
— Спасибо, родная. Мне этого очень не хватало.
Как раз ко времени пришелся радиоприемник. Вся палата попросила не слушать сообщение ТАСС с наушником, а дать полный звук для всех.
Новость оказалась ошеломляющей.
Президиум ЦК КПСС извещал, что Первый секретарь его Никита Сергеевич Хрущев по личной просьбе подал в отставку из-за болезни. И Генеральным секретарем партии избран Брежнев Леонид Ильич...
Званцев похолодел.
Все так, как предсказал в своей пьесе два года назад умерший Загорянский. А, если не он, то его загадочный карточный партнер.
Но пьесе все равно хода не дадут. Там Брежнев выглядит неважно, а на очереди, наверное, и его “культ”. О ней и сопалатникам не рассказать! Прав древнегреческий Эзоп, говоря, что “На языке горячий уголь легче удержать, чем тайну”. И Званцев невольно почувствовал вкус угля во рту.
Больные, лежа на койках, живо обсуждали услышанное событие.
— Давно пора кукурузника сменить. Колхозников ярмом к земле пригнул и заставил прославлять себя.
— Он славу заслужил, Никита. И то, что кукурузой кормят нас – не ценишь. Ты в лагерях, как видно, не сидел. А я пять лет “Сталюге” подарил. А за свободу мне спасибо сказать Никите Сергеевичу мало!
— Тут важно то, товарищи мои, — вступил отец двойняшек-сыновей, — без поножовщины, ведь, смена власти произошла. Царя сверженье к гражданской войне привело. Тогда всю власть взял Ленин. Казалось, мирно уложили его потом в Мавзолей. Ан нет! Противников всех Сталин истреблял до самой до войны и после. Хрущев взял власть, но Берию пришлось убрать, шпионом обозвать, расстрелять в подвале Штаба. А здесь Хрущев, как будто, в самой силе. У капиталистов в их Нью-Йорке на трибуне башмаком стучал и Кузькину мать вспоминал. Здесь за него войска. Скажи им только слово. Так нет. Такого слова не сказал Никита. Берег народ, которому служил. Не скоро мы дождемся такого доброго вождя.
— А Брежнев чем же плох?
— Пока одно скажу! Бровастый. И брови у него похлеще, чем мои.
— Мужики! Да прекратите диспут, наконец! Вы в больнице. Сейчас сестра придет. Похлеще Берии иглу всем вам всадит в зад!
Общий смех положил конец спору.
А утром после врачебного обхода, в свободный час, когда Званцев вышел поразмять мышцы, запомнившие эпилептический припадок, его нагнал вчерашний собеседник.
— Александр Петрович, простите за назойливость. Уж больно интересно вчера вы рассказали. Меня Петром Григорьевичем зовут.
— Как моего отца.
— Тем вам труднее отказать продолжить наш вчерашний разговор.
— Извольте, я готов. Вчера вы о Хрущеве хорошо сказали.
— Спасибо вам. Спаси вас Бог, ежели смысл слова “спаси-бо” вскрыть. Я Никиту в душе всегда уважал. Хоть в лагерях срок не отбывал.
— Что ж, сядем на вчерашние места.
— Смотрю я на вас, Александр Петрович, когда вы так задумчиво гуляете по коридору, и сдается мне, что вы новый роман обдумываете. Или не так?
— Угадали вы, Петр Григорьевич, угадали. О том и думаю.
— И это не секрет, о чем? Или “дуракам полработы не показывают”?
— В отличие от некоторых своих соратников по перу я ни за дураков, ни за литературных карманников, слушателей своих не считаю. Ценю их, как друзей. Они — невольные помощники мои. Порой вопросами или попутными замечаниями помогает мне увидеть еще не написанное.
— А коли на то пошло, то о чем роман вы нам подарите?
— О любви.
Скуластое лицо Петра Григорьевича разочарованно вытянулось, вихрастые брови полезли на лоб:
— Про любовь? Так это же для баб, а не для мужицкого рассудка.
— Не просто про любовь, а о СИЛЕ ЛЮБВИ, когда хоть горы своротить. Про Судьбу, что неотвратимо разлучит влюбленных, а истинная любовь их все преодолеет.
— Да, в этом правда есть. Ни ненависть между отцами, ни родовая месть не в силах ей помешать. И даже рубежи войны, хоть могут разделить любящих, но не погасят настоящих чувств. Вот разве смерть иль расстояния и время, когда “с глаз долой – из сердца вон”...
— Вот-вот! Заглянули вы в мои замыслы, как в омут, на дне которого – роман.
— Меж звезд влюбленных развести хотите? Написать, как сохнут от любви? — и он замотал седеющей кудрявой головой.
— Нет, нет! Такая мрачность не по мне. Я лишь поставлю перед каждым “неразрешимые задачи” и посмотрю, как они будут их решать. И тем проявят свой характер, покажут пусть на что способен Человек.
— Берете круто. Как мужик у вас поступит? Ему лететь к созвездиям, ей – горевать соломенной вдовой? Вы так придумали?
— Почти что так. Характером герой мой тверд. К тому же он готовил звездный перелет задолго до встречи со своей любовью. И рейс спасательный. Отец его, кому “посмертный” памятник стоит, живым объявился на аварийном космолете. Ждет помощи вблизи кольца астероидов, — фантазировал “находу” Званцев. — Сын был назначен командиром корабля, чтоб, после оказания помощи, лететь к далекой планете Реле. Мог ли он отступить? Как поступили б вы?
— В войну я дезертиром бы не стал, кто б не ждал меня дома!
— Он так же поступил, как солдат Космоса, и дезертиром, как вы вспомнили, не стал.
— А как она? Слез лужу пролила и за другого вышла?
— О нет! У нее совсем иной характер. Чем слезы лить, отчаянно решилась сама Время оседлать.
— Так кто же ей “коня” такого подведет?
— Конь этот – “Парадокс времени”.
— А это что за зверь? И ходит под седлом?
— Всем, кто мыслит по шаблону, кажется невероятным, что для тех, кто летит в Космосе со субсветовою скоростью, время сокращается. Оставшийся на Земле близкий человек стареет, а улетевший – остается молодым.
— Свежо предание, но...
— Вот так же думают и почтенные ретрограды. Но космолетчики, вслед за Гагариным, Леоновым и Терешковой, больше года жить будут на орбитальной станции, облетать Землю со скоростью, по сравнению со световой (300 000 км/сек), ничтожной (11,2 км/сек), но в конце полета все ж увидят, что их наручные часы отстали от земных на 14 минут. И станут они на целых четверть часа моложе сверстников. Когда ж корабль по скорости приблизится к световой, то сутки на нем станут равными земному году.
— Да как же это может быть?
— Это следует из “принципа относительности”. Представьте: вы на перроне друга провожали, и поезд двинулся. Ваш друг по вагону весь коридор назад прошел, прощально вам махая. И был все время рядом, хотя и не стоял, как вы, а ехал в поезде. Чему же удивляться, если вместо поезда космолет уносит друга со световой скоростью и время его растянулось. Нормально сутки прожил он на корабле, ничего не замечая. А для вас на Земле минул целый год! Эйнштейн математически это показал и привел формулы, как изменится длина, масса и время корабля при столь огромных скоростях.
— Коль это так, то в разлуке чем поможет?
— Допустим, улетит возлюбленный к планете, что отстоит на двадцать световых лет. То есть свет или тело, летящее со скоростью света, пройдет это расстояние за 20 земных лет. На разгон без превышения привычного ускорения земной тяжести понадобится год, и еще год – на торможение. И столько же при возвращении, да год на изучение планеты. Все по земному исчислению. А мы с вами уже знаем, что по корабельному времени, когда он летит со субсветовой скоростью, земной год для космонавта промелькнет за сутки. И сквозь основную бездну космонавт пролетит не за двадцать лет, на которые здесь постареем мы, а наш герой, прожив в полете в общей сложности пять лет, домой вернется только возмужав. Возлюбленную же свою застанет старушкой семидесяти пяти лет. И отнестись к ней мог бы, как к своей бабушке.
— И впрямь ей впору было б внуков заиметь, его ровесников.
— Да, это было б так, если б не Великая Любовь.
— Да чем она поможет? Вдове, что не меньше любила мужа, дано лишь убиваться на его могиле.
— Да, зная, что он никогда не вернется.
— Да молодому лучше не вертаться к ней, старухе!
— Но есть средство не стать старухой!
— Тут без колдовства не обойтись, а я в него не верю.
— Герой наш дьявола не вызывал, а сохранил себя за счет необычайной скорости полета.
— Неужто героиня ваша тоже полетела?
— Опять вы отгадали, Петр Григорьевич, мой сюжетный ход. С вами в шахматы опасно играть.
— Шахматы не шахматы, а в шашки я играл неплохо. Она же как? За ним, что ль следом верхом на “Парадоксе” поскакала?
— В другую сторону, к более дальней, чем Рела, планете Этане в Созвездии Близнецов.
— Мои ребята это созвездие своим считают. Но как она решилась на такое?
— Сила любви. И моя Вилена вместо того, чтоб стать знаменитой пианисткой, как ей пророчили, прошла курс звездной школы, чтоб “парадокс времени” послужил бы ей.
— Ужели в Космосе такой большой уж выбор? Куда не полети, на чудеса наткнешься.
— И в этом вы правы, Петр Григорьевич. Бесспорно, во Вселенной мы не одиноки. В ней великое множество миров, вполне пригодных для развития жизни и появления разумян.
— Вроде нас что ли? Иль поумнее? Не убивают за то, что другие молятся не так, или богаче тебя живут?
— Высший разум, несомненно, гуманен, но что встретят наши космонавты? Если жизнь, то  какую?
— Наверно, на людей похожих, а то какими еще им быть? Творец Адама создавал по образу и подобию своему, быть может, не в одном земном Эдеме, а на других планетах тоже.
— Не обязательно подобных людям. Ведь, кроме нас, людей, носителями разума на Земле можно счесть дельфинов. У них своя есть речь, они добры, гуманны, не раз людей спасали и даже корабли, как лоцманы, проводили меж опасных рифов. И у нас есть чудеса Природы, когда прожорливая гусеница, окуклившись, становится прелестной бабочкой, которая и служит продолжению рода. Такое чудо не только свойство насекомых. Морское животное аксолотль из вида земноводных, проходит те же превращения. Карел Чапек наделил разумом в своем романе земноводных саламандр. Так почему б героям нашим не встретить на планете Реле “разумных” аксолотлей, а на другой людей, искусственно бессмертных протостарцев в тупике цивилизации? Все это надо показать, как будто там я побывал и сам все видел.
— Ваш послушаешь – одно расстройство. Это все равно как  ребятам “лепешек напекут и помажут, и покажут, а покушать не дадут “.
— Мой отец, ваш тезка, тоже любил эту присказку. Но мои лепешки еще надо испечь, книгу написать.
— Писать будете, во всех местах этих мыслью побываете, чудеса увидите. И не только там. Когда назад воротитесь через пятьдесят лет, что у нас понаделают? Позавидовать вам можно.
— Для того и книгу пишу, чтобы вам, ребятам вашим все это показать.
— Придется ждать. А пока что нас на ужин ждут, Что-то супруга ваша нынче ушла раньше. Красавица она у вас писанная.
— Мальчонка маленький там ждет, а бабушка в театр уходит.
— Кто в больницу, а кто в театр. Должно, бабуся ваша из вида аксолотлей. Крылья себе отращивает.
— Крылья? Это мысль! — уже сам себе произнес Званцев, поднимаясь из кресла.

Глава вторая. Издательские волны
Пройдёт волна. За ней – провал.
Но вознесёт вверх новый вал.
  
Выйдя из больницы по свежим следам своих там размышлений и бесед с соседом, Званцев написал заявку на роман “Сильнее времени” и принес ее в родное издательство “Молодая Гвардия”.
Старых друзей, издававших его “Арктический мост”, полярные новеллы “Против ветра” и очерковые книги “Машины полей коммунизма”, и в переработанном виде “Богатыри полей”, уже не было в издательстве. Директор издательства Близненков умер, остальных разбросало по разным местам. Знакомой оказалась только новая заместительница Главного редактора издательства Вера Александровна Морозова, бывшая прежде политредактором Главлита и пропускавшая с восторгом “Арктический мост”, пригласив тогда автора для знакомства, что было беспрецедентным при отсутствии, как полагалось думать цензуры.
И теперь Званцев со своей заявкой направился к ней. Она обрадовалась его приходу, усадила его на диван в своем кабинете, села рядом с ним. Узнав, что он прямо из больницы, всплеснула руками, маленькая краснощекая с короной из собственной светлой косы на голове.
— Александр Петрович, дорогой! Как же мне рассказать-то вам все?
— А что такое? — насторожился Званцев. — Я все выдержу.
— Многое здесь изменилось! После смерти директора, главный редактор Тюрин ушел в “Известия” заместителем главного, а вместо его заместительницы Филипповой Нины Сергеевны, выдвинутой главным редактором журнала “Знание – сила”, меня сюда сунули и вскоре дали понять, как изменилась здесь ориентация. Влетело мне по первое число за выпуск первым малым тиражом ваших полярных новелл “Против ветра”. Усмотрели в этом политическую ошибку, заставили меня признать свою вину, грозя увольнением и даже исключением из партии. И конечно, подмяли меня.
— Да как это возможно? Это же всеми одобренные рассказы о героике нашей Арктики.
— Дело не в героях, а в нежелательности автора этих новелл.
— Нежелательности? — не веря ушам, переспросил Званцев.
— Я перейду в ДЕТГИЗ, где мне предлагают ту же должность. Там остались старые кадры, наши люди. А здесь – равнение на новую волну шестидесятников, которые вскрывают язвы нашего времени, а поскольку вы рисуете светлый мир будущего, то вы закрываете своим читателям глаза на действительность и причислены к подпевалам, кричащим о коммунизме в нашем поколении.
— Но я не написал ни одного лакировочного произведения.
— Зато такие популярные фантасты, как братья Стругацкие пишут романы, где между строк бичуются наши порядки: оболванивание народа с помощью радио, глушение западных передач, концлагеря и рабский труд заключенных, всеобщее доносительство. И все это, конечно, на других планетах, но читатели догадываются, что так происходит вокруг нас. Им нравится, что писатели вслух сказали такое, и они объединяются в молодежные кружки, перерастающие чисто литературные интересы.
— Я всегда считал, что Стругацкие талантливо пользуются фантастикой, как Эзоповым языком.
— Ваше понимание их приема вам простить не могут. Вы посмотрите проспект задуманной здесь “Библиотеки современной фантастики”. Двадцать томов и ни одного с вашими признанными романами, несмотря на их популярность. Когда я указала на это заведующему прозой товарищу Сякину, он ответил, что “у нас молодежное издательство, и мы должны равняться на их вкусы, а не навязывать им вымышленное будущее, ничего общего не имеющее с миром, в котором живем.” Он говорит с голоса тех же Стругацких, Еремея Иудовича Парнова, ленинградца Варшавского.
— Так он же юморист! Его сатирическая фантастика имеет право на существование, но вовсе не как единственное направление в этом виде художественной литературы. Что же касается беспартийного товарища Парнова, то он добился рассмотрения на парткоме Союза писателей моего выступления по телевидению об Уэллсе перед показом в “Мире приключений”, созданном мною же совместно с режиссером Миллером. Я разъяснил парткому, что это было мое вступительное слово к фильму по повести Уэллса, где я позволил себе напомнить, что “Человек-невидимка” – трагедия безысходности ученого в капиталистическом обществе. И что Уэллс, умирая, отдал свой голос английской коммунистической партии. И никто не давал кому-либо исключительного права говорить об Уэллсе и подобное разбирательство в парткоме неправомерно.
— Какая наглость! — возмутилась Морозова. — Они и парторганизацию готовы подмять под себя!
— Насколько я понимаю, Вера Александровна, двери издательства для меня закрыты. Даже на полагающийся по договору массовый тираж “Против ветра” рассчитывать нечего. Но как быть с переизданием “Пылающего острова”? Договор заключен, и деньги по нему мне выплачены.
— Руководство, чтобы выйти из положения, собирает специальное заседание редакционного Совета с оправдательным для себя разгромом вашего романа. Он послан на весьма авторитетное рецензирование, в том числе в Академию Наук.
— Боюсь, что там мне не простили крамольной гипотезы о тунгусском метеорите, которая включена в пролог романа.
— Все равно издательство взыскать с вас деньги не сможет.
— Я сам верну их, если книга не будет издана.
— Вы войдете в анналы истории и будете занесены нашим главным бухгалтером Воробьевым в “Красную бухгалтерскую книгу редких авторов”, как исчезнувших мамонтов.
На этом Званцев распрощался с Морозовой и “Молодой Гвардией”, с твердым намерением издать “Пылающий остров” в другом издательстве и вернуть полученный в “Молодой гвардии” аванс.
И направился он в издательство “Советская  Россия”, где принял  участие в сборнике “Идущие в завтра”. По дороге ему припомнилась ломавшаяся на каждом шагу тачка, на которой он, студентом, вез свой багажишко с вокзала Томск I. Со сжатыми зубами чинил он спадающее колесо, и ехал дальше, сочиняя в свои тогдашние шестнадцать лет девиз на все годы:
“С жизнью в бой вступай смелее.
Не отступай ты никогда,
Будь отчаянья сильнее,
И победишь ты, верь, всегда!”
Директор издательства Петров невысокий, плотный  с живыми мальчишескими глазами на моложавом лице, встал из-за стола Званцеву навстречу со словами:
— Рад приветствовать у себя автора “Пылающего острова”!
— Я пришел предложить вам переиздать этот роман.
Директор попросил писателя сесть, и только после него сел сам, положив сцепленные кисти рук на стол:
— Переиздать ваш роман мы, конечно, можем, но при одном условии.
— При каком? — стараясь быть спокойным, спросил Званцев.
— Что ваш новый роман вы передадите для издания “Советской России”.
Званцев почувствовал, что кровь приливает к лицу. На такую двойную удачу он даже не смел рассчитывать. Видно, уму-разуму научила его в юности ломающаяся тачка! И шахматы воспитали способность, не падать духом в любом положении.
— Я охотно передам вам творческую заявку на новый роман. Если позволите, при вас изменю адрес: зачеркну “Молодая Гвардия” и напишу “Советская Россия”.
Петров с улыбкой протянул через стол вечную ручку Паркера c золотым пером, произнеся:
— Нормальная социалистическая конкуренция.
Званцев сделал на рукописи исправления и передал ее Петрову. Тот не просто принял ее, а, надев очки, углубился в чтение.
Званцев тщетно вглядывался в его непроницаемое лицо, стараясь уловить впечатление от прочитанного.
Закрыв последнюю страницу, директор снял очки, сразу помолодев. И весело глядя на фантаста, даже с каким-то задором сказал:
— Буду первым вашим читателем. Хочу побывать на всех трех непохожих планетах, и на Земле нашей через полвека. Вы уж наш древний переулок вблизи Красной площади сохраните как-нибудь. Авось через пятьдесят лет кто захочет переиздать ваш роман “Сильнее времени”. Какой срок в договоре запишем? Гончаров свой “Обрыв” двадцать пять лет писал. А как вы?
— Жюль Верн по договору с издателем каждый год по два романа выдавал. А я готов дать вам рукопись через два года после выхода в свет у вас “Пылающего острова”.
— Так не пойдет. Мы лучше обусловим во втором договоре срок выпуска переиздания. Bслед за социалистической конкуренцией проведем социалистическое соревнование между писателем и издателем. Идет? — и он озорно сверкнул глазами.
Вернувшись домой, Званцев нашел вежливое приглашение на обсуждение романа “Пылающий остров” на редакционном Совете “Молодой гвардии”.
Совет состоялся в конференц-зале нового здания издательства, куда выходили двери приемной директора  и главного редактора. В зале стояли ряды стульев перед длинным столом дирекции, где, кроме незнакомых Званцеву руководителей издательства сидела и Вера Александровна, издали улыбнувшись Званцеву. Он занял место с краю во втором ряду по соседству с молодым человеком, оказывается, из ЦК Комсомола.
В первом ряду перед важным директором, о котором Званцев знал, что он профессор, сидел сам академик Ландау из института физических проблем, который сразу после взрыва атомной бомбы в Хиросиме, сообщил руководителям научных институтов об ее устройстве.
Так вот кто выскажет мнение Академии Наук о его первом романе!
Директор открыл заседание редакционного Совета, обратив внимание его членов на необходимость строгого отбора переиздаваемых книг, какой бы репутацией они до сих пор не пользовались.
Первым на очереди стоял роман Александра Званцева “Пылающий остров”. С рецензиями выступили заведующий редакцией прозы Сякин и ведущий редактор Борис Сергеевич Евгеньев, впоследствии большой друг и редактор Званцева, никогда не вспоминавший свою “заказную, служебную” рецензию.
Особо разгромным был разбор романа, сделанный Сякиным.
“Серая, бесталанная книга в стиле западной бульварщины, подменяющая действительность надуманной всеземной катастрофой. Оклеветаны мировые ученые, и наука представлена прислужницей врагов человечества. Читатель запугивается все новыми и новыми средствами массового уничтожения, и он закрывает книгу, если сможет ее дочитать, с чувством омерзения к людям, среди которых не стоит жить. Намерение еще раз издать этот вредный роман надо отвергнуть с позиций социалистического реализма”.
Выступивший следом Евгеньев обосновывал суждение своего начальника схематичностью образов героев. В качестве примера он привел главу о соревновании на выносливость “Спорт железных роботов”, где автор сам признается, что “его герои подобны роботам”.
— “Спорт железных роботов” – это же здорово! За одно это надо книгу издать! — воскликнул сосед Званцева из ЦК Комсомола.
Но его возглас утонул в разноголосом шуме и он, наклонившись к Званцеву, тихо сказал:
— Укажите мне автора, ему спасибо скажу. Нам такие ребята и нужны, чтобы с железными роботами равнялись.
— Вы ему уже сказали, — с улыбкой ответил Званцев смутившемуся комсомольцу.
Директор поднял руку, требуя тишины:
— Слово имеет гордость советской науки академик Ландау Лев Давыдович.
Академик поднялся со своего места в первом ряду и повернулся лицом к залу:
— Я не критик и не редактор, а просто читатель, и согласился высказать свое мнение, поскольку книга вызвала научный интерес, затрагивая сверхпроводимость, проблему создания электрокатапульты и фантастическое возгорание воздуха. Но не считая это главным для читателей, я дал прочесть книгу членам моей семьи, далеким от этих проблем. Видели бы вы, как вырывали они друг у  друга эту книгу. Вот что важнее всего. И когда меня они наивно спрашивали, почему я и другие ученые позволяют использовать военным свои открытия, я вынужден был рассказать им, как великий Эйнштейн со своим соратником Сциллардом обратились с письмом к президенту Америки Рузвельту, настаивая отказаться от применения атомной бомбы. И письмо это вскрыл после внезапной кончины Рузвельта его преемник Трумен, не задумавшийся применить атомную бомбу, для уничтожения сразу ста тысяч мирных жителей Японии. Книга  Званцева предостерегает от подобных преступлений в будущем. И этим она полезна, и пусть ее читатели не уступят железным роботам в стойкости и выносливости.
Директор поблагодарил академика, и тот сразу же покинул зал, а проводивший его до лифта директор занял свое место и сказал:
— Продолжим наш редакционный Совет. Прошу его членов не оказаться в плену высказываний академика, а придерживаться того мнения, с которым предварительно ознакомили нас. Почтенный академик блестяще вскрыл замысел неудачной книги. Этот замысел ни у кого не вызывает сомнений, но другое дело его художественное воплощение, оценить которое и является нашей целью, чтобы не наводнять книжный рынок и библиотеки вызывающими протест знатоков беспомощными попытками начинающего автора, если не сказать графомана. Кто из членов Совета хотел бы высказать свое авторитетное для нас суждение?
— Позвольте мне, как заинтересованному лицу, — прозвучал звонкий голос поднявшегося с места Званцева, — облегчить работу Редакционного Совета.
— Товарищ автор! Я не предоставлял вам слова. Надо уметь слушать критику.
— Придется предоставить, и выслушать критику в свой собственный адрес. Вы не правомочны навязывать членам Редсовета нужное вам мнение, пороча суждение всемирно известного ученого.
— Но, товарищ Званцев, зачем же так нервничать? Мы еще ничего не решили и высоко ценим вскрытие  Львом Давыдовичем замысла вашей книги. Наша задача помочь вам полнее воплотить его в новом издании по нашему с вами договору.
— Не будет у вас такого издания, поскольку я денансирую договор, возвращая вам полученный аванс, и не разрешаю издавать “Пылающий остров” там, где его автор причислен к нежелательным.
Разразился невероятный скандал, какого не знавало издательство.
И только два человека решились приблизиться к скандалисту.
— Позвольте вас поблагодарить, — пожал руку Званцеву Главный бухгалтер Воробьев.
— За что? — удивился писатель.
— За возвращение аванса, — многозначительно изрек блюститель издательских финансов.
— Какой же вы молодец! — сказала Морозова, протягивая руку. — Увидимся в Детгизе.
В дореволюционное время Петр Григорьевич Званцев выписывал сыновьям Вите и Шуре кучу журналов: “Вокруг света”, ”Мир приключений”, “Всемирный следопыт”, ”На суше и на море”.
Мальчики бредили приключениями. Запоем читали брошюры о Нате Пинкертоне, Нике Картере и, конечно, о Шерлоке Холмсе. Старались развить в себе качества сыщиков: наблюдательность, находчивость, дедуктивное мышление.
В шестидесятых годах молодежь была лишена такого журнального чтения. Единственный журнал былых традиций “Вокруг света” был переориентирован свыше на некое пособие для учителей географии, и оставшийся по инерции подзаголовок “журнал фантастики и приключений” никак не отвечал его содержанию.
И в знак протеста Званцев вышел из редколлегии. Но не покинул поле боя.
Он заручился поддержкой Леонида Соболева, и они вместе были приняты в ЦК влиятельным другом писателей товарищем Поликарповым. Получив решительный отказ в открытии такого журнала, они исчерпали все аргументы и готовились уйти, но были задержаны неожиданным вопросом:
— Хотел бы спросить вас, товарищи. Находите ли вы целесообразным создание Союза писателей РСФСР?
— Не нахожу, — твердо ответил Леонид Соболев. — Сейчас в Союзе писателей собран крепкий кулак из людей, заинтересованных в развитии литературы. Создание параллельной писательской организации приведет к распылению сил и нежелательно.
— Создание в Москве второй русской по языку писательской организации, — горячо подхватил Званцев, — это шаг назад к двадцатым годам, когда существовали враждующие писательские группы, вроде “Серапионовых братьев” и им подобных. Задачей Максима Горького, вернувшегося в Советский Союз, было соединение всех писательских сил. Дробление писательской организации приведет лишь к разбуханию бюрократического аппарата, противостоянию одних писательских групп другим, к возврату к хаосу двадцатых годов!
Поликарпов внимательно слушал Званцева, и поблагодарил каждого из писателей, прощаясь с ними.
События меж тем шли: журнал приключений, за который ратовали Званцев с Соболевым не появился, а Союз писателей РСФСР, против которого Соболев и Званцев возражали, был создан и председателем его стал... Леонид Соболев...
Но Званцев не отступил.
Когда нельзя пройти через дверь, можно воспользоваться окном. И Званцев решил атаковать малое ЦК.
В ЦК Комсомола старательно копировали порядки Большого ЦК. Строгая система пропусков с предварительным телефонным разговором, осложненным неумолимой секретаршей никак не соединяющей с руководителем, который якобы уехал по вызову в ЦК партии или в типографию, хотя он скучал за стаканом чая.
Но Званцев с не меньшим упорством, чем при очередном налаживании тачечного колеса, добился приема у секретаря по пропаганде ЦК ВЛКСМ Виля Карпинского, сына покойного президента Российской Академии Наук.
Молодой человек, которому не хватало важности, оправдывающей столь трудный у него прием, был несколько озадачен, когда вместо назойливых просьб посетителя, услышал настойчивый вопрос:
— Скажите, товарищ Карпинский, в детстве какие журналы выписывал вам отец?
— Кроме существующего и сейчас “Вокруг света”, еще выходили “Мир приключений” и “На суше и на море”. Но потом они исчезли.
— Было ли у вас ощущение потери?
— Конечно! Я, как и все ребята, увлекался приключениями.
— Тогда могу говорить с вами напрямик. Хорошо ли, что наша молодежь, комсомольская молодежь, которую вы представляете, лишена увлекательного чтения, не ждет с нетерпением очередного номера журнала с прервавшимися на самом интересном месте приключениями. Ведь журнал “Вокруг света” стал очерковым географическим журналом, бесспорно расширяющий географические познания но, не печатающий романы с продолжением, вроде Хаггарда с “Копями царя Соломона”, Фенимора Купера со “Следопытом”, Майна Рида со “Всадником без головы”, Жюля Верна, или Джека Лондона, которыми вы в детстве, конечно увлекались?
— Пожалуйста, не агитируйте меня за приключения. Я сам здесь сижу, как агитпроп. Вы думаете мы тут молчком сидим и в Большое ЦК не обращались? Нам было сказано, что есть военные журналы и “Пограничник” с романтикой героизма, пафосом Гражданской войны и революции, защиты рубежей нашей социалистической Родины. И это нам важнее романтики колониальных захватов враждебного нам капиталистического мира. Не знаю с какой аргументацией вам, ходокам от Союза писателей, как я слышал, отказывали, но нам, помощникам партии, напомнили о тех журналах, которые мы издаем, и не всегда на высоте. И поправляют нас, как с “Вокруг света”. И тут нам ничего не изменить, а  держать руки по швам.
— Вы, наверное, помните, каким успехом пользовался роман в брошюрах Мариэтты Шагинян “Месс Менд”?
— Конечно, хотя это и не лучшее ее произведение.
— Я разговаривал с Мариеттой Сергеевной. Мы задумали вместо ежемесячного журнала “Мир приключений”, предложить Детгизу ежегодный сборник “Мир приключений”. Согласился поддержать нас и Лев Никулин, и Иван Ефремов, есть уже и пятая колонна в самом издательстве – Вера Александровна Морозова.
— Она же у нас в “Молодой Гвардии”.
— Она переходит в Детгтиз.
— Забрасываете своих резидентов? А вы опасный человек, товарищ Званцев. Может быть, и у нас в малом ЦК есть ваши сторонники?
— Конечно есть! И влиятельные.
— Тогда откройте карты, не темните. Я не выдам?
— Зачем вам самого себя выдавать? Это Виль Карпинский, секретарь ЦК Комсомола по пропаганде.
Комсомольский вожак откинулся на спинку кресла и весело расхохотался.
— Я ж говорю, что опасный человек! Вы что, “на пушку берете” или мысли читаете?
— Не читаю, а предвижу.
— Ну, тогда, валяйте, выкладывайте с чем пришли, во что втравить меня хотите?
— Вам не позволили открыть новый журнал, но никто не запрещал вам издавать приложение к давно существующему “Вокруг света”. Малого формата, как брошюрки, напечатанное на бумажных обрезках. Распространять не по подписке, на что требуется решение, а в розницу.
— Слушайте, Званцев! А вы толковый малый! Ткнули нас носом в полное корыто! “Ты, знаешь, молодец! И ты не из обоза, а фронтовой боец!”
— Откуда вам известна “Камчатская береза” Михаила Львова?
— Должно быть, один и тот же военный журнал читали.
— Стихи эти при мне написаны на Камчатском берегу Тихого океана, где мы с Михаилом Львовым под Камчатской березой сидели.
— Вы, чего доброго, там и в кратере вулкана что-нибудь искали?
— Нашел! Вы мне подсказали.
— Что я вам подсказал?
— Как приключенческое приложение к “Вокруг света” назвать: “ИСКАТЕЛЬ”.
— “Искатель”? Название хорошее, рад был нечаянно помочь. “Кто ищет, тот всегда найдет!”
Так появился неразрешенный журнальчик фантастики и приключений, который продавался по дешевке в киосках, и куда дороже у почуявших спрос барышников. Издателям стало выгодно выпускать на бумажных отходах популярное приложение даже большим тиражом, чем сам журнал. И маленькие книжечки в яркой обложке зачитывались до дыр, переходя из рук в руки. В редколлегию, вместе с главным редактором “Вокруг света”, на которого нежданное приложение обрушилось, как снег на голову, вошли два друга, фантасты-реалисты Званцев и Ефремов.
А в Детгитзе новая заместительница главного редактора Вера Александровна Морозова деятельно готовила, к великой радости читателей, ежегодник большого журнального формата “Мир приключений”. В редколлегию его вошли, кроме Морозовой и тех же друзей-фантастов Званцева и Ефремова, и носители былых традиций жанра – Мариэтта Шагинян и Лев Никулин. В ежегодник рядом с романом украинца Олеся Бердника вошла и повесть Званцева “Планета бурь”.
Казалось, Званцев добился своего, пробил стену верховного равнодушия, но не таков был характер “бородатого оберста”, кто будучи Уполномоченным ГОКО СССР при двадцать шестой армии, пускал местными силами в Штирии австрийские заводы и демонтировал на заводах нацистского главаря Германа Геринга прокатные станы и оборудование взамен разрушенного нацистскими оккупантами в СССР.
И теперь, используя поговорку, что “умный в гору не пойдет, умный гору обойдет”, встретил в лице директора Географгиза Бурлаки единомышленника, по примеру Детгиза, создавшего у себя ежегодник “На суше и на море”, много лет выходивший уже и после слияния Географгиза с издательством “Мысль”, пока очерковая наукообразная направленность нового издательства не задушила романтику необыкновенного.
“Необыкновенность” была присуща творчеству Званцева и не раз служила для него камнем преткновения. Так при закрытой двери в “Молодую Гвардию”, он предложил свои полярные новеллы в такое солидное издательство, как “Советский писатель”. Редактором ему выделили хорошую писательницу Евгению Леваковскую. Все было хорошо, пока дело не к дошло до новеллы о тунгусском метеорите. Она показалась Леваковской выходящей за пределы реализма. Званцев спорить не стал, тем более, что издательство “Знание” само попросило у него эту новеллу для издания отдельной книжечкой. Но очередное испытание ждало его. Издательству прямым указанием ЦК партии запретили выпускать эту книжечеку, и уже отпечатанные цветные обложки штабелями загромождали коридор издательства, где в стенгазете над ними красовалась злорадствующая статья по поводу поражения “патриарха фантастики”, как назвали Званцева. Но он не остался в долгу и направился в ЦК партии, к заведующему сектором профессору Монину.
— Что вы хотите, товарищ Званцев? Закрепить за собой прозвище “Возмутителя спокойствия”, как новый Ходжа Насреддин? Ведь нельзя же выставлять такие авторитеты науки, как академик Фесенков, в нежелательном свете. Вы только послушайте, что написано в комментарии к вашей новелле. Читать неловко. Мы должны беречь наши авторитеты.
— Никто не давал никому права делать их неприкасаемыми. Моя гипотеза не подрывает основ Советской власти или коммунистического мировоззрения. Я обжалую ваше решение.
И Званцев через полчаса сидел в кабинете заместителя заведующего отделом агитации и пропаганды.
— Я понимаю вас, товарищ Званцев, и сам считаю важнейшим делом разгадать тайну тунгусского взрыва, чтобы предвидеть его возможное повторение и предотвратить последствия. Но бог с ним, как говорили в старину, с издательством “Знание”. Пойдем с вами на компромисс, побережем авторитет академика и нашей конторы. Я позвоню сейчас главному редактору издательства “Московский рабочий” и порекомендую издать вас. Отнесите товарищу Мамонтову вашу спорную книжку.
Прием, оказанный товарищем Мамонтовым Званцеву превзошел все его ожидания. Просмотрев принесенную новеллу с комментариями, он сделал кислое лицо и сказал:
— Разве это книга для нашего издательства? В таком  виде мы издавать вас не будем. Дайте еще материал для однотомника ваших произведений, куда и включим вашу новеллу. Комментарии к ней лучше включить в текст.
Как и в случае с “Советской Россией”, срыв обернулся двойным или даже тройным успехом.
Под общим названием “ГОСТИ ИЗ КОСМОСА” были объединены и полярные новеллы, включая изъятую “Советским писателем” и потом запрещенную товарищем Мониным, две космические повести “Планета бурь” и “Лунная дорога” и глава об атомном взрыве во время локальной войны в Африке из романа “Льды возвращаются” под названием “Кусок шлака”.
Спустя полгода Званцев принес увесистый том в ЦК партии виновнику его появления.
— Вот не думал, что помогу выходу такой прекрасной книги.— воскликнул тот.— Речь шла о маленькой брошюрке.
— Значит, товарищ Мамонтов не понял вас, и мне на радость, — пошутил Званцев.
— На радость всем вашим читателям, — с самым серьезным видом поправил партруководитель. — Но не будем дразнить нашего завсектором товарища Монина.
— Профессор Монин может быть доволен. Комментарии, по вашему совету, внесены в текст, и академик Фесенков не обидится.
— Тогда совсем лады: ”И овцы сыты и волки целы”, — шутливо переиначил довольный партийный руководитель поговорку.
Этот первый однотомник Званцева сделался одной из лучших его книг и любимой у многих читателей, как они писали ему.
Он вел с ними оживленную переписку. Особенно активны были три корреспондентки писателя, одна из которых, не раз встречаясь с ним и школьницей, и потом матерью трех сыновей, вошла героиней “Людой-Губошлепиком” в роман “Льды возвращаются”. Другая, Лиза стала его “самозванной дочерью”. Сибирячка-школьница носила фамилию Званцевой, по отцу, погибшему в войну, которого, по совпадению, звали Александром Петровичем. Она не хотела выглядеть среди подруг сиротой и выдумала будто она дочь любимого их писателя с именем совпадающим с ее отцовским. Письма ее были всегда содержательны и интересны, и Званцев извинил ее самозванство, сделав ценный для нее подарок. В ответ на ее жалобы, что она не понимает классической музыки, он послал ей в Эстонию, куда она переехала на родину матери, проигрыватель с подобранным им комплектом долгоиграющих пластинок с произведениями Шопена, Рахманинова, Бетховена, Шуберта. И свершилось чудо. Она беззаветно полюбила подаренную ей музыку.
Танюша знала эту “романтическую переписку” с самозванной Лизой Званцевой. Но когда та позвонила однажды по телефону, приехав в Москву из Таллина, воспротивилась их свиданию. Так она и осталась неразоблаченной эстонской, самозванкой-дочерью русского писателя. Была она хлебопеком, остро воспринимая все происходящее вокруг. Полуэстонка по матери, знала эстонский язык, и в отдалившейся от России Эстонии ее не притесняли, хотя до отделения Эстонии, избрали ее парторгом хлебозавода. Третьей корреспонденткой была простая украинская женщина, Надежда Ивановна Борзух из Донбасского города Славянска. Она никогда не встречалась со Званцевым, но осыпала его по любому поводу наивными, сердечными подарками, получая от него вышедшие книги с автографом, которые необычайно ценила. Жила она в сквернейших квартирных условиях. В годы немецкой оккупации помогала партизанам. И писатель не остался к этому равнодушным. Написал о ней, что знал из ее писем, в ЦК партии. И на Борзух свалилось нежданное внимание. Она получила квартиру. Не обошлось без курьезной неловкости. Ей, как участнице партизанского движения, стали привозить продовольственные заказы, а оплатить их ей было нечем. Но самым курьезным в их отношениях была присланная ею по случаю военного праздника телеграмма со словами “Помню каждое мгновение”. Скорее всего, имелось в виду военное время и перенесенные ею тяготы и опасности, но, оторванные от этих обстоятельств, такие слова звучали двусмысленно. Правда, у Танюши они вызвали лишь повод для беззлобных шуток и забавного прозвища: “Званцевская графиня фон Мекк”. Присланные ею портфели, бювары и ночные светильники с памятными гравированными пластинками сохранялись Званцевым как знаки сердечного внимания...

Глава третья. Завещание Нильса Бора
Бывшей планеты обломки
Стали могильным кольцом.
Предков не знали потомки,
Атом как стал их концом.
 
В Центральном Доме литераторов, пристроенном со стороны улицы Герцена (Никитской) к клубу писателей, после ликвидации строительного конфуза, когда стена Большого зала обвалилась, открыв прохожим ряды кресел, наконец, наладилась систематическая работа, без боязни, что от горячих литературных споров рухнут стены или потолок.
Время от времени в одном из четырех залов в старом или новом здании проводились встречи писателей с крупными учеными, советскими и зарубежными академиками или политическими деятелями.
Организовывала такие встречи обычно деятельная Роза Яковлевна Головина, имевшая обыкновение просить председательствовать на встречах с учеными Александра Петровича Званцева.
Очередная встреча имела для него особое значение. К писателям должен был приехать великий физик двадцатого века Нильс Бор с супругой.
Званцев с Головиной и с переводчицей Романовой ждали гостей на широких ступенях лестницы вестибюля. Встреча носила узкий характер, приглашались литераторы, особо интересующиеся проблемами физики.
Встречающие повели гостей по главной лестнице в Большой зал, но после первого марша повернули не на второй марш, а на лестницу в зал правления, где во всю его длину стоял покрытый сукном стол, за которым  уже сидели именитые писатели, жаждущие встречи с великим ученым, открывшим дорогу к овладению атомом. Выдающиеся физики мира считали за честь пройти у Нильcа Бора Копенгагенскую школу ученых.
Невысокий опрятный человек с усталым лицом, высоким лбом и умными глазами сел за стол рядом с супругой.
Он рассказал, как в физике прошлого века назрел кризис переизбытка знаний. Все явления Природы были объяснены теориями тяготения Ньютона и электромагнитного поля Максвелла. Но появилось избыточное знание: опыт Майкельсона показал, что скорость света остается неизменной и не зависит от скорости движения наблюдателя. Прежние знания не могли этого объяснить. Понадобилась казавшаяся безумной, теория относительности, предложенная молодым швейцарским патентоведом двадцатипятилетним Альбертом Эйнштейном. Перевертывались вверх дном прежние представления. Поначалу, какие-нибудь пять-шесть ученых во главе с Максом Планком понимали и принимали Эйнштейна. Но физика двадцатого века встала под его знамя. Двадцатый век стал делением неделимого. Атом распался на шесть открытых элементарных частиц. Это не укладывалось в существующие представления. Но новейшая аппаратура позволила найти до двухсот элементарных частиц, внесших в физику полную сумятицу. Снова назрел кризис, когда нужны новые “безумные” идеи, и наука ждет их появления.
Нильс Бор закончил вступление, улыбнулся и предложил задавать ему вопросы.
— Считает ли профессор, что физика после теории относительности Эйнштейна и создания атомной бомбы зашла в тупик? — спросил поэт Кирсанов, современник Маяковского.
Нильс Бор, пряча улыбку, сказал:
— Каждый из нас, ученых, вправе сказать в конце пути: “Вот теперь я знаю, что ничего не знаю”. Геометрически это можно представить в виде окружности, радиус которой представляет наше знание, а длина дуги – наше незнание. Чем больше мы знаем, тем в “пи” раз больше и значительнее то, что предстоит узнать.
— Считаете ли вы, профессор Бор, что если прежде мощь страны определялась числом дредноутов, то ныне судить об этом надо по числу синхрофазотронов? — спросил Захарченко, главный редактор журнала “Техника – молодежи”.
— Разумный вопрос, но требует уточнения. Дредноуты характеризуют способность страны к уничтожению людей, синхрофазотроны – уровень развития науки. Война и наука в сложных отношениях. Война кормит и подстегивает науку, чтобы завладеть ее достижениями. Но этот процесс не может быть беспредельным. Превышение определенного уровня грозит существованию самой науки. И есть доля правды в остроте, что после войны с применением нынешних достижений науки в областях физики, биологии и даже психотропии, следующая уже будет с дубинками.
— Но вы, профессор, сугубо гуманный человек и предложенная вами планетарная модель атома никому не угрожает. В чем вы видите дальнейшее развитие ваших идей? — спросил Георгий Тушкан, прозаик-приключенец, написавший как он разыскивал в Германии фау-ракеты Вернера фон Брауна.
— Ваш великий политик и философ Ленин говорил о неисчерпаемости электрона. Я сделал лишь первый шаг в этом направлении. Физике нужны безумные идеи, которые перевертывают застывшее мировоззрение, когда считается, что все понято, все ясно, как было с вторжением в физику теории относительности Эйнштейна. Пришлось пересматривать основы наших представлений. Оказывается один плюс один не равно двум! Нашим последователям предстоит заглянуть внутрь “Ленинского электрона”, чтобы преодолеть кризисный переизбыток знаний, стать “безумными” и по-новому объяснить все.
— Блестящая формула — “Безумие знаний! — воскликнул Захарченко.
— Но это не значит что гениальность – это сумасшествие? — задал вопрос Леонид Соболев.
— Я не думаю, что психиатрические лечебницы будущего будут нуждаться в синхрофазотронах, — шутливо ответил Нильс Бор.
— Я хотел бы вернуться к вашей мысли, профессор, о самоуничтожении науки при переходе ею как бы критической грани. Что если развить это еще шире? — вступил в разговор Званцев.
— Вы хотите сказать, что и дубинок не останется? — спросил Нильс Бор.
— Хочу сказать еще больше. Вы, конечно, знаете, что между орбитами Марса и Юпитера на вычисленной Кеплером орбите вместо еще одной планеты находится кольцо астероидов, похожих на ее обломки. Отчего она могла погибнуть? От внутреннего вулканического взрыва?
— Ни в коем случае! — возразил Нильс Бор. — Планетные обломки разлетелись бы по эллиптическим орбитам, а не остались бы в виде кругового кольца.
— Тогда, может быть – столкновение космических тел, Кеплеровской планеты с некой гигантской кометой?
— Тот же исключающий ответ. Их остатки двигались бы по эллиптическим орбитам.
— Тогда остается предположить, что планета подверглась внешнему сжатию со всех сторон, треснула и развалилась. Ее обломки под влиянием притяжения Юпитера и Марса в течение миллиона лет сталкивались и дробились, выстроившись кольцом, образуя при этом рои метеоритов. Следы их падения видны и на Марсе, и на Земле, и на Луне, даже на Меркурии.
— Рассуждения логичны, — отметил Бор.
— Но они приводят, — продолжал Званцев, — к допущению взрыва оболочки исчезнувшей планеты. Что за взрывоспособная была у нее оболочка? Быть может, водяная – океаны, состоящие из кислорода и водорода, способного взорваться, как водородная бомба?
— О чем вы хотите спросить меня?
— Если там была вода, то могла быть и жизнь, и Разум, склонный к самоуничтожению, при достижении его наукой критического уровня? Скажите, профессор, допускаете ли вы одновременный взрыв всех океанов в результате инициирующего водородного взрыва ядерного устройства в морской глубине во время ядерной войны обезумевших обитателей несчастной планеты?
Нильс Бор задумался.
— Я обращу ваше внимание, профессор, на сообщения западной печати, будто при испытательном взрыве термоядерной бомбы в Бикини энергии выделилось больше расчетной, что можно объяснить участием во взрыве окружающей Среды. Так не может ли так случиться в океане?
Ученый оглядел всех ясным взором и попросил Романову:
— Постарайтесь перевести возможно точнее. Я не исключаю этого. Но, если это не так, все равно ядерное оружие надо запретить.
— Мне остается только поблагодарить Великого ученого наших дней Нильса Бора за интереснейшую беседу и многозначный вывод, прозвучавший в последней его фразе: “Если даже все это и не так, то ядерное оружие все равно надо запретить”. Надо думать, что, если гипотетическая планета Фаэтон действительно погибла в результате ядерной войны на ней, то ядерное оружие вообще не имеет права на существование. 
Романова перевела это Бору и сказала:
— Профессор Бор согласен с вами.
Много лет прошло с того дня, как давал “старче” Саша “друже” Косте клятву после прочтения ему своего сонета “Кольцо астероидов”, написать роман об этом страшном гипотетическом событии.
Замыслы литературных произведений порой вынашиваются годами, по каплям наполняя пустой пока сосуд. Встреча с Нильсом Бором стала для Званцева той каплей, которая переполнила чашу его подготовки.
Званцев, вернувшись из ЦДЛ, сел за письменный стол и задумался. Рука непроизвольно пододвинула блокнот, взяла ручку и, казалось, без участия самого Званцева, написала несколько строчек.
Званцев, словно очнувшись, взглянул на написанное и удивился:
Бывшей планеты обломки
Кружат могильным кольцом.
Предков не знали потомки,
Атом же –  стал их концом.
Так ведь это же строчки его давнего сонета “Кольцо астероидов”! Он кончался призывом:
“Землю спасти! Ей не дать
Кольцом астероидов стать!” 
Это относится ко всем. И прежде всего к нему самому. Пришла пора выполнить старую клятву написать роман о трагическом событии в Солнечной системе, что допускал сам Нильс Бор.
Предупреждением должен звучать такой роман!
Предыдущий роман “Сильнее времени”, не найдя охотников до него среди толстых журналов, был сдан в издательство. Гонорар отдан в “Молодую Гвардию” за “Пылающий остров”. Пора предлагать новый роман "Фаэты”, конечно, в “Детгиз”, введший его в литературу.
И он сел за работу, решив, что не только выполняет давнюю клятву Косте, но и завещание самого Нильса Бора.
Новую заявку он понес в старое издательство.
Морозова была в отпуске, и заявку пришлось передать заведующей редакцией научно-популярной и приключенческой литературы осторожной Максимовой:
— Вы уж простите нас, Александр Петрович, мы охотно поддержим вас, но авторский договор заключим по низшей ставке. Все мы стареем, и мы, и вы! Кто знает, во что выльется ваш замысел? При удаче мы договор перезаключим. Я об этом договорилась с директором Пискуновым, Константином Федотовичем.
Званцев не стал спорить. Тем более, что роман его с нетерпением ждал созданный им “Искатель” с дружественным редактором Олегом Соколовым, а издательство “Советская литература на иностранных языках”, которая до сих пор издавала Званцева бесплатно, ныне став издательством “Прогресс”, вступив в Женевскую конвенцию, просила передать для перевода роман им.
Не задумываясь, где и как будет напечатан роман, Званцев с увлечением погрузился в работу.
Для него наступила летняя рабочая страда. Вместе с семьей он жил в Абрамцеве на даче.
Разгар его работы совпал с цветением жасмина.
Он пристроился с пишущей машинкой под жасминовым кустом.
Печатал на четвертушке листа, чтобы после тщательной правки, перепечатывать только наиболее исчерканные страницы.
Рукопись выглядела узенькой тетрадкой, с которой он пробирался по берегу живописной речушки Вори, которая “не река, а горе”: вода в ней как из родника холодная. Она, кстати, послужила Аксакову для его знаменитого трактата о рыбной ловле.
Перейдя ее по железнодорожной насыпи, Званцев шел высоким тенистым Абрамцевским берегом до плотины пруда в парке Аксаковской усадьбы. Там под сенью вековых деревьев занимался он своей рукописью, правя главы о трагической любви космических Ромео и Джульетты, разделенных уже не родовой ненавистью Монтекки и Капулетти, а межконтинентальным конфликтом раздираемых “безумием разума” обитателей обреченной Фаэны. На том самом месте, с которого художник Васнецов рисовал свою Аленушку, Званцев шептал пришедший в голову экспромт:
Кто вы, кого покинул разум
В неисчислимые века?
В войну кто потерял всё разом,
Что скрыла Времени река?
Глубоко скорбя о судьбе инопланетного человечества, поднимался Званцев по аллее зеленых великанов, заботливо огороженных полисадничками, к помещичьему дому, где теперь был музей, а прежде у Аксакова, а затем Мамонтова, бывали знаменитые люди серебряного века, начиная с Гоголя, читавшего здесь “Мертвые души”, и кончая великолепной семьей художников Серова, Васнецова и Врубеля. Неподалеку – сказочный Васнецовский миниатюрный храм, построенный по его рисунку, с его внутренней росписью и внешней отделкой, напоминал красотой творчество великих предшественников. С особым чувством Званцев бродил недалеко от усадьбы с традиционной колоннадой по полянке, где Гоголь любил собирать грибы, заботливо пересаженные Аксаковым к его приезду из ближней дубовой рощи. Позже там Васнецов написал своих богатырей, находя натуру в соседних деревнях.
Совсем в других условиях складывалась судьба героев Званцева, но атмосфера Абрамцевской усадьбы накладывала свой неизгладимый отпечаток, давала простор фантазии и лиризму.
Это остро чувствовал постоянный художник писателя Юрий Георгиевич Макаров, живо обсуждая с ним рукопись.
— Но при гибели планеты вы должны сохранить наших героев, которых я уже нарисовал, — настаивал художник, прочтя первые главы.
— А я их сохраню, — обещал автор.
— Да как они уцелеют, если все океаны Фаэны взорвутся из-за развязанной там войны.
— В космической экспедиции на другой планете Земе, где мы с вами живем.
— Так им некуда будет вернуться!
— Именно так, Юрий Георгиевич.
— Постойте, постойте, Александр Петрович! Как зовут наших с вами героев? Аве и Мада?
— Аве и Мада, — подтвердил писатель.
— Кажется, я раскрыл вашу маленькую хитрость!
— Неужели?
— Конечно! Имена эти надо прочесть наоборот. Получится АДАМ И ЕВА. И придется им в романе остаться на Земле, как прародителям нашим, а нам всем счесть себя потомками фаэтов, погубивших себя в ядерной войне?
— Может быть, это поможет людям вовремя одуматься. Ведь кольцо астероидов не выдумано и чертовски походит на кольцо планетных обломков, которые не должны появиться в космосе еще раз!
— Дай Бог, чтобы Бог дал!
— Так говорил Паустовский.
— Так все люди Земли скажут, за исключением негодяев, которые кое-где ими правят.
Три года печатал маленький “Искатель” большой роман “Фаэты”. Настала пора сдать рукопись редакторше, выделенной Максимовой.
Роман, уже напечатанный в “Искателе”, был  признан удавшимся, и договор на него перезаключен по высшей ставке.
Узнав об этом, друг Званцева Юрко Тушкан изумился:
— Ну ты, колдун, Сашко! И не заплатил заинтересованным лицам “полагающиеся” шесть тысяч рублей?
Званцев возмущенно замотал головой.
Он по-прежнему обитал летом в чудесном Абрамцеве, гуляя со своим любимым псом боксером Бемсом.
В этот раз он не просто обдумывал очередной замысел, а шел с маленькой корзиночкой к знакомым садоводам за клубникой.
Укорачивая дорогу, он пошел через участок Гали Хенкиной, жены знакомого шахматного журналиста Виктора Хенкина. Она стояла на крыльце и пригласила писателя зайти.
Телевизор был включен. Шла передача “Очевидное – невероятное”, где ведущий Сергей Петрович Капица, сын знаменитого академика, пытался обосновать ортодоксальный вывод из очередной версии тунгусского взрыва 1908-го года.
— Вы только послушайте, что здесь говорится “у ковра науки”, — произнесла острая на язык юристка Галя Хенкина, и ахнула.
Дверь с веранды сама собой открылась, и в ней появился боксер Бемс, держа в зубах оставленную Званцевым на ступеньках крыльца корзиночку для ягод.
Званцев подчинился собачьему укору и, не досмотрев передачи, простился с хозяйкой, отправившись за клубникой.
А когда принес ягоды на дачу, Танюша протянула ему телеграмму от редакторши “Фаэтов”.
“Роман под ударом ученых. Срочно приезжайте”. Дальше – домашний адрес и подпись.
Званцев, помня былую реакцию ученых на его романы, в душе благодарил редакторшу за своевременный сигнал, тотчас помчался к ней в Москву, по случаю воскресного дня, по домашнему адресу.
Он нашел нужный дом в районе Зоопарка. В подъезде строгая тетя-дежурная долго расспрашивала к кому и зачем он идет, сообщив, наконец, что это кооперативный дом работников КГБ. Не задавая себе ненужных вопросов, он вошел в уютную, со вкусом отделанную квартиру.
— Я рада, что вы приехали ко мне. Вы единственный, кто может выручить меня. Я сварю вам кофе. Французский коньяк полувековой выдержки.
— Спасибо. Мне ничего не надо. Но что с вами случилось?
— Ах, не говорите. Меня посадят в тюрьму, а без меня ваш роман не выйдет.
— В тюрьму? Как это может быть?
— Это дом КГБ. Если я не заплачу очередной взнос их кооперативу, то... Вы понимаете?
— Признаться, нет.
— Это же КГБ! И этим все сказано!
— Но Берии давно нет!
— Ах, Боже мой! Когда это было, чтобы хрен слаще редьки был? Дайте мне шесть тысяч взаймы.
Званцев, невольно вспомнил Юрко Тушкана, говорившего о такой сумме, и сказал:
— Таких денег у меня с собой нет. Но три тысячи я вам дам.
— Ну, хотя бы! Давайте, давайте!
— Я вам выпишу именной чек, и вы завтра утром получите деньги в Сберкассе на Пушкинской улице, шестнадцать.
— Че-ек? — разочарованно протянула хозяйка неоплаченной квартиры. — А меня не посадят с ним?
— Что вы! Я никогда не рассчитываюсь наличными, а выписываю чек. И когда даю взаймы, то мне возвращают долг в эту же Сберкассу на мой счет.
— Как в банке, — вздохнула она.
— Как в банке, — подтвердил Званцев.
“Шесть тысяч! Что это совпадение?— размышлял он, покидая уютную квартиру в кооперативном доме работников КГБ.
На следующий день 3 000 рублей были сняты со счета Званцева, а через три месяца возвращены обратно.
Вскоре роман “Фаэты” вышел отдельной книгой и никаких протестов со стороны науки не вызвал.
Званцев считал, что выполнил завещание великого ученого.

Глава четвертая. Академия “безумных наук”
Он – академик,  и всем известен,
Обрел он славу все ж наконец.
Безумству храбрых поём мы песни.
Отваге мысли – хвалы венец!
Весна Закатова
 
Званцеву, действительному члену Общества испытателей природы при Московском университете, позвонил по телефону председатель секции физики профессор Дружкин:
— Не могу не выразить сожаления, что Великий физик Нильс Бор встречался с писателями под вашим председательством, но не посетил нашего Общества, действительными членами которого были не только Тимирязев, но и Фарадей.
— Могу только сожалеть об этом. Встреча была очень интересной.
— Конечно, он повторил свою знаменитую мысль о кризисном переизбытке физических знаний в ожидании сказочной силы “безумных идей”?
— Да он говорил об этом, приведя пример теории относительности двадцатипятилетнего патентоведа Альберта Эйнштейна из Швейцарии.
— Но Бор не сказал, о тщетных попытках Эйнштейна создать единую теорию поля?
— Нет, он этого не касался.
— Тогда я приглашаю вас на встречу с научным сотрудником Пулковской обсерватории, нашим ленинградским действительным членом Общества испытателей природы, с которым стоило бы повстречаться Нильсу Бору, чтобы воочию увидеть носителя безумных идей физики завтрашнего дня.
— При такой вашей подаче предстоящей встречи я боюсь остаться без места в большой аудитории Зоомузея, которая за вами закреплена.
— Вам – почетное место в первом ряду.
Званцев пообещал непременно быть.
С первого ряда, где не было пюпитров, как во всех остальных рядах, уходивших амфитеатром к высокому потолку, навстречу Званцеву поднялся русский богатырь с картины Васнецова, только без бороды:
— Лев Александрович Дружкин описал мне вас, и я сразу узнал. Я буду вашим соседом. Протодьяконов Михаил Михайлович. Будем знакомы.
— Очень рад. Дружкин рассказывал мне о вас. Профессор, доктор технических наук, заслуженный деятель науки и техники. Заместитель директора Института Физики Земли Академии Наук СССР.
— Лев Александрович перестарался. Слава Богу, уже не замдиректора. С плеч долой. Теперь только Зав. лабораторией.
В аудиторию вошел Дружкин в сопровождении невысокого, склонного к полноте человека, направляясь к стоящим Званцеву и Протодьяконову.
— Позвольте представать вам, Александр Петрович и Михаил Михайлович, нашего советского Эйнштейна Илью Львовича Герловина, вторгающегося в физику наших дней с позиций двадцать первого века.
— Рад познакомится с обладателем Машины времени, — отозвался Званцев.
— Я читал ваши книги, Александр Петрович, и был уверен, что вы обладаете такой машиной и щедро предоставляете ее читателям, перенося их в будущее, — с предельной вежливостью раскланялся Герловин, пожимая Званцеву руку.
— А это, — продолжал, обращаясь к Герловину, Дружкин, — ваш потенциальный сторонник, заслуженный деятель науки и техники, один из руководителей Института физики Земли Академии Наук, профессор Протодьяконов Михаил Михайлович.
— Очень рад, Михаил Михайлович, — с той же вежливостью поздоровался ленинградский гость. — Я читал в “Технике – молодежи” вашу интереснейшую теорию электронных оболочек. Вы оказались удачливее меня, опубликовав новую идею хотя бы в популярном журнале. То о чем я доложу вам сегодня, мне не удается нигде опубликовать.
— Что расходится с ортодоксальными взглядами, проходит с трудом, — ответил Протодьяконов.
Дружкин с Герловиным прошли за длинный стол перед занимавшей всю стену доской, и он представил слушателям гостя, который заговорил тихим, но уверенным голосом:
— Когда я начинал свою работу четверть века назад, “неделимый”, в переводе с древнегреческого, атом уже был разделен. И физики знали шесть элементарных частиц, определяющих гипотетическое “планетарное” строение атома, предложенное Нильсом Бором, когда ядро атома – протон, уподобляется солнцу, а вращающиеся вокруг него электроны – планетам. Эта гипотеза лучше всего дает ощущение бесконечности. Если электрон –минипланета со всеми видами вещества, то они тоже состоят из миниатомов с миниэлектронами, подобными мини-минипланетам и так углубляясь до бесконечности. На самом деле все обстоит не так просто, а может быть, вернее сказать, значительно проще. Сейчас элементарных частиц известно уже свыше двухсот, большинство из них короткоживущие, миллионную долю секунды. Сразу замечу, что это с нашей “неподвижной” точки зрения, а с точки зрения самих частиц, двигающихся с субсветовыми скоростями, когда их время, по теории относительности, бесконечно растягивается, наша миллионная доля секунды для обитателей этих частиц, если бы они существовали, обернулась бы, многими миллиардами их лет.
Шорох пронесся по аудитории от этого неожиданного сопоставления. Но сюрпризы еще должны были просыпаться на слушателей дождем, и Герловин продолжал:
— Это обилие составных частей атома, казалось бы, совсем ненужных, ставит современную науку в тупик. Из подобного кризиса в конце прошлого века она с помощью Эйнштейна с трудом выбралась. Недаром, появилась забавная байка о том, как в далеком грядущем на Всегалактическом съезде разумных обитателей межзвездных миров один из маститых ученых того времени поднимет свои щупальца и телепатитчески произнесет: “Земля? Ах, это та планета, где жил Эйнштейн!”. Великие мыслители нашего времени, в частности, Владимир Ильич Ленин, видят неисчерпаемость электрона во Вселенной, которая бесконечна, не только вдаль и вширь, но и вглубь. Я сделал лишь первый робкий шаг, отталкиваясь от того, что Природа любит простоту. И я рискнул предположить, что существуют не двести с лишком элементарных частиц, а всего одна... 
И снова шорох пробежал по скамьям снизу до самого потолка.
— Одна, но в разных состояниях. Я представил себе эту ПЕРВОЧАСТИЦУ, как два концентричных кольца, по которым движутся со световой скоростью электрические заряды противоположного знака. Как известно, кольцевой ток не излучает, количество зарядов на внешнем кольце на единицу больше, и если он отрицательный, то перед нами электрон. Если положительный, то – позитрон или протон. Обратите внимание на люстру под потолком. Два концентрических обруча с электрическими лампочками. Это наглядная модель Первочастицы. С помощью математического аппарата удалось показать все возможные комбинации устойчивых, взаимокомпенсированных кольцевых токов и создать периодическую систему элементарных частиц, подобную Менделеевской. И, что самое интересное, – это полное совпадение теоретических параметров с экспериментальными.
И Герловин, развернув принесенный рулон ватмана с изображением удивительной таблицы, показал, где расположены в ней классические частицы, а также множество новых, неизвестных, укладывающихся в соответствующие их параметрам пустые клетки, предсказывавшие открытие еще неизвестных частиц. Причем для вновь появляющихся, всегда находятся предназначенные им места.
— Звучит, как научная сказка. Но поддается проверке. Займусь этим незамедлительно, — тихо сказал Протодьяконов.
— Буду признателен, если сообщите мне ее результаты, — попросил Званцев.
— Тогда позвольте пригласить вас к себе, вместе с Герловиным. Мы побеседуем втроем о физике.
— С удовольствием, в особенности, если вы позволите мне захватить с собой старшего сына Олега Александровича. Он военный моряк, инженер и может быть полезным Илье Львовичу.
— Договорились. Уточняем когда — после лекции.
Герловина засыпали вопросами. Общее недоумение вызвал отказ научных печатных органов опубликовать работы Герловина.
— Я не хочу, чтобы первая публикация была за рубежом, скажем, в “Нейчер”, открытом для всего нового, непризнанного. Я помещаю статьи в "Докладах" Академии Наук, но только те, которые представлены академиками. В этот мой приезд, к счастью, удалось организовать научные семинары в двух академических институтах, имени Лебедеваа и в Черногрязке. Хочется надеяться, что после встречи здесь с вами и этих семинаров научные круги заинтересуются моими попытками вторгнуться в неизвестное.
— Беда в том, что это будет не ими сделано, — тихо заметил Протодьяконов.
Он оказался прав. Званцев, человек неравнодушный и увлекающийся, побывал на этих двух научных семинарах и даже принял участие в дискуссиях, стараясь развеять холод, с каким физики, не давшие никаких новых идей, принимали чужую идею, со стороны.
А довоенный знакомый Званцева по сверхпроводимости из Харькова Халатников опубликовал в газете статью против теории Герловина, якобы не отвечающей экспериментам, хотя полное совпадение теоретических выводов с опытами было в ее основе.
Квартира Протодьяконова помешалась в жилых корпусах нового высотного здания гостиницы “Украина”.
Придирчивая лифтерша в подъезде, как в кооперативном доме работников КГБ, въедливо допрашивала Званцева и сопровождавшего его молодого военного моряка, капитана второго ранга, к кому и зачем они идут, прежде, чем открыла лифт и указала этаж.
Протодьяконов занимал небольшую двухкомнатную квартиру, явно тесную для него с семьей. Герловин уже был там. И они вчетвером уселись у журнального столика в кабинете профессора в проходной комнате.
Званцев обратил внимание на объемный макет, подвешенный к верхней люстре. Профессор, заметив заинтересованный взгляд Званцева, объяснил что это электронная оболочка атома железа.
— Это одна из сложных моделей. Мы с Ильей Львовичем рассуждали, как должна выглядеть самая простая и самая распространенная.
— Скорее всего, воды. Вернее ее составляющих – кислорода или водорода, – предположил Званцев.
— По простоте – водород, — дополнил отца Олег.
— Вы почти угадали, Александр Петрович и Олег Александрович, — вмешался Герловин. — Однако не один водород, а соединенный с антиводородом – квант вакуума.
— Вакуума? — переспросил Званцев.
— Раньше его называли эфиром, — вступил Протодьяконов. — Этаким веществом без массы, плотности, абсолютно проницаемым, но необычайно упругим.
— Назовем это межзвездной субстанцией, заполняющей всю Вселенную, в которой редкими островками вкраплены космические тела, звезды и планеты около некоторых из них. Сама же эта субстанция материальна, и обладает странными, как оказалось, свойствами, которые назвал Михаил Михайлович.
— К ним надо добавить необъяснимую способность  передавать электромагнитные сигналы со скоростью света, чем определяется его абсолютная прозрачность, — дополнил Протодьяконов.
— Все объясняется предположением, что квант вакуума – это слипшиеся в аннигиляции частицы вещества и антитвещества, скорее всего, водорода и антитводорода. Они взаимно компенсируют  физические свойства друг друга, неощутимы, как физическое тело, и абсолютно проницаемы. Масса их находится в скрытом состоянии и обнаружится, если приложением энергии разъединить соединившиеся во время аннигиляции атомы. Основа всего сущего это ЗАКОН СОХРАНЕНИЯ И РАЗВИТИЯ. Ничто не исчезает бесследно и все, что существует, развивается в движении.
— Значит, при возникновении Вселенной на аннигиляцию затрачена непостижимая энергия, — заметил Званцев.
— Но энергия связи кольцевых токов в десять в тридцать седьмой степени раз больше аннигиляционной, — сообщил Герловин.
— Но это уже вакуумная энергия! — воскликнул Званцев. — И она выделится, если суметь разорвать ваши кольца.
— Никогда об этом не думал, но это действительно вытекает из моей теории. Спасибо вам, Александр Петрович. Пока не представляю, как это можно сделать.
— Стоит подумать о магнитном воздействии с помощью резонанса, который способен разрушать устойчивую систему.
— А может быть, не следует думать в этом направлении, как сделал лорд Резерфорд в отношении открытой им атомной энергии? Он напрасно уверял, что она не имеет практического значения.
— Вакуумная энергия имеет практическое значение для звездных рейсов. Квантов вакуума вокруг звездолета без числа,— убеждал Званцев.
— Но понадобится инертная масса выброса реактивных устройств, — напомнил Герловин.
— В одном кубическом сантиметре вакуума находится один атом свободного водорода. При огромной скорости звездолета эти атомы можно собирать в развернувшуюся на много километров воронку.
— Но для подводных лодок или кораблей никаких воронок не потребуется, и одного кванта вакуума хватит нам надолго,— вступил морской инженер.
— Вы раздвигаете мои горизонты. Я бесконечно благодарен вам, но, прошу меня простить – мое время истекло. Я не могу слишком поздно явиться к приютившим меня друзьям.
— Искренне сожалею, что квартира моя так тесна, не рассчитана на взрослых, женившихся и вышедших замуж детей, — говорил Протодьяконов, прощаясь с Герловиным.
— Олег отвезет вас, Илья Львович, в нашей машине и вернется за мной, если Михаил Михайлович не имеет ничего против.
— Что вы, Александр Петрович! Я рад побеседовать с вами, — радушно уверял Протодьяконов.
Проводив Герловина с Олегом, он вернулся в кабинет со словами:
— Какой редкий человек. Он совершает не меньший научный подвиг, чем Эйнштейн, но не имеет, в отличие от него, постоянного заработка патентоведа.
— Как? Его же представили нам как научного сотрудника Пулковской обсерватории.
— В том то и дело, что он работает там на общественных началах, не получая ни копейки. Он пишет, как мы слышали, статьи совместно с директором обсерватории, публикуя их тоже бесплатно в “Докладах”.
— Как же это может быть? Гениального Моцарта не на что было похоронить! Но это было у них, и тогда!..
— Что делать! И в нашем обществе есть изъяны и наш долг помогать Обществу, оказывая поддержку “академику безумных наук”. Я хотел просить вас совместно со мной принять участие в такой поддержке. Илья Львович постеснялся передать вам лично и делает это через меня. Вот в этой папке несколько его научно-фантастических рассказов, из которых вы возможно отберете для публикации в одном из созданных вами органов печати. Он выступает в литературе под псевдонимом Верин.
— Это его право. Я с удовольствием опубликую, вероятно, интересные по мысли произведения Ильи Львовича, большого ученого, которому быть академиком не только “безумных” наук. Более того, я напишу рассказ о нем и его теории для альманаха “На суше и на море” и гонорар будет переведен по праву ему, как автору теории. А пока передайте эту небольшую сумму на карманные расходы, как аванс в счет будущего гонорара.
— Признателен вам без меры. Я узнаю вас с еще одной стороны. Пока прочитал ваши последние романы и, если вас интересует мнение такого заурядного ученого, как я, то был бы рад побеседовать с вами о них.
— Назначьте день, и я приеду к вам.
— Тогда созвонимся.
И он стал рассказывать об электронных оболочках.
  
На этот раз Званцев с Протодьяконовым сидели в его кабинете вдвоем.
— Я не литературный критик, я рядовой читатель в профессорском звании, которое обязывает меня к внимательному и даже придирчивому чтению. Я не знаю, насколько вам будет интересно выслушать меня.
— Чрезвычайно интересно. Я ценю любое высказывание читателя о том, что написал.
— Как деятель техники, я, прежде всего, заинтересовался “Арктическим мостом”. В нем ново все, начиная с того, что тоннель не проходит под дном, а представляет собой плавающую трубу, удерживаемый тросами на якорях. Действительно “мост”, где сила тяжести действует вверх. И движение в нем поездов — не на колесах, а на магнитной подушке. А как двигаться без колес?
— Я старался объяснить, что асинхронный мотор можно развернуть на плоскость, поменяв местами ротор и статор. Статором сделать вагон, куда подается трехфазный ток, а массивным ротором – неподвижный тоннель.
— Это меня и восхитило! — воскликнул Протодьяконов. — Вагон, не с вращающимся, а бегущим магнитным полем будет, как веслами этим полем грести и мчаться вперед!
— Со скоростью две тысячи километров в час и больше.
— И даже с космическими скоростями, запуская с Земли звездные корабли! — добавил профессор.
В новых изданиях “Арктического моста” Званцев ввел это подсказанное ему использование фантастического сооружения.
— Теперь о романе “Сильнее времени”. Я скучный и дотошный человек, и, прежде всего, занялся подсчетом, сколько открытий и изобретений, неизвестных в наше время, приведено в вашем романе.
— Мне не приходило в голову сосчитать.
— Но вам пришло в голову рассказать о ста девятнадцати, неизвестных ныне, открытиях и изобретениях, в большинстве своем ваших, а не найденных кем-то другим.
— Я, Михаил Михайлович, неисправимый изобретатель, и то, что не могу реализовать в жизни сам, через мечту в научно-фантастическом романе передаю своим читателям, в надежде, что кое-что из этого когда-нибудь будет воплощено в жизнь.
— Вы опережаете свое время, Александр Петрович, и ставите задачи перед будущими поколениями. И, если б я имел право говорить от их имени, то выразил бы вам их благодарность. Но у вас не только перечислено то, что могло бы быть сделано, а необыкновенные новшества оживают и становятся обыденностью грядущих веков или отдаленных тысячелетий развития иных миров.
— Это свойство мечты, не оторванной от действительности.
— Но вы невероятное делаете действительностью, и я поверил вам, что есть такая планета Рела, где обитают разумные земноводные эмы, которые окукливаются, как наши гусеницы, и превращаются в гигантских бабочек, подчиненных лишь одному стремлению к размножению. И когда бывший недруг вашего героя, становится влюбленным летающим чудом и уносит его на отросших  крыльях, вы заставляете читателя переживать не только за его благополучие, но и за верность Любви, которой посвящен роман.
— Да, вы правильно расшифровали его название.
— Подождите, я не только это расшифровал, составитель шахматных этюдов и литературных ребусов.
— Что вы имеете в виду, Михаил Михайлович?
— Например, слова: “Разумяне” и “Протостарцы”. Разумяне – это носители разума. На Земле это люди и, быть может, еще дельфины. На других планетах у вас эмы – (первая буква от слова “мудрые”) или “Протостарцы”, полулюди-полумашины, не “живые”, а “живущие” неопределенно долго в условиях придуманной вами “протезной цивилизации”. А приставка “прото” имеет ко мне непосредственное отношение. Есть дьякон и есть протодьякон, есть иерей и есть протоиерей. И у вас, в отличие от обычных старцев, – не живые, а живущие, протезные “протостарцы”.
— Эти слова разложены вами по полочкам, они не вошли в живую речь, в отличие от двух других предложенных мною слов.
— Какие же это слова?
— Вертолет и инопланетянин.
— Вот не подумал бы!
— Раньше в русском языке употреблялись “геликоптер” и “инопланетчик”. Новые заменившие их слова впервые появились в моих романах.
— Обогатить родную речь хотя бы парой слов – заслуга немалая. Но в этих двух словах нет загадок, на которые вы мастер, о чем у нас с вами будет еще речь впереди.
Вошла жена Михаила Михайлович Кира Андреевна, маленькая, радушная, как и муж, охотно показывавшая Званцеву свои искусно сделанные картины, выложенные из цветных перышек, великолепно передающие полутона, создавая стереоскопический эффект.
— Вы уж простите, наш гость дорогой, но за отсутствием профессорской столовой обедать будем на кухне.
— Не беспокойтесь, Кира Андреевна. Не так давно я рад был выкраивать себе рабочее место на кухне.
— Вы просто хотите меня утешить.
— Что вы, Кира Андреевна! Я просто к вам подлизываюсь.
— А вы еще и шутник. Садитесь напротив Михаила  Михайловича. Я наливаю вам тарелку.
Борщ оказался на редкость вкусным, флотским, с нарезанными кусочками сосисок.
После обеда вернулись в кабинет профессора.
— А теперь приступим к самому главному – к вашему роману “ФАЭТЫ”, — торжественно объявил профессор, стоя во весь свой богатырский рост.
Трудно было подозревать в его могучей фигуре тяжело больное сердце, о чем Званцеву предстояло узнать.
— Итак, — профессорским тоном начал Протодьяконов, — вы, вероятно, полагаете, что главным в вашем романе является гибель гипотетической Фаэны, а до этого непримиримая вражда континентов, легшая романтическим препятствием между двумя любящими сердцами. Не спорю, это важнейшие элементы вашего романа. Но позвольте  мне оценить в нем небывалый размах глобальных проблем, характеризующий тематическую динамику вашего творчества. Узкий критик-придира вправе обвинить вас в произвольном совмещении катаклизмов, в разные эпохи потрясавших нашу планету. Здесь и опускание Атлантиды и поднятие Анд, и, может быть, из-за появления Луны, неизвестно почему, чудом не упавшей на планету, уничтожив на ней все живое. Вы приписали это дружескому подвигу фаэтов и, по-моему, впервые показали не вражду космических цивилизаций, а их взаимопомощь.
Вошла Кира Андреевна:
— Я из кухни услышала громогласного мужа и, встревоженная, пришла просить разрешение принять участие в вашей беседе. Я ведь тоже прочитала ваш роман, Александр Петрович, и вам, может быть будет интересно женское суждение о нем.
— Конечно, Кира Андреевна. Надеюсь, Михаил Михайлович не будет против.
— А хоть бы и был против, — произнес Протодьяконов. — У нас дом с претензией на матриархат.
— Я просто хочу тебе помочь, Миша. А то у тебя положительный анализ романа звучит как обвинительная речь прокурора.
— Ладно, ладно. Я не отрицаю благотворного женского влияния.
— Я разделяю твое увлечение глобальностью романа. Но вы все время витаете в межзвездном пространстве. А меня привлекли захватывающие, местами страшные страницы. Показ варварского обычая вырывать сердце у живого человека! А ревность древней индианки? Или гибель Кары Яр в разверзшейся трещине?
— Ты права, Кира. Не следует забывать, как показаны древние индейские цивилизации ацтеков, майя и инков, с появлением там бога Кетсалькоатля, Кукулькана и Кон-тики – в одном лице главного героя, —  профессор снова начал увлекаться. — Важна помощь, оказанная древним людям пришельцами. Например, парус, изобретенный Гиго Гантом!
Званцев не решался вставить ни слова. Ему казалось, что говорят о каком-то другом, незнакомом ему произведении. И он подавлен был собственным размахом. А профессор продолжал:
— Вы непостижимо, в захватывающем сюжете показали величайшие драмы людской вражды, наряду с катастрофами грозной, беспощадной Природы, закончив оптимистическим аккордом плавания через Тихий океан на плоту Кон-тики, повторенного в наше время Туром Хеердалом.
— Это чудесные страницы, включая образ матери Моны, ставшей для людей Азии богиней, а для фаэтов олицетворением материнской любви, — вставила Кира Андреевна.
— Да, да! Это так, — отозвался профессор, не отвлекаясь от основной своей мысли и говоря: — Трудно поверить тому, как можно было воплотить события, разделенные тысячелетиями и космическими безднами в одной портативной, легко читаемой книжке. Но к моему удивлению и восхищению это сделано! — он остановился, тяжело дыша. — И еще одну проблему вы, если не решили, то поставили. От обезьяны ли произошел наш род людской? Не идет ли он от космических переселенцев, вольных или невольных? И тут я ловлю за руку вас, ребусника. Недаром, назвали вы своих героев Аве и Мада! И не так уж трудно прочесть их наоборот – АДАМ и ЕВА! Так вот где таился тайный замысел автора! Не космические Ромео и Джульетта с погибшей планеты Фаэны наши прародители? Дерзко, но чертовски здорово!
— Какая прелесть! — воскликнула хозяйка дома.
А муж ее все повышал голос:
— Я уже не говорю о впервые показанной бессмысленной космической войне обреченных фаэтов около безжизненного Марса, где части их удалось выжить в подлинно нечеловеческих условиях марсианских подземелий. Глубокий философский смысл заложен в освобождении их далеких потомков братьями по разуму с Земли, прародителями которых были фаэты Аве и Мада. Техника грядущих тысячелетий позволила переправить на Марс ненужные айсберги Антарктиды, и они принесли на поверхность безжизненной планеты воду и возродили там жизнь, вывели наверх подземных обитателей Марса, чтобы увидели они Солнце, хоть и далекое, но более теплое, чем близкий Юпитер, окунулись в водоемы, разбрызгивая бесценную в пещерах воду, по-детски радуясь обретенной свободе, подаренной марсианам землянами, не зная того, благодарно отплатившим за свое спасение от летевшей к ним и остановленной фаэтами в своем падении на Землю Луны. Так звучит в “Фаэтах” гимн космическому братству, гимн, как бы, кончающийся словами Нильса Бора: ”Если это и не так, все равно ядерное оружие надо запретить!”
Лицо профессора покраснело, на лбу выступила испарина. Он вытер лоб платком и бессильно опустился в кресло, держа руку на сердце.
Нельзя ему было с таким воодушевлением высказывать автору “Фаэтов” свое отношение к его произведению.
Кира Андреевна вскочила и стала отхаживать мужа, дала ему капли валокордина и нитроглицерин под язык.
Званцев чувствовал себя виновным, не решаясь уйти.
— Сейчас пройдет. У нас это бывает. Не по возрасту пылкий он человек, — суетясь, говорила Кира Андреевна.
Званцев не уходил до тех пор, пока Михаил Михайлович окончательно не пришел в себя.
— Вы уж простите меня, Александр Петрович. Напугал я вас. Уж больно увлекся.
— Да роман того не стоит, чтобы подвергать вас такой опасности.
— Нет, друг мой, роман стоит и большего. Он переживет нас с вами, и будет творить добрые дела.
Званцев покидал квартиру профессора глубоко взволнованный. Никогда он не слышал такого проникновенного отзыва на свои произведения. Он чувствовал, будто у него, как у эмов на планете Рела отрастают крылья.
Но жизнь охладила его.
Литературная критика не додумалась до всего того, что заметил  в его романах доктор технических наук. И некий начинающий литератор Марк Дейч в газете “Культура и жизнь” “разнес” роман “Сильнее времени”, приведя такие “убедительные” аргументы, как то, что главная героиня Вилена смахивает на западную кинозвезду, словно в этом кроется порочность, и актрисы кино не создают образы прекрасных женщин. И еще роняющая автора в глазах “критика” деталь: он описывает внешность героев, упоминая об их бровях. Должно быть, тот спутал эту выразительную часть лица с другими частями тела.
Званцев мог бы утешиться лишь тем, что его друг доцент Зигель, не касаясь чуждых ему литературных тонкостей, поместил в газете “За индустриализацию” краткий отзыв ученого на “Сильнее времени”, сославшись на профессора Протодьяконова, насчитавшего в романе сто дважцать открытий и изобретений, в основном, принадлежащих автору. Но никто, быть может, кроме некоторых читателей, не отгадал: ЧТО ЖЕ СИЛЬНЕЕ ВРЕМЕНИ?
Роман же “Фаэты” был  не замечен критикой. Чего нельзя сказать об издателях, которые многократно и охотно переиздавали его и в нашей стране и за рубежом.
Но не критики вдохновили Званцева на новые дела, а скромная профессорская семья, вложив в него новый заряд творческой энергии. И он уже готовился взмахнуть отросшими крыльями.

Глава пятая. Следы чужого разума
Они рассеяны по миру
Следы посланцев дальних звёзд: 
В Сахаре, сельве иль в Памире,
Причина для научных грёз.
Весна Закатова
 
Званцеву позвонил по телефону журналист Бобров из АПН.
— Александр Петрович, с вами просит встречи археолог-любитель из Швейцарии Эрик фон Дэникен. Он мечтает, как Шлиман, открыть с вашей помощью “космическую Трою”.
— Рад помочь, но я в раскопках профан.
— Думаю, он не в земле будет копаться.
Договорились об их приезде. Бобров взялся быть переводчиком. В его сопровождении к Званцеву явился невысокий вылощенный господин с прямым пробором прилизанных черных волос.
— Он читал все ваши статьи о гостях из космоса, — объяснял Бобров, — и теперь ездит по всем странам, где найдены эти следы, чтобы написать книгу с броским названием “Воспоминание о будущем”, где поделится с читателями всем тем, что сам увидит.
Редкие статуэтки “догу” из коллекции Званцева привели гостя в восторг, как и страница книги Анри Лота с автографом Гагарина на репродукции наскального изображения “Великого бога марсиан”.
— Я непременно побываю в Африке и найду это древнее изображение космонавта на плоскогорье Тассили, — обещал он.
Званцев, видя в нем энтузиаста-единомышленника, охотно делился с ним всем, что удалось найти в печати, похожее на следы пребывания на Земле в древности пришельцев из Космоса.
Гость внимательно слушал и, вынув из кармана “магнитофончик-записную книжку”, тихим голосом диктовал по-немецки услышанное.
— Скажите, профессор, — обратился он к Званцеву, — что вы думаете о дисках с письменами спиралью, найденных в Тибете? По сообщению японской статьи они расшифрованы в Китае: “Космическая эскадрилья в составе тысячи звездолетов потерпела аварию близ Земли и опустилась в Тибете, где пришельцы и остались. Маленькие, но воинственные, они отстаивали свою колонию. Постепенно вымерли, оставив расположенные геометрическими рядами могилки”.
— Я очень сомневаюсь в достоверности этой легенды. Мои японские друзья из “Космического братства” Иесуке Матсумуры ничего мне не сообщали об этом. Меня смущает авария с тысячей звездолетов и воинственное поведение низкорослых пришельцев, и даже то, как выглядят их захоронения.
— А это было бы так интересно, — разочарованно произнес Эрик фон Дэникен и стал прощаться с писателем.
— Я арендую в Давосе отель и приглашаю вас приехать ко мне в Швейцарию отдохнуть.
Спустя некоторое время его книга вышла в Европе, и Званцев получил экземпляр с дарственной надписью автора. А следом появилось и продолжение – “Обратно к звездам”.
Еженедельник “За рубежом” решил напечатать главы из книг фон Дэникена и попросил Званцева написать предисловие.
Званцев прочел подготовленный к печати текст и пришел в изумление от того, как Дэникен описывал свою встречу с ним. Касаясь легенды о дисках со спиральными письменами, он, заинтересовывая читателя, сообщал, что “русский писатель не сразу ответил на вопрос, а вышел с ним на улицу, посадил в свою старенькую машину, остановился на каком-то пустыре и, выйдя из машины и оглядевшись, сказал: “Вот здесь КГБ нас не подслушает, и я могу вами сказать, что мой друг, китайский академик, (приводилось никогда не слышанное Званцевым имя) расшифровал загадочные спиральные иероглифы, сообщавшие, что тысяча звездолетов потерпели аварию близ Земли...” (и так далее, как передавал Дэникен содержание “японской статьи”).
А Званцев уже получил ответ Матцумуры на свой запрос, – подобная статья в Японии никогда не появлялась...
Писатель пришел в замешательство. Ему не хотелось отвергать главы из книг Дэникена, и он в самой мягкой форме, поддерживая энтузиазм швейцарца, написал что тот, увлекшись, перепутал, что историю со спиральными письменами и аварией тысячи зведолетов рассказывал сам Званцеву, а он  выразил сомнение в достоверности этого.
Но дело с Тибетскими дисками на этом не закончилось. И через некоторое время к Званцеву заехал австрийский писатель Питер Красса, который остановился в Москве по дороге в Китай, собирая материал для своей книги. И он показал Званцеву фотографии загадочных дисков. Подлинной расшифровки записи на них, конечно, не было.
В Китае Красса встретили с недоумением и болезненно отнеслись ко всему, что касается Тибета, присоединенному к Китаю на несколько спорных основаниях.
Легенда о катастрофе космической эскадрильи не подтвердилась. Источником оказалась статья в советском журнале “Спутник” уфолога Вячеслава Зайцева из Минска, со ссылкой на сомнительную статью, не отвечая за ее достоверность.
Питер Красса издал свою книгу “Люди, как боги” и переслал Званцеву, где описал все, как оно есть.
Но привлекательность гипотезы о гостях из Космоса от этого не пострадала. Доказательством этому был телефонный звонок Званцеву:
— Александр Петрович? С вами говорит киносценарист Семичев Владимир Владимирович. Я русский, просоветский человек, родившийся и живущий в Стокгольме. По моему сценарию поставлен один из совместных шведско-советских фильмов. Сейчас я по поручению западно-германской киностудии “Континенталь-фильм” обращаюсь к вам за помощью.
— Чем я могу помочь немецкой киностудии? Я же не кинематографист.
— Нам помогут по договору с фирмой кинооператоры студии имени Горького. От вас ждем помощи классом выше.
— Что вы имеете в виду?
— Континенталь-фильм при содействии авиакомпании “Люфтганза”, оговорившей право первого показа продукции на своих лайнерах в воздухе, снимает фильм “Воспоминание о будущем” по книге Эрика фон Дэникена и моему сценарию. Но беда в том, что Эрик фон Дэникен попал в тюрьму.
— В тюрьму? — поразился Званцев.
— Иначе говоря, в долговую яму. Путешествие по Свету требует больших расходов. Он не заплатил по векселям, за что и сел. И еще за неправильное использование источников.
— Ах, вот  как! — вспомнил Званцев аварию тысячи звездолетов. — Разве за это сажают?
— Очевидно, вкупе с долгами, — заключил Семичев. — Мы снимем на пленку вас с вашими бесценными статуэтками, ровесниками египетских пирамид, и ждем вашего совета – чем бы закончить фильм?
Званцев дал согласие на съемку у себя дома и обещал подумать.
Он вспомнил, как во время работы над “Планетой бурь” жил в Ленинграде в Европейской гостинице в соседнем номере с профессором Флеровым из Палеонтологического музея Академии Наук СССР.
Они познакомились и вместе обедали в ресторане Европейской.
— Сочувствую вам, как “Возмутителю спокойствия”! Меня, как палеонтолога, заинтересовала фотография простреленного черепа неандертальца. Ранение в висок с вылетевшей противоположной височной долей, как и полагается при попадании пули такого калибра. Череп найден в Родезии и ему десятки тысяч лет. У кого было тогда огнестрельное оружие?
Профессор налил себе коньяку, выпил и сказал с упреком:
— Жаль, что вы не пьете. Я, несмотря на свой застарелый скептицизм, поверил вам. Только у космических пришельцев тогда могло быть такое оружие. Но ведь найдутся горе-скептики, которые усомнятся и зададут коварный вопрос.
Профессор опрокинул еще рюмку и, сощурясь, спросил:
— А кто докажет, что не в давние времена, а в дни колониального господства какой-нибудь пьяный надсмотрщик в родезйском руднике не устроил строптивым неграм показательную стрельбу из кольта по извлеченному из шахты черепу? — и он сердито отодвинул звякнувшую тарелку.
— Но экспертиза не выдвинула такой версии, — заметил Званцев.
— Не выдвинула, но могла выдвинуть. Жаль, что вы не пьете. Но все равно, я хочу вам помочь и лишить скептиков подобных аргументов.
— Буду благодарен. Но оппонентов слова не лишишь.
— А мы лишим, черт их возьми! — повысил голос Флеров, наливая себе еще рюмку. — Пью за вашу победу! Да они и не рискнут вступать с вами в спор, после того, как вы посетите меня в Палеонтологическом музее, и я покажу вам выставленный там череп древнего бизона сорокатысячелетней давности с пулевым ранением на лбу с гарантией, что оно сделано тогда, а не теперь.
— Разве может быть такая гарантия?
— Может, черт возьми, может! Дело в том, что этот бизон был здоров, как бык. И даже пуля в лоб его не сразила. На черепе отчетливо видна костная грануляция вокруг пулевого отверстия. Рана стала заживать! И каждый Фома неверующий может убедиться, что она была прижизненной, то есть сорок тысяч лет назад! Выпьем за здоровье древнего бизона, которого и пуля не берет, черт возьми!
В Москве Званцев побывал  в Палеонтологическом музее Академии Наук, нашел Флерова и тот, обойдя устрашающий скелет динозавра, подвел его к внушительному черепу древнего животного, где ниже рогов на лбу виднелось пробитое сквозное отверстие, окруженное концентрическим костным наростом заживления. Званцев направил туда фотографа, который сделал ему нужные снимки. При первой возможности он опубликовал их, вызвав приток посетителей Палеонтологический музей, которых череп бизона интересовал больше грозного динозавра.
Все это вспомнил Званцев к приходу шведского сценариста, пришедшего вместе с младшим братом, западногерманским журналистом, говорившим по-русски, в отличие от Владимира Владимировича, с акцентом. Он брал у Званцева для западногерманского журнала интервью.
Старший же Семичев, услышав историю с древним бизоном, выжившим сорок тысяч лет назад после пулевого ранения в лоб, пришел в восторг.
— Большего подарка Эрику фон Дэникену и нашему фильму вы сделать не могли!
— Почему вы с братом живете в разных странах? — спросил Званцев.
— Это не совсем так. Младший брат – моя база в Западном Берлине. Дело в том, что я живу в Стокгольме, но зарабатываю в Западной Германии.
— Как странно! — удивился Званцев.
— Элементарный расчет. В Швеции очень высокие налоги. В Западном Берлине у брата я плачу намного меньше. А по русским расстояниям Стокгольм и Берлин рядом.
Потом появились кинематографисты из студии имени Горького и засняли Званцева со статуэткой “догу” в руках.
Позже югославские журналисты побывали у Званцева, рассказав, что Эрик фон Дэникен благополучно выплатил долги своего кругосветного путешествия, его книги стали бестселлерами, издаваемые немыслимыми для Европы тиражами, и он стал мультимиллионером. Но от своих поисков следов гостей из космоса не отказался.
Недавно он выступал в Белграде и на заданный ему вопрос о пресловутых Тибетских дисках, о чем ему якобы рассказал Званцев, а писатель это отрицает. Швейцарец ответил:
— Званцев мой учитель. Я глубоко ему признателен. А отрицать его сообщение о Тибетских дисках писателю власти приказали.
Несмотря на этот дурно пахнущий курьез и собственное обогащение, Эрик фон Дэникен сумел объединить всех интересующихся возможными космическими контактами, и проводить ежегодно международные конгрессы по новой науке “Палеокосмонавтике”, возникшей из статей Званцева и книг Дэникена. В конгрессах принимали участите серьезные ученые. Но Званцев приглашения на эти конгрессы не получал.
Зато авиакомпания “Люфтганза” позаботилось, чтобы он побывал в ее представительстве на территории ВДНХ, и по их утверждению, ему первому показали отснятый фильм “Воспоминание о будущем”.
Несмотря на ряд оплошностей, он произвел на Званцева большое впечатление.
Но через некоторое время ему пришлось заняться этим фильмом вплотную.
Ему позвонила кинорежиссер Центрнаучфильма Тамара Ежова, которую он знал по Ленинграду, когда она увлеченная “Лунной дорогой”, уговорила его выручить Клушанцева и способствовала появлению “Планеты бурь”.
— Лунник! — дружески обратилась она к нему. — Судьба снова сталкивает нас. Я по службе должна выпустить на русском языке фильм “Воспоминание о будущем”, но киностудия без вас обойтись не может, и уполномочила меня обратиться к вам с просьбой согласиться быть консультантом.
Званцев, естественно, отказаться не мог.
И для него началась интересная работа. Он познакомился с техникой монтажа и озвучивания, для которого был приглашен лучший диктор телевидения Игорь Кириллов.
Званцев устранил нелепости, допущенные Дэникеным и постановщиками фильма, вроде превращения переданного им примитивного наскального изображения – символику космического корабля, в рисунок советского художника с космонавтом в скафандре и летающей тарелкой над ним, взятым из того же журнала  “Спутник”. К счастью, легенда о дисках в Тибете в фильме не упоминалась.
Фильм вышел на экраны и имел небывалый успех. Домашние хозяйки забывали о кастрюлях, увлеченные космическими проблемами.
Один из руководителей Госкинопроката говорил Званцеву после очередного просмотра.
— Вы совершили чудо! Ни один нашумевший боевик не имел такого успеха, как ваш научно-популярный фильм.
Конец пятой части

Часть шестая. Крылатое племя
   
Живет мечты крылатой племя
Горячих, ищущих людей,
Кто, обгоняет своё время,
Кто на пороге новых дней!
  
Для них – грядущего рассветы,
Времён минувших слабый след.
Найдут искатели ответы
На все загадки прошлых лет.
  
Пусть встанут новые вопросы,
Чтоб острой мыслью их решить.
На “корабле наук” — “матросы”,
И бурей их не устрашить!
  
В шторм рвутся к цели, в мир открытий,
И будут тайны все открыты!
сонет А. Казанцева 
  
Глава первая. Аноним 
Кто он? Пришелец далей звёздных,
Приют нашедший у людей?
Иль недугом  страдает  грозным?
А может  просто чародей?
Весна Закатова
 
 Возвращаясь поздно вечером к себе домой, Званцев обнаружил в почтовом ящике тетрадь рисовальной бумаги, исписанной мелким, но четким почерком. Текст сопровождался тщательно и умело сделанными чертежами. Подписи, если не считать неразборчивой закорючки, под рукописью не было.
Дело касалось древнего метагалического сооружения Стоунхендж близ Лондона. Оно, подчиненное какому-то четкому замыслу, состояло из огромных, не встречающихся в этой местности плит, когда-то доставленных сюда неведомым путем из далеких гор. Расположенные попарно по кругу, они образовывали между собой щели, куда в строго определенное время проникали солнечные лучи. Ученые сделали вывод, что это не просто давний языческий храм, а древняя обсерватория, позволявшая вести небесные наблюдения.
Автор анонимной рукописи пошел много дальше и проанализировал план сооружения, состоящего из нескольких концентрических кругов.
Остроумным геометрическим приемом автор показал, что из этого плана можно получить параметры солнечной системы!
Стоунхендж сооружен свыше двух тысяч лет назад полудикими племенами древних бриттов. Они безусловно не могли заложить в свое сооружение такие недоступные им знания. И зачем?
Не веря самому себе, Званцев повез рукопись профессору Протодьяконову. Тот, заинтересованный, оставил ее у себя на пару дней, чтобы разобраться.
В назначенный день Званцев приехал к нему на квартиру. Михаил Михайлович встретил его с лукавой улыбкой:
— Ну, опять вы дали мне возможность расшифровать ваше имя под этой тщательно заполненной тетрадью. Захотелось разыграть симпатизирующего вам профессора?
— Что вы, Михаил Михайлович! Это не Аве и Мада. Я не имею никакого отношения к этому исследованию. Тем более, что я привез вам продолжение, снова подкинутое мне в почтовый ящик.
— А ну-ка, ну-ка! Какой еще сюрприз вы мне приготовили?
— В том-то и дело, что не я, а неведомо кто анализирует пентаграмму, получающуюся геометрически из плана Стоунхенджа и почему-то нарисованной на старинной картине Дюрера “Меланхолия”.
— Это даже интереснее, чем розыгрыш, в котором Дюрер принять участие не мог.
— И все же каково ваше мнение о первой части рукописи?
— Она ошеломляет. Я мог допустить, что это сделали вы. Но предположить, что древние бритты закладывали астрономические параметры в расположение своего сооружения невозможно. Это становится в ряд с вашими статуэтками древних космонавтов “догу”, как доказательство межпланетного общения. Но пентаграмма, видимо, замахивается на большее.
— Именно так, Михаил Михайлович. Пентаграмма имеет универсальный характер применительно к земной Природе. Я думаю, что хорошо было бы поставить такой доклад в Обществе испытателей природы у Дружкина.
— Они никогда не заслушают анонима.
— А ведь ничем другим, кроме инопланетного вмешательства этого не объяснить.
— Да, гости из космоса стучатся в дверь.
— Кто стучится в дверь? — заглянула в переднюю Кира Андреевна. — Здравствуйте, Александр Петрович.
— Это был иносказательный стук, — объяснил муж.
— Миша, что же ты не проводишь гостя к себе?
— И то! В ногах правды нет. Пойдем сядем, поищем ее в этой самой пентаграмме.
Пентаграмма была разносторонним пятиугольником, полученном при разделении окружности на 11 частей (исходя из того, что π = 22/7) фигурой с основанием из трех частей, двух длинных боковин тоже по три части, идущих от нее вверх и двух малых по одной части у вершины. (Так: 3+3+3+1+1 = 11). Эта странная фигура, заложенная в плане Стоунхенджа, оказывается, лежит в основе множества природных построений, что было непостижимо угадано Дюрером и отображено в его известной картине “Меланхолия”.
По телефону Протодьяконову позвонила Танюша, жена Званцева, и передала Саше, что обнаружила в почтовом ящике третью анонимную тетрадь.
Званцев с Протодьяконовым переглянулись.
— Извините, Михаил Михайлович, не терпится. Поеду, посмотрю. И, если не возражаете, позвоню, вам по телефону.
— Да, пожалуйста, вы меня раззадорили. Я ведь человек увлекающийся. А тут “черная маска” от науки, — и он улыбнулся.
Званцев приехал домой и, даже не сняв уличной куртки, углубился в третью тетрадь анонима.
В ней его ждал новый сюрприз.
Построение пентаграммы содержало основной угол, аноним назвал его “альфа”. Так этот угол или кратные ему углы присутствовали во всех геологических образованиях Земли, и вообще во всем, что на ней существует.
Званцев позвонил Протодьяконову и услышал возглас удивления в трубке.
А на следедующий день в 7 часов утра его поднял с постели телефонный звонок.
— Простите, Александр Петрович. У меня только что кончилась смена, и я звоню вам из дежурки. В другое время телефона у меня не будет, а на автомат у меня монет нет.
— Да кто это говорит? И чем служить могу?
— Я тот автор, который передал вам частями, чтобы вас заинтересовать, свою работу о Стоунхендже, Терешин Валентин Фролович, бывший офицер Советской армии. Я надеялся, что вы посмотрите мою работу. Неужели это просто чепуха?
— Нет, Валентин Фролович. Я познакомил с ней крупного ученого. Он весьма заинтересовался ею.
— Могу ли я поговорить с вами или с ним?
— Да приходите хоть сегодня в 9 часов. Адрес вам известен. Дверь рядом со знакомым вам почтовым ящиком.
— Да, я знаю, — на полном серьезе ответил Терещин. — В 9 по московскому времени буду у вас.
И точно в 9 у входной двери раздался звонок.
Званцев много читал о свидетелях посадок НЛО, якобы видевших космических пилотов, малорослых, с большими головами и огромными, косо расположенными глазами. И теперь он ошеломленно смотрел перед собой.
Перед ним стоял маленький, пропорционально сложенный человечек, не более полутора метров ростом, с мелкими чертами несколько скованного лица.
Званцев провел его к себе в кабинет и достал подброшенные в его почтовый ящик тетради.
— Не скрою, вы поразили нас с профессором Протодьяконовым своими запредельными для современной науки исследованиями. Расскажите, кто вы такой, владеющий такими знаниями?
— Я просто исследватель-любитель. Образование мое – танковое училище. После окончания нес службу в Кубинке, на танковом полигоне. Живу там, в военном городке вместе с женой и дочерью. Из армии ушел, не сочтя себя способным для несения военной службы. К такому выводу пришел, когда на моих глазах на Минском шоссе под машину попала женщина с ребенком, а я, стоял рядом, оцепенел от ужаса при виде мчащейся машины, и не сумел спасти несчастную, которую мог и должен был вытолкнуть из-под колес. Такие офицеры в армии не нужны, и я подал в отставку.
Званцев слушал необычайную откровенность незнакомца и размышлял о его странностях, начиная со службы в армии, куда людей его роста не берут, скованности лица и этого приговора самому себе, рассказанного едва знакомому человеку.
— И где же вы теперь, после Кубинки?
— Во главе старичков и старушек, охраняющих склады под Новым Арбатом.
— И занимаетесь Стоунхенджем?
— Я им заинтересовался еще в армии. Теперь в охране времени для этого прибавилось.
— Но почему вы обратились ко мне, далекому от таких проблем?
— Я прочитал ваш рассказ “Марсианин”, как он пришел к вам и в доказательство того, что он с Марса, передал рукопись, написанную неведомой письменностью на неизвестном языке, который не мог выдумать один человек. Расшифровать рукопись взялся у вас академик, прочитавший с помощью электронно-вычислительной машины иероглифы майя. Вот я и сыграл с вами в Марсианина по вашей схеме.
Званцев с удивлением смотрел на своего гостя. Недавно к нему приходил “Иисус Христос”, оказавшийся техником по телевизорам из Львова, обнаружившим в себе необыкновенную силу внушения и вообразившим себя Иисусом Христом. Так не с подобным ли случаем он имеет теперь дело?
Гость, словно прочел его мысли:
— Не считайте меня за сумасшедшего. Я – не Александр Македонский и не Наполеон, а дилетант, исследующий Стоунхендж, которым вы с вашим профессором заинтересовались, — с некоторой жесткостью сказал он.
— Я успел позвонить ему до вашего прихода, и он ждет нас, если вы ничего не имеете против.
— А на чем мы поедем? На метро? Я забыл свой проездной билет. Вам придется заплатить за меня.
— Поедем на моей машине. Бесплатно.
— Но шофер – это лишние уши.
— Без шофера.
— Тогда другое дело. В пути можно поговорить.
— Конечно. Я не знал, что вы засекречиваете свою работу.
— Надо, чтобы они не узнали об этом раньше времени.
Званцев не понял кто такие “они”, но не стал допытываться.
В машине, несмотря на отсутствие шофера, разговор не клеился. Терешин сосредоточенно молчал, и лицо его из скованного превратилось в каменное.
Только во дворе гостиницы “Украина”, где Званцев оставил машину, входя вместе с ним в подъезд, он услышал реплику загадочного гостя:
— Наконец-то мы под защитой крыши.
— От кого мы должны защищаться. Вы что-то не договариваете, Валентин Фролович.
— Я и так сказал много лишнего, — буркнул Терешин, и лицо его опять окаменело.
Званцев пропустил его вперед, и он прошагал мимо дежурной к лифту.
— Мальчик! Мальчик! Куда? Вернись! — погналась за ним толстая тетя.
Терешин обернулся, и она на мгновение онемела, заговорив потом крикливо:
— Нельзя же так, гражданин хороший, без спросу. Здесь подъезд не какой-нибудь, а с охраной. Сказать надо к кому пожаловать хотите и по какому-такому поводу.
Терешин молчал и зло смотрел на дежурную.
Подошел Званцев и все объяснил.
— Вас-то я еще намедни приметила, с бородкой. А мальчишки здесь постоянно шастают. Гляди в оба. А энтот-то, что с вами, какой народности будет?
— Марсианин, — неожиданно выпалил Терешин.
— Скажи пожалуйста! И откуда только ни понаедут, — говорил строгий страж подъезда, открывая своим ключом дверцу лифта.
Профессорская квартира была на четвертом этаже рядом с лифтом. Протодьяконов сам открыл дверь, пропуская гостей в переднюю.
Никакого удивления внешний вид Терешина у него не вызвал.
Они сели втроем за стол, как когда-то с Герловиным, и разложили тетради рисовальной бумаги, исписанные четким мелким почерком.
— Вы меня извините, Валентин Фролович. Александр Петрович знает, какой я дотошный придира. Восхищаясь вашими выводами, я проверил все ваши математические приемы. Я сам увлекался “Арифметикой” Диофанта, решая его замысловатые задачи непременно давними арифметическим способом, хотя значительно проще было бы воспользоваться тригонометрическими функциями или алгебраическими приемами. То же самое у вас. Вы остроумно решаете свои проблемы, не прибегая, ни к тригонометрии, ни к высшей алгебре. Вот, например, здесь. Насколько проще прийти к вашему выводу через тригонометрические функции, а не блестящим, но допотопным методом.
Терешин слушал с безжизненно равнодушным лицом, казалось бы, безучастный к замечаниям профессора.
Михаил Михайлович закончил свои “придирки” словами:
— Вы представляетесь мне человеком не от мира сего. Но расскажите мне о себе. Ведь то, что рассказал мне по телефону о вас Александр Петрович выходит из ряда вон. Такой блестящий исследователь и сидит в сторожке подвалов Нового Арбата. Я не Бог весть какая птица, но заведую лабораторией в Институте физики Земли, и предлагаю вам место инженера в моей лаборатории. Мы включим в наш план вашу тему и вы, получая куда больше, чем за охрану складов, будете заниматься только своей теорией, чему отдавали до сих пор свой досуг.
Терешин задумался, по его невыразительному лицу пробегали тени:
— Я очень благодарен вам, Михаил Михайлович. Но я вынужден отказаться. Мне не разрешают принять ваше предложение.
— Кто не разрешает? — в один голос спросили и Протодьяконов,  и Званцев.
— Мои убеждения. Я не могу принять подаяния.
— Помилуйте, какое же это подаяние! — запротестовал Протодьяконов. — Эдак я от профессорского жалованья должен отказаться.
— Мне, с недостатком моих знаний, занимать инженерную должность не пристало, — сказал маленький человечек, гордо вскинув голову.
Профессор не стал настаивать.
Кира Андреевна пригласила утренних гостей на кухню:
— Позвольте предложить вам второй завтрак. Ленч, говоря по-английски.
Терешин, не произнеся ни слова, направился следом за ней на кухню и первым уселся за стол.
Яичницу с ветчиной он уплетал за обе щеки с видом явно голодного человека.
— Подкиньте меня до Белорусского вокзала, — попросил он Званцева, садясь в его машину.
— Скажите, Валентин Фролович. Почему вы отклонили предложение Михаила Михайловича? — спрашивал Званцев в пути. — Вы ведь нуждаетесь в средствах. И почему, как мне показалось, удивились, когда он пользовался тригонометрическими функциями?
— Потому что не имел о них представления.
— Вы меня удивляете, Валентин Фролович. Разве в танковом училище вас не знакомили с тригонометрией?
— Может быть, — уклончиво ответил Терешин и замолчал.
Званцев ломал себе голову. Кто же сидит с ним рядом? Бывший офицер, которого не могли взять в армию из-за малого роста? Выпускник танкового училища, где не знакомили с тригонометрией? Почему его квартира в военном городке при танковом полигоне, куда без пропуска не войти? Как понять его визит к писателю, после прочтения фантастического рассказа о якобы побывавшем у него марсианине?
Не побуждаемый никакими вопросами Терешин вдруг заговорил:
— Вы думаете я все это сам написал?
— Почерк явно ваш. И чертежи тоже.
— Я только записывал. Это все мне “они” подсказали. Вот почему я не мог пойти в лабораторию профессора.
“Бедняга! — подумал Званцев. — Он, конечно, болен, и приписывает собственные озарения внешним неведомым силам, влияющим на него.”
— Я принесу вам удивительное решение задачи древнеегипетских жрецов бога Ра, которую должен был решить каждый, кто становился жрецом, запертый в каземат с колодцем Лотоса. Не найдя решения, он там умирал. Вы напишите об этом рассказ, а то я не сумею.
— Охотно, — согласился Званцев, подумав, что так сможет помочь маленькому гордецу. — Разумеется, это будет наш общий рассказ, и вы получите гонорар.
— При условии, что там будет значится мой псевдоним.
— Пожалуйста. Это ваше право. Какой же?
— Мариан Сиянин. Пишется Мар-точка-Сиянин.
— Однако! — воскликнул Званцев, но сдержался и больше ничего не сказал. Но подумал:
“Недаром, знакомство сразу же началось с отрицания, что он ни Александр Македонский, ни Наполеон, (а Марсианин, в чем не признался, предоставляя Званцеву самому убедиться в этом). И он будто подвержен чьему-то влиянию из Космоса, выполняя свою миссию на Земле. И не так уж все невероятно!” И Званцев снова вспомнил о техника по телевизорам из Львова, уверявшего, что он Иисус Христос ”.
В следующий раз Терешин явился без предупреждения, умоляя спрятать его от погони... от самого вокзала. Званцев уверил его, что у него он в безопасности.
Званцев понимал ограниченные возможности Терешина, которому не пробиться на страницы серьезных научных журналов, и открытие его останется втуне. И он задумал помочь любителю от науки.
— Вот мы с вами создаем рассказ на предложенную вами тему, — обратился он к успокоившемуся Терешину.— Отчего бы вам не взять в соавторы молодого энергичного ученого? Он научно оформил бы вашу работу, пробил ее публикацию, сделал общим достоянием.
— Я не собака на сене. Но где его взять, такого?
— У меня есть на примете кандидат геологических наук из Куйбышева, которого я мог бы заинтересовать вашими открытиями. Это Владимир Иванович Тюрин, кандидат наук, в литературе – Авинский, по фамилии матери. Я бы опубликовал вашу совместную статью в альманахе “На суше и на море”.
— Я готов с ним познакомиться.
Так Званцев создал обещающее научное содружество, сумев заинтересовать ученого Стоунхенджем, послужившим усилиями Авинского созданию научного направления “альфаметрики”, сулившей переворот в некоторых областях знания.
Но в поэзию крылатой мечты вмешалась грубая проза.
После празднования нового 1974-го года Терешин явился к Званцеву понурый, расстроенный.
— Что случилось Валентин Фролович? — спросил Званцев.
— Стыдно сказать, Александр Петрович, выгнали меня со службы.
— Почему?
— Старички мои и старушки из военизированной охраны Новый год решили встретить. И перепились все, а тут проверка нагрянула. Ну, и меня в шею, хотя я и не пью. У нас не принято.
— Где у вас? — спросил Званцев, едва не добавив (на Марсе?)
— Из Пучежа я. Есть такой богом забытый городок на Волге без железной дороги. Но нравы там строгие. Виноградники не растут, а из хлеба вино гнать грешно.
— Значит, вы теперь свободная птица. Место в лаборатории Протодьяконова за вами.
— Это исключено. Я уже отказался. Они мне там не помогут. Я уже договорился с братом в Пучеже. Будем вместе русские печи класть. Их теперь делать не умеют.
— С братом? В Пучеже? Печи? — не смог скрыть удивления Званцев. — А как же Авинский?
— Мы с ним обо всем договорились. Статья для вас уже готова. А его с альфаметроикой куда дальше моего заносит.
— Я на это надеялся. Наш рассказ “Колодец Лотоса” выходит из печати. Оставьте адрес, куда перевести гонорар.
— Это хорошо. Я костюм себе куплю.
Из Пучежа Званцев получил большую биографическую работу Терешина о местном изобретателе-самоучке, сыне волжского бурлака, первым в мире предложившем в ХIХ веке подводную лодку и многое другое, из чего до нас дошел его планиметр. Интересно, что он закончил жизнь редактором газеты “Петербургские новости”. Званцев передал рукопись в серию “Замечательных людей” “Молодой гвардии”, но некоего Зарубина в списке замечательных людей, о ком надлежало писать, не оказалось...
Он с горечью рассказал об этом Протодьяконову.
— Что делать, — вздохнул профессор. — В этом маленьком “марсианине”, или в человеке, воображающем себя им, больше способностей, чем допускает наша косность.
Летом к Званцеву в краткий свой визит в Москву зашел Терешин с журналом “Наука и жизнь”. Он расшифровывал помещенный там ребус, как послание инопланетян.
Услышав неприятие этого Званцевым, он ушел, хлопнув дверью.
В письме, присланном из Пучежа, он всячески оскорблял Званцева, издеваясь над “его жадными старческими мозгами, способными лишь на тесто в пироге, пользуясь чужой начинкой”. (Имеется в виду рассказ “Колодец Лотоса”).
Званцев в ярости на самого себя разорвал письмо на мелкие куски и оставил его без ответа.
Спустя месяц пришло от Терешина новое письмо, где он, как прежде, просил о всяческой помощи, но делал приписку, что извинений за прошлое письмо не будет.
Званцев снова не ответил “Мар. Сиянину”.
Авинский поддерживал с ним связь, но самостоятельно поднял альфаметрику на высоту прогнозов полезных ископаемых на Земном шаре, делая об этом доклады в Англии и Америке.
Профессор Протодьяконов скоропостижно скончался. Но Кира Андреевна с находившимся в Москве Герловиным решили, оберегая Званцева, ему о кончине Михаила Михайловича не сообщать.

Глава вторая. Еврокон
Фантасты первых стран соединяйтесь,
Чтоб заглянуть в грядущего окно!
Кларк, Бредбери, Ефремов, Лем и Званцев.
В романах ваших видится оно.
Весна Закатова
 
Третий Конгресс фантастов Европы проводился в Польше, в городе Познани.
Рано утром через вестибюль отеля, где остановились делегаты конгресса, проходил человек, уже в летах, с седеющей бородкой, в тренировочном костюме, и выбегал на незнакомую улицу, сворачивал в парк и через полчаса возвращался обратно, даже не запыхавшись.
Званцев никогда, где бы он ни был, не пропускал утреннего оздоровительного бега с обязательным ледяным душем и гимнастикой по системе Миллера после него, сохраняя в свои годы былую бодрость и энергию.
Он приехал в Познань в составе советской делегации, вместе с претендующим на верховенство фантастом Парновым и секретарем правления московского отделения Союза писателей, приключенцем Кулешовым, по своему положению, возглавлявшем делегацию.
Заседания конгресса проходили в зале, где каждому участнику вручался радиоприемничек с несколькими кнопками, позволявшими слушать через наушник перевод выступления оратора на любом европейском языке.
В фойе на стеклянной витрине были выставлены книги участников конгресса, Еврокона, как называли его сокращенно.
Осмотрев книжную выставку, Званцев положил туда привезенную с собой книгу “Фаэты”. Никто, конечно, ее не читал, и могли только посмотреть на ее обложку в издании Детгиза.
Лидер европейских фантастов Станислав Лем, на родине которого проводился Еврокон, из Кракова в Познань не приехал. И Званцев вспоминал о его приезде в Москву и встрече с ним.
Его космические дневники Иона Тихого ставили его в один ряд с советскими фантастами, бредящими космосом. Роман “Магелланово облако” о дальнем космическом рейсе делал его соратником Ефремова и Званцева. Но в его “Возвращении”, вернувшиеся через долгий срок, по парадоксу времени Эйнштейна, деятельные космонавты застают на Земле застывшее скучающее общество пресыщенных благополучием людей, не знающих конфликтов и не стремящихся к ним. Люди из бурливого прошлого не находят себе места среди них и снова покидают Землю. В этом Романе Лем оказывается совсем другим.
В развернувшейся дискуссии со Званцевым и другими советскими фантастами Лем отстаивал право фантаста на “веерное творчество”. Сегодня он пишет роман о победе коммунизма на планете, а завтра наоборот – торжестве капиталистических отношений, о вечном конфликте богатства и нищеты. А в третьем романе видит какие-то иные основы общества без всякого насилия, принуждения и власти вообще.
Званцев, в ту пору еще не пришедший к пониманию многоликости литературы, где равноправно могут сосуществовать любые ее формы, доказывал тогда с позиций социалистического реализма, что такой “флюгерный писатель” не поднимается выше всех направлений в политике и философии, а просто не имеет собственной позиции, и ему не к чему звать читателей.
Но в личном общении Станислав Лем, превосходно знавший с детства русский язык, был приятнейшим и веселым человеком. Так, после устроенного в его честь приема в ресторане, он, изрядно подвыпив, согласился ехать ночевать не в гостиницу, а к своему соседу по столу, автору “Генератора чудес” Юрию Александровичу Долгушину, работавшему в войну в институте у Званцева с Иосифьяном на монтаже сказочных радиостанций частотной модуляции А-7.
Отвозил Лема к Долгушину домой Званцев в своей машине, а они вдвоем, сидя на заднем сидении, распевали русские, хорошо знакомые Лему, песни.
Ожидаемой новой встречи Званцева с Лемом в Познани не получилось.
Зато ждали его встречи неожиданные.
Все делегаты Конгресса обедали в одном ресторане за счет гостеприимных хозяев.
Званцев шел по проходу к своему столику, где уже сидели Парнов и Кулешов, когда дорогу ему преградил высокого роста плечистый поляк. 
— Ну, истинный Петр Григорьевич идет! — воскликнул он. — Шурочка, здравствуй! Я – Татур. Твой школьный  товарищ и друг Стасик.
— Стасик! — только и мог вымолвить Званцев от изумления. — Ну и здоров же ты!
— Я – кавалерийский офицер. Был у немцев в плену. В газете прочитал, что на Конгрессе будет Александр Званцев. Но не знал ты ли это? И пришел в ваш ресторан, чтобы убедиться. И вдруг смотрю, идет сам Петр Григорьевич. Он, конечно, уже не живет. Значит, это ты идешь. Как Витя? Как Магдадина Казимировна? Тоже не живет? Ах, как жаль! Она же полька! Да ты почти поляк. Впрочем, чему дивиться. Тебе под семьдесят, а мне и того больше. А ей было бы под сто. Так долго мало кто живет.
Найденный “Шурик” усадил друга за стол, не обращая внимание на косые взгляды своих соратников, и, продолжая оживленно вспоминать со Стасиком далекие годы и давно забытых людей. О многих он говорил “не живет”, многих не помнил.
Но лошадей Званцевского двора он, страстный лошадник, назвал всех по именам. И “коренного”, великолепного рысака Шалуна, и пристяжных, и несравненную Точеную, с которой Шурик выиграл приз на ипподроме.
— Надо ли так выставлять напоказ былое богатство вашей семьи? — тихо шепнул Званцеву Кулешов.
— А я родителей не стыжусь, — ответил Званцев. — Отец, инвалид Красной армии, был признанным общественником подмосковного города, мать, заслуженная учительница, награждена Орденом Ленина.
— То прекрасно есть, — воскликнул Стасик. — Она же дочь польского революционера, помню, гусарского полковника, сосланного в Сибирь за восстание 1863-го года. У тебя, Шурик, есть родня в Польше – Курдвановские. Можно познакомить с моим соседом. У него родословная рода Курдвановских на триста лет встарь. Я буду просить его прислать тебе ваше генеалогическое дерево. Оно у него на стенке висит.
— Только этого вам не хватало, члену партии, — прошептал Кулешов.
Но слова его утонули в поднявшемся шуме.
Кто-то вошел в ресторан, сразу окруженный людьми. Татур встал и, обладая завидным ростом, разглядел через их головы.
— То ж космонавт ваш, что прямо в космос вышел над Землей.
— Алексей Леонов! — воскликнул Званцев. — Он мне недавно первый значок космонавта вручал.
И он стал пробираться к Леонову между столиками. Тот увидел его, вышел навстречу, обнял и расцеловал.
— Вот как приобщаться надо к чужой славе, — сказал Парнов Кулешову.
Татур неодобрительно посмотрел на него.
Леонов подошел к столику:
— Мне машину открытую дали. Поехали гуртом город смотреть.
— Стасик, поедем? — предложил Званцев.
— Никак не можно, — замотал головой Татур.
— Но почему?
— Я град знаю.
— Вот и хорошо. Будешь нам рассказывать.
— Не можно, — твердил Стасик. — Ботинки свадебные.
— Так ведь не пешком. В машине.
— Ни. Жмут они.
— Свадебные и жмут? Ты что, женился недавно?
— Ни. Ни разу. Ботинки есть, свадеб не было.
Леонов ждал. Старые друзья распрощались, обещая писать друг другу.
Но переписка их прервалась, с появлением “Солидарности“ во главе с Лехом Валенса, и генеалогического дерева старинного рода внук полковника Курдвановского так и не получил.
И еще нашла его в Познани новая заместительница Главного редактора издательства “Молодая Гвардия” Инесса Федоровна Авраменко, приехавшая ознакомиться с работой конгресса.
— Почему вы не бываете больше у нас? — спросила она Званцева, выходя из зала после утреннего заседания.
— Это вопрос не ко мне, а к вашему руководству, Инесса Федоровна.
— Боже мой! Оно же полностью сменилось! Мне поручили увидеться с вами на Конгрессе.
— Для этого не требовалось ехать в Польшу.
— Не будьте таким ершистым. И дайте мне слово, что зайдете ко мне в издательство и покажете свою последнюю книгу. Я быстро читаю и верну вам.
— Я просто подарю вам авторский экземпляр.
— Тогда я приглашаю вас на сегодняшний вечерний просмотр немецкого фильма “Воспоминание о будущем”.
— Спасибо. Фильм, хоть и немецкий, но я имею к нему некоторое отношение.
— Тем более. Тогда вы меня пригласите.
— Будем вечером смотреть по взаимному приглашению. После моего выступления на вечернем заседании, на которое я тоже вас приглашаю.
— С удовольствием принимаю оба ваши приглашения.
Еще утром в номер Званцева вошел озабоченный Саша Кулешов.
— Поговорить надо, Александр Петрович, — многозначительно начал он.
— Всегда готов, Саша, — отозвался Званцев.
Саша Коган (Александр Петрович Кулешов в литературе, куда войти помог ему Званцев первыми публикациями в альманахе “На суше и на море”) свободно владея французским языком, (мать была известной переводчицей с французского) и, близкий к спортивным кругам, постоянно сопровождал спортивные делегации за рубежом.
В последние годы, пройдя в Союз писателей, он преуспел в его коридорах и даже стал секретарем правления Московской писательской организации.
— Вы должны мне помочь, Александр Петрович, как школьному другу вашей Танюши. Я, как руководитель советской делегации, попал в безвыходное положение. Советовался с Еремеем Иудовичем Парновым, и мы оба решили, что только вы можете разрядить обстановку.
— Да что такое у вас приключилось, что за детективный сюжет?
— Дело в том, Александр Петрович, что руководство Конгресса обратилось ко мне с негласной просьбой, чтобы вы отказались от предусмотренного на сегодня выступления. Оно по каким-то высшим соображениям для них нежелательно.
— Но это же идет вразрез со всеми принципами, заложенными в международную организацию, и что за опасность грозит конгрессу из-за моего выступления?!
— Не знаю, но представление мне сделано официально. Я сам ломал голову. Быть может, вчерашнее общение в ресторане с бывшим кавалерийским офицером играет роль? Недаром при инструктаже в ЦК нас предостерегали от общения с местным населением.
— Это же друг моего детства! — возмутился Званцев.
— Вы знаете, кем он был в детстве. Но не знаете, кем он стал теперь.
— Слушайте, Саша! Вы имеете дело не с мальчиком, а с человеком, прошедшим, в отличие от вас и Парнова, через огонь и воду, и медные трубы. Для меня совершенно ясно, о чем вы беседовали с Парновым и кому нежелательно мое выступление, причем даже неизвестно о чем! Я не забыл его провалившейся попытки запретить мне через партком выступать по телевидению. Так же обречена на провал и эта попытка, ставящая вас, оказавшегося у Парнова на поводу, в ложное положение. Я ведь могу сегодня во всеуслышание заявить об этом.
— Умоляю вас не делать этого! Ради нашей с Таней дружбы не делайте этого! Я вам все расскажу, во всем признаюсь. Я выдумал про руководство Конгресса, хотел предотвратить политический скандал. Парнов пригрозил выступить после вас и разгромить ваше выступление. Как будем мы выглядеть перед всеми фантастами Европы? У советской делегации, как и в писательской среде, нет единства? Это же позор!
— Позор в том, что вы и теперь пытаетесь воздействовать на меня.
— Да нет же, нет! Я хотел избежать скандала. Деритесь дома, а не здесь!
— От выступления я не откажусь. На шантаж не поддамся, — твердо отчеканил Званцев.
Кулешов понуро вышел из номера.
Выступление Званцева состоялось в назначенное время при переполненном зале Конгресса.
Он говорил о силе крылатой мечты, зовущей в светлое будущее. О просторах космоса и далеких братьях по разуму. О недопустимости войн в грядущем и об общем стремлении людей к миру и красоте.
И тотчас Парнов потребовал внеочередного слова. Западные писатели посовещались в президиуме, и, не предвидя ничего дурного, предоставили Парнову трибуну.
Парнов с кипящей яростью, если не сказать с пеной у рта, набросился на предыдущего оратора, то есть на Званцева, не называя его по имени:
— Это лживая, замазывающая действительность фантастика. Далекими от реальной жизни идеями она пытается убаюкать читателя, не давая ему мыслить, гася в нем собственное “я” и стремление к свободе.
Парнова слушали с недоумением, хотя нашлись и такие, кто похлопал ему.
Сосед Инессы Федоровны Авраменко, из числа, как и она, гостей Конгресса, удивленно спросил ее:
— Как это может быть? Ведь они оба из одной советской делегации!
Авраменко нашлась и ответила:
— Напрасно думают, что у нас в Советском Союзе все мыслят по одному шаблону, и что нет у нас никакой свободы слова. Как видите, мы не боимся вынести наши разногласия на международный форум.
Она рассказала об этом Званцеву, когда вечером они сидели рядом в этом же зале, где теперь демонстрировался первичный вариант фильма “Воспоминание о будущем”.
Званцев болезненно ощущал устраненные им в советской версии огрехи. Авраменко их не замечала:
— Это поразительно интересно! Но почему вы отдали все это немцам вместо того, чтобы публиковать в нашем советском молодежном издательстве.
— Десять лет двери его были закрыты для меня. Там силу забрали Парновы и иже с ними.
— Для всех место найдется. И для вас в первую очередь.
— Я приду с книгой, как обещал.
На следующий день Конгресс заканчивал свою работу. Весь состав президиума покинул свои места, предложив любым участникам Конгресса занять их, а председательствовать попросили Званцева.
Ему была вручена поощрительная международная премия Еврокона.
Более высокая “Золотые крылья”, была присуждена Парнову.
Но Званцева это нисколько не задело.
Значительно больше тронуло его, что по выходе из зала его ждала румынская делегация, чтобы поздравить фантаста Званцева с наступающим его семидесятилетием. Дело обошлось без ресторанных тостов и юбилейных речей. Просто сердечно относящиеся к нему люди пожали ему руку, пожелали здоровья на многие годы и вручили его рассказ “Взрыв”, изданный отдельной книжечкой на румынском языке.

Глава третья. Тореадор в кресле
Не бык был вызван на арену,
А только “Час быка”.

Министр культуры и кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Демичев, инженер по образованию и обещающий политик, поручил референту представить ему досье на писателя Ивана Ефремова, которого он намеревался пригласить для “отеческой беседы”.
Референт старательно выполнил поручение и подобострастно докладывал шефу:
— Профессор Иван Антонович Ефремов, 1907-го года рождения, награжден Сталинской премией, как ученый, создавший новую науку палеонтологов — тофономию о закономерностях залегании останков доисторических обитателей Земли.
— И что дает эта модная наука? Какую пользу?
— Он знал где искать доисторические кости, и возглавляя палеонтологическую экспедицию Академии Наук СССР, открыл в пустыне Гоби кладбище динозавров, живших свыше 70 миллиона лет назад.
— С кем он там встречался, за границей?
— Такими сведениями не располагаю, Петр Нилович.
— А надо располагать. Почему его после таких научных успехов потянуло на литературу? По чьему совету или поручению?
— Не могу знать. Видимо, больное сердце заставило его отказаться от таких экспедиций, и он посвятил себя научной фантастике, сразу встав в авангарде советских фантастов.
— Больное сердце! — усмехнулся Демичев. — У нас половина академиков старики с больным сердцем. Так что им всем бульварными романами заняться?
— Академик Обручев два романа написал.
— Так он о доисторических животных писал, а Ефремов о своих динозаврах только один рассказик написал, и то о тени их. А романы о чем?
— Есть о древнем Египте. Есть о будущем обществе. “Туманность Андромеды”, например, о коммунизме. Или “Лезвие бритвы” – занимательно, вроде о наших днях.
— А “Час быка”?
— Не читал, Петр Нилович.
— Надо прочесть. И мне передать с вашими замечаниями. Писателя будем к нам приглашать для беседы.
— На ковер, значит?
— На арену. И “шпагу” мне приготовьте. Бык, говорят, опасный, — с улыбкой закончил Демичев.
Но референт за шутку это не принял.
И Ефремов свое приглашение к министру культуры за шутку тоже не принял. Он догадывался, что предстоит серьезный бой за право фантаста рисовать будущее, как он его себе представляет.
— В отношении землян, как вы знаете, Александр Петрович, — говорил он Званцеву, советуясь по поводу предстоящей встречи, — я безукоризнен. Члены земного общества встречаются у меня с колонией землян, много веков живущих на другой планете в условиях тоталитарного режима.
— Вот тут то вам и придется ответить, какой современный режим вы имели в виду.
— Китай, великого кормчего Мао-Цзедуна.
— Вас могут обвинить, в том, что это может вызвать нежелательные ассоциации. — Защищайтесь, нападая. Потребуйте засекречивания стенограмм двадцатого съезда, вызывающих “нежелательные ассоциации”. Захватите с собой Великую Сталинскую конституцию. И заложите вкладкой гарантию свободы слова. Спросите министра к чему, по его мнению, призывает роман: к устоям свободного коммунистического общества или к угнетению людей силой? Что в нем выглядит уродством? 
— Мне будет не хватать там вас, Александр Петрович. Мне легче было написать роман с этих позиций, чем доказывать, что я не верблюд.
— А вы скажите, что вы не верблюд, а бык, и не боитесь даже шпаги тореадора.
На этой шутке, не подозревая, что она уже прозвучала в кабинете министра, друзья-фантасты расстались.
Но около Ефремова вертелись другие “соратники”, явно радуясь, что флагман фантастики наступил на муравейник, вызвав там переполох.
Кабинет министра культуры СССР ничем не напоминал ни муравейник, ни арену для корриды, где сидели тысячи людей, жаждущих кровавого зрелища игры со смертью смельчака в ярком наряде.
Все тихо и спокойно было в приемной, где никто не ждал приема.
Иван Антонович, большей, могучий, вошел туда, ощущая неловкость от своей громоздкости.
Маленький, по сравнению с ним, референт поздоровался и суетливо нырнул в кабинет, пообещав, что доложит министру о приходе профессора.
Через минуту он открыл дверь и пригласил писателя войти, пропуская его мимо себя.
Демичев встал из-за стола и вышел Ефремову навстречу:
— Рад приветствовать в вашем лице, Иван Антонович, первого нашего фантаста и выдающегося ученого с мировым именем. Я с восхищением прочел ваш последний роман “Час быка” и хотел бы поделиться с вами своими впечатлениями. Прошу вас, садитесь на диван, а я сяду на стул перед вами.
— Я признателен вам, Петр Нилович, за готовность побеседовать со мной.
— Это я никогда не забуду общения с таким гигантом мысли и тонким художником, как вы, с неподражаемым полетом фантазии, мечты и провидения.
— Вы несколько преувеличиваете, Петр Нилович.
— Нисколько. Я просто хочу, чтобы вы почувствовали вес и значимость каждого написанного вами слова. Вы, наверное, ждали, что я буду нападать на вас, упрекать за невольно вызванные ассоциации не так давно пережитых нами дней, осужденных нашей партией. Я не стану этого делать, а хочу просить вас служить нашему делу построения коммунизма, как мирного общинного строя. Именно вы, ваш авторитет, ваш талант, как никогда важны в этом святом деле. Нашей партии нужны такие богатыри, как вы, бойцы-философы, способные овладеть сердцами миллионов людей, воодушевив их на великие свершения. Посмотрите с этих позиций на свой, обсуждаемый роман. Все ли в нем отвечает задачам, о которых я говорю. Думаю, что у вас найдется больше претензий к нему, чем я мог бы высказать.
— Я никогда не считаю достигнутое конечным.
— Слова не мальчика, а мужа, не пустослова, а мыслителя, к кому прислушиваются миллионы людей, о которых я говорил. И я хочу, чтобы вы, уходя отсюда, почувствовали особую свою ответственность перед ними за все, что в состоянии сделать. Я благодарю вас за все сделанное и жду решающего прорыва в вашем творчестве. Если вы не возражаете, то мой шофер отвезет вас домой. Желаю вам здоровья и успеха в вашем столь значимом творчестве. Мы верим вам. Мы уверены в вас.
Ефремов уходил, если не окрыленный, то взволнованный, думая, что он сделал и что надо еще успеть сделать.
Проводив маститого гостя, министр вызвал референта:
— Позаботьтесь, чтобы из издательских планов и библиотечных рекомендательных списков был изъят роман “Час быка”, — хмуро сказал он.
  
Это был страшный для Званцева телефонный звонок.
Оргсекретарь Московского отделения Союза писателей Виктор Николаевич Ильин, бывший генерал КГБ, позвал к телефону жену Званцева и попросил подготовить мужа к известию о кончине Ефремова.
— Ты знаешь, Саша. С Ефремовым плохо, — отводя глаза, — начала она.
— Почему об этом звонит Ильин, а не Тася, жена Ивана Антоновича? Он умер? — холодея, догадался Званцев.
И он помчался на квартиру Ефремова. Застал в слезах Таисью Иосифовну и по-мужски спокойного сына Ивана Антоновича Аллана.
На поминках за накрытом в кабинете Ефремова столом Званцеву выдалось сидеть рядом с Еремеем Парновым, который не скупился на похвалы в адрес покойного.
Через месяцы, Званцев вспомнит об этом, когда тот же Парнов откажется за недостатком времени от участия в комиссии по литературному наследию Ефремова. Другие его поклонники, присутствовавшие на похоронах, позже проявили себя по иному.
Ефремов был мечтателем, увлеченным романтикой Востока. Он написал несколько романов об Индии, которые не публиковал, но давал читать Званцеву. И перед кончиной завещал жене, чтобы прах его после сожжения тела, развеять над Гангом, где он никогда не был.
Таисья Иосифовна не могла отказать себе в праве посещать могилу любимого мужа, и она сочла возможным выполнить его завещание частично: прах его похоронить не в Москве, чего он не хотел, а в Ленинграде, на Карельском перешейке в Комарово, где Дом творчества писателей.
Выполнив через несколько дней после кончины мужа эту печальную миссию, она вернулась в Москву, где ее ждал нежданный удар.
Открыв на звонок дверь и с облегчением подумав, что кто-то пришел из друзей, будет с кем перекинуться словом, ошеломленно застыла на пороге.
Перед нею стоял офицер КГБ, а за ним несколько человек в такой же форме.
— Из Комитета госбезопасности. Вы будете гражданка Ефремова Таисья Иосифовна?
— Да, я. А что такое?
— Третий день сюда приходим. Хоть розыск объявляй.
— Я в Ленинграде мужа хоронила.
— Не путайте, гражданка. Госбезопасности известно, что он в Москве умер.
— Он так завещал.
— С завещанием разберемся, когда обыск у вас произведем. Посторонитесь, пожалуйста.
— Этого не может быть!
— Еще как может, — усмехнулся офицер, пропуская в квартиру помощников.
С ужасом смотрела она, как принялись они за свое мрачное дело, переворачивая вверх дном священный для нее кабинет великого, как она считала, писателя и ученого.
— Почему? За что? — в отчаянии обращалась она к скуластому, узкоглазому офицеру. — Он же лауреат Сталинской премии, дважды кавалер Ордена трудового Красного знамени, профессор! Кроме того, умер.
— Раз умер, брать не будем. Вас, если понадобится, допросят. Звания и регалии во внимание не принимаются.
Сотрудники госбезопасности брали с полок от пола до потолка книги, перелистывали их, вытрясали, убеждаясь нет ли чего между страниц и бросали на пол.
Рукописи и Ефремовские, и переданные для рецензирования, не читая складывали, чтобы забрать с собой.
Ящики стола выворачивали, содержимое высыпая на стол или тоже на пол. Заинтересовались сигнальной лампочкой от лифта, завалившейся между инструментами.
— Так! — многозначительно протянул офицер. — А рацию где прячете? Не запирайтесь. Все равно найдем.
— Это же от лифта. Иван Антонович купил и не успел в домоуправление передать.
— А кому надо по рации успел передать?
— Я вас не понимаю.
— И понимать нечего. Дача где?
— Да нет у нас дачи!
— Раз нет, здесь искать будем.
Разгромив кабинет, перешли в другие комнаты, и только к вечеру, забрав несколько книг, рукописи и,  оставив телефон следователя, уехали.
Таисья Иосифовна была в полной растерянности, подавленная, растоптанная.
Приехал сын Ивана Антоновича мужественный, весь в отца, Аллан и они вдвоем старались привести в порядок кабинет. На помощь им пришел ученик Ефремова и друг их дома Петр Константинович Чудинов, палеонтолог, доктор наук, только что вернувшийся из экспедиции.
И больше никого ни на другой, ни в последующие дни не появлялось в словно зачумленной квартире.
Исключение составил лишь Званцев, с возмущением узнав о горьком событии.
— Никого из писателей, друзей или учеников, — жаловалась Тася приехавшему Званцеву, — ни Аркадия Натановича Стругацкого, ни Еремея Иудовича Парнова и других, кто без малого у Ивана Антоновича каждый день бывал, можно сказать, дневал и ночевал, теперь не видно. Все, как отрезали.
— Я этого так не оставлю, — пообещал Званцев.
— Что можно сделать, Александр Петрович? Как остановить летящий на тебя паровоз? Под колеса броситься?
— Нет, Таисья Иосифовна. Есть еще правда на свете!
И, вернувшись домой, сел за письмо в Политбюро о недопустимом надругательстве над наследием выдающегося писателя, единственного, кто написал роман о коммунистическом обществе, только что скончавшегося, но чья память растоптана никем не санкционированной враждебной советскому обществу акцией. Она приведет к лишению читателя произведений яркого, уносящего в желанные дали писателя, если произведения его окажутся под запретом. И это тогда, когда он не может сказать ни слова в свое оправдание и слова его заключены только в том, что он написал. Долг Партии защитить пропагандиста ее идеалов и одернуть проводников былых, осужденных ею методов.
Написав обращение в Политбюро, он решил посоветоваться с Ильиным, с которым был в хороших отношениях. Бывший генералу КГБ, отсидев в одиночке восемь лет в пору репрессий, мог бы отредактировать письмо.
— Виктор Николаевич, я не хочу думать, что плюю против ветра. Ведь вышли же вы на свободу. Значит, все-таки есть правда на свете!
Ильин внимательно прочел письмо:
— Александр Петрович, я ни в коем случае не советую вам отправлять такое обращение. Постарайтесь быть подальше и не вмешивайтесь. Уж я-то это знаю.
Но как раз этого-то Званцев не хотел. Словом, сделал по Корану: посоветовался (правда, не с женщиной), и поступил наоборот.
Он не отнес письмо в экспедицию Приемной ЦК, где оно могло попасть равнодушному функционеру, который предпочтет, по Ильину, с КГБ не связываться.
Званцев просто отправил письмо по почте, казалось бы, наивно рассчитывая, что, по якобы существующей традиции, оно будет зачитано на заседании. И члены Политбюро поймут, что имеют дело с вредной провокацией, когда, даже после смерти, писатель, неоправданно преследуется.
Страстное письмо Званцева произвело даже неожиданное для него действие. Раздался телефонный звонок:
— Александр Петрович, с вами говорит заведующий административным отделом ЦК, на котором сходятся КГБ, суды и прокуратура. Мне поручено передать вам, что ваше письмо зачитано на заседании Политбюро, и его члены согласились с вашими аргументами и оценкой произошедшего. КГБ дано указание не повторять подобных ошибок, министерству культуры – сохранить в планах издательств издание произведений Ефремова и не допустить изъятия его книг из библиотек. В отношении же того, что обыск был проведен без формального права, скажу вам, что передо мной лежит прокурорский ордер на проведение обыска с собственноручной распиской на нем жены Ефремова. Видимо, находясь в шоке, она не поняла на чем ставит подпись. В заключение передаю вам благодарность Политбюро за вашу инициативу. Можете при надобности звонить мне, — и он назвал номер  телефона.
Известие об удаче обращения Званцева в защиту Ефремова сразу стало известно в издательствах и в первую очередь в “Молодой Гвардии”.
Когда он пришел туда к заместителю главного редактора Инессе Федоровне Авраменко, которой перед тем, как пообещал в Познани, подарил свой роман “Сильнее времени”, она встретила его словами:
— Приветствую бесстрашного рыцаря Справедливости. И, прежде всего, хочу сказать, что прочитала ваш роман и решила, что вы – наш. И нелепость – не издавать вас. И, чтобы загладить нашу вину, договорилась с директором Юрием Николаевичем Ганичевым об издании вашего трехтомника. Директор просил вас зайти к нему.
Опять не ждал Званцев такой удачи. О собрании своих сочинений он не помышлял и собирался бороться за собрание Ефремова. И показал Авраменко свой новый сонет:
  
ФАНТАСТ
памяти Ивана Ефремова
Он был всегда мечтателем.
Высок его полёт,
Бойцом, правдоискателем,
И ненавидел гнёт.
  
Сквозь тьму тысячелетия 
Он мыслью проникал, 
И прошлое высвечивал, 
Как будто там бывал.
  
Заглядывал в грядущее,
В далёкие века
Мечтою всемогущею,
Бурлящей, как река.
 
Писал отменно хорошо!
И полный силы, вдруг ушёл...
Авраменко прочла сонет и тяжело вздохнула.
— Рад возвращению блудного сына в вашем лице, — сказал вместо приветствия Ганичев. — В борьбе за Ефремова вы показали, кто вы есть. А мне говорили, что вы сволочь. Авраменко предложила издать ваш трехтомник. Я согласен, но вы сами перебили себе дорогу. Для собрания сочинений у нас, так сказать, одноколейный путь, и после ваших усилий вверху, пустим по нему раньше вас пятитомное собрание Ефремова, а потом ваше пойдет.
— Если бы я это раньше знал, я так же поступил бы.
— Не сомневаюсь. Но это не мешает предложить нам ваше новое произведение.
— Я подумаю, — пообещал Званцев.
— Вы не возражаете, если мы введем вас в редакционный совет издательства?
— Готов работать с вами.
— Добро! — закончил директор.

Глава четвертая. Неистовый златоуст
Был он характером неистов,
Горячей речью увлекал.
Любил Шопена, Баха, Листа,
Вёл интереснейший журнал.
 
Званцев помнил высокого роста капитана в военной шинели, появившегося в журнале “Техника – молодежи” в роли заместителя главного редактора. Это был поэт Вася Захарченко, с которым свяжет Званцева многолетняя дружба.
Владимир Иванович Орлов, главный редактор "Техники - молодежи", поднимающийся по номенклатурной лестнице, вскоре был назначен на пост на пост главного редактора газеты “Культура и жизнь”, а Василий Дмитриевич Захарченко стал вместо него главным редактором журнала. Во главе его он пробыл тридцать лет, сделав журнал любимейшим чтением молодежи.
Журнал преобразился и внешне и внутренне. Именно в нем впервые печаталась “Туманность Андромеды” Ефремова и “Визитные карточки с других планет” с гипотезами Званцева.
Василий Захарченко, человек увлеченный, много взял от своего отца, видного инженера, соратника изобретателя лампочки накаливания – Ладыгина, с кем вместе они запускали первый Петербургский трамвай. В этой семье Вася свободно овладел французским языком и знал английский. Это позволило ему с пользой бывать за границей, всемерно обогащая материалом свой журнал.
Во время пребывания в Индии он, добился поездки на Цейлон в Шри-Ланка, чтобы встретиться с живущим там прославленным английским фантастом Артуром Кларком, автором нашумевшего фильма “Космическая Одиссея”.
Просоветски настроенный англичанин был рад русскому редактору, предлагавшему ему страницы своего журнала.
Кларк высоко чтил подвиг Гагарина и увлекался “Космическим лифтом”, прочтя в журнале Захарченко о предложении советского инженера, отразив это в своем новом романе.
Захарченко же обещал печатать перевод этого романа, приглашая Кларка приехать в Москву.
Артур Кларк принял это приглашение, и Званцеву привелось увидеться с ним на встрече Артура Кларка с московскими писателями.
— Я разделяю с русскими коллегами, — говорил он, — их стремление высказать в научно-фантастическом произведении ценные и осуществимые идеи, как делал ваш Циолковский. Я горжусь, что, следуя его примеру, показал в своем романе впервые осуществленный спутник связи, то есть искусственный спутник, удаленный от Земли на тридцатьтысяч тысяч километров, когда он обегает Земной шар точно за один его оборот, за сутки. Практически, все время находится над одной его точкой, как бы, стоя на месте. А это и нужно для спутников связи. Ныне они уже летают в космосе. Им принадлежит будущее. В новом романе я использую идею одного вашего инженера, предложившего “Космический лифт”, действующий за счет земной тяжести и центробежных сил от вращения Земного шара. У меня он решает проблему общения с орбитальными станциями, откуда стартует звездолет “Гагарин”. Мне помогают в моей работе ваши журналы и наша электронно-вычислительная машина, которую мы называем “Компьютер”, — и он показал слушателям рулон перфорированной бумаги, испещренный печатными знаками. — Это очень умная машина. Она не только записывает то, что я набираю на клавиатуре, но и подсказывает мне, сколько раз на странице я употребил слово “который”, где повторился, словом, редактирует меня. Я передаю этот рулон моему другу мистеру Захарченко и сожалею, что не имел для своего компьютера программы перевода на русский язык.
Василий Дмитриевич Захарченко, отвечал ему по-русски, а приглашенный переводчик переводил Кларку на английский язык:
— Я благодарю нашего друга Артура от имени советских читателей за бесценный подарок, который мы переведем и напечатаем в самое ближайшее время.
Кларк дружески распрощался с советскими, как он называл их, друзьями, и уехал в Шри-Ланка на принадлежащую ему туристическую подводную базу, где он организовал для энтузиастов подводные экскурсии над дном тропического моря.
Его роман появился на страницах “Техника – молодежи”.
Захарченко позвонил Званцеву:
— Саша! Беда! Роман Кларка напечатали за рубежом.
— Какая ж в том, Вася, беда? Право первой ночи ты использовал.
— Мне не до шуток, Саша. Вызывают на ковер. В большое ЦК. Главных редакторов всех изданий.
— Так если всех, то безопасно.
— Напротив. Подозреваю образцово-показательный разгром.
— Так за что? За границей тебя перепечатали. Ну и что?
— А то, что Артур посвятил свой роман академику Сахарову. Я это посвящение снял, а за рубежом крупным шрифтом выделили. Говорят, Зимянин рвет и мечет. Ты знаешь его?
— Когда он был редактором “Правды”, а я свою первую статью о космосе там публиковал, меня ему представили. Низенький и невзрачный.
— Такие всегда опасны. Однако, этого знакомства для заступничества маловато.
— Повод ничтожный, но для того, чтобы на твоей шее въехать в рай по случаю своего назначения на высокий пост секретаря ЦК, достаточный.
— Моя вина, что я не отговорил Артура. Он, может, удружить хотел. Нашему трижды Герою, отцу водородной бомбы и ядерного щита роман посвящал, не задумываясь, что Сахаров стал символом зреющих перемен...
— Как всегда, Вася, ты преувеличиваешь одну сторону. Думаю, что Кларк именно символу наших зреющих перемен и посвящал свой роман, думая таким способом воздействовать на молодые умы твоих читателей.
— Ну, не знаю... — протянул Захарченко.
Совещание главных редакторов состоялось у Зимянина в ЦК КПСС. И он в назидательно разгромной речи гневно указал на серьезную политическую ошибку главного редактора “Техника – молодежи”, напечатавшего чужое нам произведение, посвященное первому диссиденту Союза.
Тотчас ЦК Комсомола освободил Захарченко от обязанностей главного редактора “Техника – молодежи”, которые он блестяще выполнял тридцать лет.
Для Зачарченко это было, хоть и ожидаемым, но страшным ударом. Ведь не весь напечатанный роман был идеологически порочен, а только неизвестное большинству читателей посвящение, в журнале неопубликованное. Инцидент был крайне раздут, очевидно, в узких личных целях.
Званцев понимал, что для Захарченко это глубокая трагедия, когда его, отдавшего все силы и энергию половины зрелой жизни становлению журнала, выбрасывают пинком в зад по надуманному поводу.
А главное, журнал, которому бы катиться по наезженному пути, сразу, если не потерял лицо, то потускнел, завилял, как потерявший рулевого.
Званцев негодовал, готовый обратиться с протестом в Политбюро, доказать, что принцип, которым, очевидно, руководствовался Зимянин, порочен.
И, прежде всего, опровергнуть в таком письме появившееся в Сталинское время утверждение, будто “незаменимых людей нет”. Оно придумано в годы репрессий в их оправдание! Ведь хватали первых людей государства. А во все времена оказывались незаменимые люди. Жизнь продолжалась, но уже не так, как при них. Кто заменил Пушкина, который и столетие спустя питает творческую мысль своей страны? Кто заменил Петра Первого в России? Как низменно выглядят его наследники! Кто для Франции заменил Наполеона? Или в древней Греции Александра Македонского, мечтавшего не просто о завоеваниях, а об Империи Света, основанной на высшей морали, чего не понял даже его учитель Аристотель?.. Кто и как, наконец, заменил Ленина?
“Конечно, мне можно возразить, — рассуждал Званцев, размышляя над возможным письмом. — Неправомерно, дескать, сравнивать Захарченко с великими людьми. Но первая цель – опровергнуть лживую формулу “незаменимых – нет”, противопоставить ей – “все живущие – незаменимы”. Незаменима каждая родная мама для своего ребенка. В редких случаях мачеха окажется на высоте, и все равно будет не такой, как была бы мама родная. Незаменимы были и Ломоносов, и Кулибин, незаменимы ушедшие артисты. Любого руководителя можно сменить, но не заменить его “я” и тот след, который он оставил бы в жизни или на своем посту. Заменить или сменить совсем не одно и то же. Жизнь во всех случаях продолжится, но пойдет уже иным путем. Как всегда, крайние формулы “незаменимых – нет” и “незаменимы – все” не верны.
Нет нужды в конкретном случае равнять Захарченко ни с Пушкиным, ни с Александром Македонским. Надо рассмотреть его на своем месте. Какая польза в его снятии? Нагнать страху на всех главных, убедить их, что пройденный путь ничего не значит, если ты споткнулся? Ведь одного взгляда на вышедшие без Захарченко журналы достаточно, чтобы понять близорукость такого подхода! И что на своем месте Захарченко был незаменим”.
Но прежде, чем написать обо всем этом письмо в Политбюро, Званцев хотел встретиться с Васей, и боялся увидеть его раздавленного случившимся.
И он позвонил ему, готовый приехать к нему, но Вася ответил:
— Я сам к тебе приеду. Дело есть.
Какое может быть дело у отставного, уничтоженного редактора? Или есть еще порох в пороховнице?
И Захарченко, как обещал, приехал:
— Ну, Саша, ты как в воду глядел. Выспался на мне Зимянин, как новый руководитель идеологического фронта, и угодливые комсомольские вожаки поспешили убрать меня ко всем чертям. И теперь я свободный художник, вроде тебя.
— За книгу стихов засядешь?
— Этого мне мало. Я ведь к тебе не плакаться пришел, а за твоей приветственной статьей в связи с выходом в свет нового журнала “Мир приключений”.
— Думаешь пробить? У меня, даже с помощью Леонида Соболева ничего не получилось. Явочным порядком ежегодный альманах “Мир приключений” стали выпускать.
— Вот он у меня под ногами и болтается. Журнал дают, а против названия издательство “Детская литература” протестует. И я решил его назвать “Чудеса и приключения” – “ЧП”.  Союз писателей у себя во дворе в былых конюшнях помещение дает.
Званцев смотрел на него и узнавал прежнего неистового Васю Захарченко, не скисшего, не поникшего, не упавшего духом после потери кресла, а ринувшегося в бой за новое издание. Протестующего письма в Политбюро не требовалось.
В короткий срок он создал журнал “ЧП”, собрал коллектив энтузиастов, находил сенсационный материал, завоевал читателей.
И как прежде был незаменимым оратором, порой упиваясь собственной речью, не слыша и не видя ничего вокруг. Но говорил всегда пылко, содержательно, незаменимый “рыцарь крылатой мечты”.

Глава пятая. Пан-профессор
Не все на свете удается,
Сбываются не все мечты.
И примириться нам придётся
С приходом ночью темноты.
 
Пульс у Танюши упал до 40 в минуту. Чувствовала она себя скверно, еле двигалась, задыхалась.
Заботливый, всегда внимательный врач Литфонда Анатолий Исаевич печально констатировал:
— Блокада сердца. Сигнал мозга попадает в предсердие, но до желудочка не доходит, идет в обход по клеткам мышц и задерживается. Потому замедленный ритм. Мы ничего сделать не можем.
Это был страшный приговор.
Началось хождение по медицинским светилам. Одним из них был профессор Сыркин, к которому с направлением на консультацию из Поликлиники Литфонда и явились супруги Званцевы. Они всегда ходили к врачам вместе.
Профессор, знаток проблем нарушения ритма сердечной деятельности, был очень внимателен, но особых надежд не вселил.
Тем не менее, Званцев решил отблагодарить его.
Узнав его адрес, он отнес ему на квартиру одну из своих книг с авторской надписью, вложив в нее купюру в пятьсот рублей.
Со стыдом он получил эти деньги по почте обратно с запиской Сыркина:
“Такой договоренности не было. Я консультировал больную по просьбе Литфонда, а за книгу спасибо”.
Званцевы узнали, что в институте под руководством профессора Бураковского есть доктор Григоров, специально занимающийся блокадой сердца.
Попали к нему на прием по рекомендации доктора Люде, работающего там же.
— Ну, вы еще ничего. Своим ходом, не на носилках прибыли, — ободрил профессор пациентку. — Тут или гормональное лечение, или операция на сердце с подключением к нему электрического стимулятора. В приемной сидит в прошлом худощавый молодой человек, он прошел курс лечения. Посмотрите на него. И скажете мне ваше решение.
Выйдя из кабинета профессора, Званцевы поняли Григорова. При одном взгляде на молодого человека Таня пришла в ужас, представив себя в таком состоянии.
Молодой парень превратился в груду мяса и жира. Несколько подбородков подпирали голову, распухшие руки и ноги не вмещались в рукавах и штанинах, выпирая из них. Былая ладная одежда лопалась на нем.
Званцевы вернулись в кабинет.
— Я не могу стать таким чудищем. Согласна на любую операцию, — сказала Таня.
— Побочное действие гормонального лечения. Я потому и попросил вас взглянуть на пациента. Значит, поставим вам кардиостимулятор, — пообещал профессор.
И Таня легла в клинику. Она занимала боковой корпус старинной Первой Градской больницы, куда Саша попал после первого припадка эпилепсии.
Но операцию назначали не сразу. Проводили предварительные исследования. Тревожно тянулись дни ожидания.
Званцев бывал у жены каждый день. Он не мог иначе.
Да и она нуждалась в нем, хотя и была поразительно стойкой, не раз удивляя врачей. Так, при двух родах акушерки и доктора вместо крика роженицы, слышали от нее шутки и слова ободрения, хотя, казалось бы, страдалица сама нуждалась в этом...
Супруги сидели в холле, рассказывая друг другу, он о скучных издательских делах, а она о том, чем была взволнована.
— Не могу забыть прелестной девушки из нашей палаты. У нее был врожденный порок сердца. Должны были поставить искусственный сердечный клапан. Она все прихорашивалась перед операцией, словно в театр собралась, попросила у меня губную помаду, свою в волнении не могла найти. И такую красивую повезли на каталке в операционную. А оттуда в такой же каталке – в морг. У нас вся палата была в шоке. До сих пор в себя прийти не можем.
— Разве Григоров занимается и клапанами?
— Нет. Из шести коек палаты только две за ним. Я и мясник с рынка.
— Мясник? У вас же женская палата.
— Женщина-мясник. Здоровенная такая. Ей мясо рубить надо, и блокада сердца для нее – катастрофа. На Григорова вся надежда.
— И для нас тоже.
— Ты знаешь, — со смехом перевела Таня разговор, — здесь нравы более, чем свободные.
— Как тебя понять?
— Разговорились мы с одним больным из мужской палаты. Вечером. Идем по коридору. Из дверей процедурной выскользнула сестра, а за нею вышел дежурный врач, и при виде нас, приглашает: “Можете заходить. Кушетка освободилась”. Я рассмеялась и говорю: “Спасибо. Это не для нас!”
— А что твой спутник?
— А он на полном серьезе: “А почему? Ведь операции у нас у обоих будут на сердце...” Остальное я понять была должна. Я поняла, и пожелала ему спокойной ночи.
— Вряд ли он спал спокойно.
— Я тоже плохо спала. Все чудилась мне девушка с накрашенными губами на операционном столе.
Пребывание Танюши в клинике задерживалось.
— Григоров сказал мне, — объясняла она, — что поставит мне один из шести, посланных ему из-за границы аппаратов типа “Деманд”, поскольку блокада у меня неполная, и сердце порой начинает само биться нормально, а эти аппараты при этом сами выключаются.
Но высланные самолетом умные аппараты где-то застряли, и заинтересованные родственники ждущих операцию пациентов, предпринимали отчаянные поиски пропавших в пути стимуляторов.
Званцев по-прежнему ежедневно приезжал на свидание в клинику. Танюша тяжело переносила бесплодное ожидание. Выписаться домой было нельзя. Потеряешь место в палате, и обратно не попадешь. Сашины посещения скрашивали больничные будни.
На беду началась эпидемия гриппа, и в клинике объявили карантин.
Но Званцев не привык отступать.
Недавно с ним произошел курьезный случай, который подсказал ему необычный план действий.
По телевидению регулярно шла популярная юмористическая передача “Кабачок тринадцать стульев”, и один из актеров, играющий роль “Пана профессора”, гримировался прямо под Званцева. Та же бородка, те же очки, и лицом схож.
И вот однажды  при  спуске по метромосту Званцева обгоняет автомашина ГАИ и делает знак остановиться. Удивленный, ничего не нарушивший Званцев, съехав с моста, затормозил у Лужников.
Машина ГАИ остановилась впереди. Из нее вышел инспектор и подошел к открывшему окно Званцеву. Взял под козырек, отрекомендовался:
— Я давно за вами еду, все жду, когда вы что-нибудь нарушите. Ан нет! Образцовое соблюдение правил! Скрупулезное! Даже не верилось. Захотел посмотреть, что за водитель такой собранный? Перегоняю, гляжу, а за рулем сам “Пан-профессор” сидит. Ну, я не выдержал, решил остановить. Благодарность Пану-профессору объявить за образцовую езду.
— Я вовсе не Пан-профессор. Это актер под меня гримировался. Я писатель  Александр Званцев, фантаст.
— Так это еще лучше! — восхищенно воскликнул инспектор. — Скажите, как дела с тунгусским метеоритом? Очень вы меня своей гипотезой заинтересовали.
— Пока только она объясняет все аномалии тунгусского взрыва.
— Вот это здорово! Попрошусь туда, в экспедицию. Спасибо, товарищ профессор. Спасибо, товарищ Званцев.
И теперь Саша вспомнил этот забавный эпизод и с былым мальчишеским озорством решил использовать свой профессорский облик, чтобы не прерывать свиданий с изнемогающей в ожидании женой.
В доме были белый халат и белая операционная шапочка. И он облачился в это одеяние, надев на шею еще и фонендоскоп от прибора для измерения давления.
В таком виде сел в машину и поехал в Институт Бураковского. На площади Гагарина, объезжая стоящие перед светофором машины, заехал колесом за разделяющую полосу. Инспектор на этот раз за ним не ехал, а стоял на посту. Раздался свисток. Званцев, как был в халате, с фоноскопом на груди, вышел из машины и направился к строгому стражу дорог. Тот при виде его, издали закричал:
— Можете ехать, товарищ профессор.
Так он прошел первую проверку.
В вестибюле, где по случаю карантина задерживали всех посетителей, он спокойно прошел мимо них, бросив на ходу дежурной с повязкой на рукаве:
— На консультацию.
Услышав вслед:
— Проходите, товарищ профессор.
Ладно, хоть “Пан-профессор” не сказала!
И в таком виде предстал перед сидящей в палате на койке женой, никак его не ждавшей.
Ежедневные визиты Званцева в клинику, несмотря на карантин, продолжались.
Ударили морозы. Но это не остановило Званцева. Он надевал пальто поверх халата, и, раздевшись в машине, спокойно проходил привычным путем через вестибюль.
Но, “Сколько бы веревочка не вилась...” И однажды встретились “Пану-профессору” в коридоре два почтенных медика в белых халатах. Они остановили Званцева, и один из них сказал:
— Давайте знакомиться. Это директор института профессор Буракуовский, а я – главный врач.
— Я – писатель Александр Званцев. Только в таком виде могу пройти к жене, которая второй месяц ждет у Григорова стимулятор сердца.
— Так что же не взяли у Григорова постоянный пропуск? — спросил Бураковский.
— Не рискнул к нему обратиться.
— Что-то не похоже на вас, чтобы не рискнуть, — заметил главный врач.
— Направляйтесь сейчас к Григорову, мы идем от него, и передайте ему, что я, как директор института, разрешил выдать вам постоянный пропуск, а мне в следующий раз через него передайте свою книжку с авторской надписью. Может быть, “Фаэты” или что другое.
И Званцев вместо того, чтобы встретиться с Танюшей, явился в кабинет профессора Григорова.
Тот встретил его с удивлением:
— Я помню вас. Вы приходили ко мне на прием с супругой, нашей теперешней пациенткой. Но я не знал, что вы медик.
— Я не медик, Сергей Семенович. Это просто маскарад, чтобы проникнуть к вам при карантине. Я писатель и инженер.
Григоров расхохотался:
— Маскарад! Ну, молодец! И вас за профессора принимали?
— Даже за Пана-профессора. Правда, не все. Только что на Бураковского нарвался, и главного врача.
— Ну и спектакль! Воображаю гнев Бураковского. Он, наверно, операционным столом вам пригрозил с лишением мужского достоинства?
— Нет, попросил зайти к вам и получить у вас постоянный пропуск. Правда, контрибуцию наложил. Книгу с авторской надписью через вас передать.
— А чем я хуже? Пропуск я вам и сам бы дал. Но книга и мне причитается.
— Я к вам и сам собирался, правда, по другому поводу, да наряда своего стеснялся.
— Чтобы его надеть, храбрость надо иметь. А я в войну артиллерийской батареей командовал. И качество такое ценю. Мне сейчас в операционную. Но по другому поводу приглашаю вас зайти. И с книжкой.
— Я не забуду, — пообещал Званцев.
  
— А какой у вас повод был? — спросил профессор Григоров, когда Званцев принес ему свой роман “Сильнее времени”.
— Инженерный. Узнал я, что стимуляторы вы на срок до двух лет ставите. А там – новая операция.
— Без этого не обойтись. Батарейки истощаются.
— И без батареек, и без повторных операций надо обойтись.
— А ну-ка, ну-ка! Это как же так? — сразу заинтересовался профессор.
— Подкожную электростанцию вместе со стимулятором имплантировать.
— На каком же топливе? Впрыскивать его что ли?
— Бестопливная МЭC, микрогэс. Приводиться в действие будет непроизвольными движениями человека. Как вот в этих часах. Мне в Швейцарии на шахматном Конгрессе подарили. Заводить не надо. Самоподзавод от движения руки, — и Званцев показал свои ручные часы.
— Так ведь стимулятор не под кожу руки, а в грудь имплантируется, поближе к сердцу.
— А под кожей руки тонкий проводок к плечу протянуть можете?
— Это можем. Только не проводок, а электроды, что от стимулятора к сердцу идут. Мы их теперь по вене пропускать будем.
— Зачем электроды? Стимулятор от аккумуляторчика питаться будет. А по проводам подзарядный ток все время поступать станет.
— Вы изобретатель?
— Есть грех.
— У меня тоже авторские свидетельства есть. На электроды. С одним инженером вместе получили.
— Теперь еще получите.
— Для нас наука – первое дело. Только вы, “Пан-профессор”, в следующей раз рисуночек или эскиз мне принесите, а то на пальцах не шибко понятно. А мы, хирурги – самый консервативный народ, новшества не любим. Нам бы все по старинке. Ведь по живому режем. А  первая заповедь Гиппократа – “Не повреди”.
Таня поразилась, увидев мужа, выходящим вместе с профессором из его кабинета. 
И еще больше удивилась, узнав, чем они были заняты. Ревниво спросила:
— Что ж ты теперь не ради меня сюда приходить будешь?
— Родная моя! Так я ж ради тебя изобретаю!
Так образовался творческий союз Григоров-Званцев. К ним примкнул инженер, соратник Званцева по военному времени в НИИ-627 Зелик Львович Персиц, обладавший редкой пробивной силой. Он загорелся идеей подкожной микроэлектростанции и взялся осуществить в металле опытные образцы на опытном заводе медицинского оборудования.
Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Не так просто оказалось создать крохотную энергостанцию.
Возникло множество препятствий.
Прежде всего, никто не открывал такой темы и не финансировал ее. Все делалось самодеятельно на голом энтузиазме за счет Званцева. Одна за другой появлялись модели, сделанные умельцами, то в Жуковском, то в Истре или в Москве на опытном заводе медоборудования.
И все не выдерживали высоких предъявляемых к ним медицинских требований.
Григоров уже не имел несколько коек в институте Бураковского, а перешел по приглашению академика  Чазова в его Кардиологический Центр, получив целое отделение при больнице №20 в Бабушкинском районе, бывшем городе, Бабушкине, где жили прежде родители Званцева.
Там и сменили Танюше через полтора года, вместо двух, первый заграничный аппарат “Деманд”.
Григоров, только что вернулся из-за границы, где был на медицинском Конгрессе, посвященном электро-стимуляции.
— Что делать будем, Александр Петрович, мудрый вы человек? — говорил Гоигоров при встрече со Званцевым. — Авторских свидетельств на наше устройство мы с вами получили вдоволь. Но вот буржуи на Конгрессе грозились выпускать аппараты с гарантией на 5 лет... А нужные у нас с вами аккумуляторы сколько протянут?
— Пока что заграничный прославленный аппарат у Татьяны Михайловны моей и двух лет не проработал. А у нас с вами аккумуляторы заменим на конденсаторы в сколько-то микрофарад, способные стоять неопределенно долго.
— Счастливый вы человек! У вас все разрешимо. А я вот повздорил с Наполеоном нашим...
— С кем, с кем?
— Да с начальством высшим, с академиком, с Чазовым. Загнали нас к черту на кулички и даже санитарной машины не дают.
— Ну, в этом постараюсь вам помочь. У меня, глядя на ваших больных, давно руки чешутся. Надо вооружить меня, чтобы я мог постучаться в дверь на самом высоком этаже. Ведь это позор, что наша медицинская промышленность не выпускает стимуляторы на современном  уровне! Если можно, дайте мне сравнительные цифры спасенных стимуляторами людей в нашей стране и за рубежом, скажем, в США.
Григоров все это знал, и сопоставление числа возвращенных стимуляторами к жизни людей и тех, кто, погиб без них или остался нежизнеспособным. Званцев пришел к ошеломляющему выводу, что это сравнимо с потерями во время Великой Отечественной войны.
Посчитав такой вывод весьма значимым, он решил повторить свое обращение в Политбюро, помня его результат в отношении покойного Ефремова.
Письмо получилось убедительным.
И Званцев, проверяя себя, решил показать его многоопытному Ильину, несмотря на то, что тот пытался отговорить его от заступничества за Ефремова.
И он поднялся в своем подъезде в квартиру Ильина.
Виктор Николаевич радостно встретил его:
— Вот спасибо, что пришли. Я сам собирался к вам зайти. Извиниться за ложный совет, который я вам дал.
— А я к вам за тем же советом. Поднять большое дело хочу через Политбюро.
— Политбюро? И вы не утратили ко мне доверия? Ценю и отплачу откровенностью за это. Отговаривал я вас по обязанности, как оргсекретарь Союза, зная, что акция против Ефремова была согласована с руководством Союза писателей. Могу от себя сказать:  правильно вы поступили, что меня не послушали. В Союзе решение принимают комиссию по литературному наследию Ефремова создать и вас ее председателем назначить. А теперь за кого заступиться хотите?
— За советский народ.
— Так уж за весь народ?
Вместо ответа Званцев протянул ему письмо.
Ильин надел очки и углубился в чтение.
Потом, откинувшись на спинку кресла, сказал:
— Совет я вам дам, но с условием, что вы не поступите наоборот.
— Обещаю, что во всех случаях письмо пошлю.
— И правильно сделаете. Я вам так и хотел посоветовать.
И письмо, как и в первый раз, было отправлено по почте.
И через несколько дней прозвучал телефонный звонок:
— Товарищ Званцев? С вами говорит помощник Генерального секретаря Вольский Аркадий Иванович. Не могли бы вы зайти ко мне по поводу вашего письма о кардиостимуляции? Здание ЦК, — и он назвал этаж и номер комнаты.
Договорились о времени. Пропуск Званцеву будет заказан.
— Зачем пропуск члену партии, идущему в свой Центральный комитет? — задорно спросил Званцев.
— Однако, вы с характером. Наверное, вы правы, хотя не каждый об этом скажет.
Точно в назначенное время Званцев стучался в названную ему дверь на лестничной площадке, но никто не отозвался.
Обескураженный Званцев решил подождать в ближнем холле, где можно было сесть.
Напротив кресла, где он устроился, была дверь с табличкой “М. В. Зимянин”.
Невысокий, невзрачный человек с папкой в руке торопливо прошел через холл, подозрительно взглянув на Званцева, и скрылся за этой дверью.
Конечно, секретарь ЦК КПСС не узнал автора темпераментной статьи о космосе, представленного ему в редакторском кабинете “Правды”.
Званцев понял, что он находится на этаже высших руководителей партии.
Следом за Зимяниным в холл почти вбежал коренастый человек с умным озабоченным лицом:
— Званцев, Александр Петрович? Прошу извинить меня. Не в моих правилах заставлять кого-либо ждать меня. Но невозможно было вырваться. Принимали руководителя Никарагуа на высшем уровне. Никак не вырваться. Только что кончилось.
— Да, я видел товарищ Зимянин прошел.
— Вы его знаете? — живо спросил Вольский.
— Виделись в “Правде”, но едва ли он меня помнит.
— Зато я вас хорошо помню. Пойдемте ко мне. В  ногах правды нет.
— Разве мы встречались? — на ходу спросил Званцев.
— На страницах “Пылающего острова”. Я всегда хотел познакомиться с автором моего любимого романа. Хотите, я вам наизусть из него прочитаю?
— Я не рискну об этом просить. Я ведь насчет кардиостимуляции.
— Да да, конечно. Садитесь. Я приглашу сейчас заведующего экономическим отделом. Кстати, он тоже коллекционирует ваши книги. И вообще, как и я, фантастику. У меня неплохая библиотека.
— Был бы рад ее пополнить.
— Ловлю на слове. Авторским экземпляром?
— Конечно.
Вошел заведующий экономическим отделом. Вольский познакомил его со Званцевым и сказал:
— А теперь вернемся к нашим баранам. Вы подняли, Александр Петрович, важный вопрос о кардиостимуляции. Мы вынуждены были обратиться к медикам, а те кто в лес, кто по дрова. Одни тянут Кардиостимиуляторный центр в Москву, другие в Каунас, поскольку академик по этой части литовец. Но в части кардиологической промышленности Совет министров готовит постановление. Мы сейчас позвоним премьер-министру Тихонову, поздравим его с восьмидесятилетилетием. И спросим как дела со стимуляторами?
Он набрал номер на красном кремлевском телефоне (вертушке):
— Вольский приветствует и поздравляет от имени Константина Устиновича и всех у меня присутствующих с достижением оптимального делового возраста. Да он, наверное, и сам вас поздравит, но я делаю это по его поручению. У него сегодня трудный был день. Вождя Никарагуанского принимали. Немало обещали. А вам выполнять придется. Да уж не знаю как, вам виднее. На то вы и премьер, по западному говоря. А по-русски – премьер – всем пример. И еще интересуемся мы подготовкой постановления о производстве кардиостимуляторов, чтобы в мирное время нам потери людские, как в войну, не нести. Значит, подготовили? Это хорошо. Константин Устинович вас похвалит.
Вольский повесил трубку:
— Слышали, товарищи? Постановление ЦК я готовлю. Кардиологический центр. создадим. Пока не знаю где. Нет у москвичей единства. Чазов Григорова не жалует, а литовцы тем временем нажимают. Но вас. Александр Петрович, должно удовлетворить, что лед тронулся, движение воды вы вызвали.
И затем разговор перешел на литературную тему, заняв больше времени, чем было посвящено стимуляторам.
Расставшись со своими, захваченными на всякий случай, книгами, подаренными собеседниками, Званцев покинул здание ЦК.
Постановление ЦК и Совета министров CCCР вскоре вышло, одновременно обрадовав и огорчив Григорова. Почему Каунас, а не Москва?
Званцев вырос в его глазах. Тем более, что Вольский  выполнил просьбу Званцева и дал указание выделить клинике Григорова санитарную машину.
Но так как Григоровское отделение не было самостоятельным, а входило в Кардиологический центр, то машину забрал Чазов. И Званцев ходил к нему отстаивать интересы Григорова.
Чазов благожелательно принял его, уверяя, что крайне заинтересован разработкой подкожной электростанции, но когда речь зашла о выделенной Григорову санитарной автомашины, пришел в ярость.
— Я могу полсотни таких машин получить для наших нужд. И таких Григоровых у меня человек шестьдесят!
— Я согласен, что вы можете это сделать. У меня меньшие возможности, но мне удалось через ЦК добиться выделения одной санитарной машины для вашего подразделения, возглавляемого Григоровым.
— Я не уверен, что оно останется в составе Кардиологического центра и вряд ли кто возьмет на себя такую обузу.
— Я поговорю об этом в ЦК, — пообещал Званцев.
— Во всяком случае, я желаю успеха в вашей разработке. Мы ценим инженеров в медицине, — говорил Чазов на прощание.
А с разработкой подкожной миниЭС дело обстояло неважно.
Не просто оказалось использовать непроизвольные движения человека, если он болен и лежит без движения.
Пришлось перейти на использование движений грудной клетки при дыхании.
Но самым тяжелым была западная конкуренция.
Если первые заграничные шесть аппаратов были рассчитаны на два года, а у Танюши проработали и того меньше, и ей повторно поставили уже новые с патентованными батарейками на пять лет, то рекламировались уже конкурентные стимуляторы на 7 – 10 лет. И за этот срок состарится вся электронная схема стимулятора, и он уже не будет нуждаться в “самоподзаводе”, как испорченные часы на руке.
Наиболее тяжелым было то, что Званцев в своей творческой группе остался один. Сначала умер бесценный помощник Зелик Львович Персиц, но главное, скончался Григоров, попав пациентом в Кардиологический Центр Чазова. Человек, посвятивший жизнь борьбе с сердечным недугом, сам умер от сердечного приступа.
И никто из медиков не брался заменить его в изобретательстве. А без медицинской стороны продолжать разработку стало бессмысленным.
“Не все на свете удается, не все сбываются мечты”.
Но кардиостимуляторы стали производиться в нашей стране. И уже не в одном-двух центрах их имплантировали, а во многих больницах столиц и городов.
Отделение покойного Григорова заботой Званцева вошло в состав Института хирургии имени Вишневского, и занимало целый этаж в тридцатом корпусе четвертой Градской больницы.
И в кабинете руководителя Московского Центра кардиостимуляции доктора Андрея Михайловича Жданова висел портрет основоположника кардиостимуляции в нашей стране, покойного заслуженного деятеля науки профессора Сергея Семеновича Григорова.

Глава шестая. Ноктюрн
Не развлеченье шахматы, а искра,
Что вызовет пожар ума без риска.
 
Спустя много лет после первого приезда постаревший Костя Куликов снова был у своего друга Саши Званцева. На этот раз в Москву его привела стенокардия. И после долгой разлуки, верные своей Белорецкой традиции, два старика прежде всего сели за шахматы и сыграли вничью очередную партию. Костя встал и прошелся по кабинету:
— Уф! Тяжко, старче, играть с шахматным композитором. Играешь и ждешь, что он выкинет какой-нибудь сверхъестественный фортель. Вроде, как с шахматным колдуном играешь.
— Если говорить о колдунах и волшебниках, то вот посмотри на этот фотопортрет, что висит на стене ниже Танюшиного.
Костя поправил очки и вплотную подошел к фотографии.
— Тебя вижу с кем-то. Где это вас сняли и по какому поводу?
— В Кремле. В Георгиевском зале во время Всесоюзного съезда изобретателей.
— То, что ты изобретатель, знаю, но про съезд ты ничего не писал.
— Ну, как же! Я ведь один из организаторов Всесоюзного общества изобретателей, бессменный член редколлегии журнала “Изобретатель и рационализатор”. Мы совместно с полярным летчиком Героем Советского Союза Мазуруком написали письмо научных деятелей в правительство и ЦК партии о необходимости создания такого общества.
— Ну, тебя понятно надо было запечатлеть. Но кто, старче, твой собеседник?
— Он, друже, имеет на это право неизмеримо больше, чем я. Это волшебник!
— Шутишь?
— Нисколько. Садись. Я тебе расскажу о нем. И кое-что о шахматах, которые нас с ним сблизили.
Костя уселся поудобнее в кресло и Саша начал свой рассказ:
— Ты извини меня, друже, но я начну по-писательски издалека, “от печки”, с широкой мраморной лестницы Кремлевского дворца. Вступая на нее, вспомнил я, как когда-то поднимались здесь цари в роскошных одеяньях, бояре в собольих шубах, позднее вельможи в седых паричках и золоченых кафтанах. И, конечно, ослепительные дамы, сверкающие оголенными плечами и бесценными драгоценностями. Представил себе и стройных генералов в белоснежных мундирах с эполетами и бриллиантовыми звездами.  Может быть, проходя под батальной картиной, висящей над лестницей, кое-кто из них узнавал детали перенесенного ими боя.
Теперь вместе со мной вверх стремилась толпа совсем иных людей в современных пиджаках, многие с колодками государственных наград. Среди них и женщины, скромно причесанные, в строгих костюмах.
Направлялись мы не в красочную Грановитую палату с полукружьями старинных сводов, а заворачивали влево в длинный Большой Кремлевский зал с хорами для музыкантов. Внизу на сияющем паркете под их музыку  грациозные пары прежде танцевали котильоны, мазурки, вальсы.
Теперь зал был переделан для больших собраний, съездов. Но оказался для этого крайне неприспособленным. Оратора едва слышали в первых рядах. Пришлось каждое место снабдить радионаушником. И я, делегат Всесоюзного съезда изобретателей, сидел в самом зале, а как бы слушал его трансляцию.
Дошла очередь выступления и до меня. Об очень многом хотелось мне, Костя, сказать. Всплыли в памяти горьковские слова: “Человек - это звучит гордо!” И подумал я, друже, что знали былые посетители этого дворца, скажем, о “Вольтовой дуге”, полученной, кстати сказать, русским ученым Петровым в начале восьмисотых годов, раньше физика Вольта? Или о дуговой электролампе (свече) Яблочкова, положившего начало электросвету современности, или электрической лампочке накаливания Ладыгина, намного опередившего Эдисона? Самолет Можайского с паровым двигателем первым из аппаратов тяжелее воздуха оторвался от земли.
— Первая паровая машина на паровозе наших уральцев, братьев Черепановых, — вставил Костя, — работала в Барнаульской глуши раньше паровой машины Уатта.
Увлеченный Званцев вспомнил о РАДИО, открытом профессором Поповым и тщетно оспариваемое в Международном суде итальянцем Маркони. И радиолокацию, пришедшую с Запада в сороковых годах, а она уже практически применялась на учениях Балтийского флота тем же Поповым на сорок лет раньше.
— Знакомая нам с тобой, Костя, косность невежественного начальства, — завершил Званцев начатый им гневный перечень. — Та же судьба, — продолжил он, — была и у вертокрылой летательной машины, геликоптера Сикорского, импортированного из Америки, с легкой руки романа “Мол Северный” (1951 г.) названная “вертолетом”. Впервые примененное мной слово вошло в русский язык. Горькой традицией России стало пренебреженье русской мыслью. Даже использование ее на Родине называлось многозначительным и досадным словом “внедрение” – то есть преодоление сопротивления, нечто вроде забивания костыля в стену молотком.
— Как же ты выступил с такой высокой трибуны?
— Когда я взошел на нее, знавшую прославленных ораторов, когда увидел световую надпись, предостерегающую о краткости отпущенного мне времени, то понял, что не стоит повторять всем известное о не использовании русского приоритета. И в невольно горячих словах показал всю позорную бессмысленность халатного пренебрежения трудом изобретателей, которые вместо унизительного сгибания спины перед номенклатурщиками могли бы сказать: “Изобретатель – это звучит гордо!”
— И как зал?
— Видимо, задел я делегатов съезда за самое живое и, возвращаясь по проходу между рядами кресел, едва успевал пожимать тянущиеся ко мне руки. Внезапно дорогу мне преградил коренастый человек в усах на мужественном, кавказского типа лице, шепнув:
— В Георгиевском зале. Исключения подтверждают правила...
— Это профессор Илизаров, один из четырех заслуженных изобретателей СССР, — догнав меня, с придыханием сообщил шустрый журналист.
Я слышал об этом примечательном человеке и был рад предстоящей встрече.
Торжественный беломраморный зал. Сверкающие стены его покрыты золотом имен всех Георгиевских кавалеров былого времени Российской империи. Я не удивился бы, прочтя имя Илизарова среди славного перечня, хотя, он, идя на операцию, меча не обнажал, лишь скальпель держал в защищенной перчаткой руке.
Мы сразу нашли в толпе друг друга. Я его – по усам, он меня – по бороде.
Оказалось, что мы заочно знакомы и по фантастике, и по шахматам, но побеседовать нам не удалось. Тот же шустрый репортер притащил фотографа, который снял “двух фантастов”. И вот она, увеличенная до портретных размеров фотография, висит здесь на стене.
— Надеюсь, вы встретились?
— Беседа состоялась у него в номере в гостинице “Россия”. Я сказал ему:
— О вашем удивительном аппарате слух идет. Скажите, как вам это удалось?
— Изобрести или реализовать? — спросил он меня.
— Второе еще поразительнее. Ведь Эдисон говорил, что изобрести – это лишь 2%, а 98% – довести до дела, реализовать, распространить, получить выгоду. Или вы – волшебник?
— “Волшебник из деревни”, — усмехнулся в усы Гаврила Абрамович. — Вернее, из села. Был я сельским врачом, когда взбрело это мне это в голову во время обдумывания очередного хода в шахматной партии по переписке. В селе-то партнеров нет – учитель да милиционер. Я очень люблю лошадей, а лучший конь в колхозе  сломал себе ногу. Я места себе найти не мог, узнав, что его на живодерню отправляют. Чуть не проиграл, записав ошибочный ход. Ладно, не успел на почту снести. Деревенским партнерам я по ладье вперед давал, а они меня и выручили, вернее коня о трех ногах, — говорил он обо всем этом, как о чем-то забавном.
— Выручили в шахматах? — удивлено переспросил я.
— Да нет! — по-хорошему рассмеялся профессор Илизаров. — Когда я вскрыл конверт с не отправленным письмом, то рядом с записью шахматного хода увидел свой эскиз приспособления из двух обручей, соединенных винтами. Ведь придумывание хода и изобретательство процессы схожие. Вот я, должно быть, раздумывая над ходом, непроизвольно рисовал приспособление для скрепления сломанной кости.
— Без всякого гипса? — удивился я.
— Вот именно! И я сразу побежал к председателю колхоза коня спасать. У него учитель с милиционером по делам сидели. При них я и выпалил свою идею.
— Они ж не медики!
— Да. Боюсь, не слишком меня поняли, но коня всем жалко, да и шахматы объединяют. Вот не медики меня и поддержали. Председатель на большинство голосов любил ссылаться, ну и согласился. Тут я с помощью местного кузнеца Михая потрудился, пока мой пациент на трех ногах прыгал. Потом с ассистентами фельдшером и колхозным конюхом операцию провели. Лошадь усыпили, костный перелом соединили и по обе его стороны на вбитых в здоровую кость гвоздях закрепили два обручи, крепко стянув их винтами. Так и оставили конягу досыпать. А он очнулся и к удивлению нашему на все четыре ноги встал. Лучше здоровой кости обручи с винтами, как в железном сапоге, ногу ему держали. И срослась у него нога скорее, чем загипсованная. Под нагрузкой кровообращение лучше оказалось. Вскоре сняли мы с него кузнечной работы аппарат.
— И что потом?
— Доложил я по медицинской инстанции, но никто мне не поверил, потому что хирургия самая консервативная отрасль медицины. Ведь ножом в тело больного вторгаются. А по Гиппократу “Не повреди!”.
— Но как же признали вас, профессором сделали?
Илизаров усмехнулся:
— Лишился я шахматного партнера. Выдвинули учителя в область очень высоко. И вытащил он меня в областной центр. Вот туда я вас приглашаю приехать, и  все там покажу.
— А в Москве нельзя? — робко спросил я.
Профессор снова рассмеялся:
— Только в одной  клинике областного подчинения  МОНИКИ пошли мои аппараты, уже сверкающие никелем, а в соседних городских больницах – гипс...
— Не только интересно, старче, но и поучительно. Давай дальше, — требовал Костя.
— Я сошел с поезда в Кургане, — продолжал Званцев, — в одном из первых сибирских городов за Уралом.
Профессор Илизаров прислал на вокзал машину. Сам встретил меня на ступеньках подъезда нового многоэтажного здания своего института.
Мы шли операционно чистыми коридорами, поднимаясь с этажа на этаж. Двери в палаты перемежались просторными холлами с мягкой мебелью и телевизорами. В одном из них со столами для игры в пинг-понг он задержался, подошел к ближнему игроку и спросил:
“Ну, как? Проигрываешь?”
“Нет, Гаврила Абрамович, пока удалось выиграть”.
“Небось с ракеткой в левой руке несподручно?”
“Ну, что вы, профессор! Я, как вы наказали, в переломанной ее держу.”
“А ну покажи гостю.”
Игрок положил ракетку и засучил правый рукав пижамы.
Я увидел между локтем и кистью два сверкающих обруча, соединенных золотистыми анодированными винтами.
“Вот вчера привели его с поломанной рукой, мы и укрепили ее браслетами”.
“И уже сегодня в настольный теннис играет?” — удивился я.
“Это не игра, а лечебная процедура”, — строго ответил профессор.
“Ну конечно!” — согласился я, вспомнив колхозного коня.
“Вчера уехал от меня иностранец”.
“Посетитель? Врач?”
“Нет. Знаменитый путешественник, спутник Тура Хейердала на плоту “Кон-тики”. Перед запланированным альпийским походом ногу сломал и примчался сюда, чтобы успеть к восхождению. Даже не успели аппарат снять. Взялся сам это сделать во время подъема”.
Я только головой покачал.
При выходе из холла нам встретился плечистый загорелый мужчина с кубком в руке:
“Это вам, профессор, от самого народного академика Терентия Мальцева”.
“Так я ж Терентия Семеновича не лечил!” — запротестовал Илизаров.
“Зато соревнующегося тракториста в строй ввели. Помните, как я убивался, что в Мальцевском полевом соревновании участвовать не смогу. Вот вы на поломанную ногу свою петрушку приладили. И я педалями орудовал не хуже здорового. Первым в поле оказался. Вот кубком наградили. А он ваш по праву. Прошу принять. Не обижайте”.
“Ладно, ладно, первый тракторист. Поставим в моем кабинете как достижение института. А тебе аппарат пора снимать. Иди в перевязочную. Я подойду посмотрю, как ты педали выжимаешь?”
Благодарный тракторист передал кубок профессору и направился к знакомой процедурной. Илизаров, смотря  ему вслед, заметил:
“Сколько в шахматы играю, а спортивной награды не заработал. А тут на тебе – кубок, да еще какой красивый!”
“А я вам, Гаврила Абрамович, шахматную награду привез”.
“Так где ж она? У меня вторая рука свободна”.
“Доска нужна”.
“Пошли. У меня в кабинете найдется. Рядом с кубком вашу поставим”.
По дороге в профессорскую нам встретился высокий улыбающийся парень с ракеткой в руке.
“Три недели назад он был мне по плечо, коротконогий. Теперь на полголовы выше меня. К баскетболу готовится. В команду из-за роста не брали. Вот мы и удлинили ему ноги, чтоб кубки зарабатывал”.
“То есть, как это удлинили?” — поразился я.
“Переломили ему под прессом аккуратненько обе ноги и закрепили кости нашими аппаратами, чтобы срастались, только врачи каждый день винты чуть поворачивали, кости раздвигали. Увеличивали в месте искусственного перелома пространство. А оно заполнялось новым костным образованием. И ноги у парня удлинялись”.
— Прямо сказка про доброго волшебника, — восхитился Костя. — Чем наградил-то его?
— У меня не было ни золотого кубка, ни художественного комплекта шахмат, ни подарочного издания редкой книги Капабланки или Ботвинника. Я мог преподнести Илизарову только собственную шахматную мысль в виде посвященного ему этюда-миниатюры.
Он с благодарностью принял подношение, всматривался в позицию, не переворачивая листок и не заглядывая в решение.
Званцев подошел к столику, где они с Костей играли в шахматы, расставил фигуры.
И продолжил рассказ:
“Вы уж разрешите, сам попробую решить,— говорил он мне. — У Леонида Куббеля в его книге все двести пятьдесят этюдов решил и всякий раз радовался. А играть стал на порядок выше. Вас сестра проводит в ваш номер в приинститутской гостинице для приезжих пациентов и сопровождающих. Вы уж извините, отель немногозвездный, для терпеливых очередников”.
Он вызвал сестру, достал из стола шахматную доску, расставил фигуры, а подаренный листок спрятал в ящик:
“Освобожусь – займусь. А попозднее к вам загляну. Сам я больше четырех часов в сутки сну не отдаю. “Когда ж не сплю, то спящих не люблю”, — шутливо пропел он измененные слова монаха-забулдыги из оперы “Борис Годунов”.
“Буду вас ждать, Гаврила Абрамович”, — пообещал я.
Провожала меня в соседнее зданьице миловидная сестра, рассказывая мне как много народу тянутся отовсюду к Гавриле Абрамовичу и какой он душевный человек.
“Никому не откажет. И все новые способы помочь людям выдумывает. А руки у него золотые. Люди подолгу здесь живут, исцеления ждут”.
Заполночь профессор все-таки явился в мой по-спартански обставленный номер и сразу расставил фигуры, принеся комплект шахмат с собой:
“Ну, удружили подарком. Семь потов спустил. Легче три операции сделать, а все-таки решил. Здорово! Две грозные проходные на разных флангах вместе с черным конем против отставшего короля со слоном ничего сделать не могут! — и он стал с нескрываемым удовольствием показывать варианты.
Илизаров был в таком восторге от найденного варианта, что я с трудом произнес:
“К сожалению, черные могли раньше выиграть. Вы обнаружили сильный ложный след”, — и я потянулся к шахматам.
Он схватил меня за руку:
“Ни в коем случае! Я должен найти все сам”.
И пожелав мне спокойной ночи, энергичный, сосредоточенный, забрав шахматы, ушел.
Ранним утром Гаврила Абрамович застал меня еще в постели:
“Не могу не сказать, как благодарен вам за подаренную мне истинную красоту. Я опроверг и свой ложный след, и нашел авторское решение”.
И он снова расставил шахматы:
“Как просто открывался ларчик! И как свойственен нам самогипноз. Мы видим лишь то, что нам хотелось бы видеть”.
Званцев подозвал Костю к шахматному столику и стал показывать ему, с чем пришел Илизаров.
— Но это действительно красиво!— искренне восхитился Костя. — Ты, старче, сделал достойный подарок новатору медицины. Но о каком тайном ключе своих исканий он говорил?
Званцев, усадив Костю в кресло, продолжал стоя:
— Я понял, что в институте меня ждет что-то еще более удивительное. И заторопился туда вслед за ушедшим к себе профессором.
Однако в кабинете его не оказалось, он делал плановую операцию и передал мне через пожилую сухопарую секретаршу в строгих очках просьбу подождать его.
Ждать пришлось больше двух часов.
Я во всех деталях изучил его кабинет, удивляясь подбору книг по терапии, хирургии, анатомии, притом не только человека, но и беспозвоночных, монографии по палеонтологии и целый том, посвященный ящерицам, книга знаменитого фантаста и палеонтолога профессора И.А. Ефремовна о созданной им науке тофономии. И еще много книг по научной фантастике и к моему удовольствию в том числе и моих. Значит, заочно мы были знакомы и раньше. Но в чем он еще откроется мне?
Я готов был увидеть усталого, изможденного человека после бессонной ночи и нескольких проведенных операций, но  в кабинет буквально ворвался пышущий энергией, бодрый, возбужденный профессор Илизаров:
“Идемте! Скорее!” — позвал он, словно нам предстояло вскочить в последний вагон уходящего поезда.
На этот раз мы не поднимались по лестницам, а прямо из кабинета прошли к лифту, встроенному между книжными шкафами и незамеченному мной. Дверцы его открывались не нажатием кнопки, а специальным профессорским ключом.
Когда же они открылись, то мы оказались не на лестничной площадке, а в лаборатории. В ее стенах — камеры со стеклянными окнами , за ними — различные животные. Мы попали не то в зверинец, не то в террариум.
Профессор засунул руку за одно из стекол и ухватил за хвост ящерицу. Она рванулась, оставив хвост в профессорской руке. Нисколько не обескураженный этим, он вынул руку и стал рассматривать  отторгнутую часть тела животного.
“Одно из чудес Природы? “— произнес я.
“В том, что новый хвост у ящерицы уже отрастает? А вы стрижете себе волосы или ногти и не считаете чудом, что они отрастают?”
“В голову не приходило”, — признался я.
“Вот то-то, — с укоризной заметил профессор, — не видели, как я промежуточный шах в этюде. А если заметить это явление природы, и попробовать исцелять калек?”
“Привить способности ящерицы человеку?”
“Прежде перейдем к обезьянам! “
И он показал мне их, чем-то непохожих на обычных. Некоторые короткохвостые или совсем без хвоста. Одни ловко прыгали с трапеции на трапецию, пользуясь несомненно искусственно удлиненными руками, или недвижно лежали на подстилках, как парализованные.
Глядя на них заботливым взглядом, Илизаров говорил:
“У Чингиз-хана была ужасная казнь для трусов и провинившихся. Несчастным переламывали позвоночник и оставляли на знойном песке пустыни. Травматические повреждения позвоночника порой оставляют людей калеками на всю жизнь”, — он задумался и продолжал:
"Хочу таким несчастным помочь. Чтобы не выносили врачи вердикт: “пожизненный калека”. Придумал приспособление, удерживающее позвонки до их сращивания. Для таких больных специальный корпус возводим”.
“Еще одно чудо волшебника!”
“Я пока не открыл потайную дверь, ключ от которой – во вчерашнем этюде”.
В углу лаборатории был вделанный в стену сейф с дверцей в рост человека. Илизаров набрал шифр.
“У вас, как в Центробанке! Золото храните или брильянтовую корону?”
“Куда ценнее”, — усмехнулся в усы профессор-кабардинец и распахнул дверь не в сейф, а в уютную комнату с широкими окнами, ковром и мягкой мебелью.
Молодой человек поднялся к нам навстречу с удобного дивана. Пустой правый рукав больничной пижамы был засунут в карман.
“Да у вас здесь узник! “ — изумился я.
“Только добровольный.”
Из-под дивана выскочила беспородная собачонка на трех лапах. Звонко облаяла меня. Потом, поняв, что я с профессором, встала на задние лапы, опершись одной передней о белый халат профессора, и стала ластиться к нему. И тут я заметил, что другая ее лапа коротенькая и недоразвита, как у щенка.
“Неужели вы приживили псу щенячью лапу, как когда-то профессор Брюхоненко вживил взрослой собаке живую щенячью голову?”
“Вы ошибаетесь, гость мой. Я никому ничего не вживляю. А пока мы попросим Игоря Дмитриевича сыграть нам свое любимое.”
Только сейчас я заметил в комнате скромный кабинетный рояль.
Странный узник-пациент поздоровался со мной и подошел к инструменту, подняв его крышку своей единственной рукой.
Я сел в кресло и закрыл глаза, чтоб не видеть горьких усилий калеки-музыканта.
Тихим ручейком влились в меня нежные звуки. Казалось, ароматные гроздья свисают к воде. Мокрые темные камни встали на пути. Вскипел, забурлил грохочущий ручей, заклокотал, покрылся пенным облаком. Рычит и рвется вперед. И низвергается с гранитного уступа сверкающим на солнце водопадом. Растекается  в спокойную ширь. Потом, снова сужаясь, проходит мимо, им же созданной заводи. В ней, отражается синее небо, почему-то напоминая мне зеркальный пат из посвященного Илизарову этюда. И течет дальше живительной струей к мирным долинам, неся цвет садам и зерно полям.
Я очнулся, поняв, что слушал великолепное исполнение любимого мной ноктюрна Скрябина для левой руки.
“Вот такая у нас в Кургане гордость была. Консерваторию в Свердловске закончил. На международный конкурс его послали. В пути в железнодорожной катастрофе руку потерял. Вот мы с обезьянами, ящерицей и трехлапым Чуком пытаемся прийти на помощь виртуозу, новую руку вырастить. Человеку впервые и... пока секретно...” — понизив голос, закончил профессор.
“Разве такое возможно? “— изумился я.
“Ящерица считает возможным. А я ей верю больше, чем научным ретроградам. Чук на ампутированной лапе себе новую отращивает, как вы бороду. Да и гордость Кургана, Игорь наш ни от Международного конкурса, ни от нашей диковинной операции не отказался”.
Профессор подошел к пианисту и обнял его за плечи:
“Ну, молодец, сынок, чудесно сыграл. На правой руке, это, знай, скажется, между ними связь кровная, родовая. Все дело, — обратился он ко мне, — в нервном стержне. Природа формирует вокруг него по генетическому коду хвост, а не пасть, ногу, а не ухо, наконец, руку, а не хобот. Все происходит как с вашими ногтями, волосами, содранным кусочком кожи или затягиваемой любой раной вообще”.
Профессор засучил пациенту правый рукав. Я увидел в нем нежную кисть маленького ребенка.
“Есть музыкальная байка, — заговорил пианист, — будто Бетховен, когда все пальцы были заняты десятью клавишами, почувствовал, что ему не хватает еще одного звука и нажал одиннадцатую клавишу носом. Вот и я пытаюсь, порой для полноты звучания, нажимать клавиши этими пальчиками”, — и он пошевелил ими.
“Молодец! Так и надо и с музыкальной, и с медицинской стороны“.
Пианист закрыл крышку рояля.
Профессор спросил меня:
“А вы о чем думали во время ноктюрна? “
“Представил себе тихую заводь в виде зеркального пата“.
“Верно! И я решил, что ваш этюд – шахматный ноктюрн. Спасибо за такой подарок! “И мы обнялись“.
Выслушав друга, Костя тождественно поднялся:
— Слушай, старче! То, что ты поведал мне, не должно остаться между нами. Ты обязан, слышишь, обязан написать об этом. Ты мне рассказывал, словно стихи  читал. И дай мне клятву сделать ценный подарок людям. Народ должен знать своих гениев.
...Уже десятки лет нет этого Замечательного Человека. Когда старому Званцеву попадается посвященный Курганскому волшебнику этюд, он заряжает магнитофон кассетой с новой записью выступления лауреата международного конкурса, которого профессор Илизаров вернул к жизни и творчеству.
Особенно часто звучит в его писательском кабинете ноктюрн Скрябина для левой руки...
И Гаврила Абрамович стоит перед ним, как живой.
Конец шестой части

Часть седьмая. ДЕРЗАНИЯ
Дерзость – удел наглеца,
Дерзанья – призыв смельчака.
Теофрит
Глава первая. Перекаты
По рекам северным сплавляться
Конечно, жутко, но легко,
Когда за берег не цепляться,
А рядом чувствовать его.
Весна Закатова.
 
Марина считала себя жуткой трусихой и решилась ехать на север к началу сплава, потому что знала, что “он” будет там.
Они встретились в избушке лесорубов. Он удивился при виде ее. Но она заметила искорки радости в его глазах, и ощутила, что кровь приливает к ее лицу.
Попасть на один плот с ним не составило труда, тем более, что не только она этого хотела.
Сплавщики вязали бревна по несколько штук вместе, и скоро на них уже можно было поместиться. Они казались совсем сухими, но он все-таки посоветовал остаться босиком. Бревна были колючие, и Марина в босую передвигалась по ним с трудом.
На плоту был устроен шалаш для ночевки и непогоды.
Им дали каждому по багру, чтобы отталкиваться от берега, если быстрое течение прибьет к нему плот, и не застрять. 
Кроме них на плоту была еще одна пара, и они четырьмя баграми оттолкнулись от берега, где стояли бородачи в цветных рубахах навыпуск и кричали, видимо, что-то смешное, и смеялись.
— Не слушайте, — сказал он. — Они ведь не со зла.
А берега медленно отодвигались назад, и мужики скоро исчезли из вида. Плот бесшумно плыл меж недалеких берегов. Было очень весело и хотелось смеяться, хоть вместе со сплавщиками, но, конечно по другому поводу. Впрочем, неизвестно по какому.
Вскоре русло реки сузилось, течение ускорилось, и берега заторопились назад. Словно поезд набрал скорость. Стало еще веселее. Мужчины, вооружились баграми и встали по краям плота. Плот проносился мимо близких скал.
Но скоро его затрясло, словно вагон сошел с рельсов, подпрыгивая на шпалах. Бревна скрежетали, проползая по скрытым в пене камням. Вода кружилась водоворотами.
Начались пороги.
Марина не могла бы объяснить, как это случилось. Ей стало страшно, и она пошла под его защиту. Но бревна под ногами ожили, заходили ходуном. Она, должно быть, поскользнулась и оказалась за бортом. Захлебываясь холодной пеной, успела крикнуть:
— Шура!..—только в дерзких мыслях называла его так.
Он ринулся на крик и протянул багор. Она ухватилась за конец. Мокрые руки скользили. Но она сжимала ладони до боли.
Плот поволок ее с собой по бурунам. Она телом ощущала полузатопленные камни.
Он, упираясь в бревна ногами, подтянул ее к краю плота. Вбежавший напарник протянул ей руку. Но она боялась отпустить багор, тщетно стараясь закинуть на бревна ногу.
Тогда он передал багор напарнику, а сам, скинув куртку, бросился в кипящую воду и вытолкнул Марину из воды на плот. Она в бессилии упала на мокрые бревна, а он все пытался на них взлезть, соскальзывая в воду.
Напарник пришел ему на помощь.
Наконец, он выбрался на плот и сказал виновато:
— Кажется, стал стареть...
— Александр Николаевич!.. — с упреком заговорил напарник, еще молодой профессор периферийного вуза, атлетически сложенный с ухоженной бородкой, “а ля манже”. — В ваши годы!.. В вашем положении! Никогда не ожидал...
— Не мог же я ее в волнах оставить и быть последним человеком!..
Марина подошла к нему, дрожа от холода и волнения. Он привлек ее к себе, словно, мокрый, мог согреть.
Спутница профессора, его студентка, вынесла свой голубой купальный халат и они накрылись им вдвоем.
И в эти минуты изменилась жизнь Александра Николаевича...
Она шепнула ему:
— Я люблю вас... Шура...
— И я люблю тебя, Марина.
Пороги яростно шумели. Мелькали скалы близких берегов. Плот мчался, как курьерский поезд.
Профессор и студентка стояли с баграми, готовые оттолкнуться от препятствий.
— Что ж нам теперь делать? — спросила Марина.
— Из ректоров Университета, считай, я ушел, а по академическому анекдоту могу предложить тебе стать моей вдовой.
Она гневно отстранилась от него:
— Простите, Александр Николаевич, но такими вещами не шутят!
— Прости меня, ради Бога! Я ведь не в шутку, а всерьез.
— А если всерьез, то чем это может грозить вам?
— Сказать по правде, я понимаю английского короля, который ради любимой женщины отказался от престола. Я готов последовать его примеру...
— Не будем торопить события. Пойду переоденусь.
Перед шатром она оглянулась.
Он взял у студентки багор и стоял с ним, как рыцарь с копьем наперевес, готовый к бою.
Мокрые чужие бревна из разбитых плотов, застряв в камнях, высовывались из воды, и будто старались их остановить.
Рыцарь разил копьем врагов, отталкиваясь от них. Но эти препятствия останутся позади... А что впереди?
Марина вышла из шалаша опрятно одетая, босыми ногами, чувствуя воду, проникшую в щели между бревнами, заливая плот. Сердце часто билось, отдаваясь в ушах. Но не оттого, что побывала в воде, хотя тело и болело от ушибов. Она все ж была счастлива.
Он ждал ее, волнуясь, как юноша. Она подошла, уже не беспомощная и сухая.
Другая пара стояла обнявшись.
Он тоже обнял ее, ощутив, что она дрожит, как в ознобе.
— Вернись в шалаш, накройся одеялом. У тебя же зуб на зуб не попадает.
— Я лучше с вами вместе... погибну...
— Ну, уж нет! Вместе согласен! Но не погибать!
— Согласны? — с надеждой спросила она. — Вместе?
— Конечно, — ответил он, прижимая ее к себе свободной рукой.— Как английский король.
— Опять шутить! —строго сказала она, но не отпрянула.
А пороги и острые ощущения еще не кончились.
Плот накренился, становясь дыбом. Оба упали, держась друг за друга. Оказались в воде на полузатопленном плоту. Но тот упрямо вынырнул вместе с ними, снова мокрыми.
Потом они плыли по тихой, как заводь реке, довольные и счастливые. Он в шортах, она в купальнике. Светило солнце. Было и тепло и свежо. Одни пороги остались позади, а впереди?..
Там пороги были куда более тяжкими.
В Москве гордая, возмущенная жена гневно дала ему безоговорочно развод. Но взрослые сыновья Марину не приняли. Бывшая жена переехала к одному из них, освободив место в большой обжитой ректорской квартире.
И для них взошло солнце, согрело, обсушило, сделало радостными, молодыми, как в низовьях реки на плоту...
  
А задолго до этого, летом 1755-го года золоченые кареты одна за другой подъезжали к изящному павильону “Mon plaisir” (Мое удовольствие), откуда вел спуск в “Нескучный сад”, где приехавшая в старую столицу императрица назначила гулянье, и вся московская знать спешила прибыть, чтобы не упустить возможности обратить на себя монаршее внимание, напомнить о себе.
И мужчины выходили из карет, сверкая звездами и орденами, все в модных паричках, а некоторые и в пожалованных лентах.
Но дамы все же затмевали их сияньем глаз и драгоценностей, белизной покатых голых плеч, нарядностью шуршащих платьев и покоряющей улыбкой.
Блестящие всадники в парадных мундирах с эполетами спешивались у подъезда. Их коней хватали под уздцы подоспевшие конюхи в желтых куртках и высоких сапогах, отводя их на конюшни, подковой окружавших павильон.
Офицеры же спешили предложить руку дамам при спуске по крутой тропинке в Нескучный сад. Ведь так легко оступиться в туфельках на высоком каблуке, из которых сладко пить шипучее вино.
Взвизгивание и хохот слышались снизу.
Прибывшая на гуляние императрица, спускаться в сад не стала, величественно проследовав мимо шеренги лакеев в красных фраках с золотыми позументами. Они низко кланялись, чуть приседая, как повелевал придворный этикет.
Елизавета Петровна, сопровождаемая ее сподвижником и опорой графом Шуваловым, прошла в уютный кабинет, казалось, предназначенный для интимных встреч “в свое удовольствие”. Она согласилась по просьбе графа принять там придворного пиита и поддерживаемого Шуваловым ученого из северных поморов.
Огромный, как поднявшийся на задние лапы медведь в непременном седом паричке, он ждал высокой аудиенции, низко поклонившись царице. Она милостиво дозволила ему войти за собой в кабинет.
— Чем порадовать изволишь, Михайло Васильевич? — спросила она, усаживаясь за столик с перламутровыми инкрустациями на тонких гнутых ножках.
— С челобитной к вашему императорскому величеству, как дочери Петра Великого.
— Никак дворянского звания добиваешься? Мало Ломоносову чести в Академии Петербургской и при дворе нашем быть?
— Я и своим крестьянским званием в империи вашей горжусь. А о монаршей милости молить осмеливаюсь за белокаменную столицу вашу первопрестольную, куда прибыть изволили, что в невежестве темном пребывает, хуже городка паршивого в Неметчине, Дюссельдорфом именуемом.
— Чем же твой паршивый Дюссельдорф Москвы нашей светлее будет?
— Просвещенностью, ваше величество, университетом своим, где студенты высшие науки познают, чтобы благо государству приносить и участие принять в Прусской Академии Наук, в Берлине задуманной академиком Петербургской Академии Наук Эйлером.
— Знаю, граф говорил мне. Мало тебе Академий Петербургских, Университет в Москве открыть задумал?
— Не я хочу. Время царствия вашего хочет, чтобы память о величии императорском достойной преемницы Петра Алексеевича в веках осталась.
— Поешь ты складно, как пииту положено. Но ведь миллионы рублев поди просить пришел?
— Так ведь не себе, государыня-матушка, как все с челобитной во дворец норовят. Для науки.
— Ты все равно как с графом Шуваловым будто сговорился. Об одном и том же твердите. А что наука твоя людям даст за миллионы потраченные? Какие города возьмет, края какие нам под нашу власть отдаст? Вот Беринга послала берега сибирские пройти, новые страны нам открыть, а ты со своей наукой что поднесешь?
— Богатства для ума необозримые. Откроется бездна звезд полна, где звездам нет счета, бездне дна.
— Высоко берешь. Подумаешь, аж страшно становится. Ты на землю спустись, где крестьянин ее сохой ковыряет, чтобы вырастить на ней рожь да пшеницу людям всем на пропитание.
— Все, что на земле произрастает, госпожа моя, корни имеет. А наука в самый корень смотрит. И труд землепашца облегчит, а то и совсем заменит.
— Чем заменить ее хочешь? Без хлеба всех оставить?
— Раз земля ныне всех питает и всему, что растет на ней через корни сок живительный дает, то подсказал мне один верноподданный ваш в звании профессорском, подумать можно, что придет время, когда человек найдет способ соки эти себе на еду прямо из земли брать, минуя растения и животных, ныне их поедающих, чтобы самим съеденными быть.
— Это что же ты, Михайло Васильевич, со своим профессором нас с графом землицей на пиру угощать задумал?
— Помилуй, государыня. Пиита бредни то пустые. Не землица будет на столе у правнуков ваших, а яства невиданные, искусниками, что корни Природы познают, приготовленные. Об этом людям ученым мечтать положено.
— Сладки речи твои, Михайло, как у птицы Сирень в море полуденном. Ради просьбы своей чего только не выдумаешь. Каково мнение твое, граф?
— Оно, государыня моя, с помором ученым, чье звание за высокое почитать надобно, не расходится.
— Да будет по сему! Повезло тебе, Михайло, что покровителя себе влиятельного при дворе моем нашел. Университету Московскому отныне быть!
...И стоит теперь перед зданием Московского Университета на улице Моховой памятник его основателю Михаилу Ломоноcову.
Прошли годы и века, менялись хозяева увеселительного павильона. Примеряла там свои несчетные туалеты, сменившая Елизавету Петровну, царица Анна Иоанновна, силой возведенная на престол регентша малолетнего Петра II, доверив Государство Российское Бирону, барону Отзейскому, когда по возгласу “Слово и дело!” бросали в темницу любого неугодного.
Играл в павильоне на скрипке и слабый царь Петр III, сверженный графами Орловыми, фаворитами супруги его Екатерины, принцессы иноземной, сумевшей, опираясь на сменяемых ею фаворитов, и успехами таких полководцев, как Суворов, править Россией до глубокой старости. В кабинете “Mon plesier” писала она в часы досуга письма Вольтеру, намереваясь освободить крестьянство, но подчинилась воле дворянского большинства, на котором держалась, и закрепостила земледельцев, превратив в рабов. И талантом вельмож сумела время царствования своего сделать “Екатерининской эпохой”.
Построенный для нее зодчим русским дворец ей не понравился и стоит ныне недостроенными руинами в Царицыно. И долгое время после этого не в моде была Москва, забытым стоял павильон “Мое удовольствие”.
В пору революции выставили меж его колонн пулеметы “Максим” анархисты, но выбиты были оттуда братишками, матросами-большевиками.
И после установления Советской власти, словно по далекому наследству от Великого ученого русского Ломоносова, добившегося здесь создания Университета в Москве, передан был павильон “Мон плезир” Президиуму Академии Наук СССР, и почти двести лет спустя, там, где Ломоносов, открывший “закон сохранения вещества”, обмолвился о прямом использовании питательных веществ земли, далекий наследник его, президент Академии Наук СССР в том же интимном кабинете павильона, где решена была судьба Московского университета, принимал почтенного писателя Званцева в сопровождении Розы Яковлевны Головиной из Центрального Дома литераторов.
По дороге в Академию наук Званцев вспоминал, как с балкона зала Кремлевского дворца видел Президента в незавидном положении. Как писатель, он попал на созванное Хрущевым закрытое совещании руководителей предприятий и научных учреждений, и хотел сказать о порочном ограничении прав директоров заводов и научных институтов, связанных по рукам и ногам мелочным планированием сверху. Так подсказал ему опыт создания им с Иосифьяном института в пору, когда в начале войны никому не было до них дела, и они, “научные партизаны”, во всем свободные, сделали в опустевшей Москве немало.
Он послал записку в президиум совещания и, ожидая своей очереди, видел Президента Академии Наук в унизительной для него сцене. Хрущев вызвал первого ученого страны на трибуну, отчитывая, как мальчишку, за недостаточную помощь науки производству.
Нужно было обладать крепким характером, чтобы сохранить спокойствие и дать отпор Первому секретарю Президиума ЦК, перед которым все трепетали, спокойно объяснив, что у науки фундаментальные, а не служанские задачи.
Званцев испытывал чувство неловкости за эту показную экзекуцию, но решимости выступить с критикой укоренившейся практики волевого мелочного руководства у него не убавилось. Однако, выступить ему не удалось.. Он написанное, как глава романа, выступление передал в секретариат. И, уверенный, что оно кануло, забыл о том..
При встрече с Иосифьяном, тот спросил его:
— Ты что, Саша, в Кремле перед Хрущевым выступал?
— До меня очередь не дошла. Тезисы сдал.
— У меня в сейфе лежат “для служебного пользования” не тезисы, а стенограмма твоего выступления со смелыми мыслями. Счастье твое, что был ты не на трибуне и тебе по шее, как следует, не дали.
— Я об этом не думал. Хотя мог бы струсить, видя выволочку, какую Хрущев самому Президенту Академии Наук устроил.
— Ему это пара пустяк! Он президентам всего мира башмаком грозил, Кузькину мать обещал, а дома что ему свой президент Академии Наук! А ты, выходит, всех перехитрил, не дал с себя шкуру спустить, и не побоялся, что по домашнему адресу найдут. Всегда тебя за это уважал.
Навстречу посланцам Союза писателей встал высокий, сильный человек, не чувствующий груза лет, каким Званцеву описывал художник Сергей Павлович Викторов, рассказывая о годах дружбы с Шурой Несмеяновым, любителем сильных ощущений при сплаве плотов через пороги, что изменили его жизнь на старости лет.
Президент Академии Наук СССР академик Несмеянов принял посланцев Союза писателей.
— Мы пришли, Александр Николаевич, с Александром Петровичем Званцевым просить вас встретиться с нашими писателями, — объяснила Головина, организатор примечательных встреч в ЦДЛ.
Президент усадил посетителей в удобные кресла, сам сел за большой письменный стол, сменивший инкрустированный столик на гнутых ножках в былом павильоне “Mon plesier”.
— О чем же рассказать вашим писателям? Что их может заинтересовать и не было бы для них скучной материей? — спросил выдающийся ученый и, на мгновение задумавшись, добавил: — Может быть, об искусственной пище?
— Если физиологическим раствором поддерживают жизнь, питают тяжело больных людей и даже заменяют им кровь, так почему бы не создать искусственной пищи? — отозвался Званцев. — Вопрос из чего и как? Это не может не заинтересовать нашу пишущую братию.
— Тогда я расскажу вам основное, и если вас не отпугнет, потом и вашим соратникам.
— Мы с Розой Яковлевной не знаем, как благодарить вас, Александр Николаевич.
— Благодарностью будет ваше внимание к моей работе. Я занимаюсь ею в своем институте биохимии Академии Наук, помимо основных тем.
— Неужели такая работа не стоит того, чтобы стать основной?
— Надо. Потому я с охотой встречусь с писателями. Все новое нуждается в поддержке. И в пропаганде.
— Я в этом не сомневаюсь, — самонадеянно пообещал Званцев, не учтя инерции мышления своих коллег.
— Тогда начнем со скучных цифр. Человеку с обычную пищу, через растения и животных, попадает лишь десять процентов питательных веществ, находящихся в земле. С искусственной же пищей, без промежуточных потребителей, ему достанется девяносто процентов.
— Это уже говорит само за себя! — воскликнул Званцев, в ком проснулся инженер.— Коэффициент полезного действия на порядок выше!
— Теперь о главном. В Алжире, в пору своего колониального господства, французы построили стратегическое асфальтовое шоссе. И в один прекрасный день оно превратилось в порошок, съеденное прожорливыми бактериями “Альбина-кандидус”. Эти бактерии необходимы в желудке человека, по химическому составу не отличаясь от женского молока, каким мать кормит ребенка. Хорошей питательной средой для бактерий служат тяжелые нефтяные отходы, например, асфальт, съеденный в Алжире. И начинаются чудеса. Если поместить в такую питательную среду один килограмм биомассы, то через сутки ее будет уже тонна. В 1000 раз больше, всего за 24 часа. Вместо месяцев роботы тружеников села, плугов, сеялок, жаток, молотилок, мельниц. Дайте мне 25% средств, идущих на сельское хозяйство, и я накормлю страну.
— Но как их есть, бактерии эти? Они же нефтью отдают? — поморщилась Роза Яковлевна. — Противно?
— Ни в коем случае! — ответил Несмеянов. — Биомасса не имеет ни запаха, ни вкуса. Но из нее, путем химических добавок, можно делать все, что угодно, придавать любую форму. Например, получить ее в виде тонких нитей и ткать на ткацком станке подобие волокнистого мяса со вкусом баранины, свинины, курятины, насытив витаминами. Или зернистую икру, или жареную картошку с калорийностью мяса, красную рыбу, да хоть телячью отбивную или шашлык.
— Как убедить во всем этом современных гурманов или скептиков, отвергающих другую пищу? — спросил Званцев.
— Приглашаю вас к себе в институт. Угощу двумя сортами заказанных вами блюд, и попрошу определить, какие традиционные, а какие искусственные?
— В институт к вам приду охотно, но боюсь оказаться плохим дегустатором.
— Мы приглашали профессионалов-дегустаторов и предъявляли им десять сортов черной и десять красной икры.
— И как?
— Из десяти черных, наша попала на второе место, красная в десятке оказалась третьей.
— Это же победа! — воскликнул Званцев.
— От победы до признания семь миль с посошком. Вспомните как трудно принимал народ картофель, вывезенный Колумбом из Америки. Чертовым яблоком называли. Картофельные бунты поднимали. Так и теперь. Привить вкус к “ненастоящей” пище будет, ой как, трудно.
— А если я вашей победительницей полакомлюсь, то раком не заболею? Ведь нефть канцерогенна, — спросила Роза Яковлевна.
— Глас осторожного народа! — оживился Несмеянов.— Наших лабораторных изделий можно не опасаться. Мы отрабатываем методику придания вкуса, запаха и вида пищи не на биомассе бактерий, а на сливном молоке, идущем на молокозаводах в отходы. А на фермах им отпаивают телят. Так что наша продукция – это вид “творожных изделий”. Следующий шаг – использование микрофлоры, создание дешевого биокорма для скота, когда доказана будет безопасность такой пищи. Канцерогенные вещества кишат всюду и даже внутри нас. Но это не значит, что все болеют. Допускаю, нефть канцерогенна. Но не ею предлагаем мы питаться, а микроорганизмами, вырастающими на нефти, раком не заболевая и не становясь его носителями. Но мы не против любой проверки. Наша пища должна привиться, как привилась картошка, без которой немыслима современная жизнь.
Договорились о времени встречи Президента Академии Наук с писателями.
— Вы не возражаете, Александр Николаевич, если заеду за вами на своей машине?
— И вы за шофера?
— Конечно. Я всю войну прошел от солдата до полковника, и всегда в машине за рулем, и на Керченском полуострове, и в австрийских Альпах.
— Зачем же мне затруднять вас. Транспортом меня Академия обеспечивает.
— Вы окажете мне огромное одолжение.
— Александр Петрович у нас первый фантаст, — вставила Роза Яковлевна.
— Поистине, век живи – век учись. Нет ли у вас с собой вашей книжки, чтобы до нашей встречи восполнить пробел в познании. А то получается некое математическое неравенство. Я перед вами – весь нараспашку, а вы для меня – темный лес.
— С вашего позволения, я подарю вам свой роман “Фаэты”. Я посвятил его Нильсу Бору.
— Вот как? Вы знакомы?
— Встреча с ним вдохновила меня на этот роман. Такую же надежду я возлагаю и на наше с вами знакомство.
— Тогда заходите за мной сюда. А в институт я вас особо приглашу.
— Я хотел вас о том попросить. А в этом кабинете я уже встречался во время войны с вице-президентом Академии Абрамом Федоровичем Иоффе.
— Я вижу, у вас обширное научное знакомство.
— Александр Петрович был тогда главным инженером научно-исследовательского института, — пояснила Головина.
— Иоффе много помогал нам во время войны, — добавил Званцев.
— А я сам рассчитываю на вашу помощь, — заключил академик.

Глава вторая. Купол надежды
За воплощение идей
Героя дважды получил.
Отдал себя он для людей
И заменять себя учил.
Он в жизни никого не ел
И отвергал из трупов пищу.
В исканьях дерзких был он смел,
И труд его не станет лишним.
Весна Закатова.
 
Званцев, приглашенный академиком Несмеяновым, пришел пешком к нему на дом. От Ломоносовского до Нового Университета близко. Машины не надо.
Открыла молодая интересная женщина:
— Ах, это вы писатель-фантаст? Я читаю после Александра Николаевича вашу книгу. Увлекательно. Он только что звонил, предупреждал о вашем приходе. Просил подождать. Заканчивается заседание Президиума Академии. Я Марина Анатольевна. Раздевайтесь. Проходите. Какая у вас милая шуба. Где приобретали? Садитесь. Скажите, какое у вас хобби? Вы так легко о многом пишете.
— Я многим занимался и многим увлекался.
— И живописью? — заинтересовалась она.
— Одного человека спросили, играет ли он на скрипке. Он ответил, что не знает – не пробовал. Так и я в живописи себя не пробовал. К тому же я — дальтоник.
— Как жаль! Александр Николаевич прекрасный живописец. И мне хотелось, чтобы вы поняли его.
— Я уже представил, какой он прекрасный ученый, и хочу всесторонне понять его, задумав написать об его идеях книгу, посвятить ему роман.
— Я рада за него. Вот так мы пока живем в его ректорской квартире при Университете. Ее освободить надо, но дом Академии Наук, с квартирой для нас на Ленинском проспекте, еще недостроен.
— Всякий переезд вроде пожара.
— Или порогов. Вам не привелось по ним плавать?
— В сильнейший шторм дважды попадал и в Атлантическом, и в Ледовитом океане, а вот пороги не встречались.
— Счастливый вы человек, Александр Петрович, — вздохнула Марина Анатольевна и сменила тему разговора. — Скажите, как прошла встреча Александра Николаевича с писателями?
— Очень хорошо. Вот меня больше всех зацепило. Зори грядущего в его замыслах увидел и хочу перенестись в мир, где никто никого не ест.
— Александр Николаевич не только мечтает об этом. Он уже и сейчас такой.
— Не ест мяса? Вегетарианец?
— Конечно! А вы не знали?
— Не подозревал.
— Он очень принципиален. И в этом, и во всем в жизни.
— Это очень важно для меня.
Без звонка со своим ключом пришел Несмеянов.
Марина побежала в переднюю помочь ему раздеться.
Он вошел бодрый, энергичный, словно не после утомительного рабочего дня:
— Прошу простить меня. Не в моих правилах заставлять себя ждать.
— Мы беседовали с Мариной Анатольевной.
— Это она может. Не уговаривала на плотах сплавляться?
— О порогах была речь, но не о плотах.
— Тогда о плотах я сам скажу. Я каждое лето так отдыхаю. Стихия! Буря под ногами! Красота! Ну, как, братья-писатели довольны ли нашей беседой?
— Лучшим ответом служит то, – я уже признался Марине Анатольевне, – что хочу написать роман о вас и искусственной пище.
— Шура, покуда такой пищи у нас в обиходе нет, позвольте вам на ужин приготовить яичницу? — предложила хозяйка.
— А это, как гость.
— Мне-то все ко двору, но как вам яичница?
— Это не живые существа, это не инкубаторные яйца, а неоплодотворенные. Из-под несушек прямо на продажу. Без петухов.
— У нее все учтено, — не без гордости заметил Несмеянов.
Пока хозяйка хлопотала с ужином, мужчины прошли в кабинет академика, где он посветил гостя в тонкости производства искусственной пищи:
— Русский человек, как и Москва, словам не верит, а потому повторяю свое приглашение заглянуть в наш институт биохимии. Я познакомлю вас с нашими энтузиастами, научными сотрудниками и дам отведать наших блюд. Мы уже поставляем еду в больницы для пациентов, находящихся на строгой диете. Самые лучшие отзывы врачей. Ведь наша пища содержит нужные витамины. И обладает заданными вкусом и запахом.
— Я буду рад побывать в ваших сказочных лабораториях. Тем более, что хочу написать роман о городе-лаборатории, живущем на самообеспечении в таком месте, где нет никаких питательных ресурсов, скажем, под ледяным куполом Антарктиды. И роман я назову “Купол надежды”, надеясь, что будущее за этим способом существования.
— Однако, вы опасный фантазер. Собираетесь меня в ледяной каземат упрятать.
— Не в тюрьму, а в город энтузиастов во главе с вами, ради проведения всемирного эксперимента для использования во всем мире ваших научных достижений.
— Что ж, известны эксперименты, когда будущие космонавты добровольно изолируются в условиях предстоящего космического рейса на Марс или еще дальше, то есть с питанием консервами и замкнутым циклом влагооборота и дыхания. Пожалуй, я рискнул бы пожить в вашем городе, где, надеюсь, не буду одинок.
— Разумеется. Но без плотов и порогов.
— Без порогов жизни не бывает, а ведь мы там должны жить.
— Об этом я и хочу написать.
— Так приходите к нам завтра в институт. Вы знаете куда.
— Конечно. Я уже около него прохаживался.
— А теперь зайдете. Пропуска не надо, просто скажете при входе, что ко мне.
— Это правильно. Доступ к такой науке должен быть открыт. Завтра с утра я буду у вас.
— Да, к девяти. В Академию поеду позднее.
Марина Анатольевна позвала отведать ее кулинарное творение из неоплодотворенных яиц.
Это вегетарианское кушанье пришлось Званцеву по вкусу.
А на следующий день он, сидя за журнальным столиком, заботой секретарши, именуемой здесь референтом, накрытым белой скатертью, с аппетитом отдавал дань подлинному вегетарианскому блюду – бесподобному по вкусу жареному бифштексу с картошкой пай, имевшей калорийность мяса.
Он прошелся по лабораториям, знакомясь с “поварами” со степенями докторов химических наук и с кандидатами наук за обычным ткацким станком, готовя из застывших тонких нитей нагретой биомассы, пропущенной под прессом через калибровочные отверстия, привычное волокнистое мясо, и не простое, а “вырезку”.
Кусочек бифштекса с жареной картошкой академик положил в круглую прозрачную пластмассовую коробочку и вручил гостю, чтобы он отнес домой и дал попробовать своим скептически настроенным женщинам, жене и ее матери.
— Вас просто разыграли, Саша, — безапелляционно заявила теща. — Никакой это не искусственный продукт, а обыкновенная вырезка, причем пережаренная! Бифштекс должен быть с кровью.
Узнав со слов Званцева об этом уничтожающем отзыве, академик Несмеянов сказал:
— Никогда еще не получал столь высокой оценки своей научной работы.
Званцеву позвонила из издательства Авраменко.:
— Александр Петрович, мы выпускаем научно-фантастический роман Шаха. Это псевдоним видного деятеля ЦК. Мы просили бы вас написать к этой книге предисловие.
Званцев никогда не отказывался от предисловий, вводя в литературу неизвестных прежде писателей. К сборнику американских фантастов, к романам Роя Бредбери и Азимова, с которым он переписывался и чьи родители, как тот написал, были выходцами из России. С предисловием Званцева вышла в роман-газете и “Туманность Андромеды” Ефремова, вокруг которой велась яростная полемика между “Литературной газетой” и “За индустриализацию”, пока пыл их не был охлажден вмешательством ЦК.
Званцев с интересом прочел произведение заведующего международным отделом ЦК Георгия Хосроевича Шахназарова. Тот пожелал встретиться с автором понравившегося ему предисловия и приехал домой к Званцеву. Они беседовали о романе Шаха, посвященного трагедии инопланетных Ромео и Джульетты, разлученных своеобразной формой расовой ненависти, как и у Званцева в “Фаэтах”.
Они говорили и о земных делах, о преждевременности лозунга о построении коммунизма при нашем поколении и неизбежности принятия общечеловеческих ценностей, личности и торжества закона взамен “революционной необходимости”, оправдывающей их попрание.
Званцев был приятно поражен такими прогрессивными взглядами работника ЦК.
— Я подарю вам свой только что вышедший роман “Купол надежды”, посвященный академику Несмеянову. Выхода его ждали и сам он, и в его институте. К сожалению, я не успел поднести подарок к его восьмидесятилетию и присвоения ему во второй раз звания Героя Социалистического труда.
— Он скончался, так и не прочитав?
— Увы, да. Я подарил книгу его жене. И через нее его соратникам.
— Спасибо, что, подарив мне книгу, поставили меня в один с ними ряд. Я непременно прочту и позвоню вам.
Проводив Шахназарова, Званцев задумался, вспоминая историю создания подаренного романа.
Когда написана была его первая часть, его встретил а коридоре издательства заместитель главного редактора журнала “Молодая гвардия” Яковенко и спросил: нет ли у него чего-нибудь для их журнала?
— Роман еще не написал. Готова лишь первая часть.
— Дайте ознакомиться.
Званцев передал бывшую при нем рукопись, и Яковенко пообещал позвонить, а через пару дней пригласил его            подписать договор на роман.
Заведующий отделом прозы в журнале Шугаев торопил его, и он послал ему рукопись второй части. Спустя несколько дней, Званцев был ошеломлен его телефонным звонком:
— Мы ознакомились с вашей рукописью. Это серое заумное произведение не заинтересовало нас, и я сожалею о заключенном с вами договоре.
— Ознакомился ли с нею товарищ Яковенко?
— К сожалению, он болен и я заменяю его.
— По вашей просьбе я послал вам неоконченное произведение и намерен выполнить свои договорные обязательства.
— Не хотите ли вы сказать, что “дуракам полработы не показывают”? — вспылил Шугаев.
— Извините меня, но это ваши слова, а не мои.
— Поступайте, как вам будет угодно. Я свое мнение не изменю, — заключил Шугаев и повесил трубку.
Званцев помнил, как его “Пылающий остров” был отвергнут в семи периодических изданиях. И знал цену отдельным оценкам, не опустил руки и сел завершать роман, о судьбе которого не раз спрашивал Несмеянов, придавая большое значение такой публикации.
Шугаев ушел из редакции журнала, и после получения всей рукописи “Купола надежды” никто там не вспомнил отрицательного к ней отношения Шугаева, а сам Шугаев, встретясь со Званцевым в приемной комиссии Союза, где Званцев защищал молодого писателя, говорил:
— Рекомендация такого мастера прозы, как Званцев, дорогого стоит. У него есть чему поучиться каждому из нас.
Званцев только внутренне усмехнулся и своего подопечного в Союз провел.
“Купол надежды” вышел отдельной книгой в издательстве “Молодая гвардия” и на нее пришла заявка для сотрудников института Несмеянова. А Званцев понес дарственный экземпляр вместо Несмеянова его вдове Марине Анатольевне.
Он уже приносил ей журналы “Молодая гвардия”, где печатался роман.
— Откуда вы могли это знать? — с удивлением спросила она, хотя ни о каких плотах и перекатах он не писал, заменив их горнолыжным катанием, где встретились его герои.
Книгу “Купол надежды” он принес уже на новую академическую квартиру, которая показалась ему пустой и холодной с одиноким роялем в огромной комнате, но с прекрасными пейзажами на голых стенах.
— Это работы Александра Николаевича, — печально сказала Марина Анатольевна. — Здесь все так не устроено. Ладно, хоть академическую квартиру без звука дали. А с дачи сыновья его меня выжили. Говорят, нет у меня прав на половину дачи, не при мне приобретенной, хотя и завещанной мне. Судиться с ними не буду. За книгу спасибо. Он так ждал ее и не дождался. И посвящение такое трогательное. Спасибо вам за мечту вашу, с Александром Николаевичем общую. Скажите, а вы, так верно описав наше сближение с Александром Николаевичем, меня не осуждаете?
— Я, Марина Анатольевна, трижды женат.
— Ах, вот почему вы так поняли Александра Николаевича!
— Я старался понять его во всем. Книгу передал читать в верха. Надеюсь, и там поймут идеи Несмеянова.
Шахназаров через неделю позвонил Званцеву:
— Я прочитал вашу книгу, Александр Петрович. Это не роман.
Званцев онемел. Он никак не ожидал такого отзыва.
Стругацкие утверждают, что он не писатель, и вот как оценивает его деятель ЦК...
— Не роман, — продолжал Шахназаров, — а руководство к действию. У нас в Политбюро вошел новый руководитель. Он из Ставропольского края и ему поручают сельское хозяйство. Если не возражаете, я дам прочитать ваш роман товарищу Горбачеву?
— Как я могу возражать? Я для того и писал книгу, чтобы рассказать людям об идеях Несмеянова.
— Но их надо развивать дальше. Как дела в институте его имени?
— Директором, как передала мне жена Александра Николаевича, назначен генерал химических войск. Боюсь, что у него другие приоритеты, чем у Несмеянова.
Бывший директор издательства “Молодая гвардия” Ганичев остался членом редколлегии одноименного журнала, став главным редактором многомиллионного издания “Роман-газеты”. Он назвал роман Званцева “научным детективом” и предложил напечатать его у себя.
Предисловие к нему написал “Президент ассоциации ученых Г.Х. Шахназаров”.
По телевидению показали колхозный биоцех, где приготовлялся корм для скота.
О падеже его речи не было.
В продаже появилась дешевая по сравнению с обычной, искусственная икра под названием “Искра”.
Многие покупатели считали “раз дешевая, значит, плохая”.
Потом она из продажи исчезла.
Утверждение, что “незаменимых нет” еще раз было неумолимо опровергнуто жизнью, и искусственная пища осталась достижением грядущего.

Глава третья. Аэлита
Как символ чудной марсианки
Стал поощрением мечты,
Так звездолёты, а не танки
В грядущем станут пусть святы.
Весна Закатова.
 
Молодого фантаста Сергея Абрамова Званцев ввел в редколлегию альманаха “На суше и на море”. Он стал активистом Союза писателей РСФСР и однажды позвонил Званцеву по телефону:
— Позвольте поздравить вас, Александр Петрович, с присуждением вам, как первому фантасту, премии-приза по фантастике “Аэлита” Союза писателей РСФСР и журнала “Уральский следопыт “. Вы получите первый экземпляр высокохудожественного изделия. За ним нужно съездить в Свердловск, где премия будет вручена вам в торжественной обстановке. Второй экземпляр получат братья Стругацкие. Союз писателей дает вам командировку.
Танюша обрадовалась за мужа, но соглашалась отпустить его на Урал только в сопровождении старшего сына Олега Александровича, военного моряка, капитана первого ранга, ведавшего противовоздушной обороной флотов в Управлении вооружений военно-морского флота министерства обороны СССР.
Военное командование отпустило его с отцом, выдав командировочное предписание проинспектировать выполнение оборонных заказов на уральских заводах.
И отец с сыном отправились в поезде на Урал.
Званцев не хотел упустить возможности увидеться с дочерью, работавшей в закрытом атомном центре в двухстах километрах от Свердловска.
Дочь Нина, обрадованная возможной встречей с отцом, пообещала, что приедет на машине на эти дни в Свердловск вместе с мужем Сергеем Алексеевичем Аникиным, директором атомного завода, и семилетней внучкой Леночкой, правнучкой Званцева.
Званцева встречали на вокзале главный редактор Мешавкин и сотрудники журнала “Уральский следопыт”, в их числе Бугров, ведавший фантастикой.
— Вы зла на меня не держите, что я, по глупости, отказался печатать вторую часть “Живые и живущие” вашего романа “Сильнее времени”?
— У меня иммунитет на отказы и непризнание. Каждый мой читатель может иметь свою оценку мной написанного. И он всегда прав.
— Редкий случай христианского отношения в литературе.
Званцев рассмеялся:
— Я атеист, хотя христианское учение, близкое к коммунистическому, уважаю. Впрочем, как и любые взгляды, за исключением человеконенавистнических.
— Вы интересный человек, Александр Петрович. Вас не зря наградили, — закончил Бугров.
Званцева поселили в одноместном номере гостиницы, а за Аникиными забронировали на другом этаже двухместный номер с дополнительным диваном для третьего лица.
Портье сообщил Званцеву, что приехавшие товарищи уже заняли номер и, видимо, прошли в ресторан.
И Званцев отправился разыскивать своих близких.
Первой его заметила шустрая девчушка. Нырнув между столиками, она подбежала к нему и, ухватив за руку, подвела к столу в нише, где сидели дедушка с бабушкой, а деда (прадеда) Леночка узнала, хотя видела его, когда ей было четыре года, и они с мамой заезжали к нему в Москву, а он водил ее играть на детскую площадку у них во дворе. Он раскачивал ее на качелях, раскручивал на карусели, помогал забраться на горку, чтобы скатиться на попке вниз. И это не забывалось.
— Садись, папа, за стол, — расцеловав отца, усаживала его Нина. — Я не догадалась заказать на тебя обед, но сейчас исправлюсь.
Лысеющий Сергей справился о здоровье, спросил об Олеге.
— Олега поместили в отдельном номере, и его уже увезли военпреды, кажется, на Верх-Исетский металлургический завод.
— Ну, это недалеко, в черте города. Остался с Демидовских времен, — заметил Сергей Алексеевич.
— Ах, это называется военпреды! — многозначительно произнесла Нина Александровна, поправляя надетый по случаю встречи с отцом Орден Ленина на груди.
— У него командировочное предписание.
— Какая электроника может быть на допотопном металлургическом заводе, отравляющем городской воздух?
— Я не анализировал заказов военно-морского флота. Здесь не один завод. Важно, что сын мог поехать со мной.
— И мы приехали к тебе, — примирилась дочь.
— И я тоже! — вставила Леночка.
— И ты тоже, — поддержал ее дедушка Сергей, — Все приехали к деду Саше.
В зале появился Аркадий Стругацкий, нашел глазами Званцева, подошел и поздоровался с ним и его близкими. Он заметил, что приехал один, без брата, у которого инфаркт, но они оба помнят, что стали фантастами, прочитав “Пылающий остров”.
— Как приятно, что фантасты так дружат,— заметила Нина Александровна.
На следующий день первым лауреатам “Аэлиты” вручали присужденные им премии.
Аникины приходили в номер Званцева полюбоваться искусством уральских мастеров.
Это было изделие уральской фантазии. От гранитной глыбы постамента вверх устремлялась спиралью полоса нержавеющего металла, заканчиваясь полупрозрачным шариком горного хрусталя, имитирующего далекую планету. Вокруг спирали, отмечая золотистой нитью звездный путь, вилась тоненькая латунная трубка, кончаясь крохотной моделью звездолета, знаменующей достижение землянами заветной космической цели.
Особенно интересовалась “Аэлитой“ Леночка. По нескольку раз в день летала с этажа на этаж, чтобы еще раз осмотреть ее, погладить, едва не попробовать на вкус.
Потом были банкеты, устроенные редакцией “Уральского следопыта” и ответный, который дали от себя, сложившись, Званцев и Аркадий Стругацкий.
Военный моряк достойно заменял непьющего отца. И пил с Аркадием Стругацким, с Бугровым, с главным редактором журнала Мешавкиным на брудершафт. А Званцев с Аркадием Стругацким заключили “пакт о ненападении” на литературном фронте.
На следующий день после вручения премий, председатель Свердловского Горисполкома лично заехал за редактором “Уральского следопыта” Мешавкиным и московским гостем Званцевым (Стругацкий ехать не пожелал), чтобы показать город.
Впечатление на Званцева произвели не обычные городские улицы и современные дома, а две местные достопримечательности: старинный Верх-Исетский металлургический завод с прудом – сердце у Званцева екнуло при воспоминании о родном Белорецком заводе, где прямо со студенческой скамьи стал он главным механиком. Здесь домны и дымящие заводские трубы окружены были не лесистыми горами, а кварталами современного города.
И еще – яма на пустыре, где недавно стоял дом инженера Ипатьева, в котором была зверски уничтожена вся царская семья, включая красавиц-дочерей, больного мальчика-сына, прославленного доктора Боткина и преданных слуг.
— Как вы думаете, товарищ Званцев, правильно ли мы сделали, что по решению нашего секретаря Обкома партии Бориса Николаевича Ельцина снесли к черту Ипатьевский дом? — спросил хозяин города.
— Если вы хотели так избавиться от поклонения, то не учли, что поклоняться можно и яме, и пустырю, если вы здесь публичный дом не построите?
— Вы так считаете? — удивленно спросил предисполкома Свердловска, и подумав, добавил: — Ну, не бардак, конечно, а, скажем, спортзал или киношку, куда молиться не придут. Или тюрягу. К ней не подойдешь. Я, пожалуй, доложу товарищу Ельцину.
— Может, вернее будет зверинец? — невинно подсказал Званцев.
— И то верно. Зверское было дело. Так ведь революционная необходимость. Может, тысячи жизней сберегли в несостоявшейся гражданской войне с монархистами.
Званцев ничего не ответил. Они уже далеко отъехали от страшной ямы.
— С царем хоть так, но справились, а вот со стихией никак, — перешел на другую тему предгорисполкома.
— Со стихией? — переспросил Званцев.
— Пожары шибко бушуют и у нас в горах, и в тайге сибирской, до самого до Тихого океана, где “свой закончили поход”. Знали ведь мы, как с контрой разделаться. А вот с пожарами... не выходит. Это тебе не Ипатьевский подвал. Здесь маузерами не поможешь. А ведь урон-громаду терпим, как от войны какой. Хоть бы вы, фантасты что придумали!
Званцева это задело за живое.
Сидя в машине и отвлеченно слушая разговоры своих спутников, он представлял как летом 1945 года, когда возвращались все с войны, фронтовой его однополчанин, только высший по рангу, заместитель командующего Волховским фронтом, генерал-полковник Хренов, Герой Советского Союза за прорыв линии Маннергейма, прорвавший, наконец, и Ленинградскую блокаду, оказался в Сибири в подполковничьих погонах, словно разжалованный неизвестно за что. К нему подошел маршал в “маскарадной полковничьей форме”, чтобы не заподозрили в Японии здесь присутствия высшего командного состава. Командуя теперь негласным дальневосточным фронтом, он приказал своему заместителю Хренову сформировать саперную бригаду и выполнить “особое задание”.
Аркадий Федорович Хренов привык действовать быстро и решительно. Не повышая голоса, он отдавал четкие команды, поручил связался с аэродромом, где получил в свое распоряжение целую эскадрилью. Поднятые по боевой тревоге подразделения через короткое время грузились в самолеты. В головной сел он сам вместе с московским военинженером, чьи сухопутные торпеды помогли ему и на Керченском полуострове, и под Ленинградом, пробив там дорогу Красной армии. Теперь был иной враг и другая задача, требующая не только отваги и воинского уменья, но и дерзкой мысли. План действий они составили вдвоем еще до посадки в самолеты.
И когда под крылом самолета раскинулся таежный океан, военинженер прочел генерал-полковнику в форме подполковника свой сонет:
Сверкнет порой находка века,
Как в черном небе метеор,
Но редко славят человека,
Слышней всегда сомнений хор.
  
Жрецы науки осторожны,
Великий опыт – их глаза:
”Открыть такое невозможно!
Немыслима зимой гроза!”
  
Запретов сети, что сплетает
Преградой всем “науки знать”,
Тому, что сам изобретает,
Эйнштейн советовал не знать.
  
Наука к истине ведёт,
Но движется спиной вперёд...
  
— Что ж, товарищ военинженер, сонет и верен, и хорош, но осторожность не про нас. И врага не спиной, а грудью встречать надобно. Особенно, когда он не танками, а огненной стеной наступает, как в вашем романе по плану “огненной метлы”. И мы по совету Эйнштейна поступим, будто никаких запретов научных не знаем. Командование перед нами задачу поставило – “Остановить врага”, а как — это уже наше дело.
Внизу лесное зеленое море, как льдом, покрылось дымной пеленой, а когда она резко оборвалась Хренов скомандовал по радио своей группе войск на эскадрилье.
— Всем на парашютах приземлиться. Проложить по плану просеку. — И обратился к военинженеру: — Что ж, и нам, Петрович, пора. От всех отстать не гоже.
И они один за другим выпрыгнули в открытую дверь фюзеляжа. А следом за ними и весь состав штаба операции.
Ветер с запахом гари сразу обдал их. 
Снизу и сбоку виднелись тысячи раскрытых парашютов. Над зеленью тайги они казались белыми ромашками на лесной опушке.
Внизу полян не было. Солдаты приземлялись на парашютах, умело управляя ими, между тесно стоящими в тайге деревьями. А кто-то и застревал на ветках.
Их с хохотом снимали сообща и тотчас приступали к делу.
Они не спиливали деревья, а торопливо переходя от дерева к дереву, задыхаясь от пригнанного сюда ветром дыма, обматывали каждый ствол шнуром взрывчатки так, чтобы один край пояса, обращенный к ветру, был выше другого, и при взрыве деревья падали бы все от близкого огня.
И менее, чем за час тысячами саперов все лиственницы были опоясаны на площади длиной в несколько километров и шириной в сорок метров.
Хренов с военинженером сидели на поваленном сухостое, и Хренов принимал по радио доклады командиров подразделений о завершении работы и выходе на указанные позиции.
— Ну, пойдем, Петрович, посмотрим, как тайга нам кланяться будет, — предложил Аркадий Федорович.
Пройдя несколько шагов, он остановился:
— Отсюда видно будет, — и протянул военинженеру радиовзрыватель. — Нажми кнопку, Петрович. Введи в действие свой план. Только вот возьми ватку, уши заткни.
Военинженер нажал  известную ему кнопку, и в сотне метров от него прокатился по тайге оглушительный, словно с неба упавший гром, и молния сверкнула по низам деревьев из конца в конец видимой части леса. Казалось, сама земля разверзлась, как при землетрясении. Тысячи деревьев в земном поклоне повалились наземь. Это было потрясшее Званцева зрелище, когда от нажатия им кнопки, проснулись адские силы разрушения, направленные однако умелой подготовкой на создание преграды наступающему огню. В одно мгновение, как по волшебству, в густой тайге пролегла сорокаметровая просека.
Обнажилась ровная зеленая стена леса.
К Хренову подходили командиры саперных подразделений с рапортом о выполнении задачи и отводе людского состава на безопасное расстояние.
— Объявляю благодарность и приказываю готовиться к маршу до ближнего аэродрома. Километров 40 будет. Обходитесь пока сухим пайком. Следующая встреча не с лесным огнем, а с Квантунской армией. Нынешнюю операцию считать учением. Выполняйте.
От словно обрезанной таежной стены несло гарью, а скоро потянуло дымом. Одновременно на просеку выскочили три прыгающих зайца, а следом– лиса. Она не гналась за ними, а, как и они, в животном страхе спасалась от огня. На просеку выбежала красавица – ланка, кокетливо украшенная изящными рогами. В прекрасных глазах ее светился ужас, а рядом с ней, как собаки с поджатыми хвостами, бежали волки, не собираясь нападать на нее. Всех их объединяло общее стремление спастись от грозного огня в тайге.
Через просеку галопом, неуклюже вскидывая зад, проскакал медведь. Потом с крайних деревьев серыми молниями на легшие стволы спрыгивали белки, метнувшись к стоящим в нетронутом лесу людям, и пушистыми комочками, будто подкинутые трамплином, взлетали на высокие лиственницы, по другую сторону спасительной просеки...
Звери не понимали, что за просекой они в безопасности, но гонимые чувством самосохранения, знали это.
— Только страх объединяет живые существа. Вражду заставляет забыть, — произнес Хренов. — У людей разум такой страх заменить бы должен. Ан нет. Иными расчетами руководствуемся.
Хренов с военинженером дождались, когда лесной пожар добрался до новой просеки, и граничащая с ней стена живых деревьев стала огненной. Она казалась краем улицы объятых пламенем домов. Раскаленные головешки ракетами взвивались вверх, описывая в воздухе дымные дуги. Сорванные ветром горящие ветви с треском летели через просеку, словно посланные поджечь лес дальше, но, не долетев до цели, падали на поваленные взрывом стволы, а те не загорались.
С сожалением смотрели люди на превращенных в горящие факелы лесных великанов.
— Вот вам ваш Пылающий остров, — сказал Хренов.
Через новую просеку огонь перебраться не смог.
Конечно, все это произошло в воображении Званцева, и специально для “Уральского следопыта” он написал рассказ обо всем, что представил себе, правда, несколько не так.
Уже в Москве Званцев дал согласие на бесплатный перевод рассказа на якутский язык.
Но никто из лесоводов и лесной противопожарной службы не применил предложенный фантастом способы борьбы с лесными пожарами, и они продолжали наносить стране огромные потери, бушуя в тайге от Урала до Тихого океана, а также в европейской части страны, даже под Москвой.
Знаменательно, что в очередном издании “Пылающего острова”, где Званцев упомянул гарь, ощущаемую в городских домах, и под Москвой, когда нельзя было открыть форточек, заведующая редакцией фантастической и научно-популярной литературы “Детгиза” Максимова потребовала убрать эти строки, потому что “никакого пожара не было и детям незачем об этом говорить”.
Такое упоминание из-за твердости Званцева в книге все же сохранилось, но воз и ныне там.
У нас не привыкли принимать всерьез выдумки фантастов.
Заключенный “под сенью Аэлиты” пакт о ненападении между Званцевым и Стругацкими просуществовал, как и подобные другие, недолго.
Братья Стругацкие выступили со статьей в “Книжном обозрении”, утверждая, что Званцев не писатель...
Званцев оставил это без внимания.
Толкавшиеся в вестибюле гостиницы люди, пышноусый швейцар в фуражке с красным околышком, как у казачьего атамана, нарядный портье в смокинге и с галстуком бабочкой что величаво вручал гостям от их номеров ключи с увесистыми грушами, чтобы неудобно было по рассеянности положить в карман и вынести из отеля, все видели, как два пожилых человека, один соскочил с кресла от столика с газетами, а другой прошел мимо швейцара, что-то объяснив ему, бросились в объятия и, отпрянув, стали рассматривать друг друга.
— Ну, старче, недаром я тебя так с юности прозвал. Становишься ты под такое определение подходящим, — сказал вошедший.
— Что ж, друже Костя, время свое берет. Меня здесь, кроме тебя, старикана, правнучка встречала.
— В этом деле ты мне сто очков вперед даешь. Это мое больное место. Ты скажи, марсианку великолепную в уральском исполнении тебе вручили?
— У меня в номере тебя дожидается.
— Жаль опоздал. Пойдем взглянем, хоть полюбуемся. Да и потолковать надобно.
Получение Званцевым “Аэлиты” на Урале, как бы, подчеркнуло кровные узы его с краем самоцветов, гор, лесов и руд. Он еще студентом работал на самом северном заводе Урала в Надеждинске. А инженером начинал с главным механиком металлургического комбината в Белорецке. И на Урале, в городе без названия, в атомном центре Курчатова, отличилась дочь Нина и воспитала там двух его внучек и даже правнучку. Но еще одна крепкая нить связывала его с Уралом. Это Белорецкий закадычный друг Костя Куликов, живший теперь не так далеко от Свердловска в городе Миньяре. Званцев сообщил ему о предстоящей поездке к уральцам, в надежде, что они смогут повидаться.
И они пошли рядом к лестнице, положив друг другу руки на плечи, два уральских старожила, если не сказать старика.

Глава четвертая. Мним
“Машина времени” сильна –
Перенесёт в одно мгновенье
Тебя в любые времена.
Она – твоё воображенье.
Весна Закатова
 
Ни десятилетия разлуки, ни тысячи километров, разделявшие их, не ослабили старой дружбы, и друзья заговорили, словно вчера расстались. Только шахмат не оказалось под рукой, чтобы сыграть очередную партию.
Рассмотрев художественное изделие уральских мастеров, Костя, усевшись в кресло напротив Саши, сказал:
— Ну, старче, не буду удручать тебя буднями моих серых дней, которые расцветил я лишь посвященными тебе стихами в знак светлой зависти к твоей бурной звездной жизни, — и, встав перед Сашей с кресла, он прочел сердечные стихи:
ЗВЁЗДНЫЕ ЧАСЫ
Далёкой весною тридцатого года
Мы деревцу дружбы сказали: “Расти!”
Душевный, как песня, обычай народа
Стал памятной вехой на нашем пути.
  
Солдаты эпохи, ни с чем не сравнимой,
А ныне уже ветераны её,
По звёздным часам мы сверяли ревниво
Твое и моё, и других бытиё.
  
Оно было трудным, в огнях пятилетки,
Жила и страдала родная страна,
А скоро у страшной, кровавой отметки
Бескрайним пожаром взметнулась война.
  
Тех мук несказанных и крови той море
Народы фашизму вовек не простят.
Нет дома, куда не стучалось бы горе
И страшен итог невозвратных утрат.
  
Допишут историки мудрую повесть,
Оставят потомкам сказаний тома,
Как выжила в битвах вселенская совесть,
Как злом порождённая гибла чума.
  
И мы, как и прежде с тобою на марше,
Заветные цели за далью видны,
И если сегодня ты пишешь о Марсе,
То твой марсианин – не символ войны.
  
И если сегодня к далёкой Венере –
Мечте твоей страстной – летят корабли,
Близка эта быль. Во Вселенную двери
Землянам, открыл первый спутник Земли.
  
И нам не стареть бы... как дереву дружбы,
Что мы посадили когда-то с тобой,
И долго нести нашу верную службу,
Солдатскую службу Отчизне родной.
  
— Что ж, друже, посвященьем своим ты мне удружил. Время наше глубоко взял и высоко поднял. Только меня ты еще больше разбередил.
— Разве что не так? — насторожился Костя, — “Аэлита”, которой я любуюсь, лучшее доказательство признания твоего литературного пути народом.
— Дело в том, что собираюсь я, Костя, поставить здесь точку.
— Ты что, с ума сошел? В таком месте сойти с дистанции? — опешил Костя.
— Ты не понял меня. Точка между фразами, а вернее сказать, на переломе пути.
— Как тебя понять?
— Как хорошо, что выкроил для меня этот денек. Я рассчитывал посоветоваться здесь с тобой. С твоей давней подачи написал, встретившись с Нильсом Бором роман “Фаэты”, а после знакомства с Илизаровым и рассказа тебе о нем, новеллу “Ноктюрн”. Вот и теперь стою перед развилкой дорог, как сказочный всадник перед камнем с надписью.
— Прямо пойдешь, ничего не найдешь, — подсказал Костя.
— Направо свернешь, коня потеряешь, — продолжил Званцев. — Налево – с конем пропадешь.
— И что же ты выбрал? Куда двинешь? Пути какие?
— Да вот, Костя, получил я перед отъездом, письмо из Новосибирска от некоего Кожевникова, который поставил меня перед развилкой дорог. Вот прочти, я захватил письмо с собой.
Костя достал из кармана футляр, вынул очки для чтения, взамен положил снятые обычные, и, надев другие, погрузился в чтение письма, иногда взглядывая на друга поверх стекол.
“Уважаемый Александр Петрович! Я приветствовал ваше вторжение в заскорузлую науку метеоритчиков с гипотезой о тунгусском метеорите. Вы сумели перевернуть застывшие ортодоксальные взгляды, зажгли энтузиазм научной молодежи, заставили читателей самостоятельно и дерзко, как вы, мыслить, искать, выдумывать, пробовать, переносить тяготы добровольных экспедиций.
Это вселяет в меня надежду, что вы откликнетесь на мой призыв так же инициативно вторгнуться в другую область науки – в математику целых чисел, где неразрешимой загадкой стала с виду простенькая “ВЕЛИКАЯ ТЕОРЕМА ФЕРМА (Х n + Yn ≠ Zn). Ферма так записал ее: “Ни куб на два куба, ни квадрато-квадрат и вообще никакая степень, кроме квадрата, не может быть разложена на сумму двух таких же”. Он не привел ее доказательства –не хватило места на полях его настольной книги “Арифметика Диофанта”.
Более трехсот лет ученые разных стран пытались восстановить это доказательство, в конце концов решив, что его вообще нет и великий ученый ошибся. Я же считаю, что доказательство нужно искать в работах самого Ферма. И я это сделал. И готов познакомить со своим открытием и вас, Александр Петрович, и любого из серьезных математиков, которых вы заинтересуете, если напишете об этом”. И он сообщал свой адрес.
— И о чем же ты задумался, старче? На какой подвиг подвинуло тебя это письмо?
— Оно вроде огонька, поднесенного к нефтяному фонтану, и я готов вспыхнуть.
— Пламенем увлечения? Так что же тебя останавливает?
— До сих пор, Костя, шел я по накатанному пути, писал о том, что может случиться. Звал в будущее молодежь.
— Святое дело! Зачем же сворачивать с такой дороги?
— Надо перенестись в прошлое другой страны, оказаться среди незнакомых людей, говорящих на чужом языке иной эры.
— Не ты ли считал воображение подобным “машине времени”, способной перенести в любое время. А воображение тебе не занимать стать.
— Надо не только перенестись к людям иного времени, надо понимать их, жить их жизнью, дружить или враждовать вместе с ними, невидимым, но существующим. И к математике приобщиться.
— Ну, с математикой ты всегда был на ты. Что же касается невидимого, но существующего, то в математике есть понятие мнимой величины, какой она становится, помноженная на корень квадратный из минус единицы. Вот и будь для современников Ферма мнимой величиной, эдаким “мнимом”. Ты их видишь, они тебя нет.
— “Мним”? Это ты здорово придумал! Приму на вооружение.
По возвращении в Москву встретился Званцев еще с одними своим старым другом, не только постоянным шахматным партнером, но и товарищем по перу.
Владимир Андреевич был маститым писателем, старше Званцева, и сильным шахматистом. Его отличительной чертой была не просто редкая любознательностью, а почти детское любопытство. Он считал это профессиональным навыком.
Придя к Званцеву для очередной шахматной партии, он первым делом бросился к заваленному книгами письменному столу.
— Что я вижу, Саша! Вы коварно изменили своей прелестной фее Фантазии? И с кем? Со сморщенной старухой Историей!
— Чем плоха тема? То же воображение, только повернутое назад, — говорил Званцев, расставляя шахматы. — Вам начинать, Владим, хотя вы ринулись в атаку еще до первого хода.
— И продолжу, Сашенька, не сомневайтесь. Что есть воображение? Это ваш сон наяву. О каких деталях, увиденных во сне, вы можете рассказать читателю? А без деталей нет художественного произведения. Во сне все смутно и неясно, лишено логики и достоверности. Ходите, ходите. Я ведь не поставил перед вами дебютных задач.
— Зато поставили литературные.
— Я благодарю вас, Сашенька, что вы выслушиваете мои сентенции. Пусть я немногим старше вас, но у меня больший литературный опыт, потому что я не растрачивал себя на всякие инженерные железки. И я не стану скрывать от вас свое кредо художника слова. Я вижу на вашем столе Александра Дюма и толстенные в старинных переплетах книги XIX века по европейской истории. Для Дюма, как он сам признавался, история была гвоздем, на который он вешал свою произвольную сногсшибательную картину. Для “историков”, как утверждал Покровский, история – политика, повернутая назад. Поэтому Петр Первый выглядит то злодеем-сыноубийцей, то Великим преобразователем, поднявшим Россию на дыбы. Иоанн Грозный – сумасшедшим тираном, в ярости убившим своего сына и задушивший опричниной Русь, или могучим царем, кто положил конец междоусобицам, покорил Казанское ханство и расширил пределы России? Попробуйте представить, что в грядущем напишут угодливые историки о Сталине. Злодей, убийца, параноик. Или гениальный  вождь пролетариата, великий полководец, сокрушивший коричневый бронированный катафалк фашизма? Будущие “судьи минувшего” покажут его таким, каким угодно будет видеть их современникам. Время правдивых сказаний летописцев Пименов невозвратно ушло.
— Дорогой Владим, вы слишком увлеклись, и ваш король в опасности.
— Выигрыш в шахматах не отвратит проигрыш в литературе, коль скоро беретесь вы не за свое дело.
— Почему не за свое? Вам шах, и вам “швах”?
— От шаха, Сашенька еще никто не умирал. А “швах” в переводе на русский язык “сегодня ты, а завтра я!”
— А я заинтересовался Пьером Ферма, современником д’Артантьяна и кардинала Ришелье.
— Ну вот, есть от чего вас предостеречь. Начитавшись Дюма, вы выведете Ришелье коварным и жестоким негодяем, а во Франции его чтут, как национального героя, приведшего страну к процветанию, будучи талантливейшим писателем, не нам с вами чета, автором пяти трагедий, не уступающих самому Корнелю.
— Это не помешало ему стать причиной тяжких трагедий во Франции.
— Ни вы, ни я, а Бог ему судья. Наше дело живописцев не кисти, а пера, на бумагу, как на холст, переносить натуру. Только то, что видишь сам. Достоверные события. Зорко подмеченные детали: кленовый лист под ногой, и вислые ветви плачущей березы. Морщинки у глаз былой красавицы и зазывное подрагивание бедер бедовой кокетки, пронзающий взгляд мудреца и бегающие глазки негодяя, властные складки у губ вождя и заплаканное лицо вдовы. Все это надо видеть самому, мой друг, старательно срисовывать с натуры, только с натуры, как портретисту.
— Дорогой Владим, как мои наставник, вы превзошли самого себя, но не на шахматной доске. Позвольте расставить фигуры вновь?
— Это вы меня заговорили. Но я отыграюсь.
— Если это не помешает вам, то объясните мне, как же вы написали с натуры роман о Стеньке Разине и персидской княжне?
— Эх, Стенька! Разве что? из песни слова не выкинешь. Не просто то было, даже тяжко. И рассказать об этом стоит только затем, дабы вы поняли сколь тернист подобный путь. Лучше мчаться по накатанному пути, чем пробовать себя на ухабистой дороге чуждого вам жанра. Литература разбита на кланы. Вы утвердились в своей фантастике, так и судите по образу и подобию своему всех, кто пробирается к вам. И сами не лезьте в чужой огород. Поэты не признают вас за своего, какие бы чудные ”сонеты для нее” вы ни написали. В лучшем случае скажут, что это для домашнего обихода или в альбом сентиментальной знакомой по случаю дня именин. Мастера психологического романа посоветуют вам перечитать Достоевского и сурово скажут вам, что писатель, меняющий свой стиль, вообще не имеет ни своего языка, ни собственного лица.
— Вы отыгрываетесь, Владим, не только на шахматной доске, но и в литературной ступе, где истолкли меня в порошок. Однако, умолчали, как, поклоняясь строгой богине Натуры, сами писали о Стеньке Разине, в глаза его не видя.
— Не хотел вас запугивать. Прежде всего, не Стенька, а Степан Разин. Чтоб вам во Францию так ехать в поисках д’Артаньянов, как мне пришлось на Дону искать потомков Степана Разина! Вместо могучего удалого разбойника, идущего на Москву во главе крестьянского воинства освобождать крестьян, встретил я в Ростове его пра-правнука, худосочного щеголя, увлеченного только эстрадой. Его собутыльники, из-за моих расспросов, косились на меня, как на шпика. Пришлось делать портретную зарисовку (я ведь грешу этим) с колоритного станичного атамана, носителя казачьих традиций, еле согласившегося надеть театральный кафтан и обнажить казачью саблю.
— А княжну где вы взяли?
— Ну, с ней совсем беда была, еле ноги унес.
— Из Персии?
— Ну что вы! Знаком я с примечательной личностью с Петром Ивановичем Чагиным, другом Сергея Есенина. Узнав, что поэт увлечен персидской экзотикой, он пригласил его к себе в Баку, где был директором издательства. И Есенин сочинил свои замечательные персидские стихотворения, не пересекая персидской границы. А одно из них посвятил Чагину, озорно написал: “Чагине ты моя, Чагине!”
— Я знаю прелестные стихи “Шагине ты моя, Шагине!
— Так это Петр Иванович уговорил заменить одну букву, во избежание похабных кривотолков.
— И вы решили искать Разинскую Чагине в Баку?
— Нет, в Южном Азербайджане, ближе к границе с Ираном. И ошибся. Там еще носили паранджи. Надо было в Тегеран попасть. Туда, якобы, с поощрения шаха, пропитанного парижским духом, проникают европейские нравы. А когда я пытался нарисовать свою персианку в нашей Средней Азии, то мужчины в ватных халатах и тюбетейках возмутились, и я, как говорил вам, еле ноги унес.
— И как же вы вышли из положения? Нарисовали бакинку?
— Нет! Это было бы нарушением моих принципов. Она у меня в романе под паранджей.
Званцев расхохотался:
— Ну, считайте, что вы отыгрались во всех отношениях.
— Теперь я вас заговорил?
— Заговорили, но не отговорили. Я уже не могу отступить. Если символом той эпохи во Франции была шпага, то я увидел там мудрость, назвав роман “Острее шпаги”.
— Бог вам с Ферма и кардиналом Ришелье судья, — заключил Владимир Андреевич, собирая шахматы в коробку.
Званцев пересказал в письме к Косте весь разговор с маститым писателем, а вслед за тем послал еще одно письмо, вложив в него и первый набросок рукописи.
“Друже Костя, дорогой мой! Пройдя через споры и сомнения, я пишу свой исторический “роман-гипотезу”, заменяя воображением пробелы наших знаний о жизни Ферма. И так увлекся, что поистине живу вместе с ним в его времени, в его мире, ставшим для меня близким, родным. И когда отвлекаюсь от рукописи, то спешу снова нырнуть в глубины давно минувшего.
С какой радостью, как близкий родственник, узнавал я, что Пьер Ферма – не профессор лицея или Сорбонны, а видный юрист, отдающий математике только свой досуг; и даже поэт, пишущий одинаково прекрасные стихи на французском, испанском и латинском языках.
А чтобы ввести читателя в другую эпоху, я попробовал совершенно изменить привычной мне короткой фразе, чуждой старин. Я, как бы, не только поменял почерк и, вроде, стал писать не “кириллицей”, а “готическим шрифтом”.
В первой же главе “Мушкетерские дни” я обрушил на читателя непривычную и ему, и мне старинную фразу в целую страницу, стараясь передать тогдашнюю изящную манеру изъясняться, прикрывающую грубость нравов. Упомянул в ней мимоходом любимого литературного героя шпаги, противопоставив ему Героя с умом, более острым, чем его прославленная шпага. Суди сам, что у меня получилось? И так ли писать дальше?
“Всему миру известно (благодаря ослепительному таланту Александра Дюма-отца), как в первый понедельник апреля 1625 года в маленький городишко Менг, не найденный мной на современных картах Франции, но тем не менее прославленного рождением в нем малоизвестного автора “Романа о Розе” Жана Колпенеля Менгского, въехал знаменитый литературный герой на кляче столь необыкновенной, кажется, поразительно рыжей масти, что она вызывала смех и удивление толпы зевак у гостиницы “Вольный Мельник”, на всякий случай вооруженных чем придется, ибо происходило это событие в полное смут и разбоя время короля Людовика XIII, что величал себя Справедливым, хотя был просто капризным, а подлинно правил Францией коварный, умный и жестокий кардинал Ришелье (герцог Арман Жан дю Плесси).
Но мало кто знает, что не у литературного героя, а у подлинного гасконского дворянина, впоследствии капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетеров, чьи мемуары, опубликованные в 1701 году, блистательно использовал для своего романа несравненный Дюма, существовал современник, который на самом деле въехал в тот же первый понедельник апреля 1625 года, но не на кляче желтой масти, а в почтовой карете, забрызганной дорожной грязью, не с длинной шпагой, успешно заменяющей тому образование, а со степенью бакалавра, способной стать острее шпаги, и не с напутствием благородного отца, а в сопровождении почтенного родителя, второго консула городка на юге Франции, носящего название Бомон-де-Ломан, и въехал сей современник д’Артаньяна не в Менг, а в портовый город Тулон, где тоже встретил пеструю толпу людей, которые собрались, однако, не по поводу появления всадника на кляче редкой масти или прибытия грязноватой почтовой кареты, а просто толкались вблизи порта с его ящиками, тюками, корзинами, досками, бочками, шумного из-за разноязычного говора, ругани, скрипа телег, душного благодаря острым запахам ворвани, рыбы, жареных каштанов, фруктов и все же чем-то волнующего из-за моря, моря, невиданного прежде молодым бакалавром .
В толпе мелькали разноцветные платки на лохматых матросских головах, всевозможные береты, кепи, шляпы с перьями и без перьев, порой виднелись издали заметные чалмы правоверных мавров, побывавших в Мекке, а изредка над всей этой пестротой проплывал замысловатый женский головной убор, напоминая парусник, рассекающий морские волны.
Отец и сын из Бомон-де-Ломань не отправились по примеру остальных пассажиров почтовой кареты к гостинице “Пьяный шкипер” с ржавым якорем вместо вывески над входом, а пошли прямо в порт, где у набережной сгрудились несметное число лодок, шлюпок, фелюг и рыбачьих суденышек, и в солидном отдалении от них на рейде стояли со спущенными парусами несколько каравелл и других парусников.”
 
“Дорогой мой старче! Вопреки утверждению твоего литературного живописца, ты, с помощью воображения, прекрасно видишь все эти нужные, не спорю, художественному произведению детали. Так держать, старче! Исполать тебе, добру молодцу! Шли мне любые свои черновики. Читаю взахлеб. Обнимаю тебя.
Твой друже Костя".
В другой раз Званцеву предстояло рассказать другу, как он, в виде “мнима”, мысленно сопровождал отца и сына Ферма на древнее кладбище в Александрии.
Они прибыли из Тулона в Египет на фелюге вместе с гвардейским офицером, видным французским ученым Рене Декартом. И все они, во главе с арабским звездочетом Мохаммедом эль Кашти, к которому имели рекомендательное письмо, отправились отдать долг памяти величайшего математика древности Диофанта.
С волнением остановились они у надгробия, где высечена была знаменитая эпитафия на древнегреческом языке, так и не расшифрованная почти за две тысячи лет. 
И “мним”-Званцев стал “свидетелем” записанной им сцены:
Он не стал пересказывать в письме представленные им события, а просто приложил копию рукописи начатого романа, приведя стихи в своем переводе.
Лежит с задачей камень
Все тысячи две лет,
Кто выдержит экзамен?
Кто верный даст ответ?
Можете ли вы, мой юный друг, действительно перевести эту древнюю надпись, слух о которой дошел до Парижа? — спросил Декарт.
— Охотно, — отозвался молодой поэт. — Очевидно, полезнее перевести надпись сразу на латинский язык, чтобы смысл ее был понятен и нашему уважаемому ученому звездочету Мухаммеду эль Кашти.
— Ваше желание делает вам честь, ибо связано с дополнительными трудностями.
— Вы совершенно правы, господин Декарт. Сделать стихотворный перевод с языка Гомера на язык Вергилия, сохранив ритмику гекзаметра, введя дополнительно присущие латинским стихам рифмы, которых нет в древнегреческом тексте, несомненно нелегко, однако выполнимо, — не без желания щегольнуть в красивой, отделанной фразе своим поэтическим искусством, произнес Пьер Ферма.
Пока молодой поэт занялся стихами двух древних языков, остальные рассматривали мраморное надгробие.
— Сколько пистолей он теперь может стоить, этот древний мрамор? — глубокомысленно спросил метр Доминик Ферма. — Во Франции такой старины не найдешь.
— Уж не хотите ли вы перевезти это надгробие в Бомон-де-Ломань? — насмешливо спросил Декарт.
— Да спасет меня от этого святой Доминик. Я даже не знаю, христианское ли это захоронение?
— Могу вас уверить, и, надеюсь, наш почтенный Мохаммед эль Кашти подтвердит это, — перешел на латынь Декарт, — что великий Диофант жил в третьем веке и дружил с самим эпископом Александрийским.
— Хвала Аллаху, что я могу подтвердить ваши слова, почтеннейший Картезиус. Во введении в “Арифметику Диофанта”, которой я восхищался, упоминается о посвящении ее досточтимому Дионисию, дабы облегчить ему обучение учеников. Известно из сохранившихся и переведенных для меня манускриптов, что Дионисий преподавал в школе для христианского юношества с 231 по 247 год по вашему христианскому летоисчислению, после чего стал епископом Александрийским.
— Так что захоронение Диофанта нужно признать вполне христианским, тем более, что другой епископ Анатолий Лаодикийский, живший в Сирии в том же третьем веке, посвятил свой труд по математике Диофанту, — заключил Декарт.
— Тем не менее, я осмелюсь высказать по этому поводу сомнения, — возразил Пьер Ферма.
— В надписи есть указание о том, когда жил Диофант?
— В надписи вообще нет никаких прямых указаний, но вся она представляет собой загадку, разгадывание которой может дать ответ на то, сколько лет прожил Диофант и даже когда он жил.
— Если надпись не подтвердит того, о чем мы сейчас говорили с почтенным Мохаммедом эль Кашти, то я предостерегаю вас от ошибочного перевода, который, к сожалению, я не могу пока проверить, но копию здесь написанного постараюсь доставить в Париж.
Все это господин Декарт произнес по-французски. Метр Доминик Ферма почтительно кивал, а маленький арабский ученый внимательно смотрел из-под своего белого капюшона.
— Я готов прочитать вам сделанный перевод, за несовершенство которого заранее принимаю ваши упреки. Однако, оговариваясь, что сущность любой из этих строк не искажена переводом ни в какой степени.
И молодой поэт прочитал гекзаметром размеренные строки, которые, в отличие от древнегреческого подлинника даже зарифмовал:
Прах Диофанта — в гробнице, искусства же мудрость – в надгробье. 
Дивись, размышляй и откроешь, как долог усопшего век. 
Волей богов он шестую часть жизни ребенком рос добрым. 
Шестой половину бородку и знанья растил человек. 
Части седьмой был обязан и встречей с подругой, и счастьем. 
Рожденья желанного сына почтенный мудрец ждал пять лет. 
Сыну полжизни отцовской отмерил Рок мрачною властью. 
И с холодом ранней могилы померк для отца жизни свет. 
Дважды два года философ о сыне безмерно скорбел. 
Но горю и жизни премудрой настал неизбежный предел. 
Некоторое время Декарт и араб молчали, может быть, подавленные величием смысла надписи. Метр Доминик Ферма воспринял только безмерное горе отца, потерявшего сына, и, подняв глаза к небу, молча шевелил губами, видимо, поминая святого Доминика.
Наконец Декарт в изысканных выражениях похвалил искусство перевода и изящество латинского стиха но, как обычно с дружеским высокомерием произнес:
— Однако, юный мой друг, я не вижу никаких намеков на то, когда жил Диофант, хотя вы позволили себе заметить будто такое указание есть. Что касается меня, то я вижу в этой надписи совсем другое — как вычислить возраст великого ученого древности.
— Вот именно древности, — отозвался Пьер Ферма, — древности, а не третьего века от рождества Христова.
— Не говорите загадками, мой юный друг.
— Взгляните на третью строчку надписи, — и он протянул исписанный им листок.
Декарт прочел:
— “Волей богов он шестую часть жизни ребенком рос добрым”. Не вижу никакой цифры, указывающей на эпоху, в которой он жил.
— Цифры не обязательны, почтенный господин Картезиус. Здесь сказано: “Волей богов...”
— Разве это число?
— Множественное, господин Картезиус. Раз речь идет о многих богах, а не о Всевышнем или Господе Боге едином, как надлежало выражаться христианам, то надпись могла быть сделана лишь в дохристианское время. Дионисий же мог быть его современником, а не епископом. Что же касается Анатолия, епископа Лаодикийского, то он мог посвятить свой трактат и давно умершему Диофанту, как могли бы сделать вы, господин Картезиус, не говоря уже обо мне.
Декарт поморщился, взглянул на Мухаммеда эль Кашти. Тот кивнул, произнеся:
— Аллах един, веры разные. Но многим богам в капищах своих поклоняются только язычники. Нельзя не отдать должного остроумию нашего заморского поэта.
— Не будем спорить, опровергая установившееся. в науке мнение. Перейдем лучше к основному, к задаче, заключенной в десяти строках надписи.
— Клянусь святым Домиником, надпись, на мой взгляд, сообщает о печальной жизни отца, потерявшего сына.
— О нет, не только это, — возразил Декарт. — Она предлагает определить возраст усопшего. Я сейчас напишу на песке своей шпагой уравнение, воспроизводимое строчками стихотворения, которое наш юный друг переводил, не подозревая об этом.
И Декарт, обнажив шпагу, начертал на песке:
X/6 + X/12 + X/7 + 5 + X/2 + 4 = X
И тут же вычислил, объявив:
— Икс равен восьмидесяти четырем! Восемьдесят четыре года прожил великий Диофант! Но одно здесь странно... Верно ли вы перевели, юный мой друг, будто в надгробье, то есть в этом уравнении, заключена мудрость искусства Диофанта?
— Совершенно точно. Здесь прямое указание на мудрость искусства Диофанта, с помощью которого можно узнать, как долог усопшего век.
— Сомнительно. Я не хочу умалить ваши поэтические способности, юный мой друг, но решение подобных уравнений с одним неизвестным под силу было египетским жрецам за тысячу лет до появления Алекcандрии и Диофанта. Вам надо просто усовершенствовать свой древнегреческий язык, мой друг. И при переводе уделять больше внимания не рифмам, а смыслу переводимого.
Пьер Ферма вспыхнул и поднял глаза с рукописи на Декарта.
— Дело в том, уважаемый господин Картезиус, что великое искусство и мудрость Диофанта действительно приложимы для решения предложенной здесь задачи, но не с помощью десяти строк надписи и семи членов написанного вами уравнения, а с помощью всего лишь двух строчек эпитафии.
Декарт побледнел от гнева и потерял всякую власть над собой:
— Вы оскорбляете память великого ученого древности и произносите недостойные слова, которые я принимаю как личное оскорбление!
И блестящий офицер, встреченный отцом и сыном Ферма в Тулонском порту, схватился за шпагу, которой готов был защищать их в море.
Перепуганный второй консул города Бомон-де-Ламань бросился между спорящими, призывая на помощь святого Доминика.
— Я вызываю вашего недостойного сына на поединок, — громовым голосом на все кладбище объявил офицер королевской гвардии Франции. — Он должен кровью смыть оскорбление, нанесенное праху великого Диофанта и лично мне, чтящему древнего ученого.
— Если господин Картезиус так чтит память Диофанта, то не лучше ли ему вместо решения уравнения из семи членов выбрать из них всего два, математически разрешив наш спор и подтвердив тем действительно высокое искусство и мудрость Диофанта, — весело произнес Пьер Ферма, с улыбкой глядя на взбешенного офицера.
— Я рассматриваю это как повторное оскорбление! Клянусь этой шпагой, что никогда не последую безграмотному совету стихоплета и не попытаюсь найти решение уравнения с помощью его двух членов. Прошу почтенного Мохаммеда эль Кашти быть моим секундантом, секундантом сына можете быть вы, почтенный метр, иди хотя бы мой слуга Огюст.
— Паша отрубит мою старую голову, если я приму участие в таком поединке иноземцев, Аллах да укротит их, — проговорил араб-звездочет.
— Не угодно ли вам защищаться, мой уважаемый юный друг? Иначе я проткну вас, как подушку, — наступал на Пьера Декарт.
— Вы забыли, почтенный господин Картезиус, —трясясь от страха, заговорил метр Доминик Ферма, — забыли, что у моего сына нет шпаги.
— Ах да, — согласился Декарт, — но мы достанем ее, я пошлю Огюста к шкиперу.
— У него на фелюге только старые турецкие ятаганы, — крикнул со своего места Огюст. — И то ржавые.
Он сидел в отдалении с кувшином воды, в ожидании, когда господа захотят пить.
— Хорошо! Будем драться на ржавах саблях.
— Это тоже невозможно, господин де Карт. Вы носите древнюю дворянскую фамилию и не можете скрестить оружие с человеком простого происхождения.
Декарт яростно вложил шпагу в ножны и крикнул:
— Огюст! Воды!
Слуга подбежал с кувшином к Декарту, и тот, запрокинув голову, подняв кувшин высоко над нею, обливая водой лицо, долго и жадно пил. Потом передал кувшин слуге и обернулся к Доминику Ферма.
— Считайте, метр, что вы спасли жизнь сына. Как офицер королевской гвардии я не вправе поднять оружие на человека низкого происхождения, но клятва остается в силе. Никакие обстоятельства, клянусь самим Всевышним, никто и никогда не заставит меня решать семичленное уравнение с помощью двух его членов!
Пьер Ферма растерянно улыбался и ничего не говорил. Он смотрел вслед удаляющемуся Декарту чуть печально, ему хотелось броситься за ним, догнать, показать решение, но он не сделал этого из-за уважения к философу, готовый простить ему его вспыльчивость, убежденный, что если б тот дал себе ничтожный труд взглянуть на им же самим написанное уравнение другими глазами, он сразу увидел бы решение, которое наиболее просто дает ответ – 84 года жизни Диофанта.
Но Декарт не сделал этого ни теперь, ни позже до конца своей жизни, став признанным философом и ученым. Он гоним был церковью за попытку, вместо слепой веры, доказать существование Бога алгебраически путем. Найдя приют при дворе своенравной шведской королевы Христины, он так и не вернулся к разгадке эпитафии на могиле Диофанта.
Однако, любой из читателей найдет эти две строчки и решение, как это сделал на обратном пути арабский звездочет Мухаммед Эль Каши.”
Костя Куликов задержался с ответным письмом, но оно было написано с таким жаром, что Званцев улыбнулся: как это бумага не загорелась?
“Ну, старче и задал ты мне перцу “Ни сна, ни отдыха измученной душе!“ Никогда не думал, что какая-то арифметическая задача может распалить так, что хоть в мартеновский ковш меня выливай искрящейся струей. Как поэт, я всегда свысока относился к математикам, занятым абстракцией в чуждом мне мире. И тут на тебе! Хватило меня так, словно ты новое стихотворение Есенина нашел, и прочесть не даешь. Должен был сам додуматься. Хотел тебе сразу ответить, что переоценил ты способности “любого из твоих читателей”, да гордость заела. Две недели, ходил, как ошпаренный, на ровной дороге спотыкался, ан не упал. Вернее, упал, за ковер зацепился и головой, ладно, о мягкий диван брякнулся. Тут меня и осенило предположить, что речь в эпитафии идет о целых числах (а твой герой и должен был так подумать). Тогда задачу можно сформулировать так: найти наименьшее целое число, делящееся без остатка на ряд чисел: 6, 12, 7, 2. А наибольший общий делитель и дети находить умеют. В нашем случае нужно перемножить 12 и 7. И получим ответ – 84 года.) Доживем ли мы с тобой, старче до такого возраста? А пишешь ты, как молодой. И думать заставляешь. Нет от тебя никому покоя, ни почившим в академических креслах, ни завистникам, кто тебя терпеть не может, ни тем, кто нежно любит, как неизменный друже твой – Костя”.

Глава пятая. Переписка
Читателю – мой ум и сердце,
Кто б ни был он, когда б ни жил.
И отзыв с сахаром иль с перцем
Мне лишь добавит новых сил.
  
Когда ж читатель вносит вклад
В задуманное мной творенье,
Я помощи такой не просто рад,
Она – души моей веленье.
Александр Казанцев
 
Константин Афанасьевич Куликов, всеми уважаемый краевед уральского города Миньяра, до пенсии работал здесь экономистом Метизного завода, эвакуированный сюда во время войны вместе с Главметизом. А Куликов покинул Белорецк и перебрался в Москву в Главметиз, чтобы быть поближе к родным жены и другу своему Саше Званцеву, но возвращен был Судьбою на Урал и остался там. Активист города, признанный уральский поэт и сильный шахматист, он гордился своей дружбой с известным писателем, но сам себя считал неудачником. 
“Конечно же, неудачник по сравнению с тобой, старче мой, — писал он Званцеву. — Ты гордишься своими детьми, а я стыжусь из-за непутевого сына, уехавшего в Уфу и злоупотреблявшего там спиртным. Вот и сравниваю вое “прозябание”, старче мой, с твоей жизнью клокочущей, штормовой, когда ты оказываешься, то в Америке на Всемирной выставке, то солдатом Красной армии в первые дни войны, то военинженером на фронте Керченского полуострова, вплавь добираясь до Таманского берега, то полковником и уполномоченным правительства СССР в австрийских Альпах накануне Победы, то в Арктической экспедиции вместе с полярным Героем Кренкелем, то в путешествии вокруг Европы, то слушающим со своим другом, композитором Антонио Спалавеккиа в Кремлевском зале съездов космическую ораторию из их совместной оперы, то на трибуне в Кремле во время съезда изобретателей, то получающим особую медаль “Колесница прогресса” за изобретение сухопутных торпед, помогших прорвать Ленинградскую блокаду, удостоенных отдельного стенда в Музее боевой славы на Поклонной горе в Москве, то Олимпийским чемпионом с золотой медалью за шахматный этюд на спортивной Олимпиаде 64-го года в Израиле, , то популярным писателем-фантастом с премию-призом “Аэлитой”, наконец. Я не способен на большее, чем это скучно перечислить, как твой биограф, кем я хотел бы быть, живя твоими интересами. Но нет лучшего биографа, чем ты сам. Я иной раз давал тебе советы, и горжусь, когда ты им внимал. Послушай меня и сейчас. Ты обязан все, что я перечислил, описать. Не хочешь мемуаров, пиши роман о другом лице, наделив его и чертами своими, и клокочущей жизнью. Пишу тебе, стараясь отвлечься...”
Отвлечься Костя хотел от тяжкого общения с вернувшимся пьяницей-сыном Алешей.
 
— Ты надолго? — строго спросил отец.
— Нездоров я, отец... И вот к маме... и к тебе...
— А как же работа твоя в Уфе?
— Нет у меня никакой работы,— махнул тот рукой.
— Ты же физкультуру преподавал.
— А-а! Шибзики! Выпить, видите ли, шиша им, нельзя. Выгнали меня.
— Когда? Почему отца не вызвал?
— Да, давно это было. Да и не предков это дело. Друзяги захохотали бы.
— И где ж ты работал, чем жил?
— Да нигде. На угощениях перебивался... Подносили...
— И не стыдно тебе? Бабы что ли?
— И бабы тоже... Больше друзяги...
— То-то ты прощелыгой таким выглядишь.
— Прощелыга – это по нашему ... принимай, отец... каков есть... не выгонишь поди... как те шибзики.
— Как это можно выгнать сына родного, несчастненького, — вмешалась вошедшая при последних словах Алеши мать его Нина. — Что мы звери какие? Выгонять дитятко свое. Пойдем, Алешенька, я тебя вымою, а то ты коростой покрылся.
Так вернулся блудный сына. Отец написал четыре гневных строчки стихов и прочел их сыну.
Твой Разум – высшее даренье
И утопить его в вине –
Свершить не просто преступленье,
А стать ничтожеством на дне!
— Все стишками перебиваешься, — скривив рот, усмехнулся сын. — И много фити-мити перепадает? 
Костя молча разорвал исписанную стихами бумагу в клочки...
На нервной почве из-за единственного любимого сына у Нины случился инсульт, и ее парализовало. Больной и неумелый сын ничем не мог помочь матери, и вся тяжесть домашних забот обрушилась на Костю. Пришлось ему стать и кухаркой, и сиделкой, и прачкой... И он отдавал семье все силы.
Но от этого не стало легче. Запущенная болезнь Алеши неотступно сказалась, и он умер, несмотря на всю заботу и старания отца. А несчастную мать потрясенную нелепой, ранней смертью сына, еще раз поразил инсульт, и ее нежную, недвижную, такую легкую, что Костя без труда носил ее на руках, вскоре тоже не стало. И несчастный муж и отец был теперь один одинешенек. А друг Саша так далеко... 
“Вот, дорогой мой старче, — несмотря ни на что, писал ему Костя, — уподобился я отшельнику в пустыне, отличаясь от него тем, что он ушел в свою пустырь, оставив все в миру, а я потерял все, остался в старых стенах, горестно шепчущих мне о былом... И сохранилась только почтовая нить, связывающая меня с тобой, позволяющая мне жить твоей полнокровной жизнью, твои интересы – одни лишь для меня. И я пересиливаю себя и перехожу на твои рельсы, отвечая на твое последнее послание, с чем так невольно задержался. Не хочу сейчас ни о чем другом думать.
Спасибо, старче, за присланные главы нового романа. Я твой усердный и неравнодушный читатель. Конечно, расшифровка эпитафии на могильнике Диофанта любопытна, и ты, по обычаю своему, бросаешь вызов ученым-ортодоксам, считающим, что Диофант жил в третьем веке. Не допускаешь, что слова “По воле богов...” в надписи могут быть поэтической вольностью? У тебя утверждение Пьера Ферма создает его образ. Это говорит о его смелости, но не кажется мне главной чертой его характера. Он обрел мировую известность, как это ни странно, не своими открытиями в математике, знакомыми лишь специалистам, и не тем, что можно сделать, а тем, чего никому сделать не удается, чем Кожевников сумел и тебя заинтересовать. Письмо его отлично помню. Не думаю, что сам Ферма придавал наспех записанной теореме такое значение, какое она обрела в столетиях. Но если ты сделаешь в своей книге математическую тайну Ферма одной из основ повествования, то я гарантирую тебе успех, не только у рядового читателя, который заинтересуется самим Ферма, с умом острее шпаги, но и множества любителей математики. Жди потока писем от тех и других. Передай привет своему собрату по перу и шахматному партнеру Владимиру Андреевичу. Хоть и давно это было, но я с гордостью храню сделанную тогда же по памяти запись выигранной у него шахматной партии. А “литературную партию” о портретах с натуры, считай, ты у него выиграл.
Жму, старче, твою постоянно замахивающуюся на новое лапу. Твой горький отшельник Костя”.
Сколько внутренней силы надо было иметь человеку, чтобы в его состоянии написать такое письмо!
Но для Званцева оно имело огромное значение. Он отзывался на любые замечания Кости, бесконечно доверяя ему.
Не только Костя был постоянным корреспондентом Званцева
Среди многих читательских писем пришло письмо и от Аркадия Николаевича Кожевников.
Он благодарил, что писатель откликнулся на его призыв написать о Ферма. и гордится этой удавшейся повестью и ролью “мнима”, отведенной ему.
Желая наполнить опустошенную жизнь друга, Званцев пересказал ему новое письмо Кожевникова, где тот использовал одну из работ Ферма, как доказательство его теоремы.
Метод Ферма заключался в том, что в двух системах. координат, составляющим квадрат, где нижняя и левая сторона являются – “xq”, а верхняя и правая – “y1”. В каждой из них вычерчиваются параболы: нижняя по формуле q=x2, а верхняя : l=y2, Вычерченные параболы образуют фигуру ”рыбки”. Расстояние любой точки на ее брюшке до дна “аквариума”, где “рыбка оказалась, будет q=x2, а точка на спинке рыбки отстоит как бы от “уровня воды в аквариуме” на l=y2. Если точки будут лежать на одной горизонтали, то эти отрезки в сумме дадут x2+y2=z2 при этом сторона квадрата или глубина аквариума должна равняться z2. Но поскольку построить совмещенные не параболы, а гиперболы и получить “рыбки” по формулам q=x3; l=y3, не удается, а для кривых высшего порядка степень еще больше, то в этой невозможности такого построения и надо якобы видеть доказательство теоремы Ферма.
“Разумеется, друже мой Костя, это никого не убедит, и должен я тебе признаться, что, положившись на Кожевникова, остался я у разбитого корыта. Пишу тебе все это в надежде заполнить твой горестный вакуум. Держись, друже, жизнь – это война, и будут падать рядом бойцы-однополчание, если сам не упадешь. А “погибать нам рановато, есть у нас еще, друже, дела”.
Ответь, не слишком ли тебе надоел я своими формулами? Обнимаю, твой старче Саша “.
Костя сразу же ответил:
“Дорогой мой, старче! Ты не представляешь, как помогаешь мне своими письмами. Помни, как еще при моей покойной ласточке Нинусе, прислал ты мне к моему юбилею сонет, который не могу не привести:
УРАЛЬСКОМУ ДРУГУ
Зарёй горят в пруду огни.
Цех стали вспыхнул, как фонарик.
Незабываемые дни!
Влюблялись оба мы в угаре.
Не в чудо-девушку, – в завод!
В игру ума, в стихи, в мечтанья!
Пройдёт хоть век, Урал зовёт.
Душой с тобою снова там я!
Огни – на жизненном пруду,
И в дружеском горниле плавка.
Седым я к вечеру иду.
На возраст не нужна поправка!
И пусть под снегом пышный луг,
Найдём подснежники, мой друг.
Не смог я дочитать вслух сонет. Горло перехватило. Расплакался при гостях. Нежная подружка дней моих суровых Нинуся взяла у меня твое письмо и дочитала.
Надеюсь, старче, поймешь, что значишь ты в моей жизни. Особенно теперь... 
А насчет разбитого корыта, брось и думать. Роман-то вышел, и премию получил. Скажи Кожевникову спасибо. И никто с тебя математики и доказательства недоказанного не требует.
Вот меня своими письмами ты заставляешь тряхнуть стариной, зарыться в книги, пройти новые университеты. Вероятно, это именно то, что может вернуть меня к жизни. Пожалуйста, не стесняйся. Пиши мне обо всем, чем занимаешься, помоги мне не чувствовать одиночества. Что касается парабол, то пока они – еще одно доказательство теоремы Пифагора. Я помню, как ты рассказывал о своей юности, когда удивил всех на математической Олимпиаде древнеиндийским доказательством с квадратом и треугольниками, написав об этом впоследствии увлекательный шахматный рассказ “Пластинка из слоновой кости”. И как найдены несколько доказательств теоремы Пифагора, так же существует, и не одно, доказательство теоремы Ферма. И прав твой Кожевников с геометрическими построениями совмещенных парабол и гипербол, и правы те, кто ищут алгебраическое доказательство теоремы Ферма. В математике все дороги ведут в Рим.
Обнимаю тебя, вечно юный старче, жду твоей помощи в нелегком отшельническом существовании.
Жму руку, твой друже Костя”.

Глава шестая. Генная память
Кто ты мой предок неизвестный?
Когда ты жил на этом Свете?
Какая давняя невеста
Дала мне жизнь через столетья?
Александр Казанцев
 
“Бесценный, друже Костя! Я должен рассказать тебе о невероятном событии, когда я сам, а не мой герой, перенесся на три с лишним столетия назад во Францию кардинала Ришелье, Екатерины Медичи, в эпоху не только Варфоломеевской ночи, но и великих ученых: Декарта, Паскаля, Ферма...
Но начну по порядку. Ты оказался прав. Я послал тебе журналы “Молодая Гвардия” с романом “Острее шпаги”. Ему присудили, как ты знаешь, первую премию года, и редакцию, как никогда, засыпали письмами, в том числе от множества любителей математики, увлеченных загадкой Великой теоремы.
И пришлось мне, друже, отвечать им всем, указывая на ошибки “найденных доказательств”, поскольку математический институт им. Светлова не рассматривал подобные попытки, считая теорему недоказуемой.
Но один читатель задел меня за живое. Это был любитель математики, офицер охраны Семипалатинского испытательного атомного полигона Геннадий Иванович Крылов, переехавший потом в Мариуполь, однофамилец выдающегося математика и кораблестроителя Крылова. Может быть, между ними была какая-то отдаленная генетическая связь. Мой читатель с завидным упорством атаковал теорему Ферма и в несчетных письмах делится своими исканиями. У нас возникла своеобразная “почтовая дружба” на математической основе. Располагая электронно-вычислительной машиной, он задавал программу на сотни тысяч попыток. И точные ответы всегда были: Ферма прав в своей теореме – равенства нет! Попутно он получил самый важный для себя результат – новую теорему, выведенную “способом попыток”, но не доказанную. Он попросил меня доказать ее. Она, как бы, продолжила теорему Ферма: “сумма двух возможных целых чисел в любой степени равна целому числу в степени на единицу больше”. И забил мне в голову гвоздь искания. Молотком стучала во мне формула: xn+yn=zn+1 .
Математика всегда была моим увлечением, а тут я ничего не мог придумать. Стал перечитывать свой роман, чтобы войти в его эпоху, увидеть, как бы, воочию Паскаля, Декарта, Ферма. Я был, как одержимый...
Тут и произошло со мной невероятное. Можешь считать, что я тронулся, но я на самом деле оказался в давней Франции, притом владея, старофранцузским языком, общался с тенями давно ушедшего времени, как с живыми людьми. Можно объяснить это только генной памятью. Казалось бы, у меня нет предков из Франции, но я внук польского шляхтича, гусарского полковника Казимира Курдвановского, сосланного русским царем в Сибирь за участие в польском восстании 1863-го года, и в этом кроется разгадка!
Но так или иначе, я воплотился в молодого щеголя, встречающегося в обычном месте на бульваре Тулузы со своим другом, молодым обещающим юристом... Пьером Ферма.
В отличие от его скромной внешности, я в своем старофранцузском обличье должен был производить впечатление на окружающих. Из наемной коляски, из числа недавно появившихся, после изобретения омнибуса Блезом Паскалем, вышел, направясь к столикам, вынесенным, как в Париже, на бульвар из таверны, элегантный щеголь, одетый по последней парижской моде: тросточка с набалдашником слоновой кости в виде морской Сирены с распущенными волосами. На голове с волосами, как у нее, светлая шляпа с высокой тулей, прообраз будущего цилиндра. Белые перчатки на руках, белоснежный камзол с множеством инкрустированных пуговиц, дорогие панталоны в складках и чулки с бантами. На ногах полусапожки мягкой кожи на высоких каблуках. И это был я!
Пьер, скромный и понурый, чем-то угнетенный, уже ждал друга за обычном столиком, где мы встречались. 
Пахло цветущими каштанами и лошадиным навозом. Не считаясь, что везут порой нарядных дам в затейливых шляпах, кони в упряжке, пробегая мимо, находу, отправляли свои потребности и дополняли запахи кухни, где готовящей заказанные нами кушанья.
Я, в этом воплощении, не стесняясь в средствах, заказал услужливому здесь гарсону, а в предместье вечерами наглому апашу, самое изысканное угощение – жаркое, салат, креветки и бутылку лучшего вина.
— Чем ты удручен, Пьер? — спросил я. — Или Луиза не отвечает тебе взаимностью?
— Напротив, Стась, — он так называл меня.— Мы любим друг друга. И я посвятил ей сонет “Сны – только сны”. Ты процветающий поэт. Оцени его.
— Прошу, прочти, — попросил я – процветающий поэт.
И Пьер, подняв голову, прочитал с просветленным лицом:
Ты приходишь ко мне по ночам,
Когда я непробудно усну.
По серебряным, лунным лучам
Ты приносишь с собою весну.
  
Зажурчали по венам ручьи.
В сердце ярких цветов хоровод.
От тобою зажженной свечи
Полыхнул, засверкал небосвод.
  
Но зачем утром нового дня,
Долгим взглядом мне волю сковав,
Покидаешь ты тихо меня,
Ничего, ничего не сказав.
  
Сны пусть прежние видятся мне,
Но приди же ко мне не во сне.
Я похолодел... узнал, Костя, стихи из романе “Острее шпаги”, мной “переведенные с несуществующего оригинала Пьера Ферма”, одобренные тобой!. Что это? Генная память водила моею рукой?
Но франтоватый Стась, скорее всего, Станислав, поэт, в кого я воплотился, независимо от меня воскликнул:
— Чудные стихи! Они не могли не понравиться Луизе.
— Я не сомневаюсь в этом. Но сонет не понравился ее отцу, нашедшему его у дочери.
Я, друже, знал, в отличие от франта, что Пьер скажет. Я ведь описал это в романе, вероятно, тоже под влиянием генной памяти, и напомню тебе эти строки:
“Господин Франсуа де Лонг (отец Луизы), пожалуй, впервые за много лет, выпрямился во весь свой довольно высокий рост и стал похож на жердь, которую крестьяне отгон ют ворон на огороде.
Огромными шагами он вымерял веранду от колонны до колонны, пока шаркая ногами, не появился, глухой слуга.
Хозяин закричал на него, сжав кулаки, приказывал тотчас найти Пьера Ферма и привести к нему. Причем произнес это так громко и несколько раз, что услуги старого слуги не понадобилось. Пьер, находясь неподалеку в саду (надеясь увидеть Луизу после прочтения сонета), сам услышал приказ де Лонга и поспешил к нему, кстати говоря, не предвидя ничего хорошего.
— Что это значит, сударь? — грозно встретил его маститый юрист, потрясая в воздухе листком с сонетом Пьера.
— Это выражение моих чувств, — почтительно ответил Пьер, — чувств, которые вдохновили меня просить у вас, высокочтимый господин де Лонг, руки вашей дочери.
— Э, нет, сударь! Мы оба, кажется, юристы! — произнес Франсуа де Лонг, сутулясь и превращаясь в зловещий крюк. — Так разберемся в сочиненном вами документе.
 — Это не документ, сударь, это сонет с английской рифмой, как у Шекспира, — тихо произнес Пьер.
— Вам надлежало бы знать, молодой человек, что все написанное на бумаге являет собой до-ку-мент! И чему только учили вас в Бордо или Орлеане?
— Сонеты Шекспира или Петрарки прославляют чувства и предмет этих чувств, уважаемый господин де Лонг. Прославляет и мой сонет вашу дочь.
— Прославляет? А тут что? Так можно только ославить, а не прославить. — И выразительным жестом крючкотворца он ткнул согнутым пальцем в последние строчки сонета. — Звать девицу к себе “когда я непробудно усну...”, по юридический логике это “затащить к себе в постель”... И это вы называете проявлением чувств? Такое пристало какому-нибудь бесшабашному мушкетеру, гордящемуся любовными связями, а не претендующему на юридическое образование человеку, с которым я имею несчастье состоять в родстве по женской линии.
— Почтенный господин де Лонг! Поэтические слова, обращенные к даме, нельзя рассматривать в буквальном смысле, тем более, что поэт в данном случае глупо (в этом надо признаться!) увлекся выгодной концовкой: “Сны пусть... видятся мне... но приди же ко мне... не во сне”. Эту неловкость извиняет искренняя любовь к вашей дочери, и я, осмеливаюсь мечтать о взаимности, почтительно прошу у вас ее руки.
— Руки моей дочери, которую вы пытались соблазнить?
— Побойтесь Бога, господин де Лонг! Вы сами были молоды, сами любили и создали крепкую семью, которая могла бы стать примером для нас с Луизой.
— Крепкую семью, говорите, молодой человек? А какие у вас, смею спросить, есть возможности обеспечить такую крепкую семью? Может быть, вы владеете родовым поместьем или завидной рентой? Или у вашего батюшки все идет так гладко, что он берет вас компаньоном в свое “процветающее” дело?
— У меня есть только одна моя голова, сударь, начиненная некоторым запасом знаний, и надежда, что с такой могущественной поддержкой, как ваша, сударь, я смогу на посту советника парламента Тулузы достойно обеспечить свою семью, и мы с Луизой будем счастливы.
— Вы с Луизой? — пронзительно захохотал Франсуа де Лонг. — Передайте вашему батюшке, что дрянной городишко Бомон-де-Ломань ждет не дождется своего прапраконсула...
— Второго консула? — почтительно поправил Пьер.
— Ну пусть второго, третьего, пятого... во всяком случае, не первого. Ждет не дождется его возвращения вместе с неудачником-сыном, которому надлежит быть возможно дальше от Тулузы, где будет жить до предстоящего замужества моя дочь, имеющая возможность выбирать среди почтенных жителей Тулузы достойного жениха, способного солидно обеспечить семью. Слуга проводил бы вас с батюшкой до почтовой кареты, если бы мог поспеть за вами, имея в виду спешность вашего отъезда”.
— Да, печально кончилась история с твоим чудесным сонетом в стиле Шекспира, — ответил Стась. — Но чтобы там ни скрипел твой старый ржавый крюк, ничего не понимая в поэзии, сонет хорош! Сочувствую твоей беде. К сожалению, у меня беда не меньшая.
Ферма поднял на приятеля вопрошающий взгляд.
— Отец мой, польский помещик Курдвановский, содержал меня во Франции, чтобы пристроить ко двору сына Генриха II, примерявшего польскую корону, но поскольку он стал королем Франции, отец посчитал, что мне здесь делать нечего, и требует моего возвращения в Варшаву, где подыскал мне богатую невесту. А я вырос здесь и принят во всех аристократических салонах Тулупы, и совсем не хочу расставаться со своими друзьями и в первую очередь, с тобой, Пьер.
— Еще одна тяжкая новость для меня, — сказал Ферма.
— Конечно, я вернусь в Польшу и даже женюсь в угоду отцу, хоть на страхолюдине, но постараюсь оттянуть это неприятное событие. Тяжко быть сыном властного отца.
— Взаимно сочувствую тебе, Стась.
— Так вернемся к твоим стихам. Ты напрасно забросил их, правда, заменив их нашей с тобой математикой.
— Ты, Стась, не меньше меня любишь математику и знаешь, что для Пьера Ферма нет в науке ничего изящнее и поэтичнее теории целых чисел.
— Я вполне согласен с тобой, Пьер, и в математике ты мне даешь куда больше очков вперед, чем в поэзии.
— Однако ты справлялся с задачами “Арифметики Диофанта”, а это говорит о многом.
И тут, друже Костя, я, воплощенный в выходца из старой Польши, обрадовался. Он не чужд математике и я могу его голосом обратиться к самому Пьеру Ферма и задать ему мучивший меня вопрос о доказательстве теоремы Крылова. О Великой теореме Ферма, представь, в тот момент я не подумал.
Нимало удивив своего старопольского предка, я в его манере, его голосом спросил:
— Слушай, Пьер, а ты не мог бы доказать такой математический сонет: “сумма двух чисел в какой-то степени равна целому числу в степени на единицу большей?”
Ферма удивился:
— Откуда ты это взял? Чтобы это утверждать, не имея доказательства, о котором ты просишь, нужно было бы исписать гору бумаги.
— Право, не знаю, Пьер, вдруг ударило в голову и, как бы, само спросилось.
— Тем не менее, это интересно, — и обернувшись к открытым дверям трактира, крикнул: — Гарсон! Бумаги, очиненное гусиное перо покрепче, чернильницу, песочницу. Попробуем это доказать, — закончил он, обращаясь к Станиславу. — Я вижу, ты сам не понимаешь, какую проблему задел. Я покажу ее Блезу Поскалю и Декарту. Мы, как ты знаешь, собираемся в монастыре у аббата Мерсенна.
Я с волнением слушал прославленные имена.
С лакейской услужливостью ночной апаш, сверкнув глазами, принес требуемые принадлежности, и Ферма, забыв о дымящихся блюдах, погрузился в свои формулы.
Я же с наслаждением чревоугодника отдавал дань кулинарному искусству того далекого времени. Можешь мне поверить, оно было на высоте! Пьер только жадно выпил одну за другой две кружки вина и снова принялся за математические выводы.
Наконец, он оторвался от своей работы, и с тем же просветленным лицом, с каким читал сонет, объявил:
— Нашел! Всегда равно. И не только для суммы чисел, но и для разности. Твою теорему придется дополнить. И доказательство имеет отношение к тому, что я не записал на полях “Арифметики Диофанта” по поводу того, что “Ни куб, ни квадрато-кввадрат и вообще никакая степень не может быть разложена на две таких же”.
Тут, друже, я так заволновался, что мой Франт, в котором я водворился, ощутил это.
— Не понимаю Пьер, что со мной происходит, но меня крайне взволновало твое доказательство неведомо как возникшей у меня мысли.
— Ты сам не понимаешь, Стась, что тебя осенило.  Твое равенство – близкая родня моего неравенства, записанного на полях книги. Но этого мало! Почему степень на единицу больше? А может на сколько угодно? Я проверю и мы с тобой обогатим науку. Гарсон! Еще бумаги!
Под столом лежала груда изорванных Ферма листков.
Ветер шелестел ими и погнал один из них по бульвару.
И прохожие равнодушно наступали на бесценный автограф самого Пьера Ферма!
— Пьер, я действительно не понимаю полета твоей мысли. Прошу тебя запиши четко свои доказательства...
И тут я вставил в речь своего загадочного предка слова:
— ...включая доказательство твоего неравенства, на которое здесь хватит бумаги. Я возьму их с собой, чтобы разобраться.
Дальше Франт продолжил уже от себя:
— С отцом бы мне уладить Старик боится как бы невесту не перехватили. В крайнем случае, съезжу, женюсь и вернусь с молодой женой. И будет у отца продолжение его старинного рода, в обмен на достойное содержание здесь семьи Станислава Курдвановского.
Видимо, Пьер слушал вполуха.
— Получилось! — снова радостно воскликнул он. — Не только найдутся такие два куба, что вместятся в некий квадрато-квадрат, но и высшее многороберное образование, с целочисленным размером ребер может быть разложено на два подобных с числом ребер на единицу большим!
На современном языке, мой терпеливый друже Костя, это звучало бы так: “Сумма двух чисел в степени >2 равна целому числу в степени на единицу большей”.
— Однако, почему сумма, а не разность?— воскликнул увлеченный Ферма.— В математике в общем случае обычно стоит плюс-минус! Это стоит проверить. Гарсон! Еще бумаги и очини перо получше.
И он снова умолк, строча формулы и шевеля губами.
Наконец, возбужденно сообщил:
— Оказывается, возможна и разность! Невероятно, но так! Но почему только на единицу больше, а не на любое число? Проверим.
Дорогой мой Костя! Я видел подлинный азарт! Влекущее Искателя в неведомую высь чувство, которому мы обязаны величием Науки.
А скромно одетый молодой юрист, отодвинув тарелки, меньше всего думая о значении того, что делает, снова углубился в вычисления, забыв обо всем на свете.
Вместе с Пьером Ферма мы шли по Тулонскому бульвару и Франт, то есть я, на ходу читал рукопись Ферма. Черт бы побрал первого и второго консула Тулузы, которые допустили рытье канав для будущей канализации на бульваре близ таверны. И во всем своем блестящем одеянии полетели мы с Франтом в наполненную грязной жижей канаву, крепко сжимая в руке рукопись, которую успели дочитать... 
  
И тут, Костя, я проснулся. Рука моя была крепко сжата, но никакой рукописи в ней не было...
Ясно, что сновидение мое – проявление генной памяти. Какой-то неизвестный мне предок по имени Станислав, когда-то общался с Пьером Ферма, слушал его сонет, переведенный мной спустя 350 лет и, главное, получил доказательство Ферма и теоремы Крылова, и даже найденного им Необином, частным случаем которого была его Великая теорема. Загадка, почему это не стало общеизвестным, остается нераскрытой!
Вот так, бесценный друже мой Костя! Можешь считать, что у меня “крыша поехала”.
Генная память не переносит материальных предметов. В моей руке не остались исписанные Ферма листки. Но в мозгу моем отпечаталось все, что он записал.
Конечно, мне будут доказывать, что я сам нашел эти доказательства во сне, сработало, дескать, подсознание, как это случается с творческими людьми. Но такая версия не выдерживает критики, ибо я не настолько одарен, чтобы увидеть во сне то, что в бодром состоянии сделать был не в состоянии.
Не могу не послать тебе математических выводов. Можешь в них не вникать но я готов показать их всем желающим.
Надеюсь, что я хоть на несколько минут скрасил твое одиночество. Держись, Костя! Пусть я далеко, но ты не одинок, “Есть в мире сердце, где живешь ты!”
В здравом уме и свежей памяти обнимаю тебя, мой друже верный,
твой неугомонный старче Саша“.
  
“Дорогой мой, старче! Твое сновидение свидетельствует о том, что ты работаешь и во сне. Влияния генной памяти не исключаю. Рад, что ты не удержался и прислал формулы из сновидения. В поте лица своего разобрался в них, и на своем уровне ошибок не нахожу. Слово за корифеями. Но опубликовать их под любым соусом ты обязан. Твой отшельник и ученик по арифметике – Костя”.
Званцев писал ему в ответном письме:
“Бесценный друже мой, Костя!
Прости, что сделал тебя участником многовекового спора о Великой теореме Ферма, и несчетных ошибок в попытках повторить его доказательство.
Не уверен, что сам я, по большому счету, не избежал ошибок. Извинением будет, что они сделаны во сне. Хочется верить, что опровергнуть мой сон будет нелегко, как математикам, так и психологам. Живу надеждой, которая исчезает последней. Помни, друже, что тебе все-таки чуточку полегчало. И Время, ко всем безжалостное Время, приходит к тебе на помощь.
Твой любящий тебя старче”.
Но Константин Афанасьевич Куликов не получил это последнее дружеское послание. “Безжалостное” Время не пришло на помощь, а явилось к нему, чтобы забрать его с собой в бесконечную, куда уходят гиперболы, даль, которая так угнетала исследователя кривых высшего порядка Блеза Паскаля, что, спасаясь от непознаваемого он ушел в монастырь.
Ушел в небытие и Костя Куликов, всегда страдая стенокардией,… оставив после себя добрую память горожан, проникновенные стихи и переписку со старым другом.
  
Конец седьмой части

Часть восьмая. МИРАЖИ
Казалось, вот она – “Свобода”,
Пришёл утопиям конец.
“И можем мы теперь свободно
Вздохнуть всей грудью, наконец!”
Весна Закатова
  
Глава первая. Правители 
Прорвался занавес железный.
Разбиты, сняты кандалы.
Но не поднялся ль бес из бездны?
И жертвы новые нужны...
Александр Званцев
 
Два неизменных шахматных партнера – Званцев и его друг, маститый прозаик Платонов, на этот раз не играли в шахматы, а, застыли у телевизора, оба отнюдь не увлекающиеся передачами. К экрану приковала их трансляция съезда.
— Мы с вами, Саша, не делегаты съезда, какого на нашей памяти у нас в стране не бывало, но сидим как бы в зале. Спасибо телевидению.
— Спасибо Михаилу Сергеевичу Горбачеву, кто созвал “съезд свободных ораторов” и в нашем 1989 году выпустил джина из бутылки, — отозвался Званцев.
— Вы так думаете, Саша?
— Уверен.
— Что понимать под “джином”? Провозглашенные Горбачевым общечеловеческие ценности? Но что может быть выше свободы слова, печати, собраний? Или свободы личности?
— Смотря по тому, какой цели они служат?
— Как какой? Для самовыражения!
— Но для кого? Для себя или для других?
— Причем тут другие?
—  “Мир станет общим. Каждый – побратим.
Мне – ничего. А всё, что есть – другим”.
— Ну, знаете ли, этого никогда не будет! Откуда это? Чье?
— Из сонета – Кампанелле.
— Ах, этот сумасшедший монах, который просидел тридцать лет в одиночке, тронулся и написал свою утопию с общими спальнями и общими женами, представив это “коммунизмом”. А что из этого вышло за семьдесят лет нашей с вами жизни?
— При нас никакого коммунизма не было. Мы только мечтали о нем. И без общих жен. Но без хозяев,  живущих чужим трудом. Этим светлым учением прикрывались темные дела, как прикрывалась христианством испанская инквизиция. Но нельзя забывать и хорошее, чему мы были свидетелями. Страна обрела мощную индустрию, подняла культуру, в том числе  малых народностей, не знавших даже письменности, ликвидировала вековую неграмотность простого люда. Оказалась мощнее всей европейской промышленности, захваченной Гитлером. Добилась Победы над гитлеровским нацизмом и стала в числе первых стран Земного шара.
— И жили мы изгоями цивилизованного мира за железным “занавесом недоверия” И пустые полки украшали магазины, а на Западе, для удержания цен, сжигали пищевые продукты.
— Мы послушали с вами с экрана и Гавриила Попова, и Собчака, и Юрия Афанасьева, и Бориса Ельцина, и символа перемен, академика Андрея Сахарова. Что нам предлагают взамен их (и вашего!) свободного поношения прошлого? Рыночную экономику с беспощадной конкуренцией. Стихийное саморегулирование с полным произволом цен на товары. Отказ от разумного планирования, к которому обратился даже Рузвельт, чтобы вывести Америку из кризиса 1929-го года.
— Вы, Саша, заговорили, как оратор на съездовской трибуне. Вам явно не хватает делегатского мандата. А у меня нет вашего инженерного мышления. Я мыслю образами. И образы “бунтарей против уродств минувшего” мне импонируют.
— Хотите образов? Извольте: за гневными фразами демократов стоит “Всеобщий ринг”, где боксеры  бьются до полного нокаута, чтобы перешагнуть через поверженного. Ратуют за “общество равных возможностей”, когда человек человеку – волк или, в лучшем случае, бездушный компьютер, с неизбежным падением морали  и потерей всего, что было завоевано народом и станет собственностью немногих. И эти, якобы, “равные” возможности в приобретении начального капитала, очень часто связаны с темным его происхождением. Как в той же Америке. Династия видных миллиардеров ведет начало от знаменитого пирата Моргана, кто грабежом и… убийствами на море заложил основу капиталистического процветания потомства. В той или иной мере это касается и других денежных магнатов. Едва ли у нас, если мы свернем на этот путь, будет по-иному. Это, как бы, закон Природы.
— Я не думаю, что до этого может дойти. Слишком мы привыкли к плановой дисциплине.
— Так от нее, как от кандалов, и хотят избавиться в первую очередь вырвавшиеся из бутылки ораторы.
— Они на джинов не похожи, — с улыбкой заметил Платонов. — Чалмы не носят, хотя, признаться, ошеломили меня.
— Я, Владим, тоже ошарашен, и во многом с ними согласен в части критики былых ошибок и преступлений. И я хочу верить Ельцину. Он далеко пойдет, и мог бы стать совестью народа... Но я страшусь возможных демократических перегибов, которые будут тем могучим и непокорным джином, что выглядывает из кувшина. И он наломает дров.
— Вам впору написать об этом роман-предупреждение.
— Знаете, Владим, прежде я избегал писать о современности, которую требовалось лакировать. А это было против моей совести. Я предпочитал видеть вероятное будущее или возможное прошлое.
— Возможное?
— Каким оно могло быть. Это безопаснее, чем прогнозировать пагубное, что очень может быть, развитие у нас рыночной экономики и демократии. Сочтите это за мою слабость, как я сам считаю, но я оправдываюсь или прячусь за то, что не закончил задуманной исторической серии. Есть персонажи, засуживающие после Пьера Ферма, по крайней мере, еще двух романов.
— О кардиналах Ришелье и Мазарини?
— И о них тоже, но не в главных ролях, которые я отвожу Сирано де Бержераку... и Кампанелле.
— Вы с ума, Саша, сошли! — перебил Платонов. — Писать после самого Ростана о его герое? Это все равно, что после Сервантеса взяться за роман о Дон Кихоте! “О любви не говори, о ней все сказано...”, как поется в старинном романсе. Что можно добавить к образу героя пьесы крупного французского поэта, переведенной на русский язык Щепкиной-Куперник, восхитившей Максима Горького и самого Льва (“царя писательских зверей”) Николаевича Толстого. Рискнете спорить с ними?
— Я не рискнул бы менять выдуманного Сервантесом Дон-Кихота, ставшего символом эпохи, но Сирано был реальной личностью, и я могу сказать о нем совсем другое, чем надуманно показал  на сцене хотя бы и Ростан.
— Может подумать, что вы побывали в Париже и знаете о нем больше знаменитого француза.
— Именно так. Я побывал в Париже и кое что привез оттуда. Потому и не верю в Ростановского “слабака”, который, невидимый в ночной тьме, малодушно читал своей возлюбленной собственные стихи голосом никчемного красавчика, якобы сочиненные им. Может быть, играть такого чудака актерам интересно, но это – ложь! Не такой Сирано стал знаменем французских партизан в Маки, служа примером непобедимости и способности видеть будущее.
— Неисправимый вы любитель сказок! — насмешливо заключил Платонов.
Вместо ответа Званцев прошел к шкафу и достал с одной из полок пожелтевший листок и положил его на журнальный столик перед Платоновым.
— Газета? 14 июля 1943-го, 154-я годовщина взятия Бастилии. Откуда такая старина?
— Мне передали завернутые в нее документы нашего погибшего бойца. Он бежал из плена в Маки и воевал с нацистами во французском Сопротивлении. Вы взгляните на название газеты.
— Вижу. “Сирано де Бержерак”.
— Вот какой Герой, спустя столетия вдохновлял патриотов на борьбу.
— Значит, Героем становится непревзойденный забияка и дуэлянт. И еще кто, по подсказке Александра Дюма-отца, что наездом побывав в России, написал роман, где помещик распивал чаи под развесистой клюквой. Хороший пример для вас, берущегося с наскока писать о Франции…
— Еще Томмазо Кампанелла, о ком, как и о Сирано, Дюма не напоминает.
— Ну вот! Что между ними общего, кроме семнадцатого века?
— Между ними стоит тайна кардинала Ришелье.
— Саша, вы в самом деле тронулись умом, и это успокаивает меня в части ваших, надо думать, ошибочных прогнозов нашего близкого будущего. Но ваше копание в прошлом беспокоит меня. Вы отчаянно беретесь быть “историческим детективом”. Мой дружеский долг – предостеречь вас от этого. И что это за тайна кардинала, которую вы выдумали, а до вас никто раскрыть не мог?
— Я ничего не выдумал, Владим. Но один поступок кардинала Ришелье ставит в тупик всякого, кто хоть что-нибудь знает о нем.
— У правителя Франции триста с лишним лет назад было масса поступков, о которых мы ничего не знаем.
— Но один поступок известен всем, и абсолютно необъясним.
— Любопытно, чем его высокопреосвященство заинтересовало вас?
— Как вы знаете, вся его деятельность была посвящена покорению смутной Франции и укреплению королевского самодержавия.
— Вероятно, это было не так плохо для его времени.
— Допустим, что вы одобряете его консерватизм. Но как тогда можно объяснить, что именно он, используя свое влияние на Ватикан, уговорил Папу Римского освободить после почти тридцатилетнего заключения Томмазо Кампанеллу, одного из первых коммунистов планеты, отрицателя устоев дорогого кардиналу общества феодалов богачей и знати?
— Должно быть, добрая была у кардинала душа.
— Добрая?!— воскликнул Званцев.— У властителя, который, не задумываясь, посылал на эшафот могущественных вельмож, едва заподозрив их в сопротивлении королевской власти? В нем можно подозревать любые черты характера: и мужество, и гордость, честь, жестокость, коварство, но никак не доброту.
— Тем не менее, вопреки и себе, и вам, он так поступил.
— Да, поступил, но не по доброте души.
— И чем же вы объясняете его провинность перед самим собой?
— Не только перед собой, но и перед государством, за счет которого, он назначил пожизненную пенсию автору “зловредной, коммунистической” утопии.
— Вот как? Действительно странно. Естественнее было бы оказать освобожденному монаху денежную помощь из своего кармана. Он не был скуп. И дворец свой завещал королю, — заступался Владим за кардинала.
— Намного больше получив за служение ему, а вернее, за свое верховенство над ним, — уточнил Званцев, продолжая: — И вот такой мрачный человек ни с того ни с сего высвобождает крамольного узника, давая ему убежище и содержание во Франции.
— Что же его толкнуло на это?
— Служение своему высшему идеалу, собственной чести, из-за которой иные пускали себе пулю в лоб, скажем, из-за карточного долга, — уверенно произнес Званцев.
— Что ж он в карты проигрался? — усмехнулся Платонов.
— Не знаю, в карты или в кости. Но больше всего он любил шахматы, регулярно отправляясь в Тюльери сыграть очередную партию с Людовиком Тринадцатым, который считал себя знатоком соколиной охоты и мудрой игры.
— И этот слабовольный король выиграл у Ришелье Кампанеллу? Идея, столь же блестящая, как и бредовая.
— Думаю, что не он.
— И кто же?
— Скорее всего, Сирано де Бержерак.
— Ну, знаете, Саша! Вы наделяете своего героя сказочными чертами. То он стоит во главе французских партизан во Второй мировой войне, спустя почти четыреста лет после кончины, то делаете его шахматным гроссмейстером.
— Это нисколько не менее вероятно, чем победа его сразу над ста противниками, в чем никто не сомневается. Очень может быть, что эта невероятная победа и была той партией, которую  выиграл Сирано у Ришелье.
— Интересно. Как вы представляете читателям эту сказочную личность, которая ко всему прочему была еще и поэтом? Небось, пришлось вам воспользоваться стихами Ростана, написанными им за Сирано.
— Нет, он сам написал их... правда, моею рукой, и не Роксане, а совсем другой ослепительной женщине.
— Это при его-то несуразном носе? Ну, ну, любопытно, что вы там написали на спиритическом сеансе, общаясь с его духом? Я готов послушать отрывки вашей рукописи.
— Я рисую этот образ через его поэзию. Послушайте “с жару” написанный им “ сонет”.
ЛАВА СЕРДЦА
На злой, измученной планете
Ты для меня живой огонь.
Луч ослепительного света!
Нежна, но жжет твоя ладонь.
  
Сверкай, звезда! Твоя лишь тень я,
Повелевать ты мной вольна.
Весны пьянящее цветенье!
Прибоя звонкая волна!
  
Веселья смех, влекущий танец
В движеньях острых – ураган.
Я жду, я верю – миг настанет,
Вскипит страстей твоих вулкан!
  
И в лаву обратит тот пламень
Мой лед надежд и сердца камень.
— Позвольте, Саша, мне ответить эпиграммой на вашего Героя:
Что Дон Жуан в сравненьи с ним,
Хотел звонить я ноль-один.
Написано “С пылу с жару”, слов нет. Но что-то я не вижу обычных для тех времен сравнений ни с ангелом небесным, ни с Афродитой и двумя другими богинями, о чьей красоте должен был судить Парис.
— Сирано был вольнодумцем и влюбленным безумцем, уверенный, что ни одна богиня или ангел не могут быть выше, совершеннее его возлюбленной. И в отличие от современников, не сравнивал свой идеал с мифическими божествами.
— Ну и ну! В каком мире страстей вы живете, друг мой. Завидую вам черной завистью.
— Разве вы не живете жизнью своих героев?
— Не в такой степени, чтобы, воплотясь в них, писать за них стихи, требующие вызова пожарной команды.
Званцев пожал плечами и сказал:
— Но трагедий за кардинала Ришелье я не писал.
— Ладно, читайте, что вами, а не Ришелье, написано.
— Должен вам кое-что объяснить, Владим, чтобы вы поняли меня.
— Чтобы понял, откуда ноги растут? Ну-ну!
— Чтобы увидеть, как волшебно перерождаются люди. По этому поводу я написал стишки:
Есть в каждом по два существа:
Сын Света, сын Мрака, два брата.
И борются в жизни всегда.
Один всё ж возьмёт верх когда-то.
— Философский трактат в четырех строчках. Вы заразились от своего героя. Но это уже по моей части, готов слушать, что бы вы там еще ни написали.
— Я должен предварить чтение воспоминанием об обычном вечернем разговоре писателей в  гостиной Дома творчества в Малеевке.
— Спасибо Серафимовичу, который безвозмездно передал свое имение Литературному фонду при его создании в прошлом веке.
— Вы знаете, Владим, как “именитые” собираются вечерами поговорить... ни о чем? Отдыхают.
— Ну, как ни о чем? О погоде, кто на бильярде выиграл. Кто у кого жену увел...
— Я рискнул их развлечь, и рассказал о своем замысле  написать ”об энергетической трубе до неба”.
— Проще было, сняв брюки, сесть в муравейник.
И я услышал от одного из корифеев такую сентенцию: “Молодой, по сравнению с нами, человек! Вам, кому мы симпатизируем, пора понять, что писатель – это живописец. Он живописует жизнь, как она есть, проникая вглубь людской психологии, и не имеет права подменять это Вавилонской башней или трубой, хотя бы поднебесной. Читатель не хочет таких псевдовысот. Жизнь до краев полна неразделенной любовью, супружеской неверностью, ошибками, даже преступлениями, нарушениями заповедей Господних, словом, всем тем, что вокруг нас происходит, а не тем, что, будто бы, может произойти. Писатель – не инженер немыслимых конструкций, а инженер человеческих душ. Пишите о душах человеческих, а не о выдуманных ситуациях, все равно, из будущего или из прошлого. И мы за то, чтобы наши ведущие журналы отказались в принципе от подобных публикаций, от кого бы они ни исходили”.
— Не знаю, кто вам это сказал, но это вполне мог сказать я. А как остальные? — заметил Владим.
— Они согласно кивали, а я, честно говоря, ощутил вокруг себя пустоту. Мне казалось, что она клокочет, наступает...
— И вы, как петушок, ринулись в бой?
— Нет, смолчал. Из уважения. Но решил отыграться в романе, когда мой Сирано попадает в высший свет и, слушая там салонную болтовню, тоже ощущает вокруг себя пустоту.
— Во-первых, это малодушно, а во-вторых, неправомерно. Вы слушали отнюдь не болтовню, а дружеское наставление мастера слова.
— Я и сам так думаю, но это послужило мне толчком.
— Куда же это вас толкнуло? Надеюсь, не в пропасть?
— В пропасть находок. Если хотите, я вам прочитаю.
— Да что проделаешь. Я уже назвался груздем, придется лезть в кузов.
 
“Чем дольше находился Сирано де Бержерак в великосветском салоне, тем сильнее в нем зрело чувство протеста... 
...Он был крайне раздражен..., бессодержательной, выводящей его из себя, болтовней, надменным, оскорбительным отношением...  и полным равнодушием к нему (если не брезгливостью!) прекрасных дам, о которых он так пылко мечтал, ощущая теперь, вместо изящества и красоты, холодную пустоту.
И когда ему предложили прочесть поэтический экспромт, он, очертя голову, ринулся в бой с тут же придуманным сонетом:
ОДА О ПУСТОТЕ
сонет
Конечно, это очень плохо,
Когда в кармане пустота.
Но стоит ли вздыхать и охать?
Ведь пустота всегда свята!
  
Она меж звёзд, светил небесных,
В пустообыденных словах,
В салонах дам пустопрелестных
И пустознатных головах!
  
Она вещественна бы вроде,
Стоит со шпагою в руке
И по пустой последней моде
Приподнялась на каблуке.
  
Она и плачет и хохочет,
Хоть пустота, а все ж клокочет“.
— О пустоте – это вы здорово! Еще такое слово есть, как “пустозвонство”. В общем, заставляете себя слушать дальше.
— Хорошо. Я продолжу. Я пропускаю его первую дуэль, вызванную этим оскорбительным сонетом. К поединку его подготовил знаменитый учитель фехтования, открывший в нем гениального шпажиста, и научил ловкому приему обезоруживания противника. Слух о Сирано прошел по Парижу, и он был приглашен в блестящий салон графини де Ла Морвинер, которая любила поражать гостей очередным сюрпризом или скандалом. Участником такого развлечения на этот раз был избран Сирано де Бержерак с его отменным носом:
“Среди всего выставленного здесь богатства, изящества и царящей скуки, грубым пнем в пышном благоухающем саду выглядел армейский капитан в столь неуместных в шелках гостиной тяжелых ботфортах, неуклюжий со своими солдатскими манерами и мешающей ему же самому слишком длинной шпагой.
Капитан де Ловелет мучительно ждал сигнала от маркиза де Шампань, который увивался среди дам, рассказывая каждой какую-нибудь пикантную историю. Старый солдат чувствовал себя здесь неуютно и мечтал поскорее поссориться с каким-то носатым молокососом, чтобы “отработать” угощение в трактире и приглашение на этот слишком уж утонченный вечер, где не с кем перекинуться словом о славных походах, боях, лошадях и поединках.”
Наконец, де Шампань сделал капитану условный знак, направился к Сирано де Бержераку и с изысканно вежливым поклоном произнес:
— Почтенный господин поэт! Наши прелестные дамы поручили мне передать их просьбу прочитать какие-нибудь стихи о красоте и любви.
Сирано, немного смущаясь, встал, застенчиво оглядываясь, направился на середину гостиной, обдумывая, что бы прочесть столь избранному обществу.
Но дорогу ему внезапно преградил армейский капитан в ботфортах:
— Вы, сударь, намеревались толкнуть меня, торопясь,  как юный петушок, прокукарекать свои стишки с помощью вашего носа, который заменил бы в полку призывную трубу, а еще лучше им пахать в поле, что делали, надо думать, не так уж давно, ваши близкие предки из числа грязных крестьян.
Сирано вспыхнул. Присутствующие с интересом следили за тем, что произойдет. Однако “поэтической дуэли”, как у баронессы де Невильет, здесь не состоялось. Савиньон с непостижимой ни для капитана, ни для гостей графини ловкостью выбросил вперед руку и схватил обидчика за нос, притом так сжал его своими железными пальцами, что старый солдат не удержался от возгласа, получившегося, надо сказать, довольно гнусавым.
И Сирано стал водить капитана за нос по великосветской гостиной, уверяя блистательных гостей, что не отпустит почтенного воина до тех пор, пока нос того не сравняется с его собственным.
Дамы хихикали, многих мужчин разбирал хохот. Ведь смешным не сочувствуют!
Лишь один маркиз всполошился, и вместе с хозяйкой дома бросился на выручку злосчастному капитану.
— Господин де Бержерак, умоляю, лишь ради меня и нашей будущей дружбы, отпустите моего гостя, — призывала очаровательная графиня с родинкой.
Маркиз же патетически восклицал:
— Господин де Бержерак! Взываю к вашей дворянской чести!
Де Шампань суетился вокруг, приседая и кланяясь и всем своим существом призывая выслушать его.
— Если вы считаете себя оскорбленным, то я к вашим услугам, как секундант.
— Не думаете ли вы, маркиз, что я унижусь до того, чтобы вызвать на поединок эту неуклюжую дубину? С него хватит и того урока, который я ему задаю на глазах у всех уважаемых мной гостей графини, искренне сожалея, что доставляю ей заботы.
— Боже! Де Бержерак! — завопил маркиз. — Вы унижаете не только его, но и себя этим ярмарочным зрелищем.
— Для ярмарки не хватает карусели, — огрызнулся Сирано.
— Милый юноша! Я понимаю ваши чувства и даже разделяю их, но я не могу себе представить, чтобы рыцарь, каким вы мне представляетесь, не внял просьбе дамы. Отпустите его. Он виноват. Это мы все видели, и все на вашей стороне, — умоляла графиня с родинкой.
Шапелль, подойдя к Савиньону, шепнул:
— Довольно, друг, с него хватит!
Просьба дамы и друга сделали свое дело.
Сирано отпустил капитана. Тот стоял растерянный, с покрасневшим, отекшим и мокрым носом и беспомощно чихал, не в силах остановиться. Да он и не знал, что делать. Молокосос не вызывал его на поединок, как рассчитывал маркиз, а нанес ему неслыханное оскорбление.
Маркиз нырнул между смеющимся Сирано и чихающим капитаном, стремясь скорее прийти на помощь барону в капитанском мундире.
— Надеюсь, господин Сирано де Бержерак, — высокопарно начал он, — вы понимаете, что нанесенное вами барону оскорбление смывается только кровью?
— Вы собираетесь для этого предоставить собственную кровь? — насмешливо осведомился Сирано.
— Боже упаси! Я говорю от имени оскорбленного барона де Ловелета, капитана армии герцога Анжуйского.
— Но, кроме чиха, я от него ничего не слышу, господин маркиз. К тому же, как всем заметно, нос его припух и почти сравнялся по размерам с моим, что меня удовлетворяет.
Маркиз умоляюще посмотрел на еще недавно столь бравого солдата. И только после этого, умерив чихание, капитан смог промямлить, что удовлетворения потребует он, а не кто-нибудь другой.
— Что ж, — сказал Сирано, — вызов на поединок сделан не мною, пеняйте на себя, господин капитан. Если вы действительно выберете себе в секунданты господина маркиза, то он может договориться с моим другом графом Шапеллем де Луилье о месте и времени встречи.”
“Поединок состоялся у той же монастырской стены, как и первая дуэль, и с тем же составом секундантов.
Но бой был значительно короче, чем сражение с графом де Вальвером. Результат же его оказался  несколько неожиданным.
Старый солдат к началу боя уже пришел в себя и  преисполнен был благородной ярости, решив хорошенько проучить юного нахала.
Со свирепым криком бросился он на тоненького, по сравнению с ним юношу, и сделал выпад, чтобы пронзить грудь противника, но... шпага его, словно по ней стукнули у рукоятки тяжелым молотом, вылетела из его руки и брякнулась о монастырскую стену.
Взбешенный капитан бросился за нею, чтобы продолжить бой, однако Сирано не стал ждать, пока он снова вооружится, как делал это с графом де Вальвером, а, едва капитан со шпагою в руке обернулся, приставил острие своей шпаги к его сердцу, потребовав, чтобы тот немедленно покаялся или перед ним, или перед Господом Богом.
Старый солдат выронил подобранную шпагу и решил, что лучше найти смерть на поле боя во славу герцога или короля, чем от этого юнца, наверняка, прошедшего выучку у самого дьявола.
— Приношу такие же извинения, какие выслушал однажды от самого маршала Франции, не стану называть его фамилии, — пролаял бедный капитан. — Вам чертовски везет, господин де Бержерак, и вы, наверняка, славный парень! Я взял бы вас в свою роту.
— Благодарю, капитан. Но пока я воздерживаюсь от военной службы, интересуясь науками и поэзией.
— Прискорбно, — вздохнул капитан. — А я, признаться, ударяю больше по другой части.
— Господа! — вмешался прыткий маркиз, смакуя свои будущие рассказы о происшедшем. — Поскольку дело разрешилось миром, то и указ короля можно считать ненарушенным, что я и предлагаю отметить, за мой счет, разумеется, в лучшем трактире Латинского квартала. Согласны ли бывшие противники?
— У солдат таких вещей не спрашивают, — отозвался капитан и разразился заразительным хохотом, похожим на лай престарелого пса.
Из-за раннего часа маркиз поднял трактирщика с постели, и тот обслуживал нежданных гостей в ночном колпаке, не желая упустить изрядной выручки.
Подвыпивший капитан стал умолять Сирано научить его своему волшебному приему, вполголоса добавив:
— Если вы не получили это ценой, о которой не говорят даже шепотом.
— Охотно научу вас, барон, если вы мне дадите слово дворянина, что будете с его помощью лишь разоружать противников, не нанося им ранений.
— За такой прием готов пообещать постричься хоть в монахи или пойти евнухом в гарем турецкого султана, предварительно повышибав шпаги у десятка-другого чистоплюев в кружевах! — пьяным голосом пообещал капитан и полез обниматься с былым своим противником. — Я в своей жизни проиграл только два боя! Тебе, молодой мой друг, и... как бы ты думал? Девчонке! — И он захихикал. — Но какой! В кастраты к Папе можно пойти! Не девчонка – факел! Об нее можно было обжечься! Вот я и обжегся. Испугался за свое здоровье, как сегодня, когда ты пощекотал меня у сердца острием шпаги. Словом, каюсь, струсил первый раз в жизни! С тобой второй! — И он снова захохотал своим необычным хохотом”.
— Все это любопытно любителю романов Вальтер Скотта или Дюма, — выслушав отрывок, сказал Платонов. — Но я не вижу обещанного преображения.
— Оно зеркально тому, которое мы видим в нашей жизни, и началось оно с сонета Томмазо Кампанеллы, который я перевел с итальянского.
— Вы и на это решились, беспутный человек? Впрочем, читайте, чтобы мне иметь основание для вызова санитаров со смирительной рубашкой.
— Вы все шутите, а я всерьез прочту оригинальное творение одного из первых утопистов Европы. И вы скажете, что в нем не так.
— Валяйте.
И Званцев прочел:
О СУЩНОСТИ ВСЕХ ЗОЛ
Я в мир пришёл порок развеять в прах,
Яд себялюбья всех змеиных злее.
Я знаю край, где Зло ступить не смеет,
Где Мощь, Любовь и Разум сменят Страх.
  
Пусть зреет мысль философов в умах .
Пусть Истина людьми так овладеет,
Чтоб не осталось на Земле злодеев
И ждал их полный неизбежный крах.
  
Мор, голод, войны, суеверие,
Блуд, подлость судей, произвол.
Невежества отвратные то перья.
Пусть безоружен, слаб и даже гол,
  
Но против Мрака восстаю теперь я,
Власть Зла сразить Мечтой я в мир пришёл.
— Да, сущность Зла показана. А все семьдесят лет нашей с вами жизни были торжеством Зла, прикрытого этим сонетом.
— Наконец-то вы заговорили серьезно. Так же серьезно воспринял его и мой Сирано. И ответил своим сонетом, посвященным Кампанелле, отметив им поворот в своей жизни.
ФИЛОСОФУ   СОЛНЦА 
История страны – поток убийств
Во имя короля иль Бога.
Велик лишь тот, кто совестью не чист
И золота награбил много.
  
Добра искатель ходит в чудаках.
Мыслителям грозят кострами.
Ползи, лижи – не будешь в дураках,
Найдёшь благословенье в храме.
  
Но Солнца свет – не в темноте ночей!
Откроем ум и сердце людям
И мириадами живых свечей
Единым пламенем мы будем.
  
Мир станет общим. Каждый – побратим.
Мне – ничего, а всё, что есть – другим.
— Последние две строчки, Владим, вы уже отвергли. Но это не обескуражило бы моего героя, который решил вызволить Кампанеллу из тридцатилетнего заточения, использовав вызов к кардиналу Ришелье. Правда, вызван он был к нему для расправы с неуемным дуэлянтом, нарушающим указ короля. Но он рассчитывал выиграть предстоящую словесную дуэль у самого кардинала.
— Да какие шансы имел ваш самонадеянный юнец против первого интеллигента Франции, облеченного неограниченной властью? — возмутился Владим.
— Я и сам не знал, во что выльется их встреча. Я только свел два характера. Они действовали сами.
— И что же получилось?
Званцев перевернул страницу рукописи.

Глава вторая. Честь и коварство 
Как дикий конь, брыкаясь в поле,
Не станет слушать острых шпор,
Так не пойдет поэт в неволю,
Чтобы писать придворный вздор!
Сирано де Бержерак
 
“Сирано де Бержерак предстал перед всесильным кардиналом, оглядывая убранство кабинета, принадлежащего скорее ученому, чем государственному деятелю. Он явственно ощущал на себе испытующий взгляд его высокопреосвященства, облаченного в кардинальскую пурпурную мантию. Лицо первого министра Франции было еще красиво, с подчеркнутыми усами и острой бородкой воина, на груди его красовалась золотая цепь с крестом.
— Сударь, — начал кардинал, опуская веки, — мне горестно напомнить вам, что нарушителям указа короля, запретившего дуэли, уготовлено место в Бастилии.
— Воля короля и вашего высокопреосвященства для тех, кто готов отдать жизнь за Францию, священна.
— Не лучше ли отдать ее на поле брани, чем на эшафоте, сын мой? Будем откровенны. Сколько дуэлей на вашем счету?
— Сто, монсиньор, — вставил находившийся тут же, незаметный в серой сутане, но подражающий в своей внешности Ришелье, Мазарини.
— Сто? — переспросил кардинал, сверкнув глазами, что приводило в ужас многих, но не стоявшего перед ним бойца.
— На моем счету нет ни одного вызова на поединок, ваше высокопреосвященство, — сказал, гордо вскинув голову, Савиньон Сирано де Бержерак.
— Как так? Перед отцом церкви и первым министром короля вы утверждаете, что ни разу никого не вызвали на дуэль?
— Ни разу, ваша светлость!
— Но вы участвовали в поединках, нарушив тем волю короля!
— Разве его величеству более угодны трусы, бегающие от противника и пятнающие дворянскую честь? — вместо ответа с задором спросил Сирано.
— Не скрою, господин де Бержерак, дворянская честь дорога королю, как и мне, его слуге. А у вас, как мне кажется, репутация в отношении защиты чести завидная. По части же острословия я и сам убедился в том, задав вам, как припоминаю, несколько вопросов на выпускных экзаменах колледжа де Бове.
— Я готов служить Франции всем, на что способен, если вы того пожелаете, ваше высокопреосвященство.
— Кому, кому служить? — нахмурился кардинал. Он привык слушать готовность служить ему или хотя бы королю.
— Франции, ваше высокопреосвященство.
— Франции? Это похвально, — недовольно заметил кардинал. — Но служить надобно и Церкви, во имя которой десятилетиями льется кровь истинно верующих.
— Я готов стоять с ними рядом, пока мыслю и существую.
— Если не ошибаюсь, это формула философа Декарта?
— Совершенно так, ваше высокопреосвященство. Декарт считает, что мир познается через наши чувства, и душа человека в соединении с его телом позволяет ему обрести способность мыслить, а следовательно, и существовать.
— Не кажется ли вам, молодой человек, что наша святая вера учит нас иному?
— По мнению Декарта, слепая вера слепа, а он своим учением помогает людям прозреть.
— И вы придерживаетесь этого лжеучения?
— Не вполне, ваше высокопреосвященство, ибо Декарт не объясняет всего многообразия мира, но, тем не менее, я преисполнен уважения к этому титану мысли.
— А известно ли вам, что святейший престол осудил его творения?
— Я не святейший пастырь, чтобы осуждать Декарта, ваше высокопреосвященство, но уважать его считаю за честь.
— Считаете за честь?
— Как и его предшественника Томмазо Кампанеллу, который, будучи предан Богу, учит людей жить справедливо и честно.
— Уж не “Город Солнца” ли ранил вашу буйную голову, которую вы готовы сложить за Францию?
— За Францию и за свои убеждения, ваша светлость.
— Не хотите ли вы также сказать, что убеждены в своей готовности защищать неугодного Папе Декарта или Фому Кампанеллу, приговоренного за ересь к пожизненному заключению?
— Готов в равной степени защищать убеждения обоих этих мыслителей, как свои собственные.
— Тогда вам полезно узнать, сын мой, что на основании буллы святого Папы римского, запретившего еретические книги Декарта, эти сочинения будут преданы огню сегодня ночью в присутствии истинных католиков вблизи Нельской башни.
— Это недопустимо, ваша светлость!
— Что вы хотите этим сказать? Уж не решитесь ли вы помешать этому благому делу?
— Сочту это своим святым долгом, ваше высокопреосвященство!
— Интересно, как вы это сделаете? — спросил кардинал с усмешкой, откидываясь на спинку кресла. — Готов биться об заклад, что это вам не удастся! Один против целой толпы?
— Вот видите, ваше высокопреосвященство, вы сами ставите меня в такое положение, когда я не смогу не принять ваш вызов, чтобы не слыть трусом!
— Мой вызов? — сделал удивленный вид кардинал.
— Конечно, ваша светлость! Вы только что предложили мне побиться с вами об заклад, что мне не защитить книг уважаемого мной мыслителя Декарта от какой-то там толпы.
— И вооруженных стражников, — добавил кардинал.
— И вооруженных стражников, — согласился Сирано.
— И против всех вы будете в одиночестве?
— Нет, почему же, ваша светлость! Со мной будет моя шпага!
— За меньшие проступки и дерзость я мог бы отправить вас в Бастилию, но я имел неосторожность обмолвиться, что готов побиться с вами об заклад, — сказал кардинал. — А мое слово – слово Председателя Королевского Совета, не уступает королевскому.
— Это известно всей Франции! И я буду рад служить этому доказательством!
— Итак, бьемся об заклад? — со скрытым коварством спросил Ришелье. — Что же вы ставите, сударь?
— Свою голову, ваше высокопреосвященство, и завещание, передающее вам мою долю отцовского наследства.
— Благородно, но не густо! — с нескрываемой насмешкой произнес кардинал. — Или вы слишком высоко цените свою голову?
— Даром я ее не отдам, во всяком случае
Кардинал, будучи в душе азартным игроком, увлекся игрой и, предвидя ее исход, забавлялся с молодым человеком, как кошка с мышкой, подобно его любимому коту, который нацеливался прыгнуть ему на колени.
— В случае моего выигрыша, надо думать ваша голова не достанется мне (за ненадобностью!), но ваша доля отцовского наследства, переданная мной одному из монастырей, послужит Богу. Так пишите, господин Сирано де Бержерак!
Мазарини по знаку кардинала подвинул Сирано письменные принадлежности. Сирано взял гусиное перо с пышным оперением и попробовал его остроту на язык.
— Пишите,— стал диктовать Ришелье. — “Если я, Сирано де Бержерак, гасконский дворянин не смогу защитить от толпы сторонников Святой католической Церкви предназначенных для сожжения книг лжефилософа...”
— Простите, ваше высокопреосвященство, — почтительно перебил Сирано, — но закладную записку пишу я, и мне недопустим паралогизм.
— Как? Как? — изумился кардинал.
— Противоречия и несоответствия, ваша светлость. Потому, с вашего позволения, поскольку я не могу отстаивать книг лжефилософа, я напишу “философа”.
— Пишите, хоть дьявола! — гневно воскликнул Ришелье. — У кого вы учились после колледжа де Бове?
— У замечательного философа Пьера Гассенди, ваше преосвященство.
— У того, кто опровергает Аристотеля, опору теологов святой католической Церкви?
— Именно у него.
— И все его ученики так же задиристы, как и вы?
— Каждый по-своему, ваше преосвященство, например, мой товарищ Жак Поклен, под именем Мольера, ставит свои дерзкие комедии. 
— Скажи мне кто твои учителя и товарищи, и я скажу кто ты, — мудро заметил Ришелье, поморщась при упоминании Мольера.
Мазарини тем временем неслышно покинул кабинет, выйдя в приемную, поманил к себе одного из монахов в сутане с капюшоном на спине.
Он что-то пошептал ему. Тот кивнул и, смиренно наклонив голову, стал пробираться к выходу через блестящую толпу посетителей, ждавших окончания важного разговора кардинала.
Мазарини вернулся в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.
— Каюсь, ваше высокопреосвященство, — говорил меж тем Сирано. — Некоторых из своих учителей мне пришлось высмеять в комедии “Проученный педант”.
— Я знаком с этой вашей комедией, — с неожиданной улыбкой произнес Ришелье. — И мне хотелось бы, сын мой, направить ваш поэтический талант на более благородную стезю, если бы вы согласились быть поэтом при мне.
— Никогда, ваша светлость! В ответ я прочту вам единственную строфу, которую в состоянии посвятить вам:
Как дикий конь, брыкаясь в поле,
Не станет слушать острых шпор,
Так не пойдет поэт в неволю,
Чтобы писать придворный вздор!
Кардинал вскипел и даже вскочил на ноги, сбросив с колен все-таки забравшегося туда кота:
— Довольно! Ваши несчетные дарования равны лишь вашей дерзости, которую вам придется защищать со шпагой в руке, как вы это делали в отношении других своих особенностей.
Сирано понял намек на свой нос и с достоинством ответил:
— Каждый из нас, ваше высокопреосвященство, в закладе, на который мы бьемся, будет защищать не столько свое лицо, сколько свою честь.
— Решусь заметить вам, молодой... слишком молодой человек, что язык ваш – враг ваш!
— Не спорю, враги появляются у меня из-за моего языка, но я усмиряю их. И так же намерен поступать и впредь.
— Усмиряете? — кардинал сделал несколько шагов за столом. — Усмиряют диких коней в поле, сколько бы они ни брыкались.
— Насколько я вас понял, ваша светлость, вам нужны не усмиренные, а бешеные кони, которым вы, как всадник, всегда отдавали предпочтение. И я надеюсь на свои “копыта”.
— Всякая надежда хороша, кроме самонадеянности. Но мы слишком отвлеклись, сын мой. Вы не подписали закладную записку.
— Извольте, я заканчиваю, рассчитывая получить такую же закладную записку и от вас, ваша светлость, как от защитника высшей дворянской чести, прославленного герцога Армана Жана дю Плесси, не только первого министра Франции, но и ее первого генералиссимуса, кардинала Ришелье. Закладная, так закладная!
— Я никогда не откажусь от своего слова, сказанного хотя бы лишь в присутствии одного Мазарини.
Мазарини, успевший вернуться, поклонился.
— Я поставил свою жизнь и отцовское наследство. Теперь очередь за вами, ваша светлость, — сказал Сирано, передавая записку Ришелье.
— Надеюсь, что этого перстня окажется достаточно? — и кардинал повертел на пальце тяжелый брильянтовый перстень.
— Я не ношу перстней, не будучи слишком богатым, и не торгую брильянтами, будучи слишком гордым. Против моей жизни и моего посмертного наследства я просил бы вас, ваше преосвященство поставить другую жизнь и пенсию.
Ришелье искренне удивился. Что за дьявол сидит в этом большеносом юнце, позволяющем себе так говорить с ним? Но он скрыл свое возмущение за каменным выражением лица.
— Вот как? — с притворным изумлением произнес он. — Чья же жизнь и чья пенсия вас настолько интересует, что вы готовы прокладывать свою голову?
— Если я ее сохраню, не допустив глумления над творениями философа Декарта, то вы, ваше преосвященство, воспользуетесь вашим влиянием при папском дворе и попросите у святейшего Папы Урбана Восьмого освобождения из темницы предшественника Декарта Томмазо Кампанеллы, проведшего там почти тридцать лет.
— Вы с ума сошли, Сирано де Бержерак! Чтобы кардинал Ришелье, посвятивший себя борьбе с бунтарями, стал освобождать из тюрьмы осужденного на пожизненное заключение монаха, написавшего там трактат “Город Солнца”?
— И еще десяток трактатов по философии, медицине, политике, астрономии, а также канцоны, мадригалы и сонеты.
— Одумайтесь, Сирано! О чем вы просите?
— Я вовсе не прошу, ваша светилось. Я называю вашу ставку против своей, если вам угодно будет на нее согласиться.
Кардинал вышел из-за стола и стал расхаживать по кабинету. Он не мог прийти в себя от упоминания о Кампанелле”.
— И все же понятие о чести святости своего слова оказались в нем выше вспыхнувшего гнева. Однако, неясно, что взяло в нем верх – высокомерие чести или присущее ему коварство, подсказавшее ему, что он ничем не рискует, ибо никогда его закладная не будет ему предъявлена, некому будет это сделать. Нельзя одному человеку выстоять против неистовой толпы и стражников.
“Вручив записку Сирано, он движением ладони отпустил его.
Сирано почтительно раскланялся и направился к двери, стараясь не задеть концом своей длинной шпаги  за столики с книгами и развернутыми картами.
Уже вслед ему, кардинал заметил:
— Помните, господин де Бержерак, что в гасконскую роту королевской гвардии принимают только живых.
Сирано обернулся:
— Обещаю, ваше преосвященство, после усмирения толпы у костра близ Нельской башни вступить в роту благородного господина де Карбон-де-Кастель-Жалу, благодаря вас за оказанную мне честь.
Ришелье, сидя в кресле, величественно наклонил голову, пряча злорадную усмешку.
Когда Сирано вышел, Ришелье деловито сказал Мазарини:
— Постарайтесь, мой друг, чтобы толпа у Нельской башни была не меньше...
— Ста человек, — подхватил Мазарини. — Я уже распорядился.
— Вы, как всегда, угадываете мои мысли.
— Даже сам Сатана не поможет ему этой ночью, — мрачно заверил Мазарини.
— Да, да! И позаботьтесь, чтобы записку взяли там... Завтра она должна быть на моем столе.
Пожелание кардинала Ришелье исполнилось. На другой день утром, сгоряча написанная записка действительно лежала на его столе...”
— И принес ее целый и невредимый Сирано де Бержерак. Произошло чудо. Он выиграл ночной бой один против ста противников. Можно было бы сомневаться, если бы этот подвиг не стал достоверным историческим событием, прославившим  Сирано де Бержерака в поколениях от гугенотов до партизан Маки.
Вооруженный письмом Ришелье к Папе Урбану Восьмому, Сирано, но уже другой, не прежний забияка-дуэлянт, а одержимый обретенной целью жизни, отправился в Рим, чтобы доставить освобожденного Кампанеллу во Францию, где ему предоставлялось убежище. И он вез с собой посвященный ему свой сонет “ФИЛОСОФУ СОЛНЦА“, который я вам уже прочитал.

Глава третья. Баррикады, кардиналы и президент.
Скрежет железный и грохот
Сеют смятенье и страх.
Пусть это будет сам Рок хоть
Ему не сломить тех, кто прав!
Весна Закатова
 
Младший сын Званцева Никита вместе с родителями жил с семьей на даче в Переделкине. Он как всегда, утром 19 августа 1991 года отправлялся на отцовской машине в Москву на работу, на этот раз захватив с собой соседа по даче, друга Званцева Марка Семеновича Ефетова. Они выехали в Баковке на Минское шоссе, переходящее в городе в Кутузовский проспект, ведущий к белому дому Российского парламента.
Обычно в этот час свободное, шоссе было забито движущимися танками. Их пришлось обгонять, выезжая на встречную полосу.
— Что бы это значило? — забеспокоился Ефетов.
Никита включил радио. Вместо обычных в эту пору сообщений по всем станциям звучала музыка “Лебединого озера”.
— Что-то дело не чисто, — решил Марк Семенович.
— Должно быть из Кубинки, — предположил Никита. — Там танковый полигон...
В отличие от них, Званцев на даче услышал начало “Последних известий”.
Они были кратки. Скупо сообщалось, что “В стране вводится чрезвычайное положение и власть переходит “Государсвенному Комитету Чрезвычайного Положения”.
В ГКЧП вошли вице-президент Янаев, трясущимися руками, что видно было на телеэкране, принявший функции якобы больного президента Горбачева, министр обороны маршал Язов, внутренних дел Пуго и руководящие деятели партии...
“Берутся на учет все продовольственные ресурсы страны”. И все...
А дальше – успокаивающая музыка “Лебединого озера”. По всем радиостанциям кроме “Эха Москвы” и зарубежных голосов, глушение которых Званцев научился избегать с помощью примененных им радиофильтров. Оттуда он узнал и про танки, и баррикады у "Белого дома" Парламента, куда стекаются толпы народа.
Званцев негодовал, что не может быть там. На его машине уехал сын.
А сам он писал про Сирано, когда тот оказался у баррикад на улицах Парижа в дни восстания против Мазарини, ставшего из камердинеров кардиналом, унаследовав у Ришелье абсолютную власть при королеве Анне, регентше малолетнего сына Людовика XIV.
На крыше лакированной кареты, попавшей в баррикаду вместе с опрокинутыми столами и стульями, Сирано увидел прекрасную женщину со знаменем в руке. Он узнал Франсуазу, свою спасительницу с постоялого двора, давшую ему с другом свежих лошадей, чтобы уйти от погони. Сирано посвятит ей, сонет.
ДЕНЬ БАРРИКАД
Теперь я знаю, что за сила
К тебе магнитами влечёт.
Улыбкой солнце ты гасила
И обнажала чуть плечо.
  
Волшебница, Мадонна, фея!
Созвездий дальних нежный свет!
Но... ни о чём мечтать не смея,
Пошёл я за тобою вслед.
  
И повстречал на баррикаде,
Вверху, со знаменем в руке.
Народный гнев, свободы ради
Вздымала ты, как вал в реке.
  
К чертям всех бар! Бар – в гарь и ад!
Народ вперед! День баррикад!
Теперь Званцев хотел, чтобы на московской баррикаде была не поэтическая Франсуаза, а его дочь. Молодая женщина с яркими огненными волосами, полученными в наследство от златокудрой матери, младшая дочь Званцева Алена была там. Активная демократка, депутат Совета народных депутатов Октябрьского района Москвы, научный сотрудник физико-химического Института Академии Наук СССР.
Она пришла сюда еще вечером, когда прошел слух о вызове войск. Ночевала у входа в Белый Дома в цепи районных депутатов и видела, как мимо прошел Ростислав Растропович которого она с восторгом слушала в Большом зале Консерватории, но не со смычком прославленной виолончели, а с автоматом!
Она тоже просила, чтобы ей дали оружие. Но такого в Белом доме не было, и заменить его нужно было только общей волей и отвагой.
Из Москвы по телефону на дачу Званцева позвонил Платонов:
— Саша, что происходит? Почему все посходили с ума?
— Просто им показалось, Владим, как и нам с вами, после памятного съезда, что они обрели свободу и не хотят ее уступать.
— Но что они могут сделать против танков?
— Но в танках сидят не оголтелые нацисты, а те же наши люди, которые сами страдали, и думают, как и стоящие на баррикадах.
— Однако нас с вами там нет.
— Я думаю, что там мои дети.
— На беду, у меня их не осталось.
Званцев оказался прав. Алена была уже там, а старший сын Олег явился к Белому дому и отрапортовал:
— Капитан первого ранга Званцев прибыл в ваше распоряжение на защиту демократии.
— Зачисляю рядовым отряда с дислокацией у этого входа, — распорядился седеющий бородач в очках, в старинном френче с портупеей времен Гражданской войны, маузером в деревянной кобуре, и орденом боевого красного знамени на красной подкладке.
И Олег, офицер высшего ранга, встал рядом с отслужившими срок сержантами и солдатами, или просто гражданскими людьми, охваченными общим порывом.
Когда стал накрапывать дождь, Олега нашла сестра Алена, и съездила вместе с еще одним депутатом на такси домой за плащом себе и непромокаемой курткой брату. Когда они вернулись к Белому дому, таксист отказался взять с них плату за проезд:
— Хоть так приму участие в вашем святом деле.
Младшего брата среди пятидесятитысячной толпы Алена не нашла, а он тоже был там. Помогал возводить баррикаду из мебели близлежащих учреждений, строительных лесов ремонтируемых зданий и поставленного поперек улицы обгоревшего троллейбуса с беспомощно задранными вверх дугами.
— Все в институте не работали, — рассказывал он потом отцу. — Никто нас не посылал, и ни у кого мы не спрашивались. А просто все вместе пошли к "Белому дому". Встретили там множество людей. И старых, и молодых, совсем незнакомых, но вроде родных. И все пришли защитить "Белый дом" и Ельцина. Говорили, он примчался с дачи, преследуемый чекистами, которые не успели или не решились его арестовать. И вроде генерал Лебедь ведет войска защитить демократию...
А Званцев сквозь грохот танков услышал сообщение корреспондента Би-би-си о молодой женщине с огненными волосами, стоявшей на баррикаде, глубоко взволновавшее его. Англичанин закончил словами:
— Трудно понять этих русских...
И Званцев вспомнил “сонет Сирано” о Франсуазе.
Что написал бы тот на месте англичанин? Конечно, сонет!
И писатель ощутил неодолимое желание воспроизвести, как воспел бы Сиарно де Бержерак из XVII века девушку ХХ. И отложив все в сторону, он сел за стол:
БУКЕТ
сонет
На  баррикаде с нами ты стояла
Не с факелом иль знаменем в руке.
Букет душистый у груди держала.
Зачем понадобился он тебе?
  
А к нам дракон железный подбирался
На гусеницах мерзких вместо лап.
Бежать у нас никто не собирался,
Услышав грохот, лязг, дракона храп.
  
Лишь ты одна сбежала с баррикады.
Тебе навстречу – пушечная пасть.
Решила ты свободы общей ради
В драконе совесть пробудить, иль пасть.
  
Букет ты водрузила в пушки ствол.
И встал дракон. И не был даже зол.
Танк попятится и, развернувшись, дал пример и остальным бронемашинам отступить перед силой духа безоружных людей.
— Что вы об этом думаете? — спросил Владим, выслушав по телефону Званцева.
— Я хотел бы, Владим, чтобы это была моя дочь Алена. У нее волосы такие. И характер такой. И еще жалею, что сам не был там.
— Вас дети заменили, а у меня их нет.
— Вот таких старцев, как мы с вами, там только и не хватает, — с усмешкой добавил Званцев.
— Но каков Ельцин! — восхищался Платонов. — Взял всю власть и командование вооруженными силами страны, отменил чрезвычайное положение!
— Приказал танкам покинуть столицу, — добавил Званцев. — Вот вам пример перевоплощения. Вчерашний ярый коммунист, первый секретарь Свердловского обкома партии, приказавший снести дом Ипатьева, где убили царскую семью. Хотел скорее забыть эту “революционную необходимость”. Теперь превратился в гаранта демократии. Чем не мой Сирано?
— Значит, не зря мы отдали ему свои голоса.
— Хочу верить, что не зря.
А на балконе Белого дома после Ельцина и вице-президента Руцкого, заверившего, что он выполнит поручение арестовать путчистов и доставить из Крыма изолированного там Горбачева, в числе выступавших оказался популярный юморист Геннадий Хазанов, который под общий хохот пародировал дерзкого геополитика Владимира Жириновского. Смех был нужен толпе, как и уверенность, что правда на их стороне.
Званцев и Платонов не были рядом у экрана. Их разделяли десятки километров. Но они, как в былые дни, когда играли в шахматы по телефону, и в эти грозные часы, с помощью проводов, были вместе.
Путч выдохся. Его руководители были арестованы полковником Руцким. Он же слетал в Крым и освободил негодующего Горбачева с женой Раисой Максимовной, тяжко перенесшей это испытание.
Руцкой был произведен в генералы.
Президент СССР Горбачев приступил к своим обязанностям.
Но в Кремлевской берлоге оказалось два медведя...
— Ну что, Саша, — говорил Владим Званцеву при встрече три месяца спустя. — Спор между двумя медведями, хоть и теснились они в Московском Кремле, решался, как и подобает медвежьему спору, в лесной глуши. Ваш преображающийся Герой показал, кто настоящий медведь.
— Да, кардиналов Ришелье и Мазарини вместе взятых в Беловецкой пуще он превзошел. Никто из них не решился бы принести в жертву Францию, ради водворения на престол угодного правителя.
— Мы оба голосовали не за ваших кардиналов, а остались в дураках, — возмущался Владим.
— Да, властные кардиналы выглядят несмышленышами по сравнению с высшим пилотажем коварства в Беловежской пуще, — согласился Званцев.
— И что же теперь ждет нас по мнению “провидца от  литературы “, каким вы, Саша, считаетесь?
— Будет хуже, Владим. И это не гадание на кофейной гуще, а понимание единого ”Закона развития”. Начнутся национальные распри, притеснения иноязычных в разрубленных клочках могучего организма, подобных ампутированным рукам или ногам. Порвутся экономические связи, забуксует промышленность, произойдет спад производства и нас с вами перестанут издавать, предпочитая бульварщину или, что еще хуже, приукрашенную порнографию. Ведь свобода печати!
— Вас лучше не слушать, черный вы вещун! Одна надежда, что с Ельциным вы просчитались. Ошибаетесь и в прогнозах теперь.
— Дай Бог, чтобы Бог дал, — как говорил в Малеевке Паустовский. — Рад был бы на этот раз ошибиться.
— Но в одном вы, Саша, правы. В преображении Ельцина.
— Но он, увы, не Сирано. Но тот мог бы написать о нем:
Лишь только царские покои,
Добытые любой ценой,
Бориса могут успокоить.
Не знает цели он иной.
Разговор двух престарелых друзей-писателей на прежнюю тему возобновился в октябре 1993-го дома у Званцева во время анализа сыгранной ими партии.
— Поскольку я, упустив выигрыш, не могу взять два хода назад, — говорил Владим, переставляя фигуры, — предлагаю, Саша, взять два года назад и проанализировать отнюдь не шахматное положение в нашей стране.
— Почему не шахматное? Вполне шахматное. Есть офицеры, есть солдаты-пешки, есть танки-кони и прославленные пушки. Есть и ферзь во главе послушного правительства, и даже Борис Первый в покоях царских во Кремле.
— Это русские эмигранты в Париже так Ельцина назвали, когда он там побывал. Забыли про Бориса Годунова. Он тоже реформами хотел заняться.
— Ошибка моя была не в упущенных ходах, а в том, что я вам поверил, Саша.
— Да, я недооценил его способностей к перевоплощению.
— И много заплатили за свою ошибку?
— Все, что накопил за шестьдесят лет литературного труда. Таксопарк новеньких жигулей по тем ценам, — вздохнул  Званцев.
— Чехов покупал имения. Жюль Верн яхты. Обокрали не нас, а весь народ. И без революции.
— Не продуманной экспроприацией, а бездумной шоковой терапией с бесконтрольностью цен.
— Что же смотрит наш Парламент?
— Верховный Совет отстраняет Ельцина от власти. Посмотрим, что получается. Включаю телевизор.
Это была самая впечатляющая трансляция, какую они когда-либо видели.
Отчаянная американская журналистка забралась на крышу гостиницы “Украина” и снимала через реку Белый дом русского Парламента и все что творилось вокруг за забором из колючей проволоки, по приказу президента изолирующим его от мира.
Передача из Москвы транслировалась во всем мире, и очевидно, по недосмотру, и нашими телестанциями.
— Саша, Саша! Что это? Танки въезжают на Бородинский мост! — волновался Владим, и почти радостно продолжал: — Значит, они уходят от Белого дома. Убираются восвояси через Кутузовский проспект в свою Кубику.
— Непохоже, что уходят, — усомнился Званцев. — Останавливаются. И башни с орудиями разворачивают.
— Зачем, Саша? Зачем?
— Думаю, что не в ожидании букетов из роз.
— Может быть, парламентариев хотят попугать холостыми выстрелами?
— Сомневаюсь, что в танковом боекомплекте есть холостые заряды.
— Ну, вечно в вас говорит фантаст. Всякую невозможную всячину выдумываете!
На экране было видно, как башня танка дернулась. Орудие выстрелило... а из окна беломраморного дворца повалил черный дым.
Выстрелы продолжались. Все больше окон оказывались под грязными полосами, и скоро весь фасад недавнего дома-красавца превратился в безобразную закопченную стену с мертвыми проемами окон.
— Но что там внутри? Что внутри, Саша? — волновался Владим. —  Как это могло случиться?
Расчетливо выпущенные снаряды попадали не в деловые кабинеты, которые могли еще понадобится, а в подсобные помещения и, разрываясь там, превращали в кровавое месиво буфетчиц и официанток с детьми, приведенными, чтобы подкормиться. По невероятной “случайности” среди депутатов и арестованных в тот день их руководителей, пострадавших не было. Не оказалось и вооруженных людей, которыми власти пугали народ, “предотвращая” гражданскую войну. А ночью грузовики вывозили полторы сотни трупов.
Званцев с горечью сказал:
— И случилось это под знаменем общечеловеческих ценностей. Помните, когда я об этом предупреждал?
— Да. “Жизнь на шахматы похожа, но жить не в шахматы играть”, как говорил Безыменский. Не дожило его поколение до таких шахматных комбинаций с жертвами, — и Владим вытер платком пот со лба. — А вы  уверяли, что верите Ельцину.
— Он обманул и меня, и вас, и всех, кто его выбирал. Ездил в трамвае, сидел в очереди к районным врачам. Прикидывался борцом с привилегиями. Он недюжинный актер. И, уходя в неизбежную отставку, раньше срока, ему впору повторить слова римского императора Нерона: “Какой великий артист уходит!”
— Вы думаете, он уйдет раньше срока? Первого или  второго?
— Это второстепенно. На второй срок с помощью государственного аппарата он может и пройти. Но все равно обречен: уйдет раньше срока непременно. Это закон Природы.
— Вы опасный пророк, Саша. Вроде Нострадамуса, которого преследовала инквизиция. Люди, знающие будущее, опасны для общества.
— Нострадамус? Я мечтаю написать о нем роман.
— Для этого вам, материалисту, надо взять пример с меня и поверить в Бога. Иначе не объяснить его пророческого дара. Надеюсь, Нострадамус не предсказал этой русской трагедии?
— Боюсь, что ему, с его сказочным даром провидца, не привиделось то, что показал нам телевизор.
— Но он показал это всему миру. Пушечную стрельбу по народным избранникам! Попрание Конституции, которой президент присягал перед патриархом всея Руси. Как мы будем выглядеть в глазах всего мира? — ужасался Платонов.
— Псевдодемократами. Иного слова не подберу. Даже кардиналы ни Ришелье, ни Мазарини на такое не решились бы... — вымолвил с горечью Званцев. — Но таковы сегодняшние реалии. Надолго ли?..

Глава четвертая. "Космопоиск"
Года летят, а на Земле родной
Без них пройдут тысячелетья.
Об их пути со звёзд домой
Победный гимн хочу пропеть я.
  
Звёзд вахту несёт "Космопоиск".
Галактик неведомых пояс.
Александр Званцев
 
Званцев согласился написать предисловие к русскому переводу книги Эрика фон Дэникена “Воспоминание о будущем” о следах звездных пришельцев  древности.
На дачу к писателю в Переделкино приехали энтузиасты создания Центра по изучению следов возможных гостей из Космоса: Александр Борисович Минервин, переводчик Дэникена, и Елена Ивановна Чулкова, зачинщица затеи создать “Дэникен-центр”.
— Вы знаете этого швейцарского любителя археологии Эрика фон Дэникена, арендатора одного из отелей в Давосе, мечтающего, подобно Шлиману, открыть космическую Трою, — говорила тихим голосом, заставлявшим прислушиваться к ней, Елена Ивановна, приятная интересная женщина, коммерческий директор Внешторгиздата, с неожиданным огоньком увлечения в глазах. — Он приезжал знакомиться с вашей коллекцией древних следов и написал книгу, ставшую на Западе бестселлером. Нам хотелось, чтобы вы стали почетным председателем его Центра.
Минервин, в прошлом педантичный референт президента Академии Наук СССР, поддержал Елену Ивановну.
— Но почему мы должны, — возразил Званцев, — создавать филиал зарубежного автора, а не изучать проблему палеокосмонавтики сами? У нас есть свои ученые, свои энтузиасты поиска и авторы существующих и возможных книг, которые вместе с Дэникенскими составили бы серию, скажем, “Великая тайна Вселенной”.
— Мы именно это ждали от вас услышать, — произнесла Елена Ивановна. — Это уже другой масштаб, другой замах и, конечно, иное название.
— Скажем “Космопоиск”, — предложил Званцев.
— Прекрасно, — одобрил Минервин. — Но это обязывает. Без поддержки сверху, привлечения известных имен: ученых, политических деятелей, космонавтов, не обойтись. Когда я готовил материал президенту Академии Наук...
— Надо бы провести в Москве, — мягко вставила, Елена Ивановна, зная слабость своего спутника по любому поводу вспоминать о президенте, — международный конгресс по палеокосмонавтике с участием зарубежных ученых и Дэникена, разумеется.
— Я попробую помочь, — пообещал Званцев. — Когда-то меня поддержал в государственном деле Аркадий Иванович Вольский. Тогда помощник Генерального секретаря партии. Теперь вернулся из Нагорного Карабаха, где был уполномоченным Правительства, стал президентом Союза промышленников и предпринимателей. Он цитировал мне ”Пылающий остров”. Думаю, не забыл меня. А космонавт Георгий Тимофеевич Береговой недавно побывал здесь и, якобы, “Советскому Жюлю Верну”, как он написал, подарил свою книгу “Угол атаки”. Я позвоню им.
— Это то, что надо! — хором отозвались гости.
Береговой сразу откликнулся и стал активным участником новой организации. Вольский охотно согласился принять Званцева, назначив день и час.
Узнав об этом от Минервина, другой космонавт, тоже дважды Герой Советского Союза, Георгий Михайлович Гречко предложил сопровождать Званцева.
Он заехал за ним на своей машине, и они вдвоем приехали в Союз промышленников и предпринимателей.
Вольский принимал делегацию. Им пришлось подождать в приемной. Там было людно, и Гречко без устали  рассказывал всем, как участвовал из-за гипотезы Званцева в экспедиции, посланной в район тунгусского метеорита Королевым в поисках кусочка марсианского космолета.
— Нас “обглодали” зверские комары, — жаловался он, — И все по вине вот этого несносного Званцева, который своими книгами привел многих космонавтов в Звездный городок, начиная с Юры Гагарина и кончая мной...
Званцев чувствовал себя крайне неловко от этих явных преувеличений, чувствуя на себе любопытные  взгляды.
Вольский тепло встретил их, обнял и расцеловал Гречко.
Усевшись за стол, внимательно выслушал Званцева, вспомнив их прежние встречи.
— Мы хотели бы, Аркадий Иванович, чтобы вы стали одним из учредителей Космопоиска, — закончил Званцев объяснения задумки организации энтузиастов, которую хотели оформить, как ТОО (товарищество ограниченной ответственности).
— Задумано хорошо. Но зачем вам Вольский? У него нет ни гипотез, ни ваших знаний. Чем он может вам помочь? Учредителем надо сделать Союз промышленников и предпринимателей во главе с тем же Вольским. И тогда, извините, ТОО слишком мелко. Уж коли создавать, так Акционерное общество с советом директоров, куда вместе с вами войдет и президент Союза промышленников, готовый вам всемерно помочь.
— Мы не решались и подумать об этом, — признался Званцев.
— Вы же фантаст! Вам положено летать, а не ползать!
Уходили от Вольского фантаст и космонавт окрыленные.
И вскоре в обширном зале физики Политехнического музея в Москве состоялся международный научный Конгресс палеокосмонавтики.
Приехал и Эрик фон Дэникен, заказав себе номер-люкс в Метрополе.
— Он один из самых издающихся на Западе писателей, — говорил Званцеву Минервин, собираясь, как Генеральный директор "Космопоиска" на вокзал, встречать швейцарца. — В средствах он не ограничен. Я уверен, что он поможет нам издать серию “Великая тайна Вселенной” во главе с его книгой, которую читал в моем переводе сам президент Академии Наук, когда я с ним работал.
Но наивный Минервин ошибся. Дэникен не собирался в Москве тратиться, а наоборот привез с собой двадцать пять телевизионных серий о своих путешествиях, чтобы через "Космопоиск" сбыть кассеты русскому телевидению за немалую сумму в валюте, торгуясь с Минервиным о комиссионных.
— Он показал себя не только исследователем, но и дельцом, — сказал Владимир Андреевич Платонов, с присущей ему любознательностью, расспрашивая о Конгрессе своего литературного друга.
— А как с вами обошелся этот швейцарский новоявленный Шлиман? Если не ошибаюсь, он называл вас своим учителем? — спросил он Званцева.
— Ограничился в зале парой вежливых немецких фраз.
— И не посетил “учителя”, выпытав у него все перед своим путешествием?
— Я не считаюсь с этим, Владим. Мне важнее видеть в нем соратника.
— “Платон мне друг, но Истина дороже”. Не обижайтесь, Саша. Прекрасный инженер в технике, вы никудышный инженер человеческих душ, как определял нашу братию губитель этих душ, “вождь всех времен и народов”.
— Благодарю за комплимент.
— Зачем вы сделали этого делягу мультимиллионером? Не разобрались сразу для чего вы ему нужны.
— Владим. Плохо ли это или хорошо. Но я не сужу о том, что выгодно или правильно. Для меня люди, интересующиеся тем, за что я борюсь, прежде всего единомышленники, а не пользователи или плагиаторы. Я служу идее, а не собственному карману.
— Вы заслуживаете, чтобы я описал вас в очередном романе. Только идеи ваши внушают мне сомнение. Признаюсь, я всегда считал, что полеты в космос – бессмысленная трата средств. А вы... Ну, да ладно! Раз происходит, знать об этом надо. Выкладывайте, до каких еще глупостей дошли вы на своем “Конгрессе”?
— Дэникен говорил о том, что написано в его и моих книгах. Его заслуга в том, что он cам воочию видел эти следы, о которых я судил лишь по фотографиям.
— И это все, ради чего вы собирались?
— Нет. На Дэникене дело не закончилось. Его сменил на трибуне серьезный ученый с завидной густой бородой, Алексей Васильевич Золотов, автор монографии о тунгусском взрыве, принесшей ему ученую степень кандидата наук. Он возглавлял несколько экспедиций в эпицентр взрыва.
— И что нового он там нашел?
— Я из президиума спросил его: “Вы обнаружили, что в эпицентре взрыва самый точный хронометр отстает  на две секунды в сутки? Это в сто раз больше допустимой ошибки. Не объяснили ли вы это однозначно воздействием былого пребывания там пришельцев. И не послали ли вы, якобы, такую телеграмму? Или это легенда”? Он ответил: “Телеграмму, правда, давал, но это не выступление на научном форуме”.
— Ответ осторожный. И не в вашу пользу.
— Он собирался еще и еще раз проверить удивительное явление. С этой целью он заходил потом ко мне. Собирал миллион, по тем деньгам, чтобы отправиться в тайгу.
— Конечно, нелепица не подтвердилась?
— Ему не привелось выполнить свое намерение. Он был зверски убит бандитами на пороге своего дома в Калинине (Твери). Денег грабители у него не нашли...
— Это, Саша, страшная трагедия, но именно об этом надо писать, предостерегая общество, а не о глиняных куклах, якобы, связанных с Космосом. Неужели ни о чем другом, кроме них, у вас разговора не было?
— Нет, почему же? Выступил другой ученый, Сергей Борисович Проскуряков. Он коснулся тысячелетней загадки египетских пирамид.
— Это уже интересно. Они существуют, неизвестно кем, как, когда и для чего построенные?
— Он не ответил на это, но показал графическое построение волшебных “часов Изиды”, показывающих даты аномальных явлений на Земле в прошлом и... в будущем, что предстоит проверить.
— Это уже вроде: ”Цыганка гадала, цыганка гадала. За ручку брала...” — напел Платонов.
— А вот Рубцов, ученый из Харькова, опираясь на показания французских этнологов, 20 лет проживших среди негритянского племени догонов, раскрыл вековые тайны их жрецов. Они тысячелетия хранили священные предания о встрече с пришельцами с Сириуса, и переданные теми знания, доступные лишь современной цивилизации.
— Это уже “Тысяча и вторая ночь” Шехерезады. Ну, хоть что-нибудь не про царя Салтана и Кащея бессмертного было?
— А как же, — насмешливо продолжал Званцев. — Ученый из Самары Авинский (Тюрин) доложил о своей альфаметрике, рожденной из сделанного Терешиным сенсационного анализа плана Cтоунхенджа, древнейшего сооружения близ Лондона. Несколько лет назад Терешин, который был не вполне в себе, явился ко мне под видом “марсианина”. Суть альфаметрики Авинского сводилась к тому, что некий угол “α“, заложенный в план Стоунхенджа, в кратном виде присутствует во всех земных естественных образованиях, а число “одиннадцать”, тоже заложенное в это сооружение, является “модулем Вселенной”, входя в кратном виде во все ее размеры на макро и микро уровне. Древние бритты, жившие в каменном веке, не могли этого знать! Как и не могли доставить к берегу моря огромные каменные глыбы, которые можно было добывать лишь далеко, а горах. И это оставалось загадкой. Правомерно подозрение на космические цивилизации, когда в прошлом они помогали людям Земли.
— Опять белого бычка за те же деньги!
— Тем не менее, Владим, по общему мнению Конгресс, посвященный палеокосмонавтике, далекой от бытописания, удался, и “Космопоиск” стал жить. Однако, общий упадок и развал в стране после перестройки, не позволил издать задуманной серии “Великая тайна Вселенной”. Средств на это не было, а издательства предпочитали детективную и сексуальную литературу, которая имела сбыт у обнищавшего читателя.
— В этом – сермяжная правда нашего времени. И вам впору закрывать никчемную “космическую лавочку”. Все вы в какой-то мере “Терешины с Марса”.
— Нет. "Космопоиск" оправдывает свое название. Пока мы только ищем, открываем, еще не исследуем.
— Вы определенно решили меня уморить.
— Вы же сами хотели знать.
— Конечно, хотел. И хочу все знать! Даже думы Вельзевула.
— Тогда продолжу. Исследованы были следы посадок неопознанных летающих объектов, несомненно космического происхождения. Поиск продолжается. Интерес людей к неизвестному не остыл. Мы обрели зарубежных друзей в Америке, Японии, Европе. Конечно, мы только разведчики, и не раскрыватели тайн. Мы их находим. Последнее слово за наукой.
— Вот случай, когда я искренне страдаю от своего “детского любопытства.”
— Чем я могу вам помочь? Только сыграть с вами в шахматы.
— Давайте. Только о Космосе ни слова!
— У вас, Владим, были бы шансы стать в Парижской Академии Наук “бессмертным”. Ее академики отрицали (а там был сам Лаплас!) падение метеоритов из Космоса.
— Эх, Саша, — говорил Владим, расставляя шахматы. — Мало вам того, что у нас происходит на Земле! Вы все куда-то тянетесь. Вам непременно надо с неба звездочку достать.
— Не достать, а добраться до нее. И люди непременно доберутся. В грядущих поколениях.
— В таком разе – “исполать вам, добрым молодцам”! — заключил Владим, делая свой ход.
Еще раз кинематограф протянул руку Званцеву.
Кинорежиссер Неля Алексеевна Гульчук ставила фильм о его покойном друге, флагмане фантастики Иване Ефремове.
— Я хотела бы прочитать вам сценарий и посоветоваться с вами, — говорила она по телефону.
Званцев не мог отказаться.
Сценарий не понравился ему, да и ей тоже. Она была в конфликте со сценаристом. Званцев высказал свои соображения, но они не были учтены. Кинорежиссеры все делают по-своему. Званцев это знал, и давал себе зарок не иметь больше с кино дела.
Но знакомство с Нелей Алексеевной завязалось. Она живо интересовалась тем, что он делает, и хотела бы создать с ним вместе оригинальный сценарий. Ей очень нравилась книга “Клокочущая пустота” о Пьере Ферма и Сирано де Бержераке, но такой фильм будет только плохо оплачиваемой инсценировкой.
И тогда он показал ей черновик романа, начатого под влиянием посещения космонавта Берегового.
Это увлекло кинорежиссера. И они вместе принялись за сценарий.
Отважный летчик-испытатель, ставший Героем Советского Союза еще до его космического полета. Он полетел к звездам после гибели Комарова, когда нужно было доказать, что в Космос летать можно. Статный высокий, могучий, генерал по званию, он произвел на Званцева огромное впечатление. “Такой и до звезд далеких долетит!”. И он назвал в новом романе (и в сценарии) командира звездолета – Бережной.
— Бережной – Береговой – все едино, — сказал космонавт, узнав о замысле Званцева.
— А вы, Георгий Тимофеевич, полетели бы к звездам? — спросил писатель.
Береговой пожал плечами:
— А почему бы нет. Пошлют – полечу.
— Но речь идет, если не о сверхсветовой, то о световой скорости.
— А что? Звуковой барьер на самолете одолели. Понадобится, и световой барьер пройдем.
— А вы знаете, Георгий Тимофеевич, что скорость света в Природе предельная, и с приближением к ней время на вашем звездолете так замедлится, что пока вы долетите до одной из двух миллионов солнцеподобных звезд, как насчитывают астрономы в нашей Галактике, на Земле, по теории относительности Эйнштейна, пройдут сотни лет, и вы улетаете от родных, как бы, навечно.
— Ну, это бабушка еще надвое сказала. В эти “парадоксы времени”, о которых я слышал, мало кто верит, а понимают их еще меньше. Я  поговорю в Звездном городке с нашими мудрецами. Впрочем, если сказать по правде, мне перед каждым испытательным или космическим полетом с родными прощаться “навечно” надо было бы.
Проводив гостя, Званцев вдруг почувствовал, как нечто непостижимо огромное накатывается на него. Левая рука заходила сама собой в “дрожащем параличе”, не подчиняясь его напрягшейся воле. Судорогой свело все тело. Неодолимо потянуло лечь на пол. Он только успел крикнуть:
— Таня! Нина! Худо... — и рухнул на ковер.
Испуганные жена и дочь, приехавшая с Урала погостить к отцу, вбежали в кабинет.
Таня тотчас достала из ящика стола “пожарные средства” – люминал и клофелин, передала Нине:
— Положи ему в рот. От эпилепсии и высокого давления.
Нина, склонясь к отцу, пыталась удержать ходившую ходуном его левую руку, приговаривая:
— Ничего, ничего... Сейчас пройдет...
А он уже ничего не слышал и не воспринимал.
Женщины попробовали переложить его на диван, но это оказалось им не под силу.
— Позову кого-нибудь на помощь и вызову “скорую”, — решила Таня.
Позвонила по 03. Ей показалось, что ее бесконечно долго расспрашивают кто и почему вызывает и кто такой потерпевший, и сколько ему лет. Повесив трубку, она высунулась из окна и закричала:
— Алеша, Алеша! Скорей на помощь!..
Алеша Аграновский, сын известного писателя и журналиста, молодой ученый, подъехал на машине пообедать у матери, жившей в этом же подъезде, не поднялся, а взлетел на второй этаж и вбежал в открытую дверь.
Через минуту Званцев общими усилиями был уложен на диван, но в сознание не приходил. На губах его выступила пена.
— Это все от перегрузки. Себя и меня не жалеет. Мало того, что неистово работает, стоя за пишущей машинкой. Принимает посетителей со всего света, — жаловалась Таня.
— Да вижу, — отозвалась Нина, — на чистой раме Лукьянцевской Галактики прибавилось автографов. Шаляпин, конечно, сын Федора Ивановича, художник из Нью-Йорка, космонавт Береговой и какой-то Томас из Австралии.
— Это Томашевский, уфолог. Итальянец Пинотти тоже уфолог. Больше 200 автографов. И каждый требовал умственного и нервного напряжения. Ну что же “скорая” не едет?
Но Званцев ничего не воспринимал и не пришел в себя, даже когда приехала скорая помощь и ему сделали укол противосудорожного средства и второй для снижения артериального давления.
— И давно это у него? – спросил доктор, пока фельдшер звонил по телефону, получая новое направление.
— После фронтовой контузии, — пояснила Таня. — Он инвалид Великой Отечественной. Писатель.
— Ну, ничего! Петр Первый, без контузии “падучей” страдал. Наполеон тоже ни разу в своих шестидесяти выигранных сражениях ранен не был, а в судорогах корчился, писатель же Флобер тем более. И все они после припадка брались за дело с удвоенной энергией. Положите ему грелку на место укола, чтобы магнезия рассосалась. Она болезненна.
Но Званцев ничего не чувствовал. Не ощущал ни боли, ни заботы любящих женщин, хлопотавших около него.
Ему показалось только, что к дивану подошел Береговой, бодрый, веселый.
— А я явился к вам для исцеления, — шутливо  представился он, — и доложить, что командир звездолета Бережной к звездному рейсу готов. Прощаться “навечно” не будем, а скажем “До скорого свидания”.
— И вы уверены в таком возможном свидании?
— А как же! Я все, как положено, выяснил. Когда я у нас о “парадоксах времени” заикнулся, меня на смех подняли. “Ты что, Тимофеевич, — говорят, — тысячу лет прожить хочешь? Богу относительности поклоняешься? Вот и скажи, когда два звездолета разлетаются, каждый со световой скоростью, какая относительная скорость у них будет?” “Как какая? — отвечаю,— Двойная.” “И еще спроси советчика своего как объяснить по Эйнштейну такую нелепицу: “Когда мы тебя в звездный рейс провожаем, ты молодым вернешься, а нас, если застанешь, то дряхлыми стариками. А если по принципу относительности посчитать, что не ты от нас, а мы от тебя на космическом корабле “Земля” со световой  скоростью улетаем, то в “Земном корабле” молодыми-то мы должны остаться, а дряхлым, вроде, ты со звездолета сойдешь. Как у крокодила – от хвоста до головы семь аршин, а от головы до хвоста двенадцать! Абсурд, не правда ли? А это в самом принципе относительности заложено. Вот и спроси – как так? Ответить нечего!”
— Нет, почему же? Если спросите, ответ найдется, — продолжая лежать, произнес Званцев, хотя вразумительного ответа в литературе не было.
— Раз вы Бережного в командиры звездолета произвели, то Береговому знать надо: брать ему барьер световой скорости или не брать? И что мне в Звездном сказать?
— Тайна нуля здесь зарыта. Сейчас вместе ее раскопаем.
— Тайна нуля? Это уже интересно. Но я, признаться, штурвалом лучше владею, чем высшей математикой.
— И не надо. Чтобы понять суть явления, достаточно самых элементарных знаний.
— Ну, если просто, давайте, — и Береговой, потирая руки, взял стул и сел рядом с диваном Званцева. — Где копать?
— Во всех случаях на Земле относительная скорость расходящихся тел равна лишь приблизительно сумме двух скоростей, потому что они ничтожны по сравнению со световой. Мне лежа писать неудобно, пожалуйста, возьмите со стола блокнот, ручку и запишите: относительная скорость двух движущихся тел всегда равна...
Береговой записал под диктовку формулу:

V – относительная скорость,
V1, V2 –  скорости разлетающихся тел,
с – cкорость света.
— В земных условиях даже скорость звука меньше световой в миллион раз. В формуле их отношение в квадрате близко к нулю, и практически относительная скорость равна сумме двух скоростей. Но если они равны световой, то дробь становится равной единице, а знаменатель – 2, и относительная скорость звездолетов, разлетающихся со световой, разделенная на 2, будет равна не двум световым, как вы сказали, а только одной, в Природе предельной. Скорее света не полетишь.
— Так, – потер лоб Береговой, — значит это и есть ваша “тайна нуля”?
— Нет, будем копать дальше, чтобы отмести “Парадокс близнецов”, узнать кто из них состарится, когда один улетит, чем вас в Звездном поставили в тупик.
— Ну, тупик – это не для меня.
— И ведь можно с помощь вас, космонавтов: доказать или опровергнуть Эйнштейна.
— Так я вам докладывал как у нас его опровергают.
— Так это все на словах. Но всякая теория требует  подтверждения на практике. Нужен опыт в космосе.
— Как же его провести, если кораблей со световой скоростью пока нет?
— Будут. Но ждать их нет необходимости. Двое американских ученых на свой страх и риск провели первый опыт. По теории относительности время с увеличением скорости замедляется вот по такой формуле. Пишите, Георгий Тимофеевич:
; 
t – время на корабле; t0 – время на Земле; 
v – скорость корабля;  с – скорость света.
— Американцы сели на реактивный самолет, — продолжал  Званцев, — взяв с собой атомные часы, а другие, такие же, оставили на Земле. И облетели со своими часами Земной Шар.
— Молодцы, ребята! — одобрил Береговой. — Я бы с ними слетал.
— Если Эйнштейн прав, то их часы должны были хоть немножечко отстать. И они отстали. Правда, в пределах точности измерений.
— Так ведь Время вроде одинаково для всей Вселенной?
— Оказывается, не так, и это можно доказать. И не только формулой, которую вы записали, но и на орбитальной космической станции.
— Буду проситься в такой полет. И что там надо сделать?
— Повторить американский опыт в грандиозном масштабе. Ведь скорость корабля в десятки раз больше самолетной, а время полета – в сотни раз.
— Какой же это будет опыт? Не скажут, что больно сложно?
— В Космосе вокруг Земли годами летает орбитальная космическая станция. Один из членов ее экипажа, проведший на ней чуть ли ни год, как и вы, дважды Герой Советского Союза Севастьянов...
— Виталий?
— Да, Виталий Иванович. Интересуясь делами "Космопоиска", которым я занимаюсь, он вместе с чемпионом мира по шахматам Карповым Анатолием Евгеньевичем побывали у меня и узнали о нашем замысле провести опыт с часами на космической орбитальной станции. Результат сверки на ней часов будет куда убедительнее, чем у американцев. Шахматист Карпов усомнился: “Не слишком ли громоздкой окажется аппаратура атомных часов, которая при взлете корабля претерпит большую перегрузку, что может сказаться на ее точности?” Чемпион мира, словно рассматривал возможные ходы противника в шахматной партии.” Я возразил: “Нет никакой необходимости в сложной аппаратуре атомных часов. Вполне достаточны иметь обычные точные электронные часы. Установить их уже в Космосе в начале полета по сигналу точного времени с Земли и проверить их показания в конце полета”. Тут Севастьянов признался: нам: “Я самостийно уже провел такой предварительный опыт во время самого продолжительного полета. Только никому не докладывал из-за его самодеятельного характера. Я аккуратно заводил, но не подводил своих ручных часов”. Я спросил его, не сомневаясь в ответе: “И насколько лет меньше вы прожили в полете, чем мы на Земле?” Он улыбнулся:  “Вернулся моложе всех оставшихся на четырнадцать минут”.
— Так я доложу об этом начальству, — предложил Береговой. — Я ведаю только подготовкой космонавтов и не влияю на программы полетов.
— Ваша инициатива может оказаться полезной.
— Если не решат, что я совсем сдурел.
— Надеюсь, разберутся.
— Что мне говорить? И как на теории это скажется?
— Подтвердит записанную вами формулу Лоренца, ее применил молодой Энштейн, получая нужный ему результат. Но коварные близнецы требуют дополнения.
— Значит, она не верна?
— По результатам совершенно верна. Но она учитывает только соотношение скоростей космолета и света, и в нее не входит отношение масс улетевшего и остающегося тел. Припишите под корень квадратный еще один член со знаком минус – массу корабля, деленную на  массу Земного шара в квадрате (m/M)2. Запишите, Георгий Тимофеевич. Это важно.

При этом мы ничего не меняем, поскольку этот дополнительный член, при ничтожной массе корабля по сравнению с Земным шаром, практически равен нулю. Формула даст тот же результат. Но посчитать, что улетает Земной шар, а корабль остается на месте, то есть поменять местами m и М никак нельзя. Под корнем останется отрицательная величина, и число окажется МНИМЫМ, показывая, что такого не может быть. И никакого “Парадокса близнецов” или “космонавта и провожающих его лиц” нет.
— Вроде, убедительно, — сказал Береговой, снова потер лоб и... исчез...
Званцев, ощущая ноющую боль во всем теле, с усилием открыл глаза и увидел вместо космонавта, сидящих около него жену и дочь.
— А где Береговой?
— Он ушел.
— Как ушел? И не простился со мной?
— Он не заходил к тебе. Я объяснила ему, что с тобой произошло. Потеря сознания перешла у тебя в глубокий сон, — говорила Таня. — Мы  решили тебя не будить. Он обещал звонить, справляться о твоем здоровье. Приятный человек.
Званцев, пересилив себя, встал, подошел к столу и увидел раскрытый блокнот с написанными чужой рукой формулами, какие он диктовал Береговому.
— Что вы разыгрываете меня? — возмутился Званцев. — Не настолько я болен. Вот же формулы, которые он записал, сидя около меня!
— Это я записала, — призналась Нина. — Ты все время говорил во сне. Вот я и решила записать.
— Ничего не понимаю, – говорил Званцев, всматриваясь в формулы. — Что это за дополнительный член под корнем?
— Ты все время бормотал о какой-то тайне нуля. Я думала ты бредишь.
— Нет, кажется, я не бредил. Этот дополнительный член действительно близок к нулю. Но зачем его вводить в таком случае? Подождите, начинаю понимать. Перевернуть его нельзя – получится мнимая величина.
— О мнимой величине ты тоже бредил.
— Должно быть, не бредил. Но еще утром я об этом  ничего не знал. Как это может быть?
— Ничего удивительного, — мудро решила Нина, — Дмитрий Иванович Менделеев, как известно, увидел свою периодическую систему элементов во сне.
— Я тоже увидел теорему Ферма во сне, но то была генная память. А здесь никакой памяти предков быть не может.
— Зато есть “Тайна нуля”.
И Званцев, оправившись от припадка, принялся, как и его великие предшественники, за работу, назвав новый роман  “ТАЙНА НУЛЯ”.
Его напечатали в журналах, выпустили отдельной книгой, в отличие от сценария, не преодолевшего кинематографических барьеров.
Но Званцев увлекся уже новой гипотезой о том, что космические тела повторяют структуру атомов в макромасштабе. И Вселенная, как мы ее видим, это взгляд изнутри на некое вещество непостижимо огромного мира, для которого мы ничтожно крохотные обитатели их элементарных частиц, как образно по-своему высказывал это в своих язвительных сверхфантастических трактатах не кто-нибудь, а Сирано де Бержерак.

Глава шестая. Донкихоты Вселенной
Но как теперь найти кого-то
Похожего на Дон-Кихота?
Из сонета А.Казанцева
 
Сверкающий ярко кристалл! Он завораживает волшебным сиянием в брильянтовом кольце на тонком пальце или в ожерелье на лебединой шее прелестной дамы. Он незаметен в обыкновенной поваренной соли, различим только в микроскоп на шлифе железа или стали, он красочен в морозном узоре на зимнем окне и присущ каждому веществу, как магическое “чудо Природы”.
Конгениальный незримый Архитектор, неповторимый в своей выдумке и точности, выстраивает по строгим геометрическим законам из микрокирпичиков, похожих на крохотные звезды и спирали галактики, чудесные здания, создавая различные вещества.
И в микро-, и в макромасштабах действуют одни и те же законы существования – сохранение энергии, притяжение и движение, основы всего сущего.
И таинственный Космос в беспредельном просторе световых лет с клокочущими центрами атомного кипения материи, со звездами, живущими или рождающимися, в мире загадочных квазаров, непроницаемых туманностей и задумчивых лун в звездных системах планет, цветущих, жарких или обледенелых, о чем вдохновенно писал когда-то Званцев,  все это не сказочное, а видимое на небосводе богатство Вселенной, подобно микроскопическому кристаллу земной крупинки.
И если Солнечная система с ее планетами, всего лишь “космический атом” некого вещества другого непостижимо огромного мира более высокой ступени сущего, то в кажущемся хаосе светил угадывается строгое построение “кристалла Вселенной”.
И есть в нем “звездный атом”, во всем подобный солнечной системе и в нем – третья планета, двойник Земли. В сходных условиях по общему “Закону развития” повторяется там земная истории, отстав от нее или опережая.
Героям его романа “Тайна нуля” предстоит войти в эту чужую жизнь.
“Но какую роль сыграют они в собственном прошлом, обладая более высокими знаниями? Чем помогут обитателям сестры Земли? Не уподобятся ли неким космическим “донкихотам?” 
“А почему бы нет?”, отвечал он сам себе, определяя  направленность задуманного романа.
Званцев, не знал еще с чем встретятся его “донкихоты” в “Кристалле Вселенной”, но считал, что по теории относительности на Землю они вернутся через тысячелетие.
Таким литературным приемом хотел он показать и прошлое, и будущее, где побывают одни и те же люди. Но что они увидят?
И ответом на его вопрос было то, что он подъезжал в машине по Минскому шоссе, к Бородину, хотел в реальной обстановке представить себе чудовищную битву с Наполеоном. Постоять на поле, где полегли десятки тысяч людей с обеих сторон. Ведь там могли бы быть и его герои, попав в такую пору на сестру Земли...
Писатель не хотел делать героев богами, как называли гостей с неба иероглифы древних майя – Кетсалькоатлем, Кукульканом, или клинопись шумеров – Ноаанном. Пусть звездонавты вольются в жизнь времени, какое застанут, не пытаясь его изменить, может быть даже сыграют роль каких-либо исторических личностей?..”
Последняя мысль особенно привлекла Званцева. "Донкихоты Вселенной? — усмехнулся он, и на полном серьезе ответил: — А почему бы нет?”
Невдалеке от Бородина его остановил автоинспектор. Как всегда, неспешно он подошел и взял под козырек:
— Инспектор ГАИ капитан Семушкин.
— Чем провинился писатель Званцев перед грозным стражем дорог? — ответил водитель, доставая документы.
— Ничем, — улыбнулся капитан. — Мы вас знаем, товарищ писатель, по книгам, конечно. Но шоссе временно закрыто. Тренировка дельтапланеристов.
— Вот как? А нельзя ли в объезд?
— Не советую. Время осеннее. Проселки непролазными стали. Завязните. Лучше на шоссе переждать. Зрелище интересное, не пропустите. Я сам о дельтаплане мечтаю.
— Дельтапланы, говорите? Так ведь с ними же с горок прыгают. При чем тут шоссе?
— Да вот решили по-новому: дельтаплан на тросе разгонять до ста километров в час. Он взлететь должен. А чуть левее здесь восходящие потоки воздуха его подхватят, и он высоту наберет. Дело новое. Генерал, классный летчик, пример хочет показать. Из аэроклуба имени Чкалова. Знаете?
— Я там членом состою.
— Тогда вам сам Бог велел здесь остаться, посмотреть.
И Званцева решил, что Бородинское поле не уйдет от него, если он час, другой отдаст смельчакам, мечтающим летать без машин.
Он вышел на шоссе и стал вместе с капитаном смотреть на прямолинейную ленту асфальта, исчезающую вдали.
— Едут! Разгоняются! — взволнованно произнес Семушкин.
Званцев и сам видел быстро приближающуюся издалека машину. Что-то отделилось от нее и оказалось в воздухе. Дельтаплан самостоятельно летел над шоссе – треугольное крыло и фигурка человека на трапеции под ним. Он обогнал затормозившую машину и приближался к посту ГАИ.
Но, не долетев метров сто до него, вдруг нырнул носом вниз и врезался в шоссе.
Капитан со Званцевым, не сговариваясь, вскочили в его машину.
— Гони! — крикнул капитан, вызывая по рации “скорую”. — Они здесь неподалеку, на стреме, — пояснил он.
К месту аварии две машины, Званцевская и “буксир” с инструктором дельтапланеризма, подъехали одновременно. А вскоре с пронзительным сигналом появилась и “скорая”.
Все вышли из машин. Санитары в белых халатах несли на носилках разбившегося пилота.
— Погиб, — мрачно произнес доктор в очках с тонкой металлической оправой.
— Какой непревзойденной отваги был человек, — упавшим голосом говорил невысокого роста крепыш, инструктор дельтапланеризма. — Просил я Николая Сергеевича не рисковать. Ведь самолет и дельтаплан совсем разные. Нет, хотел генерал сам доказать, как Береговой в космосе, что на дельтаплане с земли взлетать можно. Раньше нашей Нади, мастера дельтапланеризма, решил. Не знаю, рискнет ли она теперь?
— А где она?
— На старте. Следом за Николаем Сергеевичем подняться в воздух была должна.
— Могу я с ней увидеться? Я писатель Званцев.
— Садитесь к нам в машину. Довезем.
— У меня своя.
— Тогда следом за нами. Свидетелем общего горя будете. Такое несчастье! Такое несчастье! А жизнь своего требует. Шоссе-то нам с таким трудом удалось заполучить на эти часы. Но принуждать я никого не могу. Может быть, отменить все придется. Я поговорю с ребятами. Как они решат, — и он сел в машину аэроклуба имени Чкалова.
— Поезжайте, — сказал Званцеву капитан. — Я до поста ГАИ пешком дойду.
Званцев горестно взглянул на распростертое на шоссе треугольное крыло дельтаплана, сел за руль своей машины и поехал за удаляющимся “буксиром”.
Инструктор вышел из машины с непокрытой головой.
— Что-нибудь случилось? — бросилась ему навстречу девушка в комбинезоне. И, не дождавшись ответа, сняла шлем. Светлые волосы рассыпались по плечам.
— Капотировал, — сказал инструктор, ничего не объясняя. — Вам решать, ребятки: будем продолжать или отложим? Тебе, Надя, первое слово.
Она тряхнула головой:
— Мой дед и мой отец две войны прошли, и я не слышала, чтобы военную операцию откладывали из-за гибели командира. Генералу – вечная память, а нам, его последователям – завещанную им победу. Моя очередь была за ним. И я готова. Давайте буксир.
Званцев восхищенно слушал девушку и вспоминал Пушкинские слова: “Здравствуй, племя молодое, незнакомое”. — “Так вот оно! Гордиться можно им!”
Когда инструктор пошел готовить дельтаплан к взлету и приладить к нему буксир, Званцев подошел к отважной девушке:
— Вы Надя? Мастер дельтапланеризма?
— Вообще-то я студентка университета, исторического факультета. А дельтаплан для меня, как птице крылья. Я не могу без него. Это все равно, что без рук или без ног остаться.
— И вы любите историю?
— Я в ней второй жизнью живу.
— И какой же исторический персонаж особенно близок вам. Можно вас спросить?
— А вы кто?
— Я – писатель. Но считайте, что я художник, который пишет с вас портрет.
— Как интересно! С меня никогда не писали портретов. Наверное, лицом не вышла. Только фотографировали.
— Это мне интересно проникнуть в ваши глубины.
— Боюсь, что вы наткнетесь на мель.
— Не думаю. Скажите, какая историческая личность вас больше всего привлекает?
— Конечно, Жанна д’Арк.
— Жанна д’Арк? — повторил Званцев. — А как поступили бы вы, окажись на ее месте?
Девушка пожала плечами:
— Как она, конечно.
— Надя и Жанна – Надежанна!.. — задумчиво произнес писатель.
— Это что-то мне незнакомое. Разве ее так звали?
— Извините. Это я так... подумал вслух.
— Крылова! На старт.
Надя побежала к своему дельтаплану, помахав Званцеву рукой.
Он не успел запечатлеть в сознании ее полный портрет, но эта девушка перевернула все его планы. Он уже видел ее в звездолете, достигшем двойника Земли, когда шли не наполеоновские войны, а была эпоха Жанны д’Арк.
С волнением следил он, как разбегался на буксире за автомашиной Надин дельтаплан, который был для нее, как крылья птицы, и она взмыла в воздух, слетела в сторону от шоссе, найдя восходящие воздушные потоки, о которых говорил капитан.
Вернулась буксировочная машина. Инструктор подошел к Званцеву:
— Что скажете, товарищ писатель? Казалось, в воздухе дороги не проложишь. Ан нет! Наша мастерица, как птичка в небе, невидимые пути показала. За ней и другие полетят. И не нужны нам горные откосы.
— Она не вернется сюда? — спросил Званцев.
— Нет. Важно дальность полета установить.  
— Тогда я поеду.
— Вам на Бородино? Николай Сергеевич все туда собирался. Мог бы с вами поехать. Но... — он снова снял армейскую фуражку.
— Нет. Я в Москву.
— Тогда поезжайте, пока мы еще один дельтаплан к старту готовим.
Всю дорогу до Москвы Званцев думал о Наде, как о своей героине, мастера дельтапланеризма, попавшей на сестру Земли  в эпоху Жанны д’Арк.
И в памяти его всплывало все то, что он знал об этой удивительной крестьянской девушке, сумевшей поднять народ против заморских захватчиков. Опираясь на предательство угодливой жадной знати, они сместили короля, грабили народ.
Победы Жанны были столь удивительными, что побитые враги, себе в оправдание, пустили слух, что она знается с нечистой силой и с ее помощью побеждала и возвела на престол короля.
Этого было достаточно, чтобы приписать ее успехи общению с дьяволом. И когда путем предательства врагам удалось захватить воительницу, ее ждал церковный мракобесный суд и костер.
И только в ХХ веке католическая церковь сняла обвинения с былой героини, причислив ее к лику святых.
И непроизвольно все это вылилось у Званцева в посвященный ей сонет:
ДОЧЬ ФРАНЦИИ
Дочь Франции. Не дочь монарха,
Великого народа дочь.
Вела народ, и в битве жаркой
Прогнать воров из дома прочь.
И воевала по-крестьянски,
Чтоб урожай убрать с полей,
Без жезла маршальского в ранце
На трон сажала королей.
А за добытую свободу,
За банд разбойничьих разгром
Врагам и знати злой в угоду
“Награждена” была... костром...
Понадобились сотни лет,
Чтобы её прославил свет.
Но какую роль должны сыграть его героиня со спутниками в повторной земной истории на неведомой планете, придя туда с идеалами более развитого общества? Не уподобятся ли они неким донкихотам, готовым на любые жертвы, отважным, но бессильным что-либо там изменить?
“Так пусть они действуют сами в поставленных автором условиях, — решил Званцев. — Они вернутся на Землю через тысячу лет. И могли бы, если б знали о том, предупреждать людей сегодня? Но автор-то обязан это сделать!”

Глава девятая. Возвращение в грядущее
Где ты, Земля моя родная?
Леса , поля, долины, реки?
Ужель в пустыне здесь одна я
В отчаяньи сжимаю веки?
Весна Закатова
 
Званцеву обязательно нужно было увидеть, какой станет, после всего что с ней может случится, наша планета через тысячелетие.
Он не уставал предупреждать читателей в своих публикациях в газетах, книгах, журналах, по радио и телевидению о грозящей Земле экологической катастрофе, вызванной техногенной цивилизацией. Части суши скроются под водой, другие станут пустыней.
Ему привелось видеть искусственно затопленные в водохранилищах, отнюдь не сказочные, “грады Китежи” с торчащими из воды колокольнями. А пустыню он искал на бывших берегах исчезающего Аральского моря.
Вместе с ташкентским соратником его покойного друга профессора Протодьяконова в машине, миновав хлопковые поля и соседствующие с ними знойные пески пустыни, они подъезжали к местам, где когда-то ощущалась морская прохлада. Сейчас под нещадно палящим солнцем об этом можно было лишь вспомнить при виде лежащей на боку полузанесенной песком рыбачьей шхуны, знававшей когда-то щедрые уловы. Теперь, вместо пенных валов, ее окружали мертвые волны барханов безлюдной пустыни.
— Смотрите, Александр Петрович. Там, как будто, кто-то есть и сигналит нам, — сказал ташкентский ученый, передавая Званцеву бинокль. И добавил: — Это очень странно. Человек на бархане. Один?..
— Действительно, — согласился Званцев, рассматривая тоненькую фигурку на гребне далекого бархана. В знойном мареве казалось, будто она колышется и даже машет руками. — Если это не столб былого причала, то...
— Чего там! Всего мираж, — вставил подошедший шофер, здоровенный усатый казак из поселенцев в Средней Азии.
— ...может быть терпящий бедствие путник, взывающий о помощи, — закончил Званцев.
— На деле, до столба энтого куда как дальше, чем  кажется. Горючее беречь надо. Мираж, он надует, как в старину купец на базаре. Нешто есть такое у нас право рисковать?
— Опыт и права у меня есть. Надо, и за руль сяду. Может это не погибающий путник в пустыне, а автоинспектор нас требует права проверить.
Шофер рассмеялся:
— Ну, коли автоинспектор, то поехали. Беда с шибко учеными... А  дисциплина у казаков – перво дело.
И машина двинулась по песку к едва различимой цели.
— И все-таки это человек. Не зря поехали, — сказал ташкентец. — Непонятно, как он сюда попал? Ни коня, ни верблюда, ни машины поблизости... Невероятно! Как с неба упал.
— Может быть, летчик катапультировался? — предположил Званцев, смотря в бинокль. — Я различаю, он, как будто бы, в комбинезоне, и машет, вроде как, шлемом.
— Видать, самолет тутока где екнулся, — решил шофер.
— Скорее всего, так, — согласился Званцев. — И под барханом что-то темнеет вроде парашюта.
Машина въехала на бархан и остановилась перед тоненькой фигуркой со шлемом в руке, со светлыми волосами до плеч.
— Жанна д’Арк! — воскликнул Званцев, выскакивая на песок.
— Никакая я не Жанна! Я – Надя Крылова, — поправила девушка и, узнав писателя, разочарованно протянула. — Ах, это вы... а я думала, комиссар подъезжает.
— Какой  комиссар? Комиссаров здесь давно нет, как и басмачей.
— Из международной ассоциации. Должен зафиксировать сколько я пролетела.
— Откуда прилетела?
— Мы решили для рекорда дальности воспользоваться восходящими потоками воздуха в жаркой пустыне и старт был дан с земли, вернее с песков. Но сколько пролетела и куда попала не знаю. Спидометра на дельтаплане нет, — и она улыбнулась. — Меня теперь ищут. Радиомаяк я включила.
— Небось, найдут. Не то мы куда хошь доставили бы, — заверил подошедший шофер, подкручивая лихие усы.
— Нет, спасибо. Мне отсюда отлучаться нельзя, — и она указала на треугольное крыло под барханом.
— Греческая буква “дельта”, — заметил ученый.
— А как же! Поэнтому и дельтаплан прозывается, — назидательно пояснил  казак.
— Вот уж никак не ожидал встретить вас здесь через тысячу лет.
— Почему через тысячу лет? — с удивлением и живым любопытством спросила Надя.
— Потому что вы, вернувшись из звездного рейса, могли бы прочитать стихи поэтессы Весны Закатовой.
— Я их не знаю.
— Их никто не знает. Я их прочту вам:
— Я люблю стихи, — сказала Надя, садясь на песок и пересыпая его с ладони на ладонь, вся превратившись в слух:
ГНЕВ ПОТОМКОВ
сонет
Где ты, Земля моя родная?
Леса, поля, долины, реки?
Ужель в пустыне злой одна я
В отчаяньи сжимаю веки?
  
Где шелест трав, цветов дыханье,
Полеты птиц, след свежий зверя?
Где в брызгах радужных купанье?
Погибло всё! Бед не измерить!
  
Кто виноват в земном несчастье?
Злодей ли, прихвостни, толпа ли,
Что ради выгоды сейчасной
Природу грубо растоптали?
  
Но прозвучат раскаты громко
Суда разгневанных потомков!
— И никакая это не поэтесса, а вы сами написали. Я-то знаю, — уверенно заявила девушка.
— Откуда вы это знаете?
— Догадалась. Весна Закатова “поэтесса не начавшегося века”!
— Однако, женская логика неумолима, — заметил ташкентец.
— Ум дивчачий, что пика казачья, — вставил усач.
— Вот и расскажите нам, “товарищ поэтесс”, почему вы такой ужас придумали? И что за суд потомков? — потребовала Надя.
— Потому что мы сидим на бывшем берегу далеко отступившего моря. Потому что воды Амударьи, пополнявшей море, бездумно тратились на выгодное выращивание хлопка. Но это пустяк по сравнению с преступным сжиганием бесценных топлив в несчетных теплоцентралях и в мириадах автомобилей. Углекислота, выбрасываемая ими, уходит в высшие слои атмосферы и создает там подобие ватного одеяла. Оно пропускает солнечные лучи, а тепловое излучение планеты в Космос задерживает. Парниковый эффект.
— Позвольте возразить вам, Александр Петрович, и вступиться за современную энергетику, — прервал Званцева его ученый спутник. — Насколько я знаю, количество углекислоты при сжигании топлив в технических устройствах составляет доли процента от того, что выбрасывают в атмосферу вулканы, и что поглощается океанами и растительностью.
— Я вам отвечу, мой ученый друг, что в чаше миллион капель, но миллион первая переполняет ее. На нашей Земле из-за этой доли процента произойдет нарушение баланса, созданного Природой за миллионы лет, и планета, как мы уже ощущаем, будет перегреваться. Начинают таять полярные льды, ледяные покрытия Антарктиды, Гренландии и горные ледники. Реки выйдут из берегов, прокатятся по Земле страшные наводнения, с миллионами жертв, уровень океана поднимется, как подсчитали, до семидесяти метров. Будут затоплены современные порты и индустриальные страны. Начнется переселение народов и войны за более высокие места суши. Неизбежные эпидемии завершат черное дело.
— Какой ужас! — воскликнула Надя, выпивая глоток воды из предложенной ей ташкентцем фляги.
— И потомкам нашим достанется изуродованная планета с ненужными высокими домами, где будет ютиться часть из тех, кто выживет в схватках за жизнь, но лишь в нижних этажах, куда не надо подниматься на умерших лифтах и не требуются водяные насосы, и где об электрическом токе забыли. Но они не забудут, что их предки жили в сказочных условиях и преступно погубили планету. Одичав, спустя столетия, они, если б могли, жестоко судили бы нас.
— Шкуры бы с нас содрали, — заключил шофер, закуривая, и спохватился. — А може, загасить? Чтоб углекислоты энтой самой не добавить? Я напоследок, — и затянулся дымом.
— Погасить надо топки в котлах и зажигание во всех автомашинах выключить. На электромобили пересесть. Но прежде перейти на использование солнечной энергии, зноя пустынь...
— Я и то помышляю, по пескам таскаясь, сколь тепла задарма пропадает. У нас в станице свой мельник был. Ветром жернова крутил. А кому он тепереча нужен? Покупай муку с мельничного комбината. Правда, своя, вроде, вкуснее.
— Кроме ветра и жара пустынь, есть еще океанские волны и другие безопасные для Земли источники энергии... — начал было Званцев.
— Эта катастрофа недопустима, — с жаром воскликнул молодой узбекский ученый. — Жизнь положу, чтобы ее предотвратить!
Надя вскочила, сорвала с себя шлем и замахала им. Ветер тотчас завладел ее волосами.
— Ну вот! Наконец-то и наши подъезжают! — радостно воскликнула она.
— И впрямь едут, — прикрыв ладонью от солнца глаза и всматриваясь вдаль, подтвердил казак.
— На вездеходе, — рассмотрел в бинокль ташкентец
Вскоре автомашина на гусеничном ходу вместо задних колес подъехала к бархану.
— Эдак по песку сподручнее, — одобрил шофер из станицы. — Не забуксует.
Из кабины выскочил невысокий крепыш в армейской фуражке, а из задней дверцы вышел высокий элегантный джентльмен в колониальном пробковом шлеме и темных очках.
— Вижу, нас никак опередили. Здесь целая компания! И старый знакомый! Привет писателю от аэроклуба имени Чкалова. Как вы узнали, что мы будем здесь?
— Здравствуйте, товарищ инструктор. И не подозревал, — ответил Званцев, кивком отвечая на молчаливое приветствие иностранца.
— Знакомьтесь. Комиссар международной ассоциации дельтапланеризма мистер Смайльс из Лондона, — представил спутника тренер Нади.
Молодой узбек бегло заговорил с ним по-английски.
— Ну, Надя, тебе везет. Мало того, что ты рекорд установила, ты еще и переводчика в песках нашла.
Англичанин торжественно подошел к Наде, снял шлем и сказав по-русски:
— Поздравляю, мисс Крылова. Рекорд есть, — и комиссар сначала потряс, потом, склонясь, поцеловал ее руку.
Званцев ревниво подумал: “Знал бы он кому руку целует! Самой Жанне д’Арк, изгнавшей его предков из Франции!”
Два шофера прилаживали дельтаплан рекордсменки на багажник вездехода, а героиня дня суетилась около них, чтобы не повредили ее “птичье крыло”.
Званцев с гордостью смотрел на свою “Надежанну”, на восхищенного ею ташкентского ученика профессора Протодьяконова, на крепыша-инструктора и галантного комиссара в пробковом шлеме, энтузиастов полета людей-птиц, и думал, что им, вместе с такими вот казаками-усачами спасти Землю от участи Аральского моря, поднять в пустыне трубы до неба, вызвать внутри них разностью жары песков и заоблачного холода ураганы, чтобы превратить их энергию в электрический ток.
И снова вспомнились ему пушкинские слова “Здравствуй, племя молодое, незнакомое”...
конец восьмой части

Часть девятая. БРАТ
  
Единственным считался братом. 
Но оказался я неправ.
Помочь другим всегда был рад он.
И кто в беде – ему тот брат.
Александр Казанцев

Глава первая. Прыжок
Ничто его не остановит.
Всегда стремится ввысь иль вглубь.
Безмерно рад задаче новой
И даже в сердце ввел иглу.
Александр Казанцев
 
— Дядя Шура! Папа разбился, прыгая с парашютом, — панически говорила в телефон дочь Виктора Званцева Светлана. — Мне сообщили, что лежит в Коломенском, в больнице. — Я бросаю факультетское собрание, бегу на электричку, и мчусь туда.
Она была деканом факультета в Кооперативном институте под Москвой. Работала на кафедре иностранных языков, военная переводчица и старший лейтенант запаса, мать двух взрослых сыновей.
Александр вскочил в машину и поехал вместе с Таней разыскивать в Коломенском больницу.
Там оказались раньше Светы.
В палате в ряд стояло шесть коек. На второй от входа Александр увидел брата, лежащего на спине с задранной на растяжках ногой.
Тот виновато улыбнулся:
— Всего три прыжка осталось до нормы мастера парашютного спорта, а тут не повезло.
— Тебе мало мастера по классической борьбе?
— Я на ковре все ту же ногу поломал. А тут, ты знаешь, высота! А я всегда мечтал летать.
— Я помню первый твой прыжок. При мне. В парке культуры, с парашютной вышки.
— Да, ты там в шахматы играл. Над ходом голову ломал. А я вот – ноги... — и он рассмеялся.
— Как это случилось, Виктор? — спросила Таня. — Вы говорите как-то не о том. Ты неудачно приземлился или неладно с парашютом?
— Нет, парашют здесь ни при чем. Правда, я раскрыл его не сразу. В затяжном хотел почувствовать себя... Ощущение птицы. Земля далеко под тобой. А ты – в полете. Наслаждение! Вам не понять. Попробовать надо.
— Нет, уж уволь! Я никогда бы Сашу не пустила. Да и тебе-то лет не мало. Пора кончать. Я со Светой и Валей поговорю...
— Ты меня не знаешь, Таня. В борьбе я ногу поломал, но не сошел с ковра. И парашют не брошу.
— О том особый разговор, — вмешался Александр. — Во всяком случае не здесь. Как у тебя получилось с приземлением?
— Отлично! — заверил Виктор.
Брат усмехнулся и выразительно взглянул на вытянутую ногу.
— Но приземлился я на крышу. Она покатая была. Я парашют собирать стал для нового прыжка. Сделал все, как надо. Хотел с ним по пожарной лестнице спуститься, но ее не было. Не мог я допустить, чтобы меня пожарная команда снимала с крыши. Ну, и прыгнул вместе с грузом. Без него, быть может, ногу не сломал бы. А сбросить вниз не то чтоб не подумал, – шелк поберег, — и он снова виновато улыбнулся. — А парашютный спорт совсем не виноват.
Вошла сестра и принесла обед.
— Вот кушать лежа, правда, неудобно. Прошу сестру суп в поильник наливать.
— Мы фруктов принесли тебе, — спохватилась Таня.
И тут вошла Светлана. Услышала последние слова:
— А я так торопилась, что ничего не захватила.... Мне сказали, ты разбился... Думала, сойду с ума. Как чувствуешь себя?
— Да вот с конька слез неудачно.
— С какого вдруг коня? Я думала, ты с парашютом...
— С конька крыши, куда он сел, — пояснил ей дядя Шура.
— Папа, ты дяде Шуре должен слово дать, что не прыгнешь больше с парашютом, — потребовала Света.
Виктор загадочно сказал:
— Я и сам хочу, — и, огорошив всех, добавил, — перейти на дельтаплан.
— Ну знаешь, Виктор. Мне привелось увидеть под Москвой такое... Не передать словами.
— Нет, ты уж, Александр, расскажи. Необычное люблю... Лежать-то скучно.
— Ты, может быть, сам слышал: в Чкаловском авиаклубе умелый летчик, генерал, решил пример дать молодым. И дельтаплан с земли поднять. Разогнаться на буксире на Киевском шоссе близ Бородина.
— Взлетел?
— Нет. Капотировал. Разбился. На моих глазах...
— А ты приехал на своей машине?
— Да, на ней.
— Сам за рулем сидел?
— Конечно. Таня править не умеет.
— А сколько ты аварий видел? И в госпитале побывал? А на машине все же ездишь?
— Я не стану с тобой спорить. О дельтаплане ты забудь.
— Правда, правда, дядя Шура! Пусть он вам слово даст.
— Я слово дам, если он меня научит, как летать без всяких аппаратов, — сказал Виктор с хитрецой.
— О левитации мечтаешь? —  брат спросил всерьез.
— Конечно! Как и каждый человек! Наверно, прежде люди по воздуху летали, — заговорил Виктор увлеченно. — Теперь такое только снится. Летишь, не хочешь просыпаться... А кое-кто и в наши дни летает. Как будто, йоги и негритянские шаманы. И сам Джордано Бруно написал о том, как при нем монах поднялся к потолку кельи. А такому ученому, как Бруно, поверить можно. Вот бы научиться!
— Говорят, что “У кого, что болит, тот о том и говорит.” А ты не о ноге толкуешь, а как бы голову сломать, —  с укоризной сказал брат.
— Зачем же голову? Мне хватит и ноги. Вот ты фантаст и обо всем, как будто, знаешь. Со Светой хочешь, чтобы я слово дал. Я никогда его не нарушал. Тогда возьмись мне помогать. Хочу все изучить, что известно о левитации.
— Ловлю тебя на слове. Его ты дашь нам всем, что откажешься от парашютов и дельтапланов. А я тебе в свой следующий приезд принесу занятную статью Бровкова.
— А кто такой Бровков?
— Директор Саратовского филиала научно-исследовательского “Института энергетической инверсии”. Как ученый, утверждает что взлететь возможно. И объясняет почему и как. Порой, на самом деле людям это удается.
— Профессор научного института? Даже сам директор? Это уже дело. Привози скорей статью. Пока валяюсь здесь на койке, постараюсь разобраться и слово дам, что лететь буду только без аппаратов. И непременно полечу...
Подошла Старшая медсестра:
— Позвольте, посетители, напомнить, что больного утомлять нельзя. И пришло вас слишком много. Здесь люди, кроме вас. Палата общая.
— Сейчас, сейчас уйдем, — за всех ответила  Света. — Но папу мы не так утомили, как сил ему прибавили. Не правда ль, папа?
— Сейчас приподнимусь и по палате полетаю. Нога поломанная и не понадобится.
Сестра не обратила внимание на озорную улыбку больного. И озабоченно укоряла:
— Вот видите. Он даже бредит! Нельзя же так! Сейчас температуру смерим. Пусть дочь останется. А  остальных, простите, ждем в следующий раз...
Пришлось повиноваться строгой Медицине.
Хоть не хотел в палате спорить Александр, а вышло все наоборот.
В машине Таня тоже упрекала мужа:
— Зачем ты выдумал все это? Какого-то Бровкова!
— Его статью “об обнулении масс” мне привез из Саратова наш Юра Сенчуков. Он был там, как кинорежиссер, и нашел там Бровкова. А сам  Виктор Иванович Бровков потом звонил мне по телефону.
— Так это правда? В самом деле?
— Конечно, правда! И, думаю, Бровков не подозревает значения своей статьи. Хотел он только гипотезой объяснить загадку “летающих тарелок”, НЛО, а раскрывает вековые тайны метагалактических построек, соорудить какие древние люди не могли. И даже секрет левитации, так заинтересовавший Виктора, становится ясным.
— Опять ты гнешь свое, как с тунгусским метеоритом. Хоть брата пожалей.
— Ему нужна не жалость, а новая задача, которой может он увлечься. Вот лучшее лекарство для него!
— Больному в гипсе покой нужен, а ты... Да что там говорить! Посмотрим, что нам Света скажет.
Света сразу позвонила, едва доехала до дому.
— Спасибо, дядя Шура! Папа стал неузнаваем. О сломанной ноге забыл и думать. Все ждет обещанной статьи Бровкова.
— Я завтра привезу, — пообещал Александр.
 Уже без костылей, а только с палкой, сопровождаемый дочерью Светланой, Виктор приехал к Александру, только что вернувшемуся из-за границы с шахматного конгресса. Тот слушал внучку Ксюшу, игравшую ему на пианино “Патетическую сонату” Бетховена.
Он искренне обрадовался брату. Они обнялись, и он провел его и Свету в кабинет.
Ксюша, встав из-за инструмента, поздоровалась с дедой Витей и тетей Светой и проскользнула к бабушке  в большую комнату.
Братья уселись за стол, Светлана – на освободившийся у пианино вращающийся стул.
Вошла Таня. Со Светою расцеловалась и, обняв Виктора за плечи, спросила:
— Ну, как нога?
— Вот, невесомость постигаю. По воздуху передвигаться стану и о ноге забуду...
— И ты поверил этой ерунде?
— В том и беда, что не поверил.
— Ну, в этом надо разобраться, — сказал Александр.
Таня пожала плечами и хотела увести Свету. Но та предпочла остаться.
Таня к женщинам никогда не ревновала мужа, но к его работе, “гипотезам безумным” ревновала жутко, считая, что они-то и отнимают его. 
— Не мог тебя дождаться, — начал Виктор. — Столько времени убил, чтобы усвоить статью Брвкова и понять, что этого не может быть, — закончил он с досадой. 
— Но почему ты так решил? 
— Начать хотя бы с пустоты. Когда борца ты на прием берешь, хватаешь за рукав, а он пустой. Не выйдет никакой бросок. А Бровков толкует о силовом взаимодействии тел с пустотой. Конечно, ерунда! 
— Не с пустотой, а с вакуумом. 
— Так это же одно и тоже! 
— Ну, не вполне. 
— Как так? 
— Вакуум лишь по внешним свойствам напоминает пустоту. В отличие от нее, он материален. 
— Как, дядя Шура, это может быть? — заинтересовалась Света. 
А Виктор возражал: 
— И в воде, и в воздухе мы ощущаем плотность. А в пустоте или в вакууме что может помешать? 
— Каков бы ни был “акт творения” но первозданная Вселенная была из смеси вещества и антивещества. 
— Не припомню, чтоб нам с тобой в техническом училище Владимир Васильевич о физике так говорил. 
— Тогда, в двадцатых, антивещества еще не знали. Позже обнаружили позитрон (с положительным зарядом) и антипротон создали сами, не с положительным, а с отрицательным зарядом. А это составные части антивещества. Я нарисую вам двухцветным карандашом “гипотезу фантаста”, как все могло произойти. 
Он встал и взял со стола чистый лист бумаги. Виктор со Светланой, чтоб лучше видеть, придвинулись к журнальному столику, куда Александр пересел. 
— Я пользуюсь представлением Нильса Бора о планетарном строении атома. Рисую в центре синим цветом протон, играющий роль “солнца”. Вокруг него на орбите, крутится одна красная “планетка” – электрон с отрицательным зарядом. Это атом водорода. А в антиводороде все наоборот. Во “Вселенской первосмеси” оболочки с противоположными зарядами притягивались друг к другу. Если б им соединиться удалось, произошла бы аннигиляция с выделением энергии не в квадрате и не в кубе, а в десять в тридцать седьмой степени раз большей, чем атомная... 
— Фу, черт! Ее нам только не хватало! — не удержался Виктор. 
— Но чтобы слились два “солнца” – протон с антипротоном, надо, чтоб исчезли прежде электронно-позитронные оболочки. Вот я рисую их синим и красным. Эти оболочки издали притягивались друг к другу, но вблизи положение атомных “планеток” могло совпасть, как исключение. И аннигиляция тогда была бы полной. Но едва “чуждая планетка”, приблизится к протону, пока электрон в другом месте на орбите, тотчас одноименно с ней заряженный протон отбросит ее прочь. Но вдали вновь скажется притяжение орбит. Такой процесс вибрации квантов, бесконечно повторяясь, длится до наших дней от самого “Начала”, если таковое было... 
— Простите, дядя Шура, — увлеклась Светлана. — А если, как вы сказали, в исключение, положение “планеток” совпадет и два “солнышка” столкнутся? 
— Так без счету раз происходило. И выделялась та энергия, что папу напугала, и возникали звезды, космическим пожаром охватывая все вокруг. И в перегретой плазме, частички разные метались, создавая в “адской кухне” все известные нам вещества и антивещества. Островками оставались они плавать в бездонном океане вакуума, среди вибрирующих пар. 
— Любопытно представить себе Вселенную из множества семейств, — с улыбкой произнесла Света. 
— И в этих “вакуумных семействах”,— продолжал Александр, — взаимно  компенсированы все физические свойства вещества и антивещества. Потому не обладает Космос ни плотностью, ни массой, проницаем и прозрачен, как пустота. Лишь передает от пары к паре электромагнитные колебания со скоростью света, чему обязан и сам свет Вселенной. 
— Так потому и звезды дальние мы видим, и друг друга?... — спросил Виктор. 
— Вот именно. Я вижу, ты все понял. 
— Ну, задал ты задачу, — вздохнул Виктор. — Голова тут расколоться может. Такие вещи говорить надо на борцовских мягких матах. 
— Я утомил вас, ребятки, уж простите. 
— Нет, что вы, что вы, дядя Шура! Все очень интересно. Но сразу трудно мне понять. Должно быть ночью спать не буду... блуждая меж возникших звезд... 
— Нет, нет! Постой! — перебил дочь Виктор. — Разговор не кончен. А силовое воздействие пустоты на тело? 
— Считай, была присказка, а сказка – впереди. 
— Мне не сказки слушать, а взлететь необходимо! 
— Так ведь летают люди. И неопознанные объекты к нам залетают. Но как и почему? Бровков дает ответ. Всегда вибрируют вокруг нас атомы водорода и антиводорода. Движение их рисую волнистой линией. Но как реагируют они на попавшее в них тело? Находясь в покое, не колеблясь, оно стремится сгладить все выступы такой кривой вибрирующих пар. Волнистая, она, чтобы не стать прямоугольником покоя, оскалится зубцами. Они и есть то силовое воздействие вакуума на плавающее в нем физические островки. Но если б физическое тело колебалось само с такой же точно частотой, как и частички квантов, и горбы их волн пришлись бы над впадинами кривой вакуума, то сопротивление его станет  нулевым. 
— Так почему же тело полетит? — нетерпеливо спросил Виктор. 
— Суть в том, что масса физического тела – это не только количество вещества, а еще  помноженное на  вакуумную силу. Как, скажем, на Земле, где вес наш равен нашей массе, помноженной на ускорение земной тяжести. Теперь представим, что физическое тело само вибрировать бы стало и на кривую колебаний квантов не прямой ложилась, а тоже бы волнообразной кривой. И горбы волн тела совпадают со впадинам кривой пар и тело точно воспроизводит движение квантовых частиц. Очевидно, что сопротивление тогда равно нулю, и масса, помноженная на нуль, сама станет нулевой. А с ней и вес. 
— Так значит, чтоб взлететь всего лишь надо задрожать, как в лихорадке? — воскликнул Виктор. 
— Вот именно! Вызвать вибрацию тела, как у квантов. 
— Так это вроде резонанса, дядя Шура, когда солдатский строй, шагая в ногу, разрушает мост? 
— Но здесь наоборот. Скорее “Антирезонанс” не с разрушением, а с гармонией вещества и вакуума, когда силовое взаимодействие их не возрастает, а сводится к нулю. 
Виктор потер себе лоб:  
— Вот задача! Научиться так трястись, чтобы подняться в воздух! Была когда-то секта трясунов. Но я не слышал, чтоб они летали. 
— Ах, дядя Шура, боюсь, вы лишили папу покоя. А вдруг он затрясется и в самом деле полетит?.. Ведь он все может! И сверху упадет? 
— Не бойся, Света. Я не полностью пока поверил. Уж больно сложно Александр говорил... Одной статьи Бровкова и Шуркиных рисунков мне мало. Неужели опытов никто не ставил? 
— Нет, школьники проделали занятный опыт. Сейчас я Ксюшу позову. Она расскажет. 
— Сидите, дядя Шура. Я за ней схожу. Мне ближе, — вскочила Света. 
И через минуту вернулась вместе со смущенной старшей школьницей. 
— Играть на пианино я не буду. Ладно? — потупясь, сказала девочка 
— Нет, Ксюшенька, — мягко заверил дед, — тебя не станем мучить.  Расскажи деду-Вите, да и нам, какой вы проводили опыт в школе. И девочка теряла вес. 
— Она взлетала? — заинтересовался Виктор. 
— Могла бы и взлететь,— оживилась Ксюша. — Но мы самую толстую из нас так облегчили, что мальчики двумя пальцами подняли ее со стула. 
— Фу, черт! Не может быть! — увлекся сразу Виктор. — Так что же вы с ней сделали? 
— Меня так мама научила. У них на работе одна женщина весила сто двадцать килограммов. И сослуживцы, как и мама, художники, полиграфисты, подняли над головой толстой тети ладони одна над другой, сначала левых рук, потом от правых, и чуточку так подержали. Потом все отошли, а подопытную тетю один художник взял на руки, как ребенка. Она смеялась. Детство вспомнила... 
— При весе сто двадцать килограммов? — удивился Виктор. 
— Они не взвесили ее. Но она прыгала легко и танцевала в коридоре. Мы тоже не взвесили нашу девочку. Не было весов. Но сделали все так, как мама рассказала. Четыре мальчика. Четыре девочки. Восемь ладоней, одна над другой – и девочка стала, как пушинка. 
— Зачем же слушать нам про йогов и негритянских шаманов, когда школьники бегут вперед науки? И никто об этом ничего не знает. Опыт можно всюду повторить! Беда, когда академиков заменят дети, и, а за физику борцы возьмутся. 
— Но, папа милый, ты не прав. Давай-ка вспомни с дядей Шурой, как в тридцатых он к тебе примчался в Сталинск.

Глава вторая. Чудеса на сцене 
Нет, не амур пронзил стрелой
Живое бьющееся сердце.
Борец со спицею простой
Своей не побоялся смерти.
Чтобы открыть науке путь,
Неведомый там прежде.
И хоть не лёгок будет  пусть,
Ведёт он к солнечной Надежде.
Александр Казанцев (Брату)
 
Вспомнил Александр как в  тридцатых годах, бросив все, примчался в Сталинск. Приход Виктора с Светланой оживил в памяти, как это было.
— Мы с мамой чуть не умерли тогда от страха, — говорила она.
— Так расскажите, тетя Света, — попросила Ксюша,.
Виктор  усмехнулся. Вообще-то он любил сам рассказывать про свои дела, но уступил дочери.
— Мы жили в Сталинске, теперь Кузнецке. Там папа в филиале Металлургического института преподавал студентам физкультуру. И в команде борцов был у него директор клуба. А деда-Витя, Ксюшенька, сам боролся и завоевал немало призов...
— Классической борьбой нельзя не увлекаться, — убежденно заметил Виктор.
— Ну, знаешь, папа, ты многим увлекался, и одно  такое увлечение дорого нам с мамой стоило. Меня до сих пор озноб берет, представив, как ты пришел проститься с нами...
— Проститься? Почему? Он уезжал? Без вас? — удивилась Ксюша.
— Я думал, что отправлюсь на тот свет, — загадочно ответил Виктор.
— Как так?.. — ужаснулась девочка.
— Пришел к нам окровавленный. Он проколол себе сам сердце.
— Чем проколол? Случайно? — продолжала ужасаться Ксюша.
— Не случайно, а нарочно. Обыкновенной заостренной вязальной спицей, — пояснила Света.
— Хотел покончить с собой? Из-за чего?
— Да, нет! Я проводил эксперимент, — с улыбкой объяснил Виктор. — Хотел доказать, что ткани можно безболезненно прокалывать меж клетками, бескровно. И даже сердечную мышцу. Я делал это много раз.
Ксюша слушала с выпученными глазами и только спросила:
— Зачем?
— Чтоб доказать, что это можно.
— Но в "Книгу рекордов Гиннеса" не записали, — подтрунил брат.
— А зачем мне там быть рядом с чемпионами обжорства или выпитого пива.
Александр знал, как Виктор начинал с безобидных опытов. Оттянув кожу на руке, осторожно вводил в складку кожи острие заточенной спицы, прежде продержав ее над огнем. Не задевая кровеносных сосудов, просовывал спицу, как он говорил, между клетками. И спица, проткнув насквозь двойной слой кожи, ложилась вдоль руки.
Но он не ограничился этим, решил проткнуть насквозь всю руку. Не только кожу, но и мышцы. Это ему удалось без единой капли крови. Тогда еще никто не слышал о бескровных и безскальпельных операциях филиппинских целителей.
Виктор самоотверженно шел на страх и риск своим путем. Он дерзко задумал проделать невероятный опыт – проткнуть сердце, как он делал это с рукой и со щекой. Это граничило с безумием, но он решил, что сердце всего лишь мышца кровяного насоса, неотличимая от бицепса, и проткнуть его возможно. И он добрался до него...
Запредельный опыт удался. Никто не хотел поверить. Но  Виктор упорно повторил свой негласный эксперимент.
Но вот случилась неудача – и жена Валя с дочкой Светой едва не лишились чувств при виде торчащей из обнаженной груди Виктора спицы, подрагивающей от биения сердца. От спицы на живот ручейком стекала кровь...
— Ложная тревога, — усмехнулся Виктор. — Я сам тогда был виноват. Не сообразил, что это не кровь из сердца, она бы в груди осталась, а это от неудачно проткнутой меж ребер кожи. Нечего мне было с родными приходить прощаться.
После неудачи он все же упрямо продолжал свои опасные опыты.  Валя устала протестовать и дала телеграмму в Москву Александру. Тот бросил инженерные дела, примчался в Сталинск.
И в воображении писателя он перенесся на десятки лет назад:
— Что случилось, Шурка ? — удивился тогда Виктор при виде младшего брата, друга с детских лет.
— Не у меня, а у тебя случилось с неудачным прокалыванием сердца. Я приехал взять с тебя слово, что не будешь больше рисковать.
— Ты ж не потребуешь, чтоб я перестал бороться, если однажды сломал себе ногу при неудачном броске.
— Я не требую, я прошу. В борьбе достаточно того, что ты организуешь команды борцов, приносящих вам победы. Пусть они и борются. А себя ты обязан уберечь. Пойми, как будут  Валя со Светой без тебя? Да и старикам нашим нужна твоя забота. Подумай, какой для них был бы удар, будь не напрасным твое прощанье! Запретить тебе уродовать себя никто не в силах. Отказаться от этого ты можешь только сам. Об этом и прошу тебя ради нас всех.
Если б Александр возмущался, требовал, грозил, он ничего бы не добился. Отец мальчишкам  подарил, как только подросли, по серебряному портсигару. Курить не стали они сами. Так и теперь зарок не трогать сердце зависел только от самого Виктора.
— Хорошо, — сказал он, поразмыслив. — Такое слово я даю. Но сегодня у нас в клубе выступлю в последний раз. Обещал. Нашему борцу, директору клуба. Отступить нельзя. Все равно, что сойти с ковра. Врачи не верят, что это возможно. И сегодня придут в клуб. Уговорил рентгенологов сделать снимок. Вот взгляни. Врачи тоже посмотрят.
Званцев держал снимок в руках. На просвет было отчетливо видно в грудной клетке сердце и тонкое инородное тело, вошедшее в него – спицу.
Вечером Александр сидел в первом ряду рядом с Валей. Светлану с собой не взяли.
Виктор вышел на сцену, как прославленный артист-иллюзионист. Сел на стул, снял рубашку. Директор клуба сам вышел на сцену, представив Виктора, как земляка, преподавателя физкультуры в Металлургическом институте. В руках он держал обычную вязальную спицу.
— Я приглашаю на сцену профессора, хирурга местной больницы, обещавшего проверить чистоту эксперимента. Прошу вас... и он назвал врача по имени, отчеству.
Из зала солидно и неторопливо поднялся среднего роста человек с подстриженной бородкой.
Мы не называем его фамилии из-за финала этой сцены.
— Взаправду дохтур наш. Врач строгий, энтот скажет пошто и как. Не будет с ними заодно, — заметил седоусый сосед Званцева, как оказалось, сталевар.
Директор клуба, борец тяжелого веса, передал врачу спицу, чтоб тот убедился, что она обычна, и не входит сама в себя, как шпага обманщика-шпагоглоталя. Потом попросил доктора подержать спицу. И, вынув зажигалку, обжег ее заостренный конец.
Виктор тем временем придвинул стул поближе к рампе и стопившейся там публике.
Валя, ссылаясь на головокруженье, вышла.
Александру и соседу-сталевару пришлось встать, чтобы видеть из-за спин стоящих сцену.
Виктор взял проверенную спицу, нащупал пальцем другой руки место между ребер напротив сердца. Чуть откинулся назад, держа спицу обеими руками, неторопливыми движениями, выбирая одному ему известный путь, стал втыкать ее себе в грудь. Спица на глазах у всех убавилась в длине, вошла в грудную клетку. Виктор хладнокровно искал ее концом бьющееся сердце.
Врач, склонившись над ним, взволнованно наблюдал за небывалой операцией. Он не верил, не мог поверить, что такое возможно наяву, без фокусов. И вот, на его глазах, перед всеми, Виктор выпустил спицу из рук. Она ожила, подрагивая вместе с сокращающимся сердцем.
И в этот миг произошло нечто более невероятное, чем его демонстрация. Виктор всю жизнь будет этим гордится. Профессор, видавший виды у хирургического стола, привыкнув особенно беречь сердце пациента, вдруг увидел, что невежда в медицине обращается с бесценным органом, как с отбивной котлетой! Без всяких медицинских предосторожностей, вместо хирургических инструментов, пользуясь вязальной спицей! Было отчего потерять сознание. И обморок свалил профессор. Ладно, директор-тяжеловес был рядом и подхватил его, а Виктор, довольный таким результатом, поспешил уступить ему свой стул.
Догадливая кассирша, наблюдая за сценой из-за кулис, поднесла стакан воды. А Виктор спустился в зал и прошелся по проходу между рядами, чтобы все видели торчащую из груди, шевелящуюся спицу.
Зал сотрясался от аплодисментов.
Профессор продолжал сидеть на сцене и недоуменно рассматривал врученный ему рентгеновский снимок.
Но он нашелся и сказал, обращаясь к залу:
— Возможно, это станет новым методом лечения сердца, если удастся подать лекарственный препарат через полую иглу прямо в миокард. Хирургам предстоит овладеть искусством вводить иглу в грудную клетку. И каждый раз идти на риск. Такой врач будет подобен саперу, который ошибается только раз...
— Я ж говорил что энтот скажет пошто и как, — повторил свои слова седоусый сталевар.
Виктор не поднялся на сцену, а сел на место вскочившего брата и с удовольствием слушал хирурга.
— Никак сродственники? — спросил седоусый.
— Братья, — ответил Виктор, осторожно вынув спицу из грудной клетки.
Сталевар внимательно посмотрел на обнаженную грудь соседа. На ней не было ни ранки, ни кровинки, только темное пятнышко там, куда входила спица. Потом потянулся за ней:
— А ну, покажь.
Виктор охотно передал ему свое “примитивое орудие”.
— Вот то-то... — глубокомысленно произнес сталевар, убедившись, что спица простая, не трубчатая, когда одна половина входит в другую. И добавил: — Я и говорю, что лицом схожи...
Директор спустился в зал по скрипнувшим под ним ступеням и передал Виктору рубашку.
Тот, одеваясь, познакомил его с братом.
Аплодисменты в зале не смолкали.
И только теперь в зал вернулась Валя. При ней директор клуба говорил:
— У нас никогда еще не было такого успешного вечера. Я рад, что на нем присутствовал москвич. Слава по  всему городу пройдет. Мы непременно повторим сеанс. Я закажу огромный плакат с пронзенным сердцем. Правда, Виктор Петрович?
— Второго вечера не будет, —  твердо ответил тот, глядя на жену.
— Да ты что? Сдурел, Петрович? После такого успеха? Подобных оваций у нас ни певцы, ни балерины не снимали.
— Я слово дал никогда больше не прокалывать себе сердце. А я слово держу.
— Я знаю, оно у тебя каменное. Не пьешь, ни куришь. В детстве несмышленышем бездумно слово дал. А теперь нарушить боязно, как бы не пожалеть, что столько времени не пил...
— Не пожалею.
— Ну, не себя, больных сердцем пожалей. Ведь доктор что сказал? Лекарство через спицу в сердце можно подавать. Ведь это ж революция в медицине!— и тихим басом пропел,— “Вихри враждебные веют над нами... На  баррикады! На баррикады! Ретроградам нет пощады!” А ты хочешь с баррикады сойти!
— С баррикад никогда бы не сошел, хоть такого слова не давал.
— С тобой не сговоришься. А просил у меня вечер для показательной классической борьбы...
— В таком вечере ты сам заинтересован. Бороться со мной будешь.
— Так мы же разных весовых категорий.
— Это не помешает моим броскам. С тобой они еще красивей будут. Я новый прием брату показал. Он тоже ведь боролся.
— Нет, друг-Петрович, с тобой бороться не хочу. Вот поучиться у тебя — другое дело. 
— Какой же ты борец, когда, не выйдя на ковер, уж в туалет бежишь.
— Не побегу. Но все равно, в ближайшие дни мне вечера не выкроить.
— А ты подумай. Я бы хотел при брате...
— Вас обоих приглашаю И вас также,— обратился он к Вале, —  на вечер замечательного певца. Такого и в Москве не услышишь. Мозжухин! Бас! Брат знаменитого киноактера немого кино. Уезжает за границу. И проездом к нам заглянет. А как поет! А как поет!
— И ты слыхал?
— “Наш дядька видал, как наш барин едал. Дюже  сладко...“ 
— Ладно. Мы с женой и братом придем. Он ведь музыкант.
— Вот он оценит. Не хуже твоих бросков.
На том и порешили. И, довольные, разошлись.
А на следующий день тяжеловес, вконец расстроенный, явился к Виктору домой. С размаху сел в кресло так, что оно затрещало и Свету даже испугал.
— Ну, Петрович, выручай. Беда непоправимая...
— Бед непоправимых не бывает. Что случилось? Схватку проиграл? Возьмешь реванш. Докажешь, что непобедимый.
— В том и беда. Схватка с певцом Мозжухиным была. Его не вызвать на ковер. Антрепренер его утром заезжал и заломил такую цену, что нам невмоготу. Билеты проданы давно, а денег в кассе нет. Пошли на то, на се. Оставил лишь обычную для гастролеров ставку. И не вернуть за возвращенные билеты. Мозжухин вместо нас поедет в Томск. Одна надежда на тебя. Если ты его заменишь, никто билеты не вернет. О тебе весь город говорит... Ну, проведи еще один сеанс. Последний из последних... — и директор клуба, огромный, громоздкий,  снизу вверх, умоляюще посмотрел на “Прокалывателя сердца ”.
Валя молча появилась, кивком приветствовала гостя, не вмешиваясь в разговор.
— Я слова своего никогда не нарушал, — неумолимо ответил Виктор.
— Ну, что ж. Пусть брат твой будет свидетелем, как ты меня в петлю толкаешь.
— Подождите. Не знаю, могут ли вас утешить мои слова, — вмешался Званцев-младший. — Скажите, этот антрепренер требовал у вас аванс?
— В том-то и дело, немало запросил. А денег нет. Певца же представитель рассвирепел и цену заломил, какая нам не снилась.
— Скорей всего, он был мошенник.
— Ну что вы! Откуда это следует? Такой солидный человек. Столичный джентльмен.
— Да дело в том, что Мозжухина я видел  в Томске, еще студентом. Он тогда уезжал совсем за границу и по пути в университетском нашем городе дал концерт. И я не слышал, чтоб он из эмиграции вернулся.
— Час от часу не легче! Значит, то была афера?
— Скорее всего, так, — подтвердил Александр. — Ладно, вы аванс ему не дали. Тогда пиши пропало!
— Да и теперь пропало все, раз ваш брат помочь не хочет.
— Мы с братом Витей в детстве сыщиками увлекались...— начал Александр.
— Раз он мошенничество, — перебил его Виктор, — сразу распознал, я тоже помогу.
— И впрямь – сердце не камень. Выходит,  даже кремень просьбой, словно спицей, проткнуть можно.
Валя встревожилась, изменилась в лице
— Нет, я сердце протыкать не стану и слова не нарушу. Но сеанс мы в клубе проведем.
— Какой сеанс? О чем ты говоришь?
— Ты сцену предоставь, а там увидишь.
— Что увижу?
— Чудеса! Как со сцены исчезает человек.
— Под монастырь меня подвести хочешь?
— Чудак. Он сразу же вернется.
— И что еще?
— Загипнотизирую жену.
— Так кто ж в то поверит?
— Она остолбенеет. На два стула положу: пятками и на затылок. Так никому не удержаться. Я делал так не раз.
— И вы его за это не прибили? — обратился директор к Вале.
— Я спала. Проснувшись, удивлялась, узнав, что он творил со мной, — ответила та. 
— Еще я попытаюсь загипнотизировать весь зал, — продолжал Виктор. — Но я не пробывал. Тебе подстраховать придется.
— Вот отвечать, наверняка...
— Я залу предложу желающим сцепить руки на груди. И будто расцепить их они не смогут. И кто хочет, чтобы я помог, поднимутся пусть на эстраду. А вдруг не будет никого? Конфуз! Фокус не удался...
— И как тогда?
— Ты наших приведи борцов, меня чтоб выручали, поднялись бы все на сцену, и я им руки  разомкну.
— Хитер ты, Петрович! “Антерпренером” не пробовал тбыть?
Виктор обиделся:
— Не хочешь? Пусть не будет вечера гипноза.
— Нет что ты, что ты! Смертельно нужно, чтоб ты заменил Мозжухина. Народ тебе во всем поверит и билеты возвращать не станет. Борцов я на себя беру. Еще что тебе понадобится?
— Два стула с высокими спинками, вровень с макушкой головы. Судьи на таких сидят. Их одолжат тебе в Суде на вечер. Еще две белых простыни. Зеркальное стекло. Вынешь из своей витрины. И зеркало большое из фойе перенесешь на сцену. Еще электрика с софитами для освещения. Надеюсь, брат поможет. При нем так отмечали 25 лет Томского Технологического института. На сцене студент превращался в скелет. А у нас — исчезнет. Я оттуда такой номер взял. Поможешь, Александр?
— Помочь, я помогу, но думаю, что раз озорная выдумка принадлежит студентам, надо было бы, чтоб за сценой хор спел студенческую песню. Я научу. А Виктор, раскрывая секрет, сослался бы на томичей.
— Вот и прекрасно! — обрадовался тяжеловес, поднимаясь с кресла, и обращаясь к Вале, виновато сказал: — Я столяра пришлю, чтоб кресло починил. И тотчас закажу цветной плакат.  “Причуда прокалывателя сердца! Увидите его три чуда. Вечер сказки наяву!“  Он заменит витрину. Ее стекло и  зеркало перенесу на сцену. Укажете где там поставить. Электрик с софитами вас будет ждать. Хормейстер тоже. Репетицию назначим на сегодня. Ну, Петрович, надеюсь на тебя. Я знал, в беде друзей не оставляют.
И толстяк, не тратя больше слов, как бурей ворвался,  так  бурей удалился.
Званцев не раз вспоминал “Вечер трех чудес”, проведенный когда-то братом в Сталинске.
Директор клуба, согласен был на все, лишь бы “Вечер трех чудес” заменил концерт певца.. Первым “чудом“ у Виктора была французская борьба. Позднее ее станут называть классической или греко-римской. Виктор не упустил случая пропаганды своего любимого вида спорта.
Зажглись прожектора, и осветили статного рефери в щегольском белом костюме. Он обратился к залу:
— Сейчас вы будете свидетелями необычайной встречи. Медведь и леопард. Противники – борцы разных весовых категорий. Впервые на глазах у вас схватятся легкий и тяжелый вес. Мастер спорта Виктор Званцев, ведет школу борьбы в Металлургическом институте — легкий вес, как леопард. И всем известный силач и богатырь, директор клуба, тяжеловес, Медведев Семен Трофимыч. Тяжесть богатырской силы против невесомой ловкости и мастерства. Кто победит? Угловых судей прошу занять свои места, — и арбитр свистнул в свой свисток.
Два щеголя в таких же белоснежных костюмах сели по углам на стулья с высокими спинками.
Прожектора высветили на противоположных концах ковра двух противников в борцовских облегающих трико. По свистку рефери они сошлись посередине.
Один другого и на голову выше, и в плечах был шире вдвое. Сошлись как будто дуб с тростинкой...
Как равные пожали друг другу руки в знак соблюдения рыцарских норм красивейшей борьбы: не причинить партнеру боль, не допускать подножек и участия в схватке ног, хватать лишь выше пояса, беречь противника, как самого себя, но продержать его лежащим на лопатках.
Свисток – и схватка началась.
И вот, как будто бы, скала свалилась на леопарда в сельве, к земле собою придавила – в партер был брошен легковес. Противник же с медвежьим весом оказался наверху, стараясь “лапами” своими придавленного перевернуть на спину. Перевернуть – перевернул, но не на две лопатки. Изогнулся тот дугой, как аркою моста. Уперся легковес головой и пятками в ковер. Судья на корточки присел, чтоб видеть не к коснулись ли ковра лопатки. Свисток наготове во рту держал. Казалось, богатырю ничего не стоит весом и силой медвежьей сломать живой хрупкий мост, но видно он и был тем чудом, обещанном на “Вечере чудес”. “Медведь”, как ни старался не мог сломить ту леопардову дугу, она стальною оказалась, да и спружинила, как сталь. Внезапно выпрямилась и выскользнула из “медвежьих лап”.
И снова в прежней стойке сошлись борцы.   
Тяжеловес шел яростно в атаку. С разбегу заключил противника в “медвежии объятья”, а тот руками, как обручем те “лапы” охватил, зажав их мертвой хваткой.
“Медведь” же напирал, заставил пятиться, стараясь навзничь уронить противника и навалиться тяжестью многопудовой, лопатками прижать к ковру. Всем показалось, что это удалось. Не выдержал напора легковес и полетел спиною на ковер... но не на лопатки, а на свой несокрушимый мост. И обручи не ослабли, “медвежьи объятья” разомкнуться не смогли. Навзничь падая, легковес повлек противника за собой. И тот, вместо того, чтоб придавить поверженного грузной тушей, перелетел через голову, лишь ноги в воздухе мелькнули, грохнулся спиною на ковер. В объятиях же зажатый легковес на миг, не лопатками, а снова арочным мостом коснувшись ковра, перевернулся с богатырем и оказался сверху.
Свисток судьи возвестил об окончании схватки.
Угловые судьи подтвердили победу легковеса.
— Вот у кого учиться надо, — не успев подняться, сидя на ковре, гулким басом произнес “Медведь”.
Эффект от первого “ЧУДА” на “Вечере чудес” был немалым, не говоря уже об овации в честь победителя. На следующий день в Металлургтический институт явилась группа молодежи записаться в “школу борьбы”, поучиться ловкости у “леопарда”. 
А на сцене задернули занавес. И перед ним поставили три стула. В судейском белолснежном костюме вышел недавний “леопард”. Его узнали, наградив аплодисментами. Он поднял руку и сказал:
— Сейчас мы проведем два опыта гипноза. В одном из них участие примете вы сами. Первый опыт будет с моей помощницей. Прошу Валентину Георгиевну на сцену.
Валя, как всегда легкая, изящная и привлекательная, а по такому случаю нарядно одетая, вышла из публики и поднялась на эстраду.
Виктор поставил три стула рядом и предложил ей лечь на них. Валя послушно легла на неудобное это ложе. Виктор, склоняясь над ней, делал пассы руками и что-то тихо говорил. Потом, обернувшись к залу, объявил:
— Она спит. Сейчас проверим насколько крепко.
И он осторожно вынул из-под нее средний стул.
Вышедшая из-за кулис полная кассирша, с короной светлых кос на голове, отнесла стул в сторону.
Валя, не изменив положения, осталась лежать без средней опоры, как будто та, невидимая, осталась на месте. Виктор и помогающая ему кассирша, стали раздвигать стулья, словно на них лежал не живой человек, а мраморная скульптура. Стулья настолько раздвинули, что спящая красавица опиралась со стороны Виктора затылком, а стороны дородной кассирши только пятками. Кассирша заботливо поправила свисавшую до пола юбку и заодно провела под Валей рукой, показывая, что под нею ничего нет. Никакому человеку в нормальном состоянии не удержаться в таком положении. Валя словно превратилась в соляной столб, как легендарная жена Лота, непослушно обернувшаяся на покинутые ими погибающие в молниях города Содом  и Гоморру...
Зал молчал в оцепенении.
Виктор несколько раз прошелся из конца в конец эстрады перед все еще закрытым занавесом, за которым убирали борцовские маты и готовили предстоящий номер программы.
Александр Званцев сидел, как и в прошлый раз, в первом ряду, и снова рядом с седоусым сталеваром. Тот счел его старым знакомым и запросто обратился к нему:
— Пошто не гнется-то? Никак железный аршин проглотила? Должно, под платьем ловко прячет. Как братеня твой такое выкамыривает?
— Нет, верьте, все здесь без обмана.
— Цыган без обмана коня на базаре не продаст. 
Зал разразился аплодисментами. Пробужденная Виктором хрупкая, но несгибавшаяся, Валя теперь низко кланялась публике.
— Нет видно тут без дураков. С аршином спрятанным никак не поклониться в пояс, — авторитетно заключил сталевар. — А все ж проверить надобно. Не обижайся за братеню своего.
Александр подумал о борцах, которые должны выручить Виктора, если зал не поддастся гипнозу.
— Переходим к номеру программы, когда участниками будут все. Прошу желающих сцепить руки на груди. Теперь прошу мне помогать. Я вам внушаю, что вы рук не можете разнять. А вас прошу себя уверить, что так оно и есть. Ну как? Не можете вы руки расцепить? Кому не удается это сделать, прошу подняться на эстраду. Я помогу.
 Александр волновался, видя как люди с сцепленными руками, поднимаются к брату на эстраду.
Должно быть команда борцов выручает своего “леопарда”... Но как к ним попал седоусый сталевар? Проверить хочет? Он только что был здесь...
Званцев повернулся к соседнему креслу. В нем вместо сталевара подсел к нему директор клуба.
Он склонился к Александру и тихо сказал:
— Уж двадцать человек поднялось к Петровичу. И ни одного борца. Все пятнадцать остались в резерве. Они и руки не сцепляли. Не понадобилось.
На эстраде, освобожденные от внушения помощники в  эксперименте  пожимали Виктору руку, которой он касался каждого, снимая с него оцепенение.
— Жаль я не попробовал, — вздохнул Медведев, — Да мне нельзя. Еще подумают, что подыгрываю. А у брата вашего все получается. Артист! Вот за последний номер побаиваюсь. Уж больно сложно... с зеркалами...
Вернулся сталевар. Медведев освободил ему кресло.
— Пойду проверю, как там за занавесом, — озабоченно сказал он.
— Я ж толковал тебе, что тут без дураков, — солидно заметил в седые усы сталевар, с кряхтением усаживаясь. — Поглядаем, что еще братеня твой выкинет.
— Это будет самый эффектный номер, — заверил Александр.
— И без дураков?
— Не даю гарантии. Такие всегда найдутся.
— Что верно, то верно. Ими ведь хошь пруд пруди, хошь сваи забивай. А вы с братенем из каких же будете? Из казаков али косточка военная? Из артистов? Сибиряки али пришлые?
— Сибиряки. Из купцов.
— Вот то-то я гляжу, головастые... Купцы, особливо сибирские... Им, да казакам государство наше Сибирью с сокровищами ейными обязано. Вот то-то, я ж говорил... Она и каторжная, она и обильная. И уголек, и золотишко. Тайга непроходимая. Кедрач бесценный. Зверье непуганное. Чем дальше на восход, тем, вроде как, богаче. Чрез кажду тыщу верст – река, какие в Европах и не протекают. И море есть свое, Байкал священный, не соленый, вода – родник! А дальше даже тигра есть. До самого до океяну. На Сахалине, прежде каторжном, таймень когда на нерест идет, в реках  сам из себя плотину городит. Воистину страна чудес. Попробуй, сунься к нам. В грязи увязнешь. В тайге заимок не найдешь. Вот то-то... я ж говорил...
Занавес раздернулся и словоохотливый сибиряк умолк.
На сцене стоял Виктор в том же белоснежном костюме около судейского стула с высокой спинкой вблизи кирпичной стены, изображенной на декорации. Он был ярко освещен, а справа от декорации сцена утопала в темноте.
– Приглашаю добровольца исчезнуть на глазах у всех, совершив путешествие в неведомое, а потом вернуться. Безопасность гарантируется.
По залу пробежал шорох.
Седоусый сосед Званцева встал с первого ряда со словами:
— А што, паря, мы могём. Кто сталь варит, тому сам черт не брат! — и он решительно поднялся на сцену, опередив более молодых желающих из задних рядов.
Виктор провел отважного сталевара в глубь сцены и, зайдя оттуда, усадил его на стул с высокой спинкой. Его дородная помощница, кассирша, передала ему белую простыню.
— Это што? Вроде савана штоли? — с усмешкой спросил сталевар.
— Я помогу вам перейти в четвертое измерение. Вот и все, — на полном серьезе, успокоил его Виктор.
— Это как? Без дураков, паря, будет? — осведомился  тоже на полном серьезе старый сибиряк.
— Все будет в открытую и для небезразличных.
— Тогда валяй, паря.
Виктор взмахнул развернувшейся простыней и накрыл сталевара с головой, которая пришлась вровень с высокой спинкой стула. Потом отошел на пару шагов назад и сделал уже знакомые залу пассы, приведшие к удивительному превращению хрупкой Вали в прекрасную статую Галатеи, которую Виктор, в роли Пигмалиона, снова оживил.
Все ждали, что же произойдет сейчас? Но свет на сцене и в зале внезапно погас. Только над дверью светитлась на всякий случай надпись – “Выход”.  
— Электрика! — раздался голос из темного зала. — Сапожники!
И свет зажегся сразу, как будто и не гас.
Виктор стоял все в той же позе, делающего пассы колдуна.
Он обернулся к залу и сказал:
— Извиним электрика за этот досадный перерыв. Тем более, что он едва ли виноват. Возможно вышибло масленнк на подстанции. Ведь электричество погасло всюду. Я не успел закончить процедуру, но, может быть, наш друг уже исчез?
Он подошел к стулу с высокой спинкой, с которой  свисала простыня, и снял ее. Под нею никого не было.
— Интересно, что он видит из четвертого измерения? Может быть, там не гаснет свет? — и он накинул на пустой стул простыню.
И свет снова погас. Все так же виднелась красная табличка над дверью – “Выход”.
— Это уже напоминает привычку, — послышался голос Виктора из темноты.
И свет зажегся вновь.
Виктор стоял все там же, держа в руке край простыни, которую только что накинул на пустой стул.
— О привычке есть такая байка: Поп о чуде спрашивал семинариста: “Упал ты с колокольни и не разбился, что то есть?” “Случайность” — отвечал студент. “А второй раз ты упал и жив остался?” —  “Совпадение” — не задумался студент. “А в третий раз все то же скажешь?“ — возмущенно спросил поп. — “Тогда привычка!” — был ответ. А вы что скажете теперь? — обратился Виктор к залу, снимая со стула простыню, под которой сидел отважный сибиряк. — Быть может, вспомните о чуде?
— Вот то-то... Я говорил... Чудо, паря – то без дураков, — назидательно заявил исчезавший доброхотец.
— Так где ж они? Все, батя, было чисто.
— Да вот сидит напредь тебя, первый тот дурак. Под саваном все ждал тот свет увидеть. Ан вышло на посмех.
— Пойдемте, батя, я вас провожу и покажу всем изнанку “чуда!.
Зал гремел от аплодисментов. Зрители были в восторге, хотя никто не понимал, как все это случилось.
Занавес задернулся и на авансцену вышел студенческий хор.
Юноши и девушки, пересмеиваясь, выстраивались вдоль занавеса.
Виктор же, проводив сталевара в партер, обратился к залу:
— Нам хотелось веселей закончить вечер и мы пригласили молодежь из Металлургического института. Он прежде был филиалом Томского Технологического института, студенты которого и выдумали то, что я вам здесь показал.
Занавес раздернулся, и зрители увидели два одинаковых стула с высокими спинкамии с накинутой на один из них белой простыней. Рядом c каждым справа высидась одинаковая декорация кирпичной стены.
Виктор подошел к левому стулу и показал зрителям, что перед ним под углом 45 градусов поставлена прозрачная преграда: .
— Стекло клубной витрины. Через него отлично виден хорошо освещенный стул с добровольцем.
По знаку Виктора рабочие сцены прикрыли правый стул придвинутым экраном.
— Но это не экран, а зеркало, поставленное тоже под углом, — продолжал он.
Рабочие повернули экран и с другой стороны он оказался зеркалом.
— Когда левый стул ярко освещен, а правый в темноте, да и прикрыт экраном, вы только левый видите с сидящим добровольцем.
Освещение правого стула погасло, и через витринное стекло был виден только левый стул с оставшейся на нем простыней.
— Когда же свет погас и вновь осветился один лишь правый стул, через витринное стекло не видно стало ничего, оно стало, вроде, как зеркалом, и в нем мы видим отражение правого стула, отброшенное зеркалом-экраном. А этот стул пуст, для ясности, без простыни, чтобы видно было, что стул другой. Зеркальное изображение его точно совпадало со стулом, где сидел наш “путешественник в иное измерение”. Надеюсь, он простит нам эту шутку. При переключении света все вновь увидели его.
По знаку Виктора свет переключали и зрители видели попеременно то стул пустой, то с простыней.
— Выдумщики-озорники в Томске на пустой стул посадили человеческий скелет и освещение меняли постепенно, и всем казалось, что на их глазах человек превращается в скелет. Я заменил такой мрачный эффект загадочным исчезновением. Студенты были шутники, и петь любили озорные песни. Вот и мы решили заключить наш вечер исполнением хором современных студентов их былой задорной песни “Крам-бам-були”.
Занавес задернулся. На авансцене остался только молодежный хор.
И “Вечер чудес” закончился веселой песней:
  
“Крам-бам-були” — отцов наследство, 
Питьё любимое у нас. 
В нём  утешительное средство, 
Когда взгрустнётся нам подчас. 
 
За то монахи в рай пошли, 
Что пили все ”Крам-бам-були”! 
 
        Крам-бам-бим-бом-були! 
        Крам-бам-були! 
        Крам-бам-бим-бом-були! 
        Крам-бам-були! 
 
Когда мне изменяет дева, 
Не долго я о том грущу. 
В порыве яростного гнева 
Я пробку в потолок пушу. 
 
А как прохвосты в рай прошли? 
А пили все “Крам-бам-були”! 
 
        Крам-бам-бим-бом-були! 
        Крам-бам-були! 
        Крам-бам-бим-бом-були! 
        Крам-бам-були! 
 
И тех, кто счёл себя изгоем 
И не умел с людьми дружить, 
Кто не хотел брать счастье с боем. 
“Крам-бам-були” научит жить! 
 
   А как изгои в рай прошли? 
А стали пить “Крам-бам-були”. 
 
        Крам-бам-бим-бом-були! 
        Крам-бам-були! 
        Крам-бам-бим-бом-були! 
        Крам-бам-були! 
 
Когда наш бренный мир покинем, 
Не станем мы о том тужить. 
На свете том скорей прикинем, 
“Крам-бам-були” с кем лучше пить! 
  
И те  студенты  в рай пошли, 
Кто с нами пил “Крам-бам-були”! 
 
        Крам-бам-бим-бом-були! 
        Крам-бам-були! 
        Крам-бам-бим-бом-бул! 
        Крам-бам-були! 

Глава третья. Непреклонный 
Он у ковра судил жестоко
И никогда не уступал.
Не знал ни отдыха, ни срока,
Незаменимым стражем стал.
Александр Казанцев
 
— Как можно было допустить, чтобы разбойники вооружились! — возмущенно говорил во время первой Чеченской войны Александр Виктору, когда брат приехал к нему. — Преступно допустили по слабоумию или беспринципности нашего руководства. И теперь не видят выхода, кроме как бросать на смерть школьников и разрушать там наши русские города.
— А что делать? — спросил Виктор. — “Республика разбоя”, где откровенно грабят поезда, подделывают банковские документы на миллиарды и печатают фальшивые деньги. Воруют людей и торгуют ими. Да в мире до сих пор такого не бывало!
— Существовало в Алжире “государство пиратов”. Но те хоть грабили на море, а у себя в стране ввели жестокие порядки, как в бандитской шайке. А здесь... – “Республика неприкрытого разбоя”, где, царит безнравственность и беззаконие. Чечня! При царе в прошлом столетии с чеченцами смогли договориться. Раздали им княжеские титулы и чеченский полк в царской армии был самым уважаемым, надежным. Так неужели дипломаты царские были умнее наших? 
— Нет, Александр, ты не прав! Хочешь, расскажу, как соревнования борцов в Грозном судил? Тогда чеченцев я и раскусил. 
— Расскажи. 
— Комитет физкультуры и спорта РСФCР назначил меня главным судьей соревнований в Грозном. Меня всегда посылали в трудные места. 
— Там было трудно? 
— Трудно было им, чеченцам. Я зал их осмотрел и объявил, что соревнований не открою. Они удивились: “Почему?”. “Нужен высокий постамент для главного судьи”. Они заспорили: “Зачем?” А я сказал, что уезжаю. Они рассчитывали в чемпионы провести своих чеченцев. Сорвать чемпионат им невыгодно. На утро появился постамент и даже с креслом. У них была вся ставка на дюжего чеченца, который себя выше всех мнил и в отборочных соревнованиях в Минске участия принять не пожелал. Я отказался допустить его к борьбе. Чеченцы всполошились. Предложили мне бочку вина. Я им сказал, что не пью, а если б пил, то бочки бы не выпил. А вечером на меня напали двое. Хотели проучить, чтоб был покладистее в Чечне. Я одного на ключ схватил и руку выломил ему, другого на суплес взял, и уложил на землю рядом, и тоже повредил, когда он головою брякнулся о камень. В их команде двумя борцами стало меньше. Мне денег предложили, чтоб я больных заменил и будущего чемпиона допустил. Я прокурором пригрозил. Ничего со мной  они поделать не смогли, и стали относиться с уважением. Вот и сейчас, с такими можно – только силой, а не убеждением. Дожать их надо до конца. На обе лопатки. 
Послушал брата Александр и вспомнилась ему война другая, когда поднялась вся страна. Сидел он, помпотех саперного батальона, на лесной  полянке под Москвой, близ Перловки, где организовал авторембазу. И, задумавшись, присел на горку автомобильных скатов. 
— Дозвольте обратиться, товарищ военинженер! — раздался хрипловатый голос. 
Перед Званцевым стоял толстенький воентехник Печников, разбитной малый, самый ловкий  снабженец. 
— Ну, что еще из-под земли достал? 
— Солдата, с новым пополнением из Мытищ прислали. Мы его обмундировали, а он все просится до комбата, как вас назвал.
— Да кто он, опытный автомеханик? И как помимо батальона к нам попал?
— Не могу знать. Говорит, права имеет на вождение, и будто бы они у вас.
— Какая чепуха! Пришли его ко мне.
— Слушаюсь, товарищ военинженер! — и, круто повернувшись, стараясь по-военному быть стройным, низенький и полный воентехник неуклюже зашагал выполнять приказание командира.
А через пару минут снова:
— Товарищ военинженер, дозвольте обратиться?
— Обращайся.
— Солдата я привел.
Военинженер взглянул на невзрачную фигуру с надвинутой на лоб пилоткой, в неопрятно  сидящей гимнастерке и не по ноге больших кирзовых сапогах.
— Честь имею, товарищ комбат, явиться в ваше распоряжение, — прозвучал знакомый чем-то голос.
— Где направление? — сухо спросил командир.
— Здравствуй, Шурка! — совсем по-детски прозвучало.
Ошеломленный Званцев вновь оглядел солдата:
— Виктор! Ты ли? Как попал сюда?
— Из Мытищ. Из моботдела Кузьмин к тебе направил.
— Как? Почему?
— Ты добровольцем шел, а я мобилизован через месяц. Кузьмин меня спросил, “Ты Званцев? Знаешь ли Званцева, который мне “Пылающий остров” подарил”? Я сказал, что ты мой брат. Он говорит: ”Тогда к нему тебя направлю. Теперь он вроде, как комбат. Развернул поблизости рембазу. Пойдете вместе воевать. И передай ему привет.”
— Ну и дела! — покачал военинженер головой. — А мне с тобой что делать?
— Да хоть на машину посади. У тебя их много. Мои  права ты сохранил?
— Твои права в военавтоинспекции я переправил на свои. И мне без них никак нельзя. Разъездов много. Водителей от ремонта не отвлекаю.
— Тогда пошли на фронт. Схвачусь с немцем без борцовских матов.
— Нет, здесь ты мне нужнее. Задумал я большое дело. Секретное оно. Никто приблизиться сюда не должен. Я дам тебе двух-трех красноармейцев. В сержантском звании организуешь здесь охрану. Придется выправкой овладевать. Оружие у Печникова получи.
— Есть выполнить приказ, товарищ командир, — отрапортовал и в струнку вытянулся Виктор.
Александр знал неистовую усердность брата. Но того, что приключилось предположить не мог.
Появилась новая охрана. По приказу военинженера особо бдительной она была, когда прибыла государственная комиссия ознакомиться с “объектом”.
Обнаружил Виктор в кустах у строго охраняемой полянки человека, следящего за демонстрацией объекта.
Его он сразу задержал.
— Ты что, сержант, не видишь генеральской формы?
— Простите, но она еще не документ. Придется вам пройти со мной.
— Здесь не КП, чтоб документы проверять у старшего по званию. Я член комиссии!
— Она вон там стоит, а вы в неположенном месте притаились.
— Совсем с ума сошел. Пять суток ареста! Передай своему командиру!
— Есть передать, герр генерал. А вас пока прошу идти вперед. И руки вверх поднять. 
— Не пять, а десять суток гауптвахты. На хлеб и воду? Без прогулок. Я – генерал из МВО.
— А я подумал было из абвера? Сейчас мы все проверим, эксцеленс. Вместе с вами. И я отправлюсь под арест.
На счастье мимо проходил комбат и строго спросил:
— Сержат, в чем дело?
— Да вот, товарищ военинженер! Подозреваемого задержал. Подглядывать из кустов пристроился.
— Отставить, черт тебя возьми! — вскипел комбат и, переменив тон, обратился к “подозреваемому”: — Простите нас, товарищ генерал! Я приказал и вас, и изделие наше строго охранять.
— Заставь дурака Богу молиться, он лоб себе разобьет, — обиженно ворчал генерал. — Никто не вправе мне указывать откуда наблюдать!
— Товарищ комбат! Когда прикажете идти мне под арест? На десять суток, как приказано вам передать.
Но оскорбленный генерал неожиданно объявил:
— Арест сержанта отменяю, а вам, военинженер, и сержанту также, объявляю благодарность за образцовую охрану секретного объекта.
Инцидент на том был исчерпан. Начиналась демонстрация “объекта”. Военинженер отправился к членам комиссии, генерал остался наблюдать в кустах.
А Виктор не ходил гоголем и никому не рассказывал о случившемся.
Случайно, или закономерно, но ситуация повторилась еще раз.
После памятных дней паники, на месте эвакуированного НИИ-20, в Москве возник завод-институт фантастических изделий, прозванный “НИИ имени Жюля Верна”. Работали в нем солдаты и офицеры приданного батальона во главе с военинженером Званцевым.
И вот когда эвакуированные начали  возвращаться, туда явился прежний главный инженер Казанский. Приехал подготовить возвращение в Москву своего института.
Обнаружив, что помещение “разбойничьи” занято другими, он ринулся к знакомой проходной, чтоб объясниться с “захватчиками”.
И не задумываясь, шел к знакомому турникету, где всегда свободно проходил мимо почтительной охраны.
Но на пути его стоял сержант.
Казанский возмущенно оттолкнул его с дороги.
Но сержант такого обращения не стерпел. И взял “нахала” борцовским приемом на ключ. Руку за спину ему завел и препроводил в караулку. Оттуда позвонил комбату:
— Товарищ военинженер, докладывает начальник охраны сержант Званцев. Мной арестован нарушитель. Пытался прорваться на охраняемый объект силой.
— Кто он такой, с какой целью прорывался?
— Нахал говорит, будто он главный инженер института, что здесь прежде был.
— Из НИИ-20? Казанский?
— Так точно, товарищ комбат!
— Извинись. Скажи, сейчас приду.
Виктор в недоумении повесил трубку.
— Товарищ Казанский, мне приказано перед вами извиниться. Военинженер сейчас придет.
— Да кто он, этот вонинженер или комбат? Что за птица?
— В детстве у него была эмблема “Кондор”.
— А вы что, знаете его детство?
— Да.... знаю... — неопределенно ответил Виктор и добавил: — В институте военных много. Он над всеми командир. А сам он – главный инженер.
— Не мало. Но для “Кондора” здесь не Анды... — поехидничал задержанный.
Он был сильно раздражен, и еле сдерживал себя.
Вошел военный, такой же коренастый, как сержант, в фронтовой пилотке и походной гимнастерке с одной шпалой в петлице и с маузером в деревянной кобуре.
Казанский увидел на ней выжженную надпись: “Крымский фронт”.
Офицер отдал честь и представился:
— Военинженер III ранга Званцев. Пришел извиниться за сержанта. Но он выполнял долг службы.
— Все мы Родине служим. И на фронте и в тылу, — проворчал Казанский. — Если не ошибаюсь, вы здесь главный инженер?
— Да, совмещаю с военной службой.
— Я к вам и шел, пока не задержан был грубияном.
— Еще раз извиняюсь за него.
— Хотел договориться с вами, как скоро освободите захваченное помещение. НИИ-20 возвращается в Москву.
— Наш директор, профессор Иосифьян, — я по пути сюда зашел к нему, — просил вам передать: “Об этом не может быть и речи. Со своей стороны хотел бы вам предложить разгрузить меня и у нас остаться главным инженером.
— Не кажется ли вам, товарищ капитан, такое предложение недостойным? Сегодня буду у наркома и договорюсь о том, чтоб вышвырнули вас отсюда.
— Я думаю, товарищ Кабанов не согласится с вами.
— Вы все здесь заодно! Как одна шайка, — возмутился Казанский и, хлопнув дверью, вышел из караулки. 
— Эх, рано позвонил тебе, — сокрушался Виктор, — надо было бы ему еще добавить...
— Теперь жди вызова в МВО. Будут неприятности.
— Ты думаешь, он нажалуется туда?
— Вполне возможно. Как и понижение в звании.
— Так ведь, в Перловке обошлось.
— Разумный человек попался.
— А ты этому свою должность предлагал. Я возмутился и хотел вмешаться.
— Только этого и не хватало! Тебе почаще надо вспоминать, что ты в армии. И свой характер придержать. Хорошо бы с рук сошло...
— Так он не шел, а пер. И первым меня толкнул.
— А ты ему руку заломил, и мог сломать. Тогда бы нам не сдобровать.
— Так не сломал ведь...
— Склонен ты к самоуправству. Гараж опять же захватил. Без спросу, без доклада.
— Ты мог не разрешить. И всего-то на пару часов в день. Машины могут постоять и во дворе, пока на их месте — маты.
— Да где ты их достал?
— Там, где ты станки и автодетали. Оставлены при эвакуации.
— Не можешь ты борьбы забыть.
— Зато солдаты благодарны. Так увлеклись борьбой! Как мы с тобою в Омске.
— У нас в военное время одиннадцатичасовой рабочий день, а ты передохнуть им не даешь.
— Так это ж лучший отдых! Зато у тебя своя команда! В/Ч № 52328. Пять командных встречь и пять побед! Гордиться можно.
— Ну ладно. Продолжай, но согласовывай со мной. А в проходной будь осторожней, — закончил военинженер, вставая.
Вскочил и Виктор. Вытянулся в струнку:
— Слушаюсь, товарищ комбат!
А утром Главный инженер вызвал к себе начальника охраны.
— Ну, вот и дождались. Только что принесли пакет из Штаба Округа. Вызывают не в инженерный отдел к полковнику Третьякову, как всегда, а к какому-то заместителю начальника отдела тыла, генералу. И не только  меня, комбата, но и сержанта Званцева. Жди понижения в звании или отправки на фронт.
— Когда ж он успел нажаловаться?
— Там по ночам не спят, как и в наркоматах... Товарищ Сталин не терпит спящих.
— Когда явиться?
— Сейчас поедем.
Не ожидая ничего хорошего, они поехали в Штаб Московского военного округа.
К подполковнику Третьякову в инженерный отдел не заходили. Званцев привык в тому, что тот сидел в общей комнате с другими офицерами его отдела.
Когда же они нашли отдел тыла, в приемной их встретил адъютант в звании капитана.
— По вызову? — спросил он.— Генерал занят. Придется обождать.
Сидели молча. Адъютант за столом шелестел бумагами. Снимал трубку:
— Сейчас, товарищ директор, доложу. Генерал очень интересовался вами. Да, да! Вы все расскажете ему.
И через минуту снова:
— Товарищ замнаркома. Сейчас вас соединю. У генерала люди. Но с вами он переговорит.
Званцевы переглянулись.
Может быть, ночью этот замнаркома звонил сюда по жалобе Казанского из НИИ-20, и  теперь интересуется?
Наконец из кабинета вышли несколько гражданских лиц и с ними офицер.
Адъютант вскочил и скрылся в кабинете. Вернулся с пачкой бумаг в руках, пригласил:
— Войдите. Учтите, генерал не спал и не в духе. Постарайтесь поскорее. А я схожу ему за крепким чаем. Он только держится на нем, — доверительно закончил он.
— Так мы ж не сами... — начал было Виктор, но посмотрел на брата и замолк.
— Товарищ генерал! Разрешите обратиться? Военинженер III ранга Званцев в сопровождении сержанта по вашему вызову явился.
— В/ч 5238 ? — спросил генерал, не отрывая глаз от лежащих на столе бумаг.
— Так точно! При НИИ-627 !
— Так это вы? — посмотрел генерал на вошедших. — Вот не ожидал!
Александр только сейчас узнал злополучного генерала, неосторожно задержанного Виктором в кустах опушки Перловского леса.
“Ну, теперь не отвертеться, — подумал он. — Еще раз такое не прощают...
— Выходит, во второй раз, сержант... — продолжал генерал, и сердце у Александра упало, — ... я должен тебе благодарность объявить. Теперь за образцовую борцовскую команду. 5 побед! Спорт для тыла очень важен! Тебя б в разведшколу передать, чтоб ребят там подучил своим приемам, да военинженера не хочется обидеть...
— Разрешите, товарищ генерал? — в струнку вытянулся Виктор. — Не лучше ли было бы разведчиков к нам прислать? С моими борцами они скорее б научились.
— Пожалуй, дело говоришь, сержант. Тем более, что у вас и ковер для борьбы есть. На том и порешим. К военинженеру придет офицер из разведшколы.
На столе зазвонил Кремлевский телефон. Генерал схватил трубку:
— Начальник тыла МВО. Слушаю вас, товарищ Сталин, — а посетителям махнул рукой, чтоб уходили.

Глава четвертая. И слез Илья Муромец с печи... 
Под куполом был акробатом.
Упал. И жив остался чудом.
Встал богатырь, чтоб всем стать братом.
И посвятил себя он людям.
Весна Закатова
 
Виктор обладал редкой способностью находить замечательных людей. Заслуживал их внимания. И даже дружбы.
После знакомства с Илизаровым он явился к брату.
— Послушай, Александр, ты ведь член редколлегии журнала?
— “Изобретатель и рационализатор”. Состою там много лет.
— Я удивительного изобретателя нашел!
— Где откопал? Опять в Кургане?
— Нет. От тебя неподалеку. В новом цирке.
— И что циркач там изобрел?
— Способ паралитиков с поврежденным позвоночником ставить на ноги – изобретение?
— Еще какое! То было б чудом. Невольно вспомнишь Чингиз-хана. Как страшно он казнил трусов или непокорных. Переламывал им позвоночник и бросал в пустыне, беспомощных, не в силах двинуться. Обрекал на мучительную смерть.
 — А вот Илизаров хочет таких больных лечить, сращивать им позвонки. Для этого в институте возводят новый корпус.
— Причем же цирк и Илизаров?
— Нет, здесь совсем другое.
— И что же?
— Не хирург, а цирковой силач!
— Любишь ты разыгрывать и радуешься, когда поверят твоим небылицам.
— Нет-нет, Александр, в самом деле! Я говорил уже о нем с заместителем министра здравоохранения Семеновым...
— Ты и туда стал вхож?
— Спорт и физкультура нужны всем, особенно же нездоровым.
— И что сказал тебе министр?
— Замминистра считает, что поднять надо общественное мнение.
— О ком? О цирковом атлете? Так он, наверное, здоров, как бык.
— Теперь здоров. А  прежде – паралитик.
— Да кто такой, твой цирковой изобретатель?
— Валентин Дикуль. Чудо-богатырь. Не знаешь?
— Нет, слышу в первый раз.
— А надо, чтоб все знали про него. Он был акробатом. Под куполом работал. И упал оттуда. Разбился, позвоночник поломал. И ноги отнялись...
— А теперь силач? Кто ж вылечил его?
— Он сам. И в этом суть изобретения. Он все тебе расскажет. Тебя знает и просил вас познакомить. А ты помести статью о нем в журнале.
И Валентин Иванович Дикуль через некоторое время позвонил Званцеву и вскоре сам зашел. От нового цирка до писательского дома совсем недалеко.
Званцев встретил его в дверях. Невысокий, но широкоплечий, коренастый русский мужичек. На редкость, добрые глаза. Не подумаешь, что богатырь с картины Васнецова.
С подкупающей простотой он рассказывал о себе.
— Я в цирк влюблен с детских лет. И привязанности к нему обязан самой жизнью.
— Но так же и увечьем при падении из-под купола?
— Не будь этого, все в жизни у меня сложилось б по-иному. Не стал бы я таким, какой я есть.
— Так расскажите, если можно. 
— Боюсь наскучить вам.
Званцев усадил Дикуля в кресло у журнального столика, сам сел напротив, готовый жадно слушать.
— Поврежденный позвоночник вызвал паралич ног. Врачи вынесли мне приговор – “пожизненная неподвижность”. Не так я был напуган тем, что стал навек калекой, как тем, что теперь цирк для меня закрыт, и мне никогда не выйти на арену. И страстное желание на нее вернуться так меня воодушевило, что я, пока бездумно, стал искать путь к выздоровлению. И мне пришел на помощь цирк.
— Как цирк? Вы же разбились на арене! Вам бы подальше от него!
— Нет, что вы! Я цирку всем обязан, — так начал Дикуль простой и искренний рассказ.
А Званцев слушал и вспыхнуло его воображение. Он словно видел все, как это было.
Лежал недвижно человек, прикованный к больничной койке. Глядит упорно в потолок и напрягает под одеялом тело. Ни встать, ни сесть не мог. И предпочел бы лучше умереть, чем навсегда таким остаться... И продолжает силиться натужно, будто понимает тяжкий груз.
При виде этого забеспокоилась курносенькая мед- сестра и вызвала лечащего врача. Тот явился, молодой, уверенный в себе хирург.
Сначала издали понаблюдал, потом подошел к больному:
— Что с вами, Дикуль? Вам нехорошо?
— Нет ничего. Спасибо, доктор.
— Как ничего? Я вижу. Пот на лбу. Позвольте, вытру.   
— Занимался упражнением воли.
— Не забывайте. Вы – больной. Всякое напряжение вам противопоказано. Измерим вам давление.
Он наложил Дикулю манжету на руку, пульс нащупал фонендоскопом:
— Прекрасно! Как у космонавта. Прошу вас, не пытайтесь пересилить паралич. Это никому не удавалось. Пора смириться с новыми состоянием. У вас еще вся жизнь впереди. На свете много параличных. И все они живут. Освоите инвалидное кресло. И сможете передвигаться. Даже в соревнованиях участвовать.
— Я не хочу быть чемпионом среди калек. Мне надо в цирк вернуться.
— Помилуйте, Дикуль. Какой там цирк? Это все равно, что вам захотеть стать Гераклом, а мне вдруг – Гиппократом.
— Вы подали мне мысль. Вернуться в цирк Гераклом.
— Полно! Расшатались нервы. Вас навестит специалист. Но время вам поможет. А пока, прошу, поберегите себя.
И на другой день пришел к Дикулю психиатр, крепыш седой, в очках. Он сел на стул и весело спросил:
— Ну, как, циркач? По цирку, говорят, скучаешь?
— Это не скука, а желание вернуться на арену.
— На арену? — мягко переспросил профессор. — И в качестве кого?
— По-прежнему – артистом.
— А что ты делал там?
— Летал под куполом.
— Без сетки?
— Конечно, без нее!
— Вижу, настоящий был артист! Теперь, скажи мне без утайки, как вернуться туда хочешь? Я ведь профессор, вроде, как духовник. Мы все тебе поможем.
— Спасибо вам. Я в цирк влюбился еще в детстве.   Подрос, стал подражать гимнастам. Семья Чайковских. Я с младшими дружил. И восхищался тем, что люди там все могут!
— Что же? — заинтересовался психиатр.
— Показывают, на что способен человек. Будь это акробат, жонглер или фокусник. Невероятное достигается неустанной тренировкой, развитием мускулов, ловкости и воли. Я обязан туда вернуться. Позвоночник окружен мышцами. Их надо так развить, чтоб укрепили больной ствол. Накачивают же культуристы гирями завидную мускулатуру. Значит, и я могу своего добиться. 
— Корсеты в медицине есть. Ты хочешь заменить их мускулатурой? Но вот, гимнастики такой не знаю.
— В цирке все выдумывается вновь. И я, хочу хоть лежа на больничной койке, придумать сам систему упражнений. И вот без конца их пробую.
— С тобою не соскучишься, циркач. Хорошо б ты это в шутку...
— Нет, я всерьез.
— Ну-ну! Пока прощай. Наведаюсь к тебе еще.
В ординаторской психиатра ждал молодой хирург и озабоченно спросил:
— Ну как, профессор?
— Устойчивое маниакально-бредовое состояние. Нужны транквилизаторы, — уверенно ответило светило.
— Я позабочусь, — заверил лечащий врач.
Но Дикуль был не так уж прост. Корил себя, что лишнего наговорил. Чтоб не ослабить волю, от транквилизаторов отказался наотрез.
Через несколько дней все та же курносенькая сестричка в волнении вбежала в ординаторскую:
— Доктор, доктор! Ваш больной сгибает ноги.
— Дикуль? — воскликнул молодой хирург. — Не может быть! — и побежал в палату.
Но к Дикулю чинно подошел:
— Я слышал, вы согнули ноги?
— Я только пробую пока...
Врач откинул одеяло:
— Попробуйте при мне.
Нога в коленке чуть согнулась.
— Неужели из-за ваших упражнений?
— Я буду продолжать.
— Уймите вы его! — послышалось с койки слева. — Он так пыхтит, что мешает спать.
— Говорят, петух так силился снести яйцо. Чего старается? Все равно ничего не выйдет, — добавил больной справа.
— А я готов вам верить, — тихо произнес хирург.
— А раз поверил, доктор, будь уж другом. Мне нужны гантели. Для нагрузки.
— Да, если я их принесу, меня отсюда выгонят.
— Не выгонят! Скажи, мы на краю открытия.
— Сообщником хотите сделать?
— Соратником. Я ж не могу один. Пока гантели, а потом и гири. Я б не просил, когда бы не поверил сам себе.
— Стойкости у вас можно поучиться...
— А как у нас все выйдет, мы с тобою, доктор, Центр реабилитации откроем. Излечивать больных начнем.
— Не слушайте его. Он тронулся. Перевести б его в психушку. Петух ведь так и не снес яйца.
— Я вас попрошу, больной, быть поспокойнее. Не надо свар. Вы в больнице! — строго сказал врач.
А когда через неделю или две, Дикуль поднялся с койки и сделал несколько шагов, тот же сосед по койке восхищенно говорил:
— Ну, Валентин, и петуху, и нам у тебя учиться надо. А в Центре реабилитации ты нас, соседей не забудь!
— Не бойся, не забуду. Сам вас отыщу, — заверил Дикуль, и отлеживался долго.
Гири из цирка принесла жена, не веря сверкнувшей вдруг надежде. Помогли ее партнеры по арене. Самой такой тяжести не одолеть. А следом сюда просилась вся цирковая труппа.
Палата превратилась в гимнастический зал. Больничное руководство смотрело сквозь пальцы.
Молодой хирург яростно защищал новаторский  курс лечения. Доложить наверх, пока что, не решались. Заинтересованные врачи заходили в палату, пытались приподнять с полу гири и качали головами.
А Дикуль наращивал себе мышцы не только на спине у позвоночника. Сопалатники, по-прежнему прикованные к постели, смотрели на него с удивлением и надеждой.
— Что вышло из того, посмотрите вечером на представлении, — скромно закончил свой рассказ бородатый, с виду толстый, мужичек.
— И там увижу Геракла, кем вы хотели вернуться на арену?
— Зачем в чужих тысячелетиях нам занимать героев, на кого хотелось бы походить? Россия своими богата.
— Васнецовские богатыри?
— История богаче сказки. Но, как судья, порой несправедлива. Посмотрите, как по разному выглядит Петр I. То он кровавый деспот, самодур, сыноубийца, то Великий преобразователь, что Россию вздыбил и с европейцами поставил рядом. Забулдыга, весельчак, моряк, воитель, плотник... С характером покруче кручи.
— Выходит, что История, вроде, ветреной красавицы. Ей бы назад смотреть, а она косится на современность.
— Не побоюсь сказать, что служит ей. Власть меняется, История с ней тоже. Когда в Древнем Египте династия другой уступала место, то новый фараон старался все изображения предшественников уничтожить.
—Значит, Пушкиным быть надо, чтоб “Емельку Пугачева” не разбойником показать, а, вопреки официальной версии,—  вождем восставшего народа,  — сделал вывод Званцев.
— Другому “разбойнику” не повезло. Не помог Степану Разину роман Степана Злобина.
— Может быть, из-за песни, где Степан стал злодеем-Стенькой, княжну что в Волге утопил и в пляс пустился.
— Да, там не поется к чему стремилась его мятежная душа, — закончил Дикуль и заторопился в цирк. — Меня там пациенты ждут.
— Пациенты? В цирке?
— Я вас с ними познакомлю, если вы со мной  пройдетесь и останетесь на представление.
— Вы меня, Валентин Иванович, сегодня обогатили, — говорил Званцев по дороге к цирку.
— Да чем? — смутился Дикуль.
— Своей жизнью, упорством, волей, характером и взглядами.
— Ну, что вы, право! Я рассказал лишь то, что произошло на самом деле.
— Вот в том-то и дело, что это с вами было! А вам не кажется, что ваша жизнь сходна с легендой об Илье Муромце?
— Никогда не думал.
— В былине говорится, что Илья Муромец 33 года лежал недвижно на печи. Видно, от рождения был параличным. И в нем копилась внутренняя сила. Странники, радушно принятые его семьей, в нем эту силу пробудили. И он стал богатырем.
— Как будто, так.  
— И разница лишь в том, что, вместо странников свою силу вы пробудили сами.
— Вот не думал!
— И выходит, сказочные богатыри вам ближе, чем Пугачев или Разин. Никто не знает, каковы они были с виду.
— О Пугачеве не берусь судить. А Разин, как я думаю, был богатырем духа. А ростом, для меня, так выше крыши.
— Воображение у вас яркое, Валентин Иванович.
— Вот мы и пришли. Пройдем через служебный ход к тренировочной арене.
Она наполнена была водой, превращена в бассейн, и девушки-наяды здесь тренировались в синхронном подводном плавании. У них никак не получалось. Сердитый тренер кричал им со скамейки об их ошибках. Они покорно ныряли вновь, одно и тоже повторяя, пока не получилось четко.
— Нелегкая работенка! — заметил Званцев.
— Цирк – это тренировка, настойчивость, терпение, — ответил Дикуль.
Они сели, наблюдая за отработкой красивейшего номера. И Дикуль говорил:
— Вам покажу свои приборы с грузами на блоках, и больных, которых в цирке я лечу и ставлю на ноги. В том – мое призвание, людям помогать, как сам себе помог – еще одна моя задача! Представьте, мне грозят преследованием за незаконное врачевание без должного диплома и клятвы Гиппократа. Да если б то возможно было, я его самого поднял бы из древнегреческой гробницы.
Немного помолчали, наблюдая, как у девушек все лучше получалось.
— Приготовил номер, — продолжал Дикуль, —автомашину на плечах держать. А брат ваш, Виктор Петрович, пробивает в министерстве создание “Центра реабилитации”. И помещение отыскали близ Телецентра на улице Королева. Так нашлись окрестные жильцы, что протестуют. Видите ли: “Господ будет угнетать вид множества калек”! Как то назвать?
— Бессовестностью только!
— Преодолеть отсутствие врачебного диплома можно привлечением дипломированных врачей. Один уж есть, хирург, был лечащим врачом в нашей палате. Медицине – первое место. Я – не знахарь. Моя пусть будет лишь система упражнений. Я ни на что не претендую. А вечером, уже скоро, увидите для чего сюда стремился.
Они прошли по коридору. И Званцев встретился с  больными, что лежа в креслах, без устали поднимали гири, подвешенные на тросах через блоки. Они тоже лечилимь упорством у тренировочной арены.
— А начальство местное не протестует? — спросил Званцев.
— Напротив, гордятся этим. Они же циркачи, а не жильцы без сердца, которым все ж унять претензии придется. Спасибо Виктору Петровичу. Он своего добился. Помещение нам передали. Можно Центр создавать.
— Наш Виктор любую стену прошибет, чтобы достигнуть цели.
— Вам с вашим братом повезло, — отозвался Дикуль.
Он провел Званцева в зрительный зал с такой же ареной, как тренировочная, но без воды и окруженной амфитеатром мест для зрителей, которые уже появлялись.
Дикуль усадил Званцева в ложу для гостей.
Званцев с братом любили цирк. В детстве оба мечтали о цирковой карьере.
И сейчас он с удовольствием смотрел удивительные номера гимнастов, вспоминая, как профессор теоретической механики в Томске рассказывал на лекции студентам, что ходит в цирк познавать законы механики, и  цирковую выдумку считал вкладом в науку.
Восхищала дружба человека с животными. Даже звери охотно слушались его. Медведь, что в тайге заламывал охотника, здесь послушно ездил на велосипеде или плясал под дудочку, как парень на гулянке. И даже голуби слетались, садясь прелестной женщине на плечи. А лошади! О боевых конях звучат легенды, как и об отважных джигитах.
Но вот объявили гвоздь программы:
— Заслуженный артист республики Валентин Дикуль!
Служители в униформах с трудом вытащили на арену гири, штанги и чугунные шары.
Еще за кулисами Дикуль предложил Званцеву попробовать их на вес.
— Я бутафории не допускаю, — говорил он. — Все должно быть натуральным, как и под куполом, откуда падают не куклы... — и он улыбнулся.
Вслед за сложным сооружением, со спиральным желобом для скатывающихся шаров на арену выбежал... гигант.
В обтянутом трико, похожий на статую Геркулеса, скинувшего европейскую одежду... И ростом, словно выше крыши...
А где же Дикуль? Куда делся приземистый бородач?
Но это был, конечно, он! Его глаза, улыбка!
Стал весело, как с мячиками, играть с неподъемными шарами. Забрасывал их вверх на желоб. Налету подхватывал внизу и снова вверх бросал. Потом перешел на гири, старинные, по два пуда. Поднимал играючи, то одной, то другой рукой, то сразу обеими. А штангу, под которой тяжелоатлет согнется, с высоты над головой, бросал себе не шею. Все с подкупающей улыбкой.
На арену выкатили шар. Огромный. Он его едва руками обхватил и вскинул себе на грудь, как штангу. Поднял над головой и стал подбрасывать, словно тот не весил вовсе. И на арену бросил.
Шар развалился, и вышла из него прелестная женщина, Дикуля жена...
И голуби откукда-то взялись и сели ей на плечи.
Казалось, купол рухнет от оваций.
Вот ради этого цирковой артист живет и рвется на арену!
Зрителей всех до едного он покорил. А Званцева тем более.
Ведь он знал – это же вчерашний паралитик с переломанным хребтом!
Понятно, почему он так стремился на арену славы. Но ведь рядом близ тренировочной арены паралитики, такие же, каким он был, через блоки поднимают гири, чтобы на ноги вновь встать. Лежали рядом хоккеист и балерина. Для них он не только исцелитель, но добрый друг и вдохновляющий пример. Перед представлением служители выкатывали кресла в зал,чтобы инвалиды в деле увидели своего Дикуля.
Идя за кулисы проститься с Дикулем, Званцев прошел мимо балерины. Улыбнувшись, она ему сказала:
— Вот теперь мечтаю о тридцати двух фаэте.
Должно быть, Дикуля смотрела в первый раз.
Придя домой, Званцев не мог с Дикулем расстаться.
Все думал о том, что видел, о беседе с ним. И настолько сам проникся его героями, что написал балладу о Степане Разине, каким его представлял Дикуль, чтоб подарить при случае:
ГРОЗА ЦАРЕЙ
баллада
С похмелья хмурый туча-тучей 
Выходит грозный атаман. 
А нравом был он кручи круче, 
Сын Дона и Степи – Степан. 
 
И ростом словно выше крыши, 
В плечах – саженная сажень. 
При нём вокруг всё тише тиши. 
И день-деньской он ждёт свой день. 
 
Казак собрал из беглых войско, 
Ярмо чтоб бросить воевод. 
“За правду, братцы, стойте стойко, 
Взял б волю-вольную народ!” 
 
Но не было в  достатке злата. 
Пошла за ним голь-голытьба. 
Один мушкет на два-три брата. 
Из пушек шла по ним пальба. 
 
Замолкли царевы царь-пушки. 
В дыму блеснул штыков оскал. 
На поле – словно птичьи тушки... 
Он горе-горькое познал... 
 
На плахе рук и ног лишился, 
Потом и буйной головы. 
Но даже в смерти не смирился. 
Гремит в раскатах гром грозы... 
 
Так почему ж о нём осталась
Одна лишь лживая молва?
Как будто, он топил красавиц?
И цель его – разбой,  гульба! 
  
С тех пор прошло немало лет. Центр реабилитации на улице Королева обрел заслуженную славу, и пациенты счастливы всегда, встречая внимательного, ласкового академика Дикуля.

Глава пятая. Все-таки полет! 
Сменил небес голубизну
Он на морскую глубину.
Над дном, как над землей, “летал”,
Как он о том всегда мечтал..
Александр Казанцев (Брату)
 
Зимой 1984 года ошеломленный Александр Званцев держал газету “Московская Правда” с фотографией обнаженного человека на снегу у проруби с аквалангом в руках. Вокруг толпились люди в шубах.
Подзаголовок гласил: “Восьмидесятилетний мастер спорта Виктор Званцев, готовится к погружению.”
Александр отложил в сторону газету и позвонил в  Мытищи.
— Зачем тебе это нужно? — начал он, услышав голос брата.
— Газетку увидел? 
— Позировал перед фотокамерой у проруби и мне даже не сказал!
— Ты стал бы возражать, а это ведь реклама важнейшего вида спорта! А реклама – двигатель прогресса!
— Ну, не прогресса, а торговли. У тебя что? Не покупают путевки в твой подводный лагерь в Судаке?
— Нет. От желающих отбою нет.
— Ты хочешь повторения с вязальной спицей? У нас с тобой будет разговор.
— Поговорим, поговорим... Ты обещал мне книжку для главного архитектора Крыма. Он должен разрешение дать на строительство дома для лагеря. Не все нам жить в палатках. Я принесу тебе проект. Оригинально очень! Как будто, к берегу причалил пароход.
— Приезжай. Посмотрим твой корабль на суше. Книжку приготовил. Но о проруби забудь!
— Слушаюсь, товарищ комбат!
Несколько лет назад председатель клуба подводного плавания “Дельфин” Чернов, друг Виктора, обратился к нему:
— Ну, Виктор Петрович, выручай... Не все тебе погружаться в бассейне Сандуновских бань, завоевывай Черное море.
— Раз Черное, оно – твое.
— Тебе его передаю, на глубину двадцать пять метров. А ниже  – сероводород. И жизни нет. Туда не погружайся.
— Все глубже, чем в бассейне или даже в Волге. Так что на Крымском побережье будет?
— Наш летний лагерь клуба “Дельфин”, в Судаке, близ Дома отдыха Московского энергетического института.
— МЭИ! Там племянница училась. А ректором стала Голубцова Валерия Владимировна. В войну ее пророчили парторгом ЦК к нам в институт, где я командовал охраной, а брат был Главным инженером.
— То было уж давно и все переменилось. А ты к чему ведешь?
— К вопросу о питании.
— Мы пока не все решили. Договариваемся с военными о полевых кухнях. Поваров наймем.
— Зачем? Рядом Дом отдыха МЭИ. Будь там, как прежде, Голубцова, я бы в миг договорился.
— О чем?
— Чтоб взять лагерников на курсовки. Они их оплатят.
— Это мысль! Мое еврейское начало подкачало. Попробуем сделать, как ты сказал.
— Без меня?
— Твоя забота – Крым. Москва – на мне. В начальники тебя не производим. Будешь представителем “Дельфина”. Это выше. И должен стать душой подводников и заразительным примером. А в случае чего их отстоять.
— Когда договариваться будешь о курсовках, пусть питание в котлах и посуду доставляют в лагерь. Мы возвратим все в чистом виде.
— Вот видишь, ты проявляешь уж заботу. Мы знали, кому поручить дело!
С МЭИ по совету Виктора удалось договориться. И на Крымском побережье близ Судака возник палаточный лагерь.
Лейтенант с пограничной заставы, увидев оживление на берегу, палатки, акваланги, ласты, сразу объявил лагерь незаконным вблизи морской границы.
И Виктор тотчас же явился к строгому усатому капитану. Тот принял его сухо:
— Кого вы представляете?
— Клуб “Дельфин”.
— Какой страны?
— Конечно, не турецкой. СССР!
— Документы.
— Виктор достало непромокаемый бумажник, чтоб с ним можно было плавать под водой, чем вызвал лишние подозрения.
Суровый капитан стал их разглядывать:
— Мастер спорта? Судья Всесоюзной категории?
— Так точно.
— А по армии?
— Сержант. Командовал охраной военного объекта, как и вы.
— Объект – объекту рознь. У нас объект – все побережье. Так какого же вы вида спорта?
— По классической борьбе. До парашютного осталось три прыжка, да ногу поломал...
— И сами боритесь?
— Конечно! Я вижу, и вы боролись.
— Как вы догадались?
— Да шея у вас борцовская. Наверно, средний вес?
— Да, средний. Подождите, как фамилия-то ваша? Званцев? Как будто слышал.
— Я вел школы борьбы во многих городах и ваших пограничников готов поучить нашим приемам. Им в вашем деле полезным может оказаться.
— Подумать надо. Так вот, о вашем лагере. Он в запретной зоне. Ведь под водой границу преодолеть – пустяк.
— Но проходчиков-аквалангистов вылавливать ваше дело?
— Разумеется.
— Так присылайте к нам ваших ребят. Мы научим погружаться.
— И об этом подумать стоит, — потеплел капитан.
— Ведь, правда же! Стране нужны подводники?
— Конечно!
— Так мы их готовим в море, а не в Сандуновских банях.
— Ладно. Хоть не обратились вы по форме, но работу лагеря я разрешаю. Один из пограничников постоянно будет с вами, следить за погружением... и сам погружаться. Мы будем их менять.
— Будет исполнено, товарищ командир. Разрешите идти?
— Вижу военный строй, сержант, вы не забыли. Идите. К вам придает мой лейтенант. С ним обсудите детали. А насчет борьбы я сам приду.
— Есть! — отрапортовал Виктор, круто развернулся и строевым шагом вышел из казармы.
Но на этом злоключения подводного лагеря не закончились.
— Виктор Петрович! Беда! — вбежал в палатку Виктора дежурный по кухне, профессор математики МЭИ.
— Что приключилось? — вскочил заснувший было после обеда Виктор Петрович.
— Лагерь закрывают. Совсем. За антисанитарию. Сейчас была сама главный санинспектор Крыма. Непреклонная такая дама.
— Почему меня не позвали.
— Она нарочно неожиданно нагрянула. А вы спали...
— Думаете, я могу лагерь проспать? Где она?
— Очень торопилась. Умчалась в Симферополь.
— Профессор, вы ведь на машине?
— Да, она здесь неподалеку.
— Тогда, сейчас же едемте за ней.
— Но я ведь дежурю по кухне. Мы как раз мыли в море грязные тарелки. И это ее особенно возмутило. Не дай Бог никому такой супруги!
— Поехали, профессор! На кухне вас подменят, “раз дело до петли доходит”.
Москвич подъехал к лагерю, где ждал Виктор. Он  сел рядом с профессором, и они помчались.
И пыль стелилась следом, как в небе облачко над ними, пока не выехали на шоссе.
В Симферополе остановились у санинспекции Крыма.
Виктор сосредоточенно молчал всю дорогу, обдумывая тактику беседы, и только выходя из машины спросил профессора:
— Как ее зовут?
Профессор развел руками.
— Эх, нет у вас к женщинам подхода. Математика  мешает.
— Нет, почему же? — обиделся профессор. — Я женат. А среди видных математиков известны женщины. К примеру, Софья Ковалевская...
— Ну, может быть, и санинспектор Софья... Спрошу у секретарши. Спасибо вам, профессор. Вы водите машину на отлично.
— Успеха вам, вернее всем нам. Я буду ждать.
Виктор вошел в дом. За столом сидела хорошенькая секретарша,  собираясь домой, “наводила марафет”, любуясь собой в карманное зеркальце.
— Я из Москвы, — объявил Виктор. — Мне срочно нужен главный санинспектор Крыма.
Секретарша кивнула на запертую дверь.
— Она только что вошла. Вернулась из поездки. Устала очень. Едва ли примет вас. И рабочий день кончился. Я ухожу.
— В войну с усталостью мы не считались. Товарищ Сталин вызывал и ночью...
При этих словах секретарша вскочила и молча скрылась за дверью.
Виктор вошел в кабинет. За столом сидела дама средних лет с короной кос на голове.
— Издалека, устали? Я тоже только что с дороги. Вся в пыли. Садитесь, прошу вас, — пригласила санитарный врач.
— Устали вы, а я проспал, пока вы инспектировали берег.
— Проспали? В самолете?
— Нет, в палатке, мимо которой вы прошли разделывать нашего профессора на кухне.
— Какой профессор? На какой кухне?
— Профессор математики МЭИ. Он был дежурным по лагерю и мыл тарелки в море, а вы его накрыли.
— Да разве это дело! — возмутилась врач.
— Конечно, не профессорское, — согласился Виктор. — Но профессор математики он в МЭИ, а у меня шофер, когда гнались за вами. В лагере ж – подводник, как и все.
— Так вот откуда вы!..
— А вы думали, что из Кремля от товарища Сталина, как доложила секретарша? Она меня не поняла. Я с ним вижусь у Кремлевских стен лишь на физкультурных парадах. Я на него смотрю, а он глядит на нас...
— А вы шутник! — улыбнулась санинспектор.
— Какие тут уж шутки, когда испуган жутко.
— Что могло вас так напугать?
— Закрытие вами лагеря за антисанитарию. А это ведь лагерь любителей проводного плавания!
— Меня не интересует назначение лагеря, где нарушаются санитарные нормы, — стала строгой дама.
— Договориться можно и о том, и о другом.
— Договариваются дипломаты, а я – санитарный врач и охраняю прибежище здоровья всей страны.
— Мы делаем одно и то же дело! Здоровье всех и наша цель.
— Для этого вы отравляете целительную воду?
— Профессор оплошал с грязной посудой. Отныне будем мыть лишь в родниковых водах.
— Зачем же в родниковых? Можно и в колодезной. Но сливать в море только через отстойник.
— Вот видите! Мы говорим уже о деле.
— Но я запрет снять не намерена. В лагере нет туалетов.
— Ну что мы говорим все о какой-то грязи!
— О чем же говорить? О чем же более возвышенном вы предпочтете?
— Конечно! Скажем, о полете.
— О полете? – удивилась врач.
— Вы когда-нибудь летали?
— В командировках. На самолете пару раз.
— Нет, нет! Без машин. Подняться в воздух и лететь.
— Да, что я птица?
— Много больше. Вы – человек! И даже женщина!.. А это выше.
— Сейчас об ангеле он вспомнит, — пошутила санинспектор Крыма.
— Нет, ангелов оставим в покое. Я говорю вам о самом своем сокровенном. И вас хочу спросить. В детстве, во сне вы не летали?
— Ну, может быть во сне...
— И я летал! Какое наслаждение! Вы помните свои ощущения в полете? Летишь свободно над землей, а люди там внизу указывают на тебя пальцем. Меня всю жизнь преследовали эти ощущения, и я все пытался. Ведь существует левитация! Каким-то людям удается преодолеть свой вес. Я прыгал с парашютом, в затяжном прыжке. Но это лишь падение, а не полет. Хотел стать йогом. Брат познакомил с теорией Бровкова, с обнулением масс, когда вибрацией тела в резонанс с колебаниями вакуума, можно уничтожить вес и вверх взлететь. Неужели вам бы не хотелось?
— Зачем мечтать о невозможном. Но, чувствуется, вы увлечены и, кажется, увлечь способны.
— Я просто хочу вам рассказать, почему я здесь.
— Но база планеристов в Коктебеле, а не в Судаке.
— Это все не то! Это не взлет свободный, без крыльев, своих или чужих. А я мечтал о своем полете!
— И вы познали секрет левитации? — всерьез заинтересовалась санитарный врач.
— Левитация преодолевает не просто вес, а недостаток атмосферного давления, не позволяющего человеку всплыть, как в воде взлетает пробка.
— Я не хотела бы стать пробкой, чтобы подняться в воздух.
— И не надо! Не вас надо изменить, а воздух.
— Не понимаю вас. Хотите на другой планете?
— Зачем же на другой? И на Земле есть среда, более плотная, чем воздух. Вы никогда не смотрели на рыб в аквариуме? Они же ведь над дном летают. И более легко, чем птицы.
— Никогда такое в голову не приходило.
— А мне пришло. И я отправился в подводный клуб “Дельфин”. И мечту жизни осуществил. При первом же погружении над дном летал, поднимался на любую высоту.
— Однако! — только и могла вымолвить санитарный врач.
— А вы никогда не погружались?
— В юности, да и теперь плаваю, как попаду на побережье. Но не ныряю. Боюсь все косы замочить. За ними уход особый нужен.
— У нас резиновая шапочка найдется. Я вам устрою погружение. Узнаете не только ощущение полета. Вас захлестнет восторг и наслаждение. Попадете в мир другой планеты. Иной ландшафт, иные звери. Они летают стайками рядом с вами. Солнечные лучи просвечивают сквозь зеленоватую толщу и делают все сказочным вокруг. На земле, то есть на дне, копошатся причудливые существа. А растительность какая! Тонкие стебли тянутся вверх и колеблются, как в гареме танцовщицы, завораживая вас. Прошу вас, погрузитесь, хотя бы раз! Не откажитесь от неземной радости!
— Помилуйте, а ведь вы сирена.
— Ну что вы! Она ведь оглушает.
— Нет, я имею в виду не сигнал тревоги, а птицу Сирень. Сладкие все песни птица распевает. Кто ту птицу слышит, все позабывает...
— Это из оперы “Садко”.
— Это предания на всех языках мира.
— Так хотите побывать в сказке?
Собеседница Виктора задумалась:
— А я не слишком стара для этого?
— Что вы! Вы же, не задумываясь, купаетесь в море!
— Меня не поднимут на смех?
— Кто? Наши? Да они в лепешку разобьются, чтоб вы ощутили счастье под водой.
— Тот же ваш профессор.
— Он здесь у вашего подъезда. Вы его уже очаровали, когда отчитывали за мытье посуды в море.
— Правда? А мне казалось совсем наоборот...
— Наоборот все будет после погружения. Итак, вы согласны? Такой случай может не представиться больше.
— Эх, да куда не шло! Заеду завтра к вам проверить как вы моете посуду.
— Сегодня же отроем отстойник. И отводной канал со шлюзом для спуска воды в море, на дне которого живая сказка.
— Ладно. Там увидим, какая сказка. А утону – сочтут, что утопили.
— За вас я жизнью отвечаю.
— Вы еще и рыцарь?
— Сервантес Дон-Кихота с меня писал.
— А я не сразу догадалась! А может быть барона Мюнхаузена?
— Решите после погружения. Завтра?
Она кивнула, улыбаясь.
— До свидания. Поеду готовится к вашему приезду.
— О туалетах не забудьте. До свидания, “Подводная птица-Сирень”, — и она протянула руку, а он ее поцеловал.
После возвращения Виктора, подводники воспрянули духом и усердно отрывали ямы и придумывали затворы на отходных каналах.
А днем она приехала.
Ее всем лагерем встречали, как даму королевской крови.
В палатке она переоделась. И вышла, как курортница на пляже.
Виктор ей вручил акваланг, проводные очки и заплечные баллоны со сжатым воздухом. Учил, как пользоваться всем этим.
Сел вместе с ней на ожидавший катер, и они отъехали от берега. На всякий случай сам был в акваланге. Хотел спуститься вместе с нею. Но она запротестовала.
— Нет-нет! Я одна! Хочу почувствовать себя царицей моря.
— А главное, способной взлетать, — напутствовал Виктор, вручая ей конец фала, закрепив на ее поясе. — В случае чего. Дерните два раза.
— Отправляете на дно, как собачку на поводке.… Не беспокойтесь. Я не из трусливых.
— Помните. В воду прыгать спиной вперед.
— Как странно, — сказала она, но из-за надетой маски ее уже не слышали.
Виктор тоже был не трус, но за гостю волновался. Следил, как выпускали фал, готовый тотчас прыгнуть в воду.
Фал выпускали и снова выбирали. Аквалангистка–новичок, должно быть, наслаждалась погружением и плавала туда и обратно. Но задержалась слишком долго. Виктор не выдержал, прыгнул в воду, а над ее поверхностью появилась резиновая шапочка.
Когда он всплыл, она сидела в катере, освободясь от  снаряжения, шапочку сняла и распустила роскошные косы, казалась совсем юной.
При виде его укоризненно покачала головой:
— Я б вам выговор влепила за непослушание, если б не была так благодарна за полет над сказочным царством морского дна. Птице Сирень надо поучиться, как о сказке петь.
— Значит, это был все таки полет?
— Полет, полет не сомневайтесь! Вчера вам не хватило слова “упоение”. Я упивалась легкостью, свободой. Насколько рыбам легче, чем нам. Куда там птицам! Говорят, млекопитающие: киты, дельфины – существовали прежде на суше. И перешли жить в море. Я понимаю доисторических их предков!
Катер пристал к берегу. Их ждал профессор.
— Сооружения готовы. Хотите осмотреть?
— Сейчас переоденусь. Боюсь, у меня не слишком строгий вид.
И озорно мотнув косами, скрылась в отведенной ей палатке.
— Какая обаятельная женщина! — вздохнул профессор.
Виктор с ехидцею заметил:
— Должно быть, математика не слишком точная наука...
Профессор не стал спорить.
После отмены главсанспектором наложенного санитарного запрета, Виктор с профессором провожали ее до машины. Когда та двинулась, новая подводница непонятно крикнула через окошко:
— А все-таки полет?
  
Конец девятой части

Часть десятая. МНОГОМЕРНОСТЬ
  
Живем царями на планете.
А рядом тайно и незримо
Еще другой есть мир на Свете.
Мы каждый миг проходим мимо...
Александр Казанцев
  
Глава первая. Единомышленники
Хоть языки и жизнь различны,
Но мысли общие роднят.
А вот  для “них” мы неотличны:
И, как бы, дикарям родня.
Александр Казанцев
 
В первый раз молодой французский ученый Жак Валле приезжал в Москву для участия в Московском международном математическом конгрессе. Тогда же он непременно хотел познакомиться со Званцевым. Но писатель был на даче, тогда еще в Абрамцево, и встреча не состоялась. Они обменялись лишь несколькими письмами.
Молодой ученый переехал в США, защитил в Калифорнийском университете диссертацию, стал доктором наук и видным специалистом по наблюдениям за спутниками Земли, искусственными и... неопознанными, прозванными в народе “летающими  тарелками”, внося свою лепту в новую отрасль знания — уфологию. Космическое их происхождение многими не ставилось под сомнение.
Но не ослаб интерес американского ученого, теперь уже известного, к писателю, впервые на весь мир всерьез заявившего, что взрыв 1908-го года в тунгусской тайге был вызван не падением метеорита, а гибелью там космического корабля с другой звезды, и контакт тогда с инопланетянами трагически не состоялся.
Но встреча единомышленников с разных континентов все же состоялась, хоть и через много лет после первой попытки.
Домой к Званцеву вошли: элегантный седеющий джентльмен, очаровательная, воздушная, источающая аромат дорогих духов леди, корреспондентка парижской газеты “Фигаро”, и скромный, по сравнению с ними, молодой человек, переводчик из Интуриста.
Он сказал Званцеву, что Жак Валле собирается вместе с ним, переводчиком посетить местности, где наблюдались аномальные явления, расспросить свидетелей, самому оценить достоверность и характер ими увиденного.
— Что вы думаете, Александр, — через перевод спросил гость писателя, — о неопознанных летающих объектах, как назвали их, не найдя им объяснения. У меня собраны любопытные факты: наблюдения и контакты с загадочными пилотами в девятнадцатом веке. Интересно, что люди видели только то, что им знакомо. “Летающие  тарелки” им казались воздушными шарами. Из корзин, воздушных шаров, якобы, выбрасывались якоря, волочась по земле и задевая за предметы. Пилоты, общаясь с людьми, объяснялись на английском языке, без помощи, неизвестной тогда телепатии. Называли себя исследователями из другого мира, внушая страх и опасения.
— Такие наблюдения были и много раньше девятнадцатого века, — вступил Званцев. — Плутарх в древнеримские времена сообщает о серебристой бочке, возникшей в небе между двумя враждующими воинствами, заставив их в страхе разойтись. А еще раньше писцы, как называли в Древнем Египте ученых, записали иероглифами, что при фараоне Тутмосе Третьем звезда с неба спускалась на землю.
— Да, похоже на то, что люди видят то, что им ближе всего или что в состоянии объяснить.
— Миль пардон, — вмешалась корреспондентка “Фигаро”. — Позвольте задать вам обоим от имени моих читателей вопрос: Неужели можно всерьез говорить о межзвездных полетах, зная, что расстояние между населенными мирами, если бы они были, исчисляется десятками, а то и сотнями, световых лет. Какой безумец согласится истратить половину своей жизни на путешествие в один конец, отказавшись от близких, от общения с женщинами, как бы, давая обет безбрачия, и вернуться к концу жизни, возможно, ни с чем? Ведь при всяком расследовании произошедшего следует исходить из принципов римского права: ”Кому это выгодно?” Какая и кому выгода от таких полетов?
— Мадам хочет сказать, что звездонавтам нет никакого смысла совершать звездные рейсы? — переспросил переводчика Званцев.
— Именно это хотели бы знать мои читатели, в основном, здравомыслящие французские буржуа.
— Соотечественники мадам, сделали немалый вклад в науку. Достаточно вспомнить предшественника Эйнштейна математика Пуанкаре, еще раньше отца и сына Паскалей, Пьера Ферма и, конечно же, Пастера, давшего людям сыворотку против бешенства, или доктора Мерсенна, открывшего в Париже сыворотку от чумы. Рискуя жизнью, он привил себе страшную болезнь, чтобы проверить действенность найденного им средства.
— Вы неплохо знаете, мсье, историю французской науки.
— Я знаю, мадам, историю мировой науки и вклад в нее ваших самоотверженных соотечественников.
— Не сочтите это за дамский каприз, но я не вижу связи между моими вопросами и великими учеными.  Они рисковали, чтобы спасать людей, а кого спасет межзвездный полет неизвестно куда и зачем? Во имя чьей выгоды?
— Я могу ответить вам, мадам. Выгодно науке, людям для расширения их познания.
— Я внесу некоторые уточнения, Александр, — вмешался Валле. — Моя коллега не учла “парадокс времени” Эйнштейна. Звездонавты не станут стариками за время полета. Состарятся те, кто провожал их в звездный рейс.
— Я не хотел усложнять вопроса. Речь шла о целесообразности самих рейсов.
— Боже! — воскликнула парижанка, заглянув в изящную сумочку. — Я забыла включить магнитофон!
— А нам так надо поговорить, — сказал Валле. — К сожалению, на планетах солнечной системы жизни, тем более разумной, видимо, нет. Можно лишь подозревать, пока бездоказательно, что она была, быть может, когда-то на Марсе. И вы могли бы услышать мнение по этому поводу нашего видного ученого, планетолога, если бы Александр согласился сопровождать нас на встречу с ним ваших астрономов в институте имени Штернберга, временно прервав нашу беседу. Мы непростительно запоздали к вам, а увидеться с Карлом Саганом мне, да и вам, необходимо.
— Каким временем мы располагаем? — спросил Званцев.
Валле посмотрел на часы:
— Сорока минутами, а нам еще нужно добраться до обсерватории. А завтра утром я улетаю в Петрозаводск, а мадам – в Париж. И мы не обсудили еще самого главного.
— Жак! Где вы воспитывались? Это невежливо по отношению к нашему любезному хозяину! — запротестовала журналистка.
— Не беспокойтесь, мадам, — заверил Званцев. — Я с удовольствием встречусь вместе с вами с Карлом Саганом. Институт имени Штернберга недалеко отсюда, и я еще успею показать вам Москву с птичьего полета.
— Мадам удивляется, что у вас есть свой геликоптер, — с улыбкой сообщил переводчик. — Признается, что ужасная трусиха и ни за что не полетит.
— Успокойте мадам. Я отвезу их в институт имени Штейнберга в обычной машине, а по пути остановлюсь на площадке, откуда с большой высоты, видна Москва.
— Ваша рыцарская вежливость может сравниться лишь с вашей приветливостью, — мило улыбнулась парижанка.
Через 15 минут Званцев привез своих гостей и переводчика к площадке напротив возвышавшегося поодаль нового здания Университета, на территории которого в парке размещался астрономический институт имени Штернберга.
Званцев остановился напротив балюстрады площадки, где стояло еще несколько машин. И, выйдя с переводчиком, сидевшим рядом с ним, открыл заднюю дверцу машины, предлагая французам выйти.
— Мерси! — сказала парижанка, опираясь на его руку и выпрыгивая первой. — Как жаль, что вы отказались от своего геликоптера. Так хотелось ощутить себя в полете.
— Вы же не хотели этого, — с улыбкой напомнил Званцев.
— Ах, Боже мой! Я не подозревала, что вы сядете за штурвал. Кроме того, мало знать французский язык, как  наш милый переводчик Николя. Надо еще понимать “женский язык”.
— Тогда я обещаю вам ощущение полета.
Подошел Валле.
— Ваш Университет смотрится отсюда отлично, — восхищенно сказал он. — Когда я приезжал на математический Конгресс, его еще не было.
— Как и астрономического института, куда мы сейчас проедем, — ответил Званцев.
— А где же полет? — тормошила переводчика француженка.
— Подойдемте к балюстраде, — предложил Званцев.
— Какая прелесть! — всплеснув ладонями, воскликнула она, первой подбежав к перилам. — Я лечу, лечу! — и она шутливо замахала руками, как крыльями.
— Вид на город превосходен, как на Париж с Эйфелевой башни, — заметил Валле. — Даже в Нью-Йорке со 102-го этажа Импайер-стейт-билдинга город выглядит скоплением прямоугольных столбов без претензий на красоту. Здесь ваши стремящиеся ввысь дома вокруг центральной части города подобны сторожевым башням старинного Кремля.
— Это великолепно! — восхищалась его спутница. — Но что это за железное сооружение справа над лесом?
— Лыжный трамплин, — объяснил переводчик. — Я по нему спускался. Зимой.
— И вы были летающим лыжником? Здесь все летает. Вы – чудесный малый, Николя!
— А теперь полетим к астрономам, — предложил Званцев.
— Вы все-таки вызвали свой геликоптер?
— Если мадам угодно так называть мою машину. Вскоре они входили в конференц-зал института имени Штернберга.
Званцев отлично помнил этот зал, где астрономы громили его гипотезу о тунгусском метеорите.
Он сидел тогда во втором ряду рядом с приятной девушкой, аспиранткой или научной сотрудницей, держащей в руках его книжку рассказов с крамольной гипотезой. Соседка подняла руку, попросив слова, а он подумал “Вот кто заступится за меня! Какая храбрая! Против всех авторитетов!” И горько разочаровался. Она встала с места и, стоя, упрекала его за научную необоснованность гипотезы. Раскрыв его книгу, она показывала ее аудитории. “— Рядом помещен рассказ “Марсианин”, который я с удовольствием прочла. Почему бы автору не писать такие рассказы, а не вторгаться в чуждую ему область?” Взволнованная, она села, и не зная Званцева в лицо, спросила его, как соседа: “— Разве это не так?” 
— Не так, — твердо ответил Званцев. — Рассказ “Марсианин” не имеет никакого научного обоснования. 
— Вы так думаете?
— Уверен, — сказал он, вставая, приглашенный на трибуну ответить своим оппонентам. Он никогда не видел, чтобы лицо человека покрывалось такой пунцовой краской, как у его милой соседки.
Но это было давно. Гипотеза его не забыта, аргументы же против нее со временем поблекли.
Теперь на трибуне стоял статный американец с мировым именем и, как планетолог, показал малую вероятность встретить жизнь на планетах Солнечной системы.
Дойдя до кольца астероидов, он однозначно определил их как обломки погибшей планеты и, по существу присоединился к поддержанному Нильсом Бором допущению, что планета могла быть разрушена взрывом океанов, вызванного термоядерной войной ее обитателей, хотя, может быть, он и не читал роман “Фаэты”.
— Подсчитано, — с горечью заканчивал он свое выступление, — что у нас на Земле ядерных боеголовок хватит 14 раз уничтожить все живое на планете. Но зачем 14, когда хватит и одного раза? — и, подняв сжатую в кулак руку, покинул трибуну.
Два видных американских ученых встретились в Москве в кабинете директора Государственного астрономического института имени Штернберга (ГАИШ).
Планетолог Карл Саган, был рад увидеть своего соотечественника Жака и обсудить с ним проблему неопознанных летающих объектах, считая, что ею необходимо заняться большой, серьезной науке.
И два американца, француз и немец, по происхождению, заговорили на английском языке.
Сопровождающие Жака Валле Званцев, корреспондентка “Фигаро” и переводчик (только с французского) тактично не заходили в кабинет, покинутый и самим директором, и не принимали участие в их оживленной беседе. Званцев был доволен высказанной в зале поддержкой знаменитым ученым его трактовки кольца астероидов. И когда ученые после беседы выходили из кабинета, он к Карлу Сагану по-немецки:
— Если вы, герр Саган, не забыли языка своих предков, то позвольте поднести вам, в знак согласия с вами, свой роман “Фаэты” на немецком языке, написанный под влиянием встречи с Нильсом Бором, — и он вручил американцу изданную в Германии книжку.
— О! Мистер Звантсев? Тунгусс метеоритка, — с трудом произнес тот по-русски. — О’кей! О’кей! Вери гуд? — и потряс Званцеву руку.
Американские ученые, довольные друг другом, распрощались.
— Боюсь, что нам уже пора в отель. Самолеты у вас улетают так рано, — вздохнула парижанка.
— Я доставлю вас в отель на своем “геликоптере”, — с улыбкой заверил Званцев.
— Тогда можно пройтись здесь по чудному парку. Вы еще немножко поспорите с Жаком. И луна всходит.
Они завернули за угол здания. Над деревьями возвышался белый купол обсерватории. В небе зажигались первые звезды. Может быть астрономы, только что слушавшие Сагана, уже припали к своим телескопам, чтобы искать в звездной бездне разумные миры, наблюдать их. Шли тесной группой, чтобы слышать перевод.
— Итак, — глядя на звезды, начал Валле, — Карл Саган подтвердил, что мало надежд на пришельцев с ближних планет. Лететь к нам из разумных миров нужно десятки, а то и сотни световых лет. Если бы за сотни лет наблюдений неопознанных летающих объектов были десятки, появление дальних космических разведчиков можно допустить. Но когда их  миллион, и много фото “объектов в небе”, это ставит в тупик.
Над деревьями всходила полная луна. Все вокруг становилось странным, необычным.
— А что, — глядя на нее, говорила журналистка, — если у них базы на обратной ее стороне?
— Но до Луны им так же далеко, как до Земли, — возразил Валле. — Должны быть где-то ближе.
— Но где? В Гималаях? В сказочной Шамбале?
— Не думаю, — сказал Званцев. — Скорее всего, наш друг Жак обратился к “Теории подобия и многомерности Вселенной”, на чем зиждется кристаллография.
— Вы прочитали мои мысли, Александр. Действительно, приходится вспомнить, что Вселенная не трехмерна...
— И базы пришельцев не в световой бездне, а совсем близко от нас, — продолжил Званцев. — И мы, возможно, порой ходим по этим базам, не замечая их.
— Да, — подтвердил Валле, — в параллельном мире, существующим вместе с нашей на одной Земле.
— Пардон, друзья мои! — вмешалась журналистка. — Я рассчитывала побывать на рыцарском поединке или, по меньшей мере, на корриде, а гуляю с заговорщиками, слышу пароль ”кристаллография”. Я признаю кристаллы только в кольцах или ожерельях, — и она полюбовалась в лунном свете на свои украшенные пальцы.
— Мадам, — мягко вступил Жак Валле, — мы все объясним вам. Нам с Александром удалось без слов понять друг друга.
— Моим читателям нужны слова, весомые и убедительные, а не чуткое общение под луной влюбленных, хотя бы в науку.
— Надеюсь, мадам, вы найдете такие слова, чтобы представить нашу Вселенную не трехмерной, как угол комнаты, а одиннадцатимерной, — огорошил даму Званцев.
— Вы хотите развеселить меня, мсье? Жак, будьте мужчиной, заступитесь за меня.
— Уверяю вас, он говорит совершенно серьезно, — уверил Валле.
— И он всерьез хочет разрубить меня на одиннадцать частей?
— Что вы, мадам. Я не столь кровожаден. Речь  идет, как бы, о совмещенных изображениях. Надеюсь, вам приходилось видеть такое двойное, а то и тройное на экране телевизора?
— Разумеется, — поморщилась француженка. — Если старье и надо ручки вертеть, подстраиваться.
— Вот, вот! — подхватил Званцев. — Мы живем – три мира в одном пространстве, как наложившиеся изображения на телевизионном экране, только отстроиться не умеем...
— Еще два мира, кроме нашего? Этого не может быть. Господь создал один наш мир.
— Вы верующая, мадам?
— Французы все католики. И я тоже.
— Нет, почему же? Были и гугеноты, то есть протестанты. И православная церковь в Париже есть.
— Все они верят священному писанию.
— Значит, вы верите в существование рая и ада?
— Конечно.
— А где они находятся?
Журналистка смешалась и неопределенно сказала:
— Где-то вверху и внизу...
— Но где? В Космосе нет ни верха, ни низа и весь он просматривается. В том числе таким видным ученым, как ваш спутник Жак Валле.
— Я не вступаю в религиозные споры, — отозвался Валле. — Я, оставаясь католиком, допускаю существование параллельных миров. Они тоже могут быть созданы актом творения. Что же касается веры, то она сама по себе исключает доказательства. Существование же параллельных миров можно доказать.
— Это какой же софистикой? Вроде того, что дважды два – пять?
— Не рассуждениями, а фактами.
— Факты – это хлеб, жаркое и фрукты репортера.
— Очевидно, Жак, как и я, имел в виду, прямые доказательства в виде посещения нашего мира из двух параллельных миров...
— Даже из двух? — с иронией произнесла француженка. — Речь шла об одиннадцати. Уже отступаете?
— Ничуть, мадам. Одиннадцать измерений, а каждый мир трехмерен: в длину, ширину и высоту. Три мира разделены переходными измерениями, как межэтажными лестницами в трехэтажном доме. Считайте, что мы с вами – в среднем этаже. Под нами в “прамире” время течет медленнее, как скорость у оси вращения диска, а над нами в “неомире” – быстрее, как на ободе колеса.
— И вы думаете, что кто-то поднимается или спускается к нам по этим лестницам, нам почему-то недоступным?
— Потому что мы утратили атавистическую способность пользоваться ими, какую сохранили существа, живущие под нами в “древности”, и не достигли мы знаний ”грядущего”, какими обладают верхние жители, заменив врожденную способность техническими устройствами.
— Но где же обещанные факты?
— Извольте. Из прамира к нам постоянно приходят  огромные мохнатые человекообразные существа, какими мы представляем себе наших пращуров. Это снежный человек, бигфут, гималайский йетти. Их видят, снимают даже на кинопленку, но никаких останков умерших, даже косточки нам, хранящим в музеях скелеты динозавров многомиллионнолетней давности, они не оставляют, словно никогда не умирают, Более того, при попытке их задержать, исчезают, растворяются в воздухе – переходят в другое измерение.
— Совсем так, как исчезают в небе неопознанные объекты или тарелки из “неомира”, как назвал его Александр.
— И если современники наших пращуров появляются у нас, чтобы полакомиться корой деревьев, каких у них нет, — добавил Званцев, — то современники наших потомков беспокоятся, как бы мы по нашей дикости не уничтожили, как говорил Карл Саган, все живое на планете, где, кроме нас, живут и они. Как видите, и те и другие наведываются к нам даже не ради выгоды, какую вы не видели, а по необходимости.
Переводчик Николай старался изо всех сил. И было  ему это нелегко. Журналистка пожала плечами:
— Не могу представить себя в обнимку с мохнатым бигфутом на плохом телеэкране. Журналистка готова поверить вашим сказкам, но католичка отвергает.
— Попробуем их примирить.
— Мне это не удавалось. Жаку тоже. Он из-за этого уехал в Америку, — и француженка заразительно рассмеялась.
Жак Вале присоединился к ней, и Званцеву ничего не оставалось как поддержать своих гостей. Смеялся и переводчик, восторженно шепнув Званцеву:
— И философский спор превратился в милую шутку. Так умеют делать только французы.
Журналистка, спрятала магнитофон в дамскую сумку, взглянула на часы и ахнула:
— Боже мой! Так поздно! И зачем  самолеты у вас вылетают так рано и в Париж и в Петрозаводск?.
— Я же вызвался отвезти вас, — напомнил Званцев.
— Ну что вы, милый рыцарь! Мы дойдем пешком, — запротестовала парижанка. — Схватим такси.
— У вас слишком высокие каблуки.
— Вы мастер находить аргументы.
— Я – мастер шахматной композиции.
— Вся наша встреча – чудесная композиция о параллельных мирах, — заключила журналистка.
Званцев отвез гостей в отель “Националь”. Николай сошел по дороге. Писатель помог французам выйти из машины и даже вошел с ними в вестибюль. Хотел уходить, но парижанка вдруг заговорила на чистом русском языке:
— Подождите, друзья! У меня родилась идея. Николая нет, и я раскрываю из-за нее свое инкогнито. Я – графиня Хвостова или просто Катя, но истинная парижанка до мозга косточек. А вы должны при мне дать слово, что каждый напишет книгу о параллельных мирах и подарит мне, в память о сегодняшней встрече. На более трогательную надпись объявляю конкурс. Пусть вас не удивляет мой профессиональный прием. Интервью с переводчиком производит большее впечатление.
Подошел Валле, взяв у портье только один ключ:
— Идьет, Саша? Будьем написать? — тоже по-русски сказал он, протягивая Званцеву руку.
— Каждый в своем жанре, — уточнил писатель, обмениваясь с американским ученым рукопожатием.
Уходя под руку с Жаком, графиня Катя обернулась и ласково кивнула Званцеву.

Глава вторая. Чур меня, чур!
Мы бездну поняли Вселенной,
Нам дали жуткие видны.
Но неизвестно даже всем нам
На что способны сами мы.
Весна Закатова
 
Неля Алексеевна, бравшая на себя заботу о финансировании задуманного ими со Званцевым фильма, пришла к нему вконец расстроенная.
— Выделение средств на нашу картину отложено на неопределенный срок, — упавшим голосом сообщила она.
— Важно, милая Неля, не терять бодрости и не идти ко дну. Мне придется дописывать звездную эпопею, а вам – поступать сообразно обстоятельствам.
— Вот и приходится мириться с продажей с публичного торга, — с горечью ответила Неля.
— Что вы имеете в виду?
— Кто заказывает музыку, тот и танцует. Ставишь не тот фильм, что душу захватил, а за что заплатят. А я не могу остаться без работы. Мне надо жалованье режиссера высшей категории получать.
— И кто же вас берется субсидировать?
— Некий периферийный “Институт человека”, смахивающий, скажу вам по секрету, едва ли не на религиозную секту. Заказывают фильм о Порфирии Иванове, который ходил зимой и летом босиком в шортах, сам не замерзал, и всех лечил холодом.
— Порфирий Кондратьевич! — оживился Званцев, — Я знал его и встречался с ним. Он называл себя “учителем”, и когда приезжал в Москву, звонил мне.
— Расскажите о нем. Помогите увлечься им.
— Это был единственный человек, имевший в войну две охранных грамоты – от Гитлера и от Сталина.
— Вот как? Как это могло быть?
— Он сам рассказывал мне, что был шахтером в Донбассе, пока не обнаружил в себе после какого-то заболевания способность не замерзать без одежды, а также дар экстрасенса. Придумал и опробовал на себе систему лечения всяких болезней холодом.
— Что же он заставлял больных голышами, как он сам, людей на заснеженных улицах пугать?
— Нет. Но рекомендовал всем ледяной душ и босиком по снегу ходить. Мной он заинтересовался потому что  я, независимо от него, по утрам беру холодный душ, делаю гимнастику, а в юности победил хроническую ангину открытой грудью в сибирские морозы, правда,  босиком по снегу не ходил.
— Это что-то вроде моржей. Но те, как известно, болеют и порой не выздоравливают. А он-то помог кому-либо?
— Еще бы! Охранные грамоты не даром заслужил. Деревню близ Ростова, где он жил, оккупировали гитлеровцы. В городе заболел генерал, сам фон Паулюс, впоследствии фельдмаршал. В его штабе узнали про местного чародея Порфирия Иванова, и послали за ним мотоциклиста с коляской. И тот решил разоблачить голого русского колдуна, спасти от него генерала и прокатить обманщика по морозу с ветерком, когда никакой человек не выдержит. А целитель сидел обнаженный в коляске, как ни в чем ни бывало, и, применив свой “варварский” метод, поставил на ноги рискнувшего довериться ему  немецкого генерала, чего не могли добиться армейские врачи. Фон Паулюс выхлопотал ему у фюрера охранную грамоту.
— А вторая?
— Вторую ему добыл, узнав о первой, чтобы она была не ниже, советский полководец, тоже поставленный им на ноги.
— Откуда вы это узнали?
— С его слов.
— Но это только слова. А где доказательства?
— Я тоже тогда так подумал. И получил внушительное подтверждение. В виде его самого, который, вопреки всему, жив и здоров. Я работал тогда с профессором Григоровым над протезированием сердца. И рассказал ему об Иванове в присутствии главного терапевта его клиники Феликса Вотчала, сына знаменитого кремлевского врача, привлеченного к печально известному делу “врачей псевдоубийц”. Вотчал рассмеялся: ”Какие сказки! У меня жена, тоже врач, больна. Пусть при мне ее вылечит.” Он, как и вы Неля, не хотел верить словам. Я переговорил с Порфирием Кондратьевичем по телефону, и тот пригласил “Фому Неверящего”, как он выразился, приехать с женой на Гоголевский бульвар к приютившему его профессору Дружкину из Общества испытателей природы. Супруги Вотчалы согласилась, и на следующий день заехали за мной, чтобы вместе приехать к Порфирию Иванову. На улице лежал снег. А целитель потребовал, прежде всего, чтобы гости сняли обувь, вышли на улицу и прогулялись там по снежку. Вотчал и его чихающая жена стали разуваться. “Что вы делаете!” — запротестовал Дружкин. “Я должен за вас отвечать. Это происходит у меня на квартире!” 
Но врачи чувствовали себя экспериментаторами, словно прививающими себе чуму для спасения людей, и не желали отступать. Мы все вместе вышли из подъезда, и я наблюдал, как топтались на снегу подопытные врачи-пациенты, вызывая изумление прохожих. “Я замерз, только глядя на них,” — передернул узкими плечами щуплый Дружкин. Он проигрывал, как и все мы, рядом с обнаженным богатырем в шортах. Затем, “босоножки” поднялись обратно в квартиру. 
“Ладно, он не потребовал с нас прогулки нагишом по снежному пляжу”, — в промежутке между усилившимся чиханиями вымолвила жена Вотчала. “А я, как дура с вымытом декольте из анекдота, купальник надела”. Но купальник пригодился. Целитель желал лично поставить пациентов сначала мужа, за ним жену, под ледяной душ, не позволяя им выскочить из холодной струи. Потом, не дав им одеться, укладывал на диван, и склоняясь, проводил, раскинув руки от их головы до ног экстрасенсорные сеансы.
— И после всего этого ее удалось спасти? — с иронией спросила Неля Алексеевна. — И через сколько месяцев?
— Самое удивительное, а может быть неудивительное, что на следующий день она, как и два генерала противоположных армий, была здорова. Но выдать третью охранную грамоту за Вотчалов Порфирию Кондратьевичу было некому. Разве что ваш фильм этому послужит...
— К сожалению, — вздохнула Неля, — я должна снимать не игровой фильм о том, кого уже нет, а только то, что о нем написали дающие нам деньги, наделяя его божественной силой. И нет ни одного кадра о нем самом... И актеров в фильме не будет.
— Здесь, кажется, я смогу вам помочь.
— Если вы хотите предложить мне его фотографию, то этого мало.
— Фотография у меня есть. И даже с трогательной надписью “Учителя”, как подписывался Порфирий Кондратьевич.
— И чему же он учил своих учеников?
— Я не был в их числе и подробно с этим не знаком. Насколько я понимаю, он был за сближение человека с Природой. Даже суровая, она способна излечивать его недуги. Человек отгородился от нее цивилизацией, даже одеждой...
— Санин – голый человек на голой земле Арцыбашева. Или Жан Жак Руссо, современник и противник Вольтера?
— Думаю, что у него больше от йогов, чем от Руссо, с которым вряд ли был знаком. Главное – самосовершенствование, физическое и нравственное. И еще русская удаль.
— Все только о нем! И нет его самого! Завидую вам, встречавшемуся с ним.
— Узнав его, я посчитал просто необходимым запечатлеть на пленке такого уникального человека, и попросил своего друга кинорежиссера Сенчукова...
— Юру? Я его прекрасно знаю!
— Конечно, он ведь с вашей студии. Попросил его попутно с фильмом, который он делал, заснять феномена, разгуливающего по городу в мороз в одних шортах.
— И он сделал это?
— Разумеется. И если хотите, мы с вами можем посмотреть сейчас эти кадры. Он переснял их для меня на 8-миллиметровую пленку. Я увлекался кинокамерой, путешествуя по Европе.
— Сейчас же показывайте! — возбудилась Неля. — Вы сами не понимаете, какой вы ангел! Начать снимать мой фильм раньше меня! Это надо же!
Званцев достал аппаратуру, установил экран. Неля тем временем занавешивала окно.
Затрещал кинопроектор. На экране появился Гоголевский бульвар с занесенными снегом дорожками. По краям сугробы. Прохожие подняли воротники, кутаются в шарфы, отворачиваются от, видимо, холодного ветра. Дама в меховом манто, прикрывает старомодной муфтой лицо. И вдруг ей навстречу идет по снегу голый, босой бородатый мужчина. Она отшатывается и крестится. Он спокойно проходит мимо, осеняя ее крестным знаменем. Другие прохожие смотрят ему вслед, а откуда-то взявшиеся мальчишки бегут за ним, показывают пальцами. Рослый парень снимает с себя полушубок и хочет накинуть его на плечи Порфирию Кондратьевичу. Но тот величественным жестом отстраняет дар, благодарно кивает доброхоту. Тот пожимает плечами, одевается и перепрыгивает с ноги на ногу, старается отогреть их. Улыбающийся Порфирий Кондратьевич надвигается на экран. Свет гаснет.
— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — восхищенно произнесла Неля. — Теперь я хочу поставить о нем фильм. Как жаль, что мне не привелось увидеть этого человека. Я готова была бы хоть заболеть, как генералы, ради этого. Спасибо вам, что вы предусмотрительно запечатлели его.

Глава третья. Голос с неба
И пастухам явилась Дева
Предупредить людей с небес.
Меня  избрала Дева с древа.
Христовы раны – знак чудес.
Джорджио Бонджованни,
перевод Весны Закатовой.
 
Четыре малолетних испанских пастушка пасли скот рядом со своим селением. Кругом было пусто и безлюдно. Погода тихая, безветренная. Над травой летали многокрылые стрекозы. Мелодично позванивали колокольчики на шеях коров.
Легкие облака к небе сгустились в одном месте. И среди них вырисовывалась фигура прекрасной женщины. Пастушки тотчас узнали в ней Пресвятую Деву Марию.
Казалось, она далеко в небе, но голос ее, ласковый, проникающий в душу, звучал будто рядом:
— Дети, души ваши не омрачены жизнью греховной. Вас я избрала передать от меня всему роду человеческому, чтобы одумались люди, как перед Страшным Судом Господним, и прекратили бы свое богопротивное грехопадение. Расскажите служителям Божьим, что услышите от меня, Матери Христовой и всех людей.
И продиктовала Пресвятая Дева Мария полуграмотным подросткам свое послание к человечеству. И запечатлелось оно в детской памяти. И дети, пригнав коров в деревню, явились в ближний монастырь, рассказали о чудесном видении. Монахи записали с их слов “послание с небес”:
“Люди Земли, дети мои и сына моего и Божьего Иисуса Христа, принявшего для вас муки и смерть на кресте!
Болея, как и Он, душою за вас, бездумно идущих, забыв Его заветы, путем Ненависти, Вражды и насилия в черную пропасть небытия, призываю вас опомниться.
Вернитесь к заповедям Господним и учению Спасителя вашего Иисуса Христа. Если каждый из вас непреклонно решит для себя: “Не убий” и “Возлюби врага своего, как самого себя”, то не сможет быть ни войн, ни преступлений, и сменится Насилие Любовью, а Зло – Добротою...”
Грамотные, отделанные фразы с глубоким смыслом,  не могли ни выдумать, ни запомнить пастушки, не умеющие и двух слов связать. Это подлинное чудо казалось бесспорным доказательством, что чудесное явление пастушкам Богоматери в небе на самом деле было.
Так же восприняли это событие и редакции газет с огромными тиражами, описавшие его, и множество их читателей.
Пастушки уверяли, что Пресвятая Дева пообещала им явиться через неделю на том же месте. И к назначенному сроку туда собралась толпа репортеров с фотоаппаратами и кинокамерами, и не менее пятидесяти тысяч верующих с надеждой воочию увидеть Пресвятую Деву Марию.
Но съехавшиеся к следующему воскресению со всей страны люди напрасно сверлили взглядами небесную голубизну без единого облачка, они ничего не заметили.
Только пастушки, чистосердечно веря, что Она придает, увидели Ее вновь. И сказала она ребятишкам, что является только тем, кто, как они, передав Ее послание, готовы посвятить себя великому Делу спасения человечества. И пообещала ради этого снова явиться людям.
Нужно было понять, что не для зевак является Она на Землю, а ради спасения всего рода людского, как и сын Ее Иисус, идя во имя этого на муки и смерть.
И поняли это с безыскусственных детских слов два итальянца, братья Джорджио и Филиппо Бонджованни, примчась к следующему воскресению в Испанию.
По-прежнему было тихо вокруг, по-прежнему сверкали на солнце стрекозы и мелодично позванивали в пасущемся стаде коровьи колокольчики. На пригорке всматривались в небо четыре пастушка.
А в ближнем лесочке, сдерживая волнение, притаились пылкие итальянцы, решившие служить Пресвятой Деве Марии в Великом деле Спасения.
Они тоже вглядывались в чистое небо, где кудрявыми струями тянулись облака.
Но не появилась Она в синей дали. Совсем было  упали духом готовые на подвиг братья, но услышали откуда-то сверху в лесу тихий, проникающий в душу голос:
— Служить не Мне, а людям во имя их Спасения.
Джорджио поднял голову, и увидел Пресвятую Деву над пышной кроной деревьев.
Филиппо ничего не заметил. Не дано ему было этого.
— О да, Пресвятая Дева! Но как поймут люди, что от Тебя я иду?
— Носить будешь раны Сына моего, — ответила Богоматерь.
И сверкнул сверху светлый луч, коснулся старшего брата. Но не увидел этого Филиппо. Только бросился к упавшему с колен наземь брату с окровавленными ладонями. Сквозные раны пронзали их, словно распят он  был на кресте. Такие же раны оказались и на ногах в залитых кровью ботинках.
Филипп стащил с себя белую рубашку, разорвал ее на полосы и сделал брату перевязку на обеих руках и ногах.
С этой минуты понял Джорджио, что он избранник Пресвятой Девы Марии и решил отныне посвятить себя Ее святому Делу Спасения человечества.
Вернувшись в Италию, он, владелец фабрики, продал ее и на вырученные средства отправился с завещанной ему Миссией по свету. Был принят испанским королем и встретился там с советским лидером Горбачевым. Беседовал с ним и его супругой, показывал свои Христовы раны.
— И они не заживают? — удивилась Раиса Максимовна.
— Они сверхъестественного, Божественного происхождения, — объяснил Бонджованни.
Он побывал во многих странах. В Европе его принимали короли. В Риме – Папа Римский, в Бразилии – президент. Приезжал не раз он и в Москву, встречался с большими аудиториями, выступал по Московскому телевидению на третьем канале. Но начал он с телефонного звонка писателю Званцеву:
— Здравствуйте, Александр Петрович! — раздался в трубке незнакомый голос, — говорит переводчик Интуриста от имени итальянца Джорджио Бонджованни. Ему предстоит ряд выступлений в Москве. Он высоко ценит ваш вклад в разгадку общения небесных космических сил с людьми в древности и в наши дни, и хотел бы встретиться с вами.
— Как ученый, исследователь или любитель? — спросил Званцев, еще ничего не зная о нем.
— Он посвятил себя борьбе за идеалы высших небесных космических сил, как, отмеченный стигмами, их посланец на Земле.
Званцев был ошеломлен. Он только что выполнил обещание американскому ученому Жаку Валле написать роман о параллельных мирах. И обещанная тем, в свою очередь, книга “Параллельные миры” уже вышла в русском переводе в издательстве “Прогресс”, а роман о пришельце Альсино, как он явился на обычную подмосковную дачу в Абрамцево, неся высокие гуманные идеи иного более развитого мира, и как был принят современным обществом, в рукописи лежал на столе.
И вот теперь стигматик, посланец высших цивилизаций, названных небесными силами, просит встречи с ним!
Было от чего взволноваться.
И он сказал переводчику:
— Буду рад встретиться с живым героем только что законченного романа.
Эти слова русского писателя заинтриговали Бонджованни. Он увидел в этом знамение небес, поддержку его Пресвятою Девою, когда писатель, не зная его, пишет роман о нем.
Договорившись с переводчиком о времени, Званцев позвонил неизменной киносоратнице Гульчук. В поисках новой темы после окончания фильма о Порфирии Иванове, она увлеклась “Альсино”.
— Хотите, Неленька, встретиться с живым Альсино? — спросил он ее.
— Вы шутите? — рассмеялась та.
— Нисколько. Он стигматик — из Италии, несет по свету идеи высших космических цивилизаций. Приедет ко мне. Живая иллюстрация к моей книге и нашему возможному фильму.
— Тогда я непременно приеду и возьму с собой дочь Лену. Она знает итальянский язык.
— Переводчик будет.
— Свой, контрольный пригодится.
— Приезжайте. Встретим гостей вместе.
Джорджио Бонджованни явился не просто с переводчиком, а в сопровождении сподвижников, русских и итальянцев, а также с неотлучной медсестрой на случай кровотечения “христовых ран”, при каждом общении с небесными силами, космическими, как он тактично объяснял, приехав, как он представлял, в “страну атеистов”.
Его сопровождал автор подаренной Званцеву книги “Куда идешь человечество?”, изданную на средства Бонджованни на русском языке для бесплатного распространения, и книги о Григории Распутине, где он представал, не как интриган и распутник, а как провидец, чьи предсказания сбылись и ныне сбываются, и как защитник народа, борясь “по указанию Космоса”, за прекращение мировой войны, заплатив за это жизнью..
Приехал и владелец швейцарской фирмы “видео и звукозаписи” Пьер Моду, интересуясь в деловом плане работами Званцева.
Беседа началась с того, что медсестра разбинтовала руки Бонджованни. Открытые, изуродованные ладони, обычно вызывали у видящих их впервые шок.
Правда, Званцев, до гостей, подготовил Нелю:
— Вы, конечно, знаете, что такое истерическая или  ложная беременность? Самовнушение – великая сила! Бездетная женщина, безумно жаждущая ребенка, склонная к истерии, может сама себе внушить, что вынашивает его, ощущая все присущие этому симптомы. Недаром, студенты-медики, готовясь к экзамену, порой замечают у себя признаки изучаемой болезни. Широко известен случай с балканской принцессой Дагмарой. Она никак не могла подарить стране младенца королевской крови. И было это так необходимо, что она радостно почувствовала, что обязанность ее и мечта выполняются. С очевидностью проходили все желанные этапы. Определялись сроки ее разрешения от бремени, и в ожидаемое время начались у принцессы схватки и врачи благоговейно готовились принять ребенка. Но его... не было. И все оказалось ложным, порождением самовнушения.
Другой недавний случай на той же почве произошел во Франции с монашенкой из числа “невест Христовых”. Была она столь истово верующей, так сопереживала страдания Спасителя на кресте, воображая себя распятой рядом, что у самой у нее появились, как у Иисуса Христа, сквозные кровавые раны на руках и ногах, так называемые стигмы. Случалось это и прежде с людьми, исступленно верующими, готовыми страдать, как Спаситель. Один из них даже был Римским Папой. Недавно в испанском журнале появись фотографии во всю полосу некой Лауры из Германии. Страдая за человечество, она не только обрела стигмы, но даже плакала кровавыми слезами. Химический анализ показал даже их группу крови...
Но одно дело слышать, и другое увидеть самим такое на живом человеке, сидящем перед тобой. И Неля с дочерью, да и Званцев были потрясены, видя сочащиеся, незасыхающие раны, словно от только что выдернутых из ладоней рельсовых костылей.
А стигматик спокойно говорил:
— Я заинтригован, узнав, что вы видите во мне героя своего романа, написанного раньше встречи со мной.
— Это не надо понимать в буквальном смысле, но вы, как и мой иноземлянин Альсино, носители идей Чистого Разума, бездумно забытых нашей полудикой цивилизацией, где нравственность человека и заповеди совместной жизни людей заслонены техническими удобствами.
— Я рад, что наши цели совпадают. И стремился к вам, как ученому, показавшему, что наша история говорит о былой помощи людям высших небесных или космических сил. А то, что было прежде, возможно и сейчас. И даже более необходимо для продолжения жизни на Земле. Вы, как никто другой, поймете меня.
— И вы считаете себя, как мой Альсино, посланцем высших гуманных сил?
— Именно так, высокочтимый мной сеньор. И я расскажу вам о своей космической встрече и... — он указал глазами на медсестру вновь бинтующей ему руки, — об этих святых знаках, доказывающих от чьего имени я говорю, стараясь побывать всюду, где меня услышат.
— Как же произошла ваша встреча с Космосом? — не выдержав, спросила Неля. — Надеюсь, вы не оттуда?
— Конечно! Я такой же, как и вы, сеньора! У меня родители живы в Италии, и брат Филиппо. В следующий раз мы придем вместе. Но я не писатель, владеющий убеждающим словом. Когда я говорю с людьми, убеждать должны...— и он снова взглянул на бинты. — И это знали на небесах, в Космосе.
— И вам сделали операцию в летающей тарелке? — через свою переводчицу спросила Неля.
— О нет, синьорита! Передайте синьоре, что космический корабль я и не рассмотрел. Я видел только сияние, возникшее передо мной, когда я возвращался с переданной мне отцом фабрики...
Это была версия, возможно, подготовленная Бонджованни, как более приемлемая для писателя-материалиста, убежденного, что космические цивилизации есть и контакты с ними возможны.
— И что было за сиянием? — не терпелось Неле.
— Из сиянья вышла прекрасная женщина, словно сошедшая с картины Рафаэля. Не передать ее небесной красоты! Извините меня, синьорита, синьора и синьоры, вы приняли бы ее за чудесную звездонавтку, но я – католик. Для меня она была Пресвятою Девой Марией, и проникновенный голос ее музыкою прозвучал во мне: "Иди к людям и неси им мою заботу о них, чтобы в бездумьи своем, забыв заповеди Бытия, не сорвались бы они в Бездну Зла, откуда нет пути к свету. Пусть этим светом будет моя Забота о них. Неся ее, страдать ты будешь, как Христос, и наделяю тебя ранами его", — и он поднял забинтованные руки.
— Я преклоняюсь перед вашей самоотверженностью, Джорджио, и присоединяю свой писательский голос к вашему.
— Тем и ценен ваш роман, друг Александро. Надеюсь, вы дадите мне его рукописи, чтобы пока роман ваш выйдет в свет, мы перевели б его на итальянский язык.
— А если бы у вас был сценарий, я готов стать продюсером фильма, — заявил владелец швейцарского телеателье.
Неля обрадовалась. Обладая “скорострельностью” заядлой машинистки, она успела напечатать их совместный со Званцевым киновариант его романа. Она тотчас передала экземпляр Пьеру Маду.
— Вообще-то я в Москве, вернее в Звездном городке, стараюсь попасть в международный космический экипаж на вашей орбитальной станции. Думаю, там больше шансов встретиться с небесными силами. Прошел все проверки. Дело за моим денежным взносом. Но я рассчитываю получить банковский кредит и для себя, и на ваш фильм. Покажем встречу вашего посланца Космоса, с подлинным, со стигмами. А роман мы издадим в Париже.
Он говорил по-французски, и Лена, как обещала Неля, оказалась весьма кстати, зная, кроме итальянского и французский язык. 
Так, обменявшись книгами, рукописями и обещаниями, сфотографировавшись вместе, новые соратники “святого Дела спасения человечества”, расстались в расчете увидеться вновь, когда роман выйдет в свет и начнутся съемки фильма.
Казалось, ни один замысел Званцева не имел такого  международного резонанса и не поднимался на столь высокую идейную высоту. Но...
— Это будет прелестная камерная кинокартина, — убеждала до расставания Неля Пьера Маду. — Чудесно задумано. Наша действительность. Прекрасные образы. Номенклатурный деятель на подмосковной даче, жена – радушная домашняя хозяйка. Бабушка, бывшая летчица времен войны, влиятельная в партийных кругах, две непохожих дочери, пылкая романтичная мечтательница Оля и Лена, ледяная старшая прагматичная сестра... И вдруг в тихую заводь современного быта вторгается пришелец, такой же как все они, но несущий из параллельного мира высшие гуманные идеи... И чудесная межкосмическая любовь. Этого никогда еще не было!
После отъезда итальянцев, Неля отнесла сценарий в Главкино. Один из его руководителей пригласил Нелю Алексеевну к себе.
— Мы ознакомились с вашей оригинальной работой, и нам показалась она интересной. Главкино выделяет сейчас на постановку фильмов средства через Союз кинематографистов, куда вам и надлежит обратиться. Начинайте пока готовиться, подыскивайте актеров, набирайте киногруппу...
Обрадованная Неля Алексеевна привела к автору рослого малого с волосами до плеч. Он сбреет модную шевелюру и превратится в романтического безволосого пришельца из параллельного мира Альсино.
Она вытащила Званцева в театр под руководством Табакова, посмотреть в подвальчике Марию Миронову в главной роли. Она прочла сценарий и согласилась сыграть бабушку-летчицу, при условии, что съемки будут на ее даче.
И еще раз непростительно ошибся Званцев, нарушив свой зарок не связываться с кино. Чего-то не хватало ему, чтобы встать там в ряд с признанными авторами, хотя предложений сотрудничать от именитых режиссеров было достаточно.
Так, популярный киевский режиссер Шерстобитов предложил ему поставить “Пылающий остров” на киевской студии имени Довженко, и, посетив студию, Званцев столкнулся со Штепселем и Тарапунькой. Видел съемки новых фильмов и уже снятый Шерстобитовым  фильм “Мальчиш-Кибальчиш” по повести Аркадия Гайдара, но когда дело дошло до его видения фильма режиссером, и тот захотел ввести в него эсэсовцев в черных мундирах, из этого ничего не вышло. А еще раньше, сам знаменитый Довженко, имя которого носила студия, вместе с женой Солнцевой, незабываемой Аэлитой в былом фильме, мечтал поставить со Званцевым картину о полете на Марс. Но Довженко ушел из жизни, Солнцева, заменив его, к этому замыслу не вернулась.
А теперь не учел Званцев последствий перестройки.
— Нет у государства денег, — с горечью говорила Неля. — Прославленная советская кинематография свертывается. Гигантские павильоны Мосфильма, студии имени Горького пустуют и сдаются в аренду кому попало. В кинотеатрах американское гангстерское барахло, приобретенное по дешевке, публикой уже не смотрится, и сеть построенных по стране кинотеатров,  чем  мы гордились, прикрывается. Вот и наши кинокиты, получив от Главкино немного средств, поделили их между собой, чтобы поставить свои фильмы, и мы с вами оказались за бортом.
Но не лучше было и с романом “Альcино”.
Как всегда, Званцев отнес его в родное издательство “Молодая Гвардия”.
Но оно уже было не то. Еще недавно, крупнейшее в Европе, обладало популярными редакциями, мощной полиграфией, своими магазинами. Издатели сами, работали с авторами, создавали книги, сами печатали, сами продавали свою продукцию. Но, подчиняясь “духу времени”, когда все стремились к независимости, разваливалось по частям. Многочисленные редакции закрывались, годами воспитанные кадры разбежались. Опустевшие помещения сдавались в аренду коммерческим фирмам, и сами издатели искали выход в пытались торговать куриными окорочками...
Из-за общего обнищания народа былой книжный бум и стремление людей создавать личные библиотеки кончился. Спрос на книги упал, вернее, изменился. На появившихся книжных развалах в ход шли низкопробные детективы, не с игрой ума расследованием происшествий, а с обогреванием убийств и преступлений. Такая бульварщина выпускалась возникшими, как грибы после дождя, частными  издательствами, порой однодневками, исчезающими после пиратского выпуска пары книг без оплаты гонорара и налогов.
Все же главный редактор “Молодой Гвардии” Федоров, в прошлом дружа со Званцевым, после его звонка о готовности рукописи, прислал за нею редактора Родикова.
Через неделю, как бывало, Званцев позвонил ему и спросил, удалось ли тому познакомиться с нею?
— Что тут сказать, — услышал он в трубку. — Классика !!
И писатель, как положено в литературе, стал ждать.
Наконец, решил еще раз позвонить редактору. Ему  сообщили, что Родиков здесь больше не работает. Он понял, что тот рукописи не читал.
Пришлось звонить главному редактору. Федоров ответил, что рукопись у него на столе. Он прочитал и заказал художникам обложку.
Званцев привык со своим  покойным  другом, художником Макаровым, совместно решать, как иллюстрировать произведение. На этот раз пришлось ждать. Но никто его не беспокоил.
Он решил обеспокоить Федорова сам. И услышал в трубку:
— Скажите ему, что я уехал.
Больше звонить в издательство Званцев не стал.

Глава четвертая. Звезда во лбу
Во лбу моём горит звезда,
Звезда страданья и мученья,
Зов к избавлению от Зла,
Знак светлого Богоявленья.
Джорджио Бонджованни
перевод Весны Закатовой
 
Накануне Нового года в очередной приезд в Москву итальянский стигматик, посланец высших космических цивилизаций, как он говорил, или Пресвятой Девы Марии, отметившей его Христовыми ранами, снова появился у Званцева. Его внешний вид ошеломил. Если прежде стигмы, раны на руках и ногах, были забинтованы, то теперь открытая кровавая рана зияла на лбу.
— Что это? — спросил Званцев, дружески обнимаясь с гостем.
Тот с итальянским темпераментом быстро заговорил:
— Это знак светлого Богоявления.
— Разве у Иисуса Христа была такая рана на лбу?
— Художники никогда не видели Его. Но должны были знать про терновый венок. Но дело не в болезненном воздействии шипов. А в Звезде, как символе Его Великого Учения о Любви людей друг к другу, какое по Воле Матери Его, Пресвятой Девы Марии, или Небесных космических цивилизаций, я в мир несу.
Переводчик с трудом поспевал за ним в переводе.
Джорджио представил Званцеву своего брата Филиппо, казалось, на него непохожего, может быть из-за отсутствия примечательных знаков доверия “Высших Небесных сил”. Вместе с ним был и профессор, автор подаренных еще прежде Званцеву книг. Но Пьера Маду, хотевшего и лететь в космос, и финансировать фильм Нели, на этот раз не было.
Зато Джорджио сопровождала шумная телевизионная бригада.
Итальянцы привезли с собой журналы с фотографиями прошлого пребывания у Званцева Бонджованни.
Медсестра снова была при нем, но у Званцева сложилось впечатление, что, судя по их общению между собой, она стала для него более, чем медсестрой, но как супругу свою, он ее не представил.
— Очень интересуюсь судьбой вашего романа, друг Александро. Надеюсь, с этим обстоит лучше, чем с замыслами нашего друга Пьера Маду? — спросил Бонджованни. И добавил: — Из-за финансового кризиса в Европе, ему не удалось получить банковских кредитов ни на ваш фильм, ни на свою встречу на вашей орбитальной станции с Пресвятой Девой Марией в Космосе
— К сожалению, наш экономический кризис, может быть, более глубок, чем у европейских банкиров, помешал изданию моей книги.
— Не падайте духом, друг Александро. Я рассчитываю сделать вам подарок, который вручат вам до моего следующего приезда. А сейчас приехавшие со мной синьоры из телевидения заснимут нас с вами для новогодней передачи, и обязательно с вашими драгоценными статуэтками, на которые смотрю с нескрываемой завистью коллекционера. Ведь никто в мире не обладает такой коллекцией “догу”.
— Заранее благодарю за обещанный подарок, но  позвольте мне, в свою очередь, преподнести вам одну из этих статуэток, — сказал Званцев, снимая с полки японскую фигурку.
— О-о, друг-Александро! Это поистине королевский подарок! — обрадовался итальянец, передавая драгоценность медсестре, что-то наказав ей.
Та открыла свой медицинский саквояжик, вынула оттуда вату и, обложив ею статуэтку, бережно уложила подарок туда.
Телевизионщики приступили к своей работе. Особенно заинтересовались они космическими статуэтками “догу”, снимая с ними Званцева и его гостя, замучив их своими дублями.
При этом, как всегда, хотели перевернуть в кабинете все вверх дном.
Наконец, все угомонилось, и итальянские гости вместе с телережиссером, оператором и его ассистентом с телекамерой, звукооператором, в ту пору, с отдельным магнитофоном, осветителями с громоздкой аппаратурой, братья Бонджованни с профессором, переводчиком и медсестрой с саквояжиком уехали – одни в телевизионном микроавтобусе, другие на интуристской машине.
Фотографии и зарубежные журналы на разных языках остались на журнальном столике.
Рассматривая их, Званцев думал об этом незаурядном человеке, неистово служащему общечеловеческому делу.
А через несколько дней ему позвонил переводчик уже уехавшего Бонджованни.
— Синьор поручил мне, Кондинскому Леониду доставить вам изданный на его средства ваш роман “Альсино”. Но вот беда. В последнюю минуту он узнал, что это маленькое издательство, выпускает  только брошюры, не связано с художниками, и не может дать цветной обложки, без которой книга не пойдет, и он рассчитывает, что вы связаны с хорошим художником, который иллюстрирует ваши книги и мог бы сделать такую обложку, правда, издательство не располагает нужными для этого ста долларами. Вся надежда на вас.
На этом разговор закончился.
С одной стороны Званцев был обрадован. С другой – поставлен в тупик. Его иллюстратор Юрий Макаров умер, правда, есть его друг Саша Смирнов, главный художник издательства “Прогресс”, где издавались книги Званцева на иностранных языках. Он позвонил Смирнову и тот сообщил, что художественная часть отделилась от издательства и превратилась в самостоятельную фирму, которая в кредит не работает. Если деньги для обложки  найдутся, фирма готова помочь.
Званцев не знал, как и быть. Это совпало с превращением его сбережений за полувековую литературную деятельность в пыль, как и у всех вкладчиков, из-за обесценивания рубля при “шоковой терапии” в десятьтысяч раз с подрывом экономики страны. Взять на себя оплату обложки он не мог.
И тут начались чудеса!
Не просто, оказалось, иметь дело со стигматиком, знакомым с высшими Небесными силами...
Во входную дверь позвонили.
Званцев пошел сам открыть.
— Я вас сразу узнала. Мы с вам так долго не виделись.
Званцев удивился. Он никогда не видел этой миловидной маленькой девушки.
— Я от Джорджио Бонджованни. Одна из его приверженец. Уезжая, уже на вокзале, он поручил мне передать вам этот конверт.
— Да вы пройдите ко мне. Что же мы стоим в дверях?
— Нет, нет! Я уже не могу...
— Но почему?
— Я очень прошу простить меня.
— Простить? За что?
— За все то...
— Что вы имеете в виду?
— В чем виновата перед вами.
— Вы шутите? Когда вы провинились?
— В нашей прошлой жизни, — на полном серьезе ответила незнакомка, грустно улыбнулась, и... не растворилась в воздухе, а пошла вниз по лестнице.
Званцев с не заклеенным конвертом в руках в полном недоумении стоял в дверях.
Наконец, пересилив себя, посмотрел, что в нем, и вынул стодолларовую купюру — и никакой записки...
Недоумения прибавилось.
Он не поверил бы сам себе, если б во всем случившемся была хоть тень выдумки...
Накануне Нового года люди не просят друг у друга прощения, как в Прощальное воскресение перед Пасхой. Может быть, истовая поклонница стигматика, религиозная фанатичка, живет в мире мифических фантазий? Но откуда, эти именно сто долларов? Почему Бонджованни, уехав неделю назад передал их с нею, а не с переводчиком, связанным с издательством?
Но как бы то ни было выход книги в обложке этим чудесным способом теперь обеспечен.
Художественная фирма Смирнова приняла заказ и связалось с издательством. Оттуда позвонили Званцеву:
— Мы рады, что все уладилось и так понравившаяся у нас книга выйдет в достойном оформлении. К сожалению, у нас нет картона и обложка будет мягкой.
Обрадованный Званцев не придал этому значения.
Но чудеса с “Альсино” не закончились.
Через некоторое время переводчик Бонджованни Кондинский Леонид Болеславович вместе с шофером Интуриста привезли и перетаскали в кабинет Званцева тысячу экземпляров “Альсино”, упакованных в пачки по двадцать штук.
Десять пачек он сразу передал Кондинскому для бесплатного распространения. Остальные четыре тысячи экземпляров предстояло забрать в издательстве старшему сыну Олегу, капитану I ранга, и хранить у себя на квартире. До этого он  свел отца с весьма дородной дамой, генеральным директором собственной издательской фирмы, тщетно пытавшейся по инициативе Олега издать двухтомник избранных сочинений Званцева в Калининграде. Теперь бралась использовать свои связи для реализации изданной книги в московских магазинах.
— Что это?  — спросила Неля, увидев гору книжных пачек в кабинете Званцева.
— Часть тиража первого издания “Альсино”,— с горечью ответил Званцев. — Подарок Джорджио Бонджиованни.
— Зачем же столько экземпляров? Разве у вас книжный склад?
— Джорджио Бонджиованни поместил в книге свое обращение к людям и Послание человечеству Пресвятой Девы Марии.
— Тем более интересно!
— Но должно быть Врага  человеческого это не устраивало. И он вмешался, — с горькой улыбкой продолжал Званцев.
— Вот как?
— А чем еще можно объяснить, что директора всех книжных магазинов отказались взять в продажу книги в мягкой обложке. Якобы не будет сбыта. И вот они – у меня в ожидании пока станут библиографической редкостью. И будут цениться, как египетские манускрипты.
— И вы еще склонны к шуткам! Объясните, ради Бога, без привлечения сверхъестественного, что происходит в нашем царстве-государстве? Ведь не так давно, я отлично это помню, был ажиотаж с любой подпиской на книги. И с вашим “молодогвардейским” собранием избранных сочинений тоже. А с вами даже произошел курьезный случай. Вы рассказывали мне.
Да, тогда со Званцевым действительно приключилось нечто забавное, ныне кажущееся невероятным...
К “магазину подписных изданий” за собранием сочинений фантаста Званцева протянулась очередь от Кузнецкого моста до Большого театра. А вот теперь...
Он помнил, как, словно эмир Рашид, появился среди любителей фантастики. Его узнали по портрету, столпились вокруг, и он охотно знакомился с ними, отвечал на вопросы. Узнав, что одна из очередниц стоит здесь с вечера, он подарил ей подписку на свое собрание, предложив получить первый том с авторской надписью, зайдя за ним к нему домой, не подумав как это можно вкривь истолковать.
Через день обладательница подписки явилась за книгой к писателю в сопровождении  мужа. Званцев, скрыв удивление, надписал первый том им обоим, мысленно упрекнув себя, что необдуманно “заманил” книгой молодую женщину к себе на квартиру.
Теперь об этом забавном случае напомнила Неля:
— Это, как древний миф, — усмехнулся Званцев
— И все-таки, давайте разберемся в причинах. Ведь вам книги писать, а мне фильмы ставить.
— Если сказать кратко – "шоковая терапия".
— Ельцин и Гайдар?
— Еще Чубайс, Бурбулис и восторженные демократы первой волны, готовые любой ценой перейти к рыночной экономике, забыв о монополии и конкуренции, без чего нет рынка.
— И цены подскочили не в два раза, как обещал  Ельцин, выпуская их из “клетки регулирования”?..
— А в 10 000 раз,— закончил Званцев. — Страна разорились, народ обнищал.
— Трагическая ошибка реформаторов?
— Граничащая с преступлением... Нарушены налаженные экономические связи. Страну “четвертовали”. А руки, и ноги отдельно жить не могут, как и обрубок тела...
— Это, как чума!
— Хотите, я вам прочитаю свою басню: “ЧУМА”?
— Конечно! Вы постоянно удивляете меня...
— Вдруг взбунтовалась левая рука,
Сказала голове “Адье! Пока!
Отныне слушать я тебя не буду”.
И пациенту сразу стало худо.
  
А тут ещё нога твердит врачу:
“Куда хочу, туда и ворочу!”
И будто  пальцы у неё решили,
Чтоб обувью их больше не давили.
  
Очки поправил доктор на носу,
Вздохнул, и  записал “ИНСУЛЬТ”
Пришла беда, несчастье человека:
Был здоровяк всегда, теперь – калека!
  
Когда ж В ПАРАЛИЧЕ ЛЕЖИТ СТРАНА, 
”ИНСУЛЬТ ВЕЗДЕ” – то это уж Ч У М А! 
  
— Прежде нас с вами бы посадили. Вас за то, что сочинили, а меня за то, что слушала. А сейчас свобода слова! И вас просто нигде не напечатают.
Еще раз Званцев увидел Бонджованни вместе с собой в Новогодней передаче, но голоса своего не услышал. Они вместе со статуэткой мелькнули на экране, “так ничего и не сказав”, диктор вскользь упомянул о догу. Долгая мучительная съемка и звукозапись были напрасными...
И закрадывалась мрачная мысль: неужели напрасен и труд создания  “Альсино”?
И на этот  вопрос пришлось ответить многим людям...
Званцев часто давал интервью о своей работе и взглядах.
На этот раз его посетила невысокая привлекательная журналистка и представилась:
— Я из “Российской газеты”. Меня зовут Алсу.
Званцев удивился. Он никогда не встречал такого имени. А оно было так близко к “Альсино”.
— А как это звучит по-русски? — спросил он.
— Утренняя звезда, — ответила девушка, опустив глаза.
— Чудесное имя! И оно так созвучно имени героя моего последнего романа.
— В самом деле? — теперь удивилась она. — А я думала, что у меня нет тезки.
— Тогда для начала нашего знакомства я подарю вам этот злополучный роман.
— Почему злополучный?
— Магазины не хотят его продавать.
— Как странно! А я так люблю ваши романы, — говорила она, держа в руках подаренную книжку с авторской надписью ”Милой Алсу от ее брата Альсино. Сердечно. Автор”. — Вот спасибо! В самом деле, какое совпадение. В особенности, с моими детским именем, когда меня ласково называли Альси...
— Ваш тезка – из параллельного неомира, незримо существующего рядом с нами на одной планете.
— Я всегда этим интересовалась, но не могла себе представить, что хожу по земле другого мира.
— Или по воздуху над ним, а то и по морскому дну. Ландшафты параллельных миров могут не совпадать.
— Как интересно! Но значит Альсино не инопланетянин?
— Иноземлянин.
— И с чем же он пришел к нам?
— С Миссией Добра и Заботы. И о нас, и о них, наших “более, чем соседях”. Как бы мы, в своем бездумном техническом развитии дикарей с ядерным оружием  в руках, не повредили, а то и не уничтожили, по примеру несчастного Фаэтона, общую планету и все параллельные миры вместе с собой...
— И такой роман не захотели распространять? — ужаснулась Алсу. — Должно быть, дикари у нас не только с оружием в руках...
— Не только, — подтвердил Званцев.
— И чем же вы, потерпев такое крушение, заняты теперь? Это в первую очередь интересует нашу газету.
— Продолжением “Альсино”. Роман “Иномиры”, о древнем “прамире” и нашем будущем “неомире”.
— После всего, что случилось? Это каким же характером надо обладать?
— Должно быть, “Ваньки-встаньки”, — усмехнулся писатель. — Помните такую игрушку?
— У Альси была такая... Но вернемся к “нашим баранам”. Поговорим о вашем новом романе. Итак, “Иномиры”?  Но вы не отрываетесь от действительности? Вам не кажется, что пока вы пишите о неомире, мир вокруг вас становится иным?
— Не только замечаю, а болею этим. И даже напечатал сонет. Если хотите, я прочту его вам.
— Очень хочу.
НА ДРУГОЙ ПЛАНЕТЕ 
Не трогал занавес железный,
Не пересёк ничьих границ,
Но провалился, словно в бездну,
И нет вокруг знакомых лиц.
 
Один сидит, стрижёт купоны,
Другой же трудится, как вол.
Укором – новых нищих стоны,
И каждый каждому стал волк.
 
Орущим сцену уступив,
Трясется зал в эпилепсии.
И год несчастий наступил
Для четвертованной России...
  
Всё чуждо мне, как песни эти.
Так на какой же я планете?
— Значит, мы с вами уже инопланетяне?
— Беда тех, кто по-прежнему чувствует себя землянином, кого, не спрашивая, перенесли в чужой мир других взглядов, иных устоев, даже иной морали, а вернее сказать, у многих без нее. Вся та же диктатура прикрывается трескучими фразами об общечеловеческих правах и демократии, по старым рецептам псевдокоммунизма...
— И вы увидели это в  параллельном мире?
— В том-то и дело что не там, а здесь, у нас, где в расчлененной стране люди жили прежде рядом в согласии, а теперь в националистическом угаре идут друг на друга.
— Но почему? Что изменилось?
— Не изменилось, а утратилось единство целей. Политиканы почуяли возможность всплыть на самый верх, а для этого столкнуть в вражде былых друзей и, оседлав волну войны, оказаться на ее гребне. Так происходило в Заднепровье, в Нагорном Карабахе, в столкновении Армении с Азербайджаном, зреет в пораженной обидой, ненавистью и суеверием Чечне...
— Читатели поймут вас. В романе вы это отразите?
— Конечно, в нем все идет своим путем. Характеры героев и события вокруг определяют то, что я напишу.
— В чем именно?
— В романе на подмосковном заводе под руководством Альсино создали “Летающую тарелку”. В неомире был известен способ обнуления масс и потери веса.
— И тарелка ваша потеряла вес, взлетела...
— И оказалась над одной из земных “горячих точек”. Принятая за враждебного разведчика, была повреждена самонаводящейся ракетой, описанной еще в “Пылающем острове”.
— Как вы неосторожны были! Герои не погибли?
— Альсино выручил и посадил свой аппарат, но не в горячей точке воинственных безумцев, которые не дали б восстановить его, а перейдя в другое измерение, в тихом, как он рассчитывал, параллельном “прамире”.
— Вот это интересно! Каков он был, этот “прамир”?
— Он все еще находился в древнем периоде с девственными лесами и пращурами. Появляясь у нас пришельцы из прамиира, обладая способностью проникать в другие измерения, ныне утраченной цивилизацией, оказывались пугливыми и добродушными. Мы знаем их, как “Снежного человека”, “Бигфута”, “Йетти”.
— В какое же время вы забросили своих героев?
— На миллион лет назад, в первобытный мир. И встретились они там не только с пращурами, никого не убивающими, чтобы съесть, но и с развившимися уже пралюдьми, типа неандертальцев, с зачатками дикой, хищнической цивилизации и звериными наклонностями,  прообразе современного человечества, спасать которое самоотверженно взялся, став стигматиком, Джорджио Бонджованни.
— Удалось им вашим героям починить свою тарелку, вернуться к  нам, или перенестись в неомир “на третьем этаже” ?
— Опасность была в возможности оказаться под землей. Но попали они на морское дно. Ведь ландшафты параллельных миров не совпадают.
— Однако, хрен редьки не слаще:  втиснуться в “пещеру” и задохнуться в ней, или утонуть. Опасная затея... Бррр!..
— Зачем тонуть? Они умели плавать. Скафандры были в аппарате, не хуже водолазных костюмов. 
— Как же приняли их на суше?
— Не сразу встретились с людьми. Попали прежде к роботам энергостанции, не запрограммированным на встречу с пришельцами. И восприняли их, как “помеху”.
— Почти смешно.
— Добравшись до людей, герои узнали общество иной морали, построенного на принципах нынешней мечты. Но суд там суров. И наш Альсино был осужден за нарушение клятвы о хранении высших знаний, могущих послужить во вред полудикой цивилизации. Об остальном расскажет сам роман.
— Читатели мои прочтут в газете об этом, и будут ждать романа.
— Если его издадут и магазины захотят продавать, — с сомнением сказал писатель.
Но он оказался не прав.
Роман был написан, в журнале не прошел... Однако спустя несколько лет по инициативе издательства “Центрополиграф” два романа: “Альсино” и его продолжение, были изданы в одном томе библиотеки классиков научной фантастики и приключений под общим названием “Иномиры”. Тройной тираж полностью разошелся.
В литературе нужно оставаться верным себе и уметь ждать.

Глава пятая. Слои Времени
Чумы смертельный карнавал
Врача остановить не сможет.
Он будущее вспоминал,
Как будто бы его сам прожил.
Весна Закатова
 
Тоненькая брошюра лежала у Званцева на столе в его дачном кабинете, маленьком домике, втиснутом между деревьями неподалеку от дачи.
Книжечку ему ненадолго дала соседка Левитанская, и он запоем прочитал про удивительного человека, жившего в конце средневековья во Франции, в эпоху Генриха II и Екатерины Медичи.
Молодой врач бесстрашно шел туда, где бесновалась ненасытная чума, унесщая едва ли не треть населения Европы.
Никто не знал, как бороться с такой бедой, а этот неизвестный врач излечивал больных, за что в тот век невежества был заподозрен в колдовстве — и заслужил наказание страшнее, чем чума, внимание инквизиции. Пришлось бежать в Италию, и там, бедствуя, развивал в себе способность видеть будущее.
Чтобы не привлечь еще раз внимание инквизиторов, он предсказания облекал в четверостишья, катрены, “безобидную фантазию поэта.” Предсказания дальние проверить невозможно, они принесли ему посмертно славу. Но ближние сбывались и заинтересовали тех, кто знать хотел добьется ли он успеха в задуманных делах.
Врач объяснял свою способность ниспосланным свыше вдохновением. Инквизиция молчала, сама не прочь воспользоваться даром прямого потомка библейских пророков, передавших ему свое бесценное наследство.
Во Францию вернулся сын выкрестов, истый католик доктор Мишель Нотр Дам, носивший имя Пресвятой Девы. По латыни оно звучало Нострадамус.
Он был призван к королевскому двору, где пользовался расположением Екатерины Медичи, заинтересованной  предсказанием судьбы своих детей.
Званцеву страстно захотелось написать, если не роман, то повесть об этом незаурядном человеке. В этом он признался в радиоинтервью комментатору Литвинову, приехавшему к нему с   бригадой в Переделкино.
Литвинов застал у Званцева его друга и соседа Василия Захарченко. 30 лет тот возглавлял журнал “Техника – молодежи”, а теперь создавал новый журнал “ЧП” —  “Чудеса и приключения”. Он зашел к Званцеву договориться о статье, приветствующей новое издание.
Литвинов был обрадован возможностью взять интервью сразу у двух писателей.
Звукооператор, пристроившись в углу с микрофоном, приколол собеседникам по крошечному микрофону.
Узнав о замысле Званцева, Литвинов спросил у Захарченко:
— Как смотрите, Василий Дмитриевич, на интерес фантаста-оптимиста к такому мрачному предсказателю, как Нострадамус?
— Нострадамус — сам воплощенная фантастика, притом необъяснимая. Послушаем фантаста, как он обойдется без привлечения Небесных сил?
— Я долго не решался писать о нем, не понимая, как материалист, феномен Нострадамуса, — признался Званцев.
— Но если вы решились, значит, поняли его?
— Я объяснил его лишь себе, как писатель, не сажая, как великий Гоголь, кузнеца Вакулу верхом на черта, чтоб лететь к матушке Екатерине за черевичками.
— Ну, если, Саша, ты без фантасмагорий обошелся, то сам ты – феномен, не хуже черта кузнеца Вакулы, — с доброй усмешкой произнес Захарченко.
— До феноменов мне далеко, я только силюсь их понять.
— А как вы относитесь к фантасмагориям в литературе? — спросил Литвинов и добавил: — Это ж основное направление западной фантастики, где вымысел ничем  не ограничен.
— Ее я прежде отрицал, сам приверженный к реалистичной фантастике, к осуществимой технической мечте, и думал, что только так и надо. Теперь же понял, что именно на Западе фантасмагория оправдала себя, начиная с трактатов Сирано де Бержерака или романов Свифта, когда один, осмеивая уродства современности, безумными, как казалось, идеями предсказал достижения нынешней цивилизации, а другой создал неумирающего Гулливера, насмехаясь над современными ему нравами людей. Описал остров мудрых лошадей, где на деревьях ютилось гнусное зверье, “яу”, не отличаясь от людей, такое же безнравственное, как современники писателя. Фантасмагория оправдана сатирой и памфлетной формой, а вот у Гоголя, поэзией прелестных “Вечеров на хуторе близ Диканьки”. Свифта же судили за оскорбление существ, Богом созданных по образу и подобию своему... Когда ж фантасмагория служит лишь самой себе и не несет другой нагрузки, она – пустышка и никому не нужна!
— А вы что думаете, Василий Дмитриевич, по этому поводу? — обратился Литвинов к Захарченко.
— Все книги хороши, кроме скучных, — ответил тот. — Но думаю, что Саша перегнул, ссылаясь лишь на Запад. А сказки русские — не та же ли фантасмагория, какой казалась? А Иванушка —  ”умный дурачок”, что едет на печи, как на паровозе? А ковер-самолет, давший название теперешним аэропланам? А Черномор, летающий по воздуху, “постигнув левитацию”? То – все народная мечта, гипотеза, идея! Они воплощались в сказке. Теперь — в романах. А завтра — в науке, технике, в быту. Мы создаем сейчас журнал, где место есть любым гипотезам, любой безумной идее, к которой призывал Нильс Бор, имея в виде теорию относительности Эйнштейна, перевернувшую мировоззрение физиков в ХХ веке. Что кажется бессмысленным сегодня, завтра может оказаться для  науки ключом к дверям в грядущее.
— Я думаю, что многие наши радиослушатели станут читателями вашего журнала.
— Спасибо за рекламу. Но не вернуться ли нам к Нострадамусу и Сашиной гипотезе, что нам раскроет суть прорицания. Пусть она будет даже безумной.
— Конечно, вспомним о Нострадамусе. Но за отвлечение к фантасмагории я благодарен вам обоим. Итак, Александр Петрович, поведайте нам, как вы разгадали Нострадамуса? Какой задумали роман?
— Если повесть о Нострадамусе удастся, то роман будет не столько о нем, сколько об его предсказанных и сбывшихся событиях. Не все им предвиденное оправдалось. Хороший математик и астроном, он предвосхитил теорию вероятностей, рисуя возможные события, которые или будут, или могут быть.
— Это, Саша, называется литературной отвагой, и мы охотно прочитаем, как ты научишь видеть будущее без помощи Небесных сил.
— Учить я не берусь. Но каждому, кто навестит меня, я задаю вопрос. И вас обоих спрошу. Было ли когда-нибудь в жизни у вас ощущение, будто вы знаете что произойдет?
— Конечно, было, — оживился Захарченко. — А в психиатрии даже термин есть “Дежавю”. В переводе с французского – “я видел”, — он прекрасно знал французский язык.
— Это не предчувствие, а ложное представление, что будто ты уже когда-то жил, – возразил Званцев.
— Предчувствие со мной бывало, —  признался Литвинов. — Отправляясь сюда, я убежден был, что нас ждет удача.
— Ну вот, нам Саша доказал, что все мы немножко не в уме.
— Мне хотелось показать, что это свойственно всем людям.
— И это нужно для твоей гипотезы?
— Это вытекает из нее. Но она вовсе не моя. Не так давно ее мы обсуждали с американским ученым Жаком Валле, — начал Званцев.
— Жак Валле? Это имя! — вставил Захарченко.
— Мы договорились и написали каждый книгу: Он – “Параллельные миры”...
— В “Прогрессе” вышел перевод. Я читал.
— А я – “Альсино”. Тебе я, Вася, ее подарил.
— Клянусь, прочту. Я замотался.
— Нам с Жаком Валле пришлось объяснять суть многомерности корреспондентке “Фигаро”, оказавшейся русской графиней Хвостовой или Катей, для престижности пользующейся переводчиком. Она никак не принимала, что представление о параллельных мирах вытекает из “Теории подобия” и одиннадцатимерности Вселенной, на чем построена “Кристаллография”.
— Параллельные миры и Нострадамус? Тебя я, Саша, тоже не пойму. И думаю, что радиослушатели тоже.
— Еще два мира незримо существуют рядом с нами,  как соседние страницы книги с воображаемыми двухмерными существами. Третье измерение и соседняя страница для ни так же неприступна, как нам высшее измерение. И время в тех мирах течет различно. Один отстал от нас, другой ушел вперед. И все они проходят через некие “Слои времени”, оставляя в них свой след, как программу миру, идущему вослед. В этих “Слоях Времени”,  как мне кажется, – вся соль!
— Так, значит,  мы когда-то уже жили?
— Литвинову уже давали интервью сто тысяч лет тому назад, а может миллион. Вот почему он был так уверен в удаче.
— То был другой Литвинов, да и мы другие.
— Но он невольно заглянул в “Слои Грядущего”.
— Выходит, прав народ в  поговорках: “Что кому на роду написано, то и сбудется”...
— Народ всегда прав.
— Значит, Саша, ты – фаталист?
— Ни в коей мере. Фаталист считает, что все предопределено и опускает руки. А я борюсь, и счастлив тем, что ничего не знаю, что нас впереди ждет.  И тот же народ говорит: “На Бога надейся, а сам не плошай”. Словом, хоть все начертано, но добивайся своего.
— Борец-то ты борец. Об этом всем известно.
— Простите, я спрошу... — подал голос Литвинов. — Что ж общего у Нострадамуса с параллельными мирами, и с нами, кто грешит предчувствием?
— Здесь, Саша, образы нужны, чтобы понятней было.
— Скажу вам по-иному чем парижанке. Попробую найти и образ. Конечно, это упрощенно. На самом деле все сложней. Представьте: камень брошен в воду. По ней пошли круги. Во всем подобные друг другу, разбегаясь они проходят “Слои Времени” с интервалом, и в своем движении становятся другими. У нас, у каждого есть внутреннее зрение, мы можем заглянуть информационным лучом” в еще не пройденные нашим миром “Слои Времени”, увидеть в них, что ждет нас впереди, узнать каков был неомир тогда, а миру, где мы живем, каким предстоит стать. Ведь наше будущее для них давно прошло и теперь — их далекая древность.
— И ты считаешь, Саша, что способность эта есть у всех? Не даром ты спрашивал нас о предчувствии.
— Как всякая способность – у большинства людей в зародыше, у редких – вылилась в талант пророков, оракулов, гадалок, а гении в любой области бессмертны. В Болгарии живет с детства незрячая Ванга, а видит больше, чем любой другой глазами. Вот гением внутреннего зрения был, как я себе представил, Нострадамус.
— Любопытно, — восхищенно воскликнул Захарченко. — Клянусь, друзья, нам повезло!
— Но видел он не будущее наше, — продолжал Званцев, — а, как вы, надеюсь, поняли, лишь историю неомира, запечатленную в “Слоях Времени”. Ее нам вновь придется пережить, о чем предупреждал в катренах прорицатель, как бы припоминая прожитое будто им самим.
— Тебя я понял, Саша. Не знаю, как наш комментатор. Сумеет он по радио твою премудрость разъяснить.
— Я все прослушаю не раз, и постараюсь. Это не  овчинка, что выделки не стоит, а руно! — заверил Литвинов.
— Тогда наш Саша – аргонавт! И пусть не остановится на полпути, а, как Геракл в мифе, закончив повесть, берется за новый подвиг, за роман.
— А ты понимаешь, Вася, что я обязан историю поднять за четыре сотни лет, куда заглядывал провидец, показать галерею исторических героев. Даже дальше унестись вперед на тысячелетия к предсказанному им Концу Света, который, по его словам, будет началом новой эры существования человечества.
— Задача дьявольски трудна! Я, не спорю. Остается пожелать тебе успеха.
— Радиослушатели того же вам желают и с нетерпением будут ждать эту книгу, — добавил Литвинов.
Вместе с Захарченко Званцев вышел на улицу Довженко, где за воротами микроавтобус ждал радиобригаду.
— А здорово ты, Саша, закрутил. Теперь, брат, выпутываться надо. Жаль по радио все выдал, журналу не сберег. А статью с приветствием для “ЧП” давай.
Уже отойдя, Вася обернулся, и помахал рукой:
— Привет Нострадамусу!

Глава шестая. Пропавшая грамота 
Жить хоть сложно,
Но по слухам:
Падать можно,
Но не духом.
Весна Закатова (по Сократу)
 
Воскресным утром, ничем не выдавая своего подавленного состояния, Званцев встал, как обычно, с дивана в своем московском рабочем кабинете и, с невольной горечью вспоминая летнюю Переделкинскую встречу и свое с Васей радиоинтервью, накинув халат, прошел в ванную принять холодный душ и сделать гимнастику по Миллеру, как привык с детства.
Холодная струя на миг перехватила дыхание, потом вселила бодрость. Выключив воду, стал тоже по Миллеру растираться мохнатым полотенцем до ощущения тепла. Затем – массаж.
Пока он занимался гимнастикой, встала жена Танюша, и вошла в ванную.
По ее настоянию он не запирался изнутри, однажды там упал и еле поднялся сам.
Жена посмотрела на мужа и вскрикнула:
— Что это у тебя? На пояснице.
— Да ничего. Немного чешется.
— Какое там “немного”. Это же лишай! Где ты подхватил?
— Понятия не имею.
— Ты только посмотри.
— Зеркало высоко. В него не видно.
— А я-то вижу хорошо. Сейчас же вызову врача.
— Сегодня воскресение, я завтра съезжу сам.
— Ни в коем случае. Ты не молод. Я позвоню Анатолию Исаевичу домой. Он живет близко. Запускать нельзя. Кто знает, что это такое?
Званцев пожал плечами и стал одеваться.
Как всегда по воскресениям приехали Никита с Мариной.
Обедали вместе. Подавая десерт, Танюша спросила:
— Может быть не надо кофе? А если это связано с давлением?
— Если Анатолий Исаевич запретит, не буду. А пока налей.
— Никита, ты не знаешь, где мог папа подхватить лишай? Он мне не признается. Вы не ходили с ним в баню?
— Я думаю, ему не в чем признаваться. Он моется в ванной.
— Ну не знаю... Это ведь заразно... А вот и Анатолий Исаевич, — прервала себя Танюша, услышав дверной звонок.
Званцев прошел в кабинет и встретил там врача.
— Вы уж нас простите за беспокойство. Я думаю, ложная тревога.
— А мы сейчас посмотрим. Татьяна Михайловна права. В вашем возрасте предосторожность никогда не помешает.
— Ты слышишь, что Анатолий Исаевич говорит? У мужа лишай на пояснице. Это не симптом чего-нибудь серьезного.
— Проверим, — пообещал врач, осматривая пациента. — Ну, что ж картина мне ясна. Опоясывающий лишай. На нервной почве. И никаких других причин. Очевидно, у Александра Петровича был нервный стресс.
— Как стресс? А я ничего не знаю!
— Цените, Татьяна Михайловна, он вас бережет.
— Никита, Никита! Поди сюда. Какой у папы был стресс? — спросил мать у вошедшего в комнату сына.
— А он не рассказал? Не хотел меня выдать. Это я виноват.
— Час от часу не легче! Что-нибудь у тебя?
— Нет. У папы.
— Да будет вам! — запротестовал Званцев. — Еще Сократ две тысячи лет назад пережил такой лишай. И я переживу.
— Откуда у вас такие сведения о Сократе? — заинтересовался Бурштейн.
— Иначе он не выдумал бы свой афоризм для тех, кто готов пасть духом.
— Насчет Сократа вы меня просветили, — говорил врач, прощаясь.
Когда вернулись в кабинет, Танюша потребовала:
— Так что это за причина, от которой можно падать  духом? Раз папа молчит, говори ты, Никита.
Сын начал неохотно:
— Я уже сказал, что виноват. Папину повесть о Нострадамусе приняли в журнале “Молодая Гвардия”. Попросили продолжения. Он написал, как вторую часть романа “Озарения Нострадамуса”. Ее напечатали “из-под пера”, вернее с машинки, с которой он выдавал оригинал в одном экземпляре, и без конца его правил.
— Да уж знаю. Этими черновиками завалено полкабинета.
— В таком же виде была и третья часть. Требовалось отдавать ее перепечатать машинисткам. Вместо этого я  предложил набрать ее на компьютере и выдать чистый красивый экземпляр. Взял рукопись, положил в сумку и поехал с Мариной домой. По дороге заглянули в продовольственный магазин. И пока мы там были, дверцу машины вскрыли, и сумку с рукописью с заднего сидения украли...
— Так в чем твоя вина? — вступилась за сына мать. — В том, что тебя обокрали?
— Вина моя в том, что я до сих пор не перевел папу на компьютер. В нем всегда остается резервная копия. Мы условились тебя не волновать, а он взялся писать часть сызнова.
— У меня резервная копия в голове, — вступил Званцев. — Ведь человек вроде компьютера, пусть медленнее, но умнее.
— Спасибо, что поберегли, — с иронией сказала мама. – Медведь пустынника тоже уберегал от мух, когда одну из них камнем смаху раздавил у него на лбу...
— Ну, это ты, Танек, уж чересчур, — запротестовал Званцев. — Такова писательская участь.
Трагедия добавила Званцеву седых волос. А Никита собрал отцу компьютер с увеличенным экраном, чтобы лучше папе видеть.
Третья часть романа была опубликована по вине Званцева с отрывом на четыре месяца, а заключительная и того больше, в конце 1995 года уже по воле главного редактора журнала Кротова.
Но в следующем году он выпустил роман отдельной книгой, как приложение к журналу. Хорошей рецензией о ней отозвался журнал “Гороскоп”.
Полный энтузиазма, Званцев пишет второй роман о предсказаниях провидца “Ступени Нострадамуса”.
И здесь его ждал новый удар похлеще кражи одной части. Он не сразу его почувствовал. Поначалу Кротов непонятно долго держал у себя первую часть с экскурсом в Историю, к таким персонажам, как Александр Македонский, Петр I, Наполеон, Гитлер, Сталин. Болея за будущее человечества, автор, через пришельца из “неомира”, старца Наза Веца, искал среди исторических личностей, в свое время завоевавших мир, способного теперь его возглавить, чтобы предотвратить грядущую экологическую катастрофу с Концом Cвета. Такого Героя, способного на будущий подвиг, не нашлось. Все они готовы были завоевывать мир, но не спасать.
Эта первая часть была опубликована частично в журнале ”Свет” и полностью в журнале “НИВА” в Акмоле, объявленной столицей Казахстана. Родившегося там Званцева избрали почетным гражданином города. А саму Акмолу переименовали в Астану.
А Кротов все тянул, ссылаясь, что нет подходящего по составу номера журнала, где можно начать публикацию романа.
А дальше грянул гром...
Когда Званцев принес остальные части романа, Кротов его огорошил:
— Редакция приняла решение отказаться от крупных вещей с продолжениями, — и совершенно нелогично добавил: — Но это не меняет отношения к вам, Александр Петрович, как к классику. Это общее решение.
Оно напоминало позицию некоторых толстых журналов, сразу заявлявших, что журнал отныне фантастику не печатает. А прошлые свои публикации считает ошибкой.
Бедные Свифт и Гоголь, не говоря уже о Жюле Верне и Уэллсе!..
Никита с тревогой выслушивал отца, страшась последствий нового стресса.
— Не бойся, — сказал отец. — Истинная литература выше конъюнктуры, а литератор, подобен дамасской стали, проходя закалку. Ты – мой творческий наследник. Но требуется научиться ждать! И нам предстоит совместная работа над романом, который я задумал.
— Какой роман? Я о нем ничего не знаю.
— Я введу тебя в курс дела. Я прожил весь ХХ век, прошел огонь и воды. Все, что необходимо для закалки, приобрел, “опоясывающий лишай” получал... Разве что пояс придется затянуть потуже. Ведь все мои сбережения за 60 лет литературной работы поспешные реформы превратили в прах, перенеся меня если не на другую планету, то в мир жалкого капитализма, которому бы развиваться сотни лет, а его подстегивают, чтоб “завершился”, как сталинские пятилетки, в четыре года, а то и в 300-500 дней. И по примеру страны,  распавшейся не на “содружество”, а едва ли не на “совражество” независимых государств, как эпидемия, пошло дробление всего, что можно и нельзя расчленить. На нежизненные обломки распались производственные объединения, комбинаты, издательства или крупные заводы, где цеха и типографии требовали свободы. Вот и журналы завоевали “свободу”.
— Но, ведь, свобода – общечеловеческая ценность.
— Ее превратили в произвол, скажем, тех же редакций, не знающих контроля. “Куда хочу, туда и ворочу”. Мы возвращаемся к ситуации 20-х годов, когда наследием НЭПа были карликовые писательские группы вокруг журналов, где печатали своих. Лишь Горький на I съезде писателей смог всех объединить, а теперь его Союз распадается на “писательские осколки“... Толку будет мало. Хорошего не жди.
— Однако, Кротов, вроде, перевел тебя, папа, в оппозицию ко всему, что происходит.
— Дело не в Кротове. Став главным редактором и вытеснив Иванова на престижный пост генерального директора объединения неизвестно чего, Кротов метался, стремясь создать журнал, ни на кого, как он говорил, не похожий, богатый и читаемый. Кидался из края в край. Вернется неизбежно и к большой форме. Крупные книги учат жить. И привлекают. Мелкие по величине и глубине лишь развлекают.
Ни одно издательство не отважилось на “Ступени Нострадамуса.” И лишь вмешательство еще существовавшей Роскомечати во главе с И. Д. Лаптевым, позволило “Современнику” издать оба романа вместе, как дилогию “Звезда Нострадамуса”, включив ее в еще не ликвидированную федеральную программу изданий...
И Нострадамус в подаче Званцева увидел Свет.

Глава седьмая. Жизнь ещё раз
“И каждый раз я сызнова живу
Минувшее проходит предо мною...”
А.С. Пушкин
В последний день 1999 года, на рубеже завершающегося двадцатого столетия прекрасно изданная “Современником” книга “ЗВЕЗДА НОСТРАДАМУСА”, дилогия романов-гипотез, лежала на письменном столе. Это был чудесный праздничный подарок!
Званцев без конца разглядывал красочную обложку. С нее смотрели Герои, предсказанные прорицателем и высвеченные романом во тьме веков: загадочный пришелец из “Неомира”, столетний Наза Вец, будто автор  всех новеллы. На фоне его седобородой фигуры: Петр I, Наполеон, Николай II, Ленин, Гитлер, Сталин... Художник еще добавил Екатерину II и Павла I, которых Нострадамус предсказал, а Наза Вец в новеллах не затронул. Горбачева и Ельцина художник “в эту историческую компанию не пожелал включить”.
На оборотной стороне обложки затопленная по Носрадамусу Северная столица. Знакомая игла Адмиралтейства и волны, бушующие на Невском проспекте...
На очереди был задуманный Званцевым мнемонический роман воспоминаний “Фантаст – Очевидец ХХ века” о прожитом им бурном столетии, о чем он уже говорил Никите, и что написать завещал перед своей кончиной Костя Куликов.
Век двадцать первый приближался.
Но незадолго до конца столетия коварно подстерегла писателя, невозвратимая утрата.
Он потерял жену, подругу пятидесяти пяти лет счастливой жизни.
Часами он сидел недвижно у постели больной. Она искала его ладонь. И он держал слабеющую руку своей Нимфы, врачами обреченную, о чем не знали лишь она и он. Родные берегли... Как будто можно уберечь от беспощадности рока!
Порой она его все ж отпускала, чтобы писал свои воспоминания. Но только он садился за компьютер, который она ненавидела всей душой за то, что мужа отнимал, бедняжка, превозмогая слабость, пробиралась по стенкам в коридоре, и тенью появлялась в дверях кабинета. И , бросая все, спешил отвести ее обратно.
И он не жил, а вместе с нею умирал...
Но умерла она одна, хотя он старше на пятнадцать лет. Он безутешен был в горе без меры...
Стоял подолгу “У ПОРТРЕТА”, и  шептал, словно та услышит, ей посвященный грустный сонет:
Ты смотришь с портрета с улыбкой
И хочешь оттуда сказать,
Не падал чтоб в жизни я зыбкой...
И душит мне горло слеза.
  
Весной мне – была жизнь с тобою,
И злою зимой – без тебя!
Дождями печали не смою,
Горюя, горю я, любя.
  
Но песня о счастье пропета.
Пройдёт и мой жизненный срок.
Застынет улыбка с портрета
И всё что я сделать не смог...
  
Всегда красивая, всегда сердечна,
Ушла любимая в цветах навечно...
Последние две строчки стали эпитафией, выбитой золотом на мраморном могильном камне его Тани, прелестной, незабвенной Нимфы...
Жизнь беспощадна и к мертвым, и к живым, и она продолжается.
Остался позади век пара и электричества, великий век Пушкина, Толстого, Байрона и Бальзака, Достоевского, Чайковского, Бетховена, Шопена, Иоганна Штрауса, "Могучей кучки", Брюллова, Репина и передвижников. Знаменитых ученых, таких как Фарадей, Попов, Максвелл и Менделеев; или артистов, появившихся на сцене: Шаляпина, Карузо, Виардо и Патти. Не перечислить всех, кто заложил европейскую культуру, полученную в наследство Двадцатым столетием. Ее пытались тщетно подменить нарко-потной истерией, перенятой у шаманов диких африканских племен или у русских “сектантов-трясунов”, но заглушить не удалось.
Писатель на рубеже нового века остался жив, и не писать не мог. Решил закончить мнемонический роман воспоминаний Очевидца, начатый при жизни своей Тани. И бросил мысленный взгляд очевидца на уходящий Двадцатый век, увидел рядом Свет и Мрак. Век революций, самых кровопролитных войн, бывших на земле, и век небывалых достижений, век радио и авиации, кино, телевидения, автомобилей, компьютеров, атомной энергии, начала завоевания Космоса...
Каким же стал наукой оснащенный, певцами прошлого обогащенный Двадцатый уходящий век?
Да, это был век невообразимых прежде преступлений! Двух мировых войн. Их неисчислимых жертв, с атомным уничтоженьем мирных городов, японских "Содома и Гоморры". Появлением фашизма, концлагерей, и сталинских репрессий, организованной преступности, заказных убийств и терроризма, слепого фанатизма и попытки возрождения нравов средневековья. И вместе с тем он стал веком технического комфорта, грозящего уничтожением самой Земли, и подпиливания сука, на чем зиждется цивилизация. Он видел, как Вершины Ума вместо Добра служили Злу.
Все это знал и помнил Очевидец, но полностью отразить в воспоминаниях не мог... “Не объять необъятного”, как говорил Козьма Прудков. И решил показать свой век на примере частной жизни простого человека из купеческой семьи, самостоятельно, не состоя ни в партии, ни в комсомоле, ставшего видным инженером и нашедшего путь в литературе, обретя известность, как фантаст, чьи двадцать четыре романа переведены на двадцать пять языков, а научно-фантастические гипотезы вызывали в науке споры и организацию научных и самодеятельных экспедиций.
Вся жизнь его прошла на фоне противоречий того времени и, порою, вопреки им.
Он стал писать только о том, что пережил и чему был сам свидетелем. И встречался вновь с людьми, кого давно уж нет. Это оказалось самым трудным... 
Одно дело писать о Сирано де Бержераке, которого воображал, другое – “воскрешать” людей близких и любимых, переживать с ними вновь, что пережил однажды. “Жить сызнова, когда минувшее проходит пред тобою...” И сознавать невозвратимую утрату... 
Вставали острые вопросы о жизни и смерти, о смысле Бытия...
И вспомнились его стихи, написанные на музыку этюда №2 Скрябина:
  
ПАМЯТЬ  СЕРДЦА
Грустный мир воспоминаний
Все они, как в море камни,
Зыбкой тенью в глубине
Лежат во мне,
На самом дне...
  
Память сердца – злая память.
Миражами душу манит,
В даль ушедшую зовет
Под вечный лёд,
Забвенья лёд...
  
            Если б жить сначала,
            Чтоб всё прежним стало,
            Чтобы с тобою вместе
            Пели б мы наши песни.
            Сердце ведь не остыло
            Будет всё, так как было!
                        Будет ли, так как было? 
  
Горький плод моих стараний
Может только больно ранить
Я вернусь к своей весне,
Но лишь во сне,
В последнем сне...
  
            В руке холодной тонет
            Тепло твоей ладони.
            Счастья касалась память
            Явью, казалось, станет,
            Но, оказалось, канет
            В тень на дно...
  
Ах, в сердце ночь, в душе темно...
            Но ты со мной.
            Всегда со мной!..
Как нельзя более точно отражали они его теперешнее состояние, когда ожившие воспоминания превращались в мучительную “жизнь еще раз” и горечь утраты.
И тут он понял, что переоценил свои силы, задуманного ему не поднять, и готов был опустить руки, хоть это не в характере его.
Тогда и пришел на помощь младший сын Никита, чтоб помочь отцу завершить непосильный труд.
И оказался не только отменным инженером, но и другом-редактором от рожденья, каких отец и не встречал. Он в каждой строчке принимал участие, отцовские нелегкие переживания пропускал через себя. Порою ставил перед ним столь трудную задачу, что тот взмолился было. Но сын его обескуражил:
— Для тебя невозможного на свете нет!
Так верил он в отца, а тот поверил в сына. И сын связал его реалистичностью повествования, чего фантаст в прежних произведениях не знал. И строгой документальностью, как неусыпный контролер.
Порой отец сопротивлялся:
— Это же роман, не летопись, пойми! И я совсем не Пимен!
Но сын и соглашался, но чаще гнул свое.
Век бы долгий, жизнь бурной. Роман вылился в двухтомник по 30 авторских листов. Первый том приняли и в Роскомпечати и в издательстве Современник, и он пошел там в производство.
Чтоб завершить второй том, Званцев отправился к себе на писательскую дачу в Переделкино, где написал не один роман и где из-за болезни жены не был шесть лет.
На летние месяцы жена Никиты Марина взяла его там под опеку, оформив отпуск. Она работала инженером в институте электромеханики имени Иосифьяна, созданном Иосифьяном и Званцевым с ним совместно в дни войны.
И вот он снова, как и прежде, сидел  в кресле у своего кабинетика, построенного ему меж деревьев, поодаль от дачи, и наслаждался воздухом и ароматом жасмина. Он сам посадил этот куст лет двадцать назад.
Над дачей в синем небе виднелась растущая за пределом дачи береза. Она покачивала верхушкой на ветру.
И в кабинете на установленном Никитой взамен пишущей машинки компьютере записал не очередные страницы романа, а сонет:
БЕРЁЗА
 
Верхушкой кланялась берёза,
Лениво наклонялась вбок.
И словно погрузилась в грёзы,
Что навевал ей ветерок.
  
Над нею – в глубине небесной,
Синеет чистая эмаль,
А в бездне жуткой, неизвестной
“Кто выше?”— спорят Высь и Даль?
  
Ужели даже там не могут
Не затевать боярский спор?
Природа пусть им скажет строго,
Чтоб вымели земной свой сор.
  
Иль Сущность Бытия, везде —
В  противоборстве и вражде?
С утра он работал за компьютером, заново проходя всю последнюю часть, выполняя соавторские всегда точные и важные пожелания сына, и без конца исправляя и правя рукопись, словно не проза это, а стихи, требующие “тысячи тонн словесной руды”. И стихи, конечно, тоже сами собой ложились там, естественным выражением замысла, украшая и дополняя прозу. Окончательно обработанную форму придаст Никита на своем компьютере.
Но каждая глава отдавалась у отца потрясением, сердечной болью, горем и напряжением ума, когда провалы памяти восполнялись воображением.
И вот утром, сев на воздухе в любимое кресло и потрепав по шее подбежавших собак, Званцев прочел “своей наперснице”, березе, новый, кровью сердца написанный сонет:
ТЕРЗАНИЯ
Решил он честно рассказать
Про волны яростные века,
Что видели его глаза,
Глаза простого человека.
 
Прожить чтобы былое вновь
Людей он вызвал из могилы,
Для осуждения нет слов!
Ведь сам-то жив! Откуда силы?
 
Чтоб повторился жизни круг,
Не прибегал он к силам ада
Средь неживых, друзей, подруг
Страданье – адская награда...
 
Они все здесь. Ему близки.
А сердце рвётся на куски...
Никита возвращался с работы к вечеру, и тогда начиналась общая работа. Прочтя сонет, он похвалил его, но сказал:
— А не пора ли, папа, завершить роман не с ушедшими людьми, а с живыми? Твои близкие, ведь, будут приезжать сюда. Пусть они и отразятся на последних страницах романа.
Это был мудрый совет, перенесший Званцева из прошлого в сегодняшний день.
По утрам он привычно садился в кресло, продумать предстоящие странницы. Тотчас подходили три пса. Приветственно тыкались в него мордами, и ложились перед ним на асфальтовой дорожке от прозрачных ворот, из штакетника, к даче.
Мохнатой горкой высился огромный черный водолаз “Склони”, (по-английски что-то вроде европейского “Прозит!”). Другой пес Джек, довольно ценной породы “Миттельшнауцер”, очевидно, потерявшись, сам явился на дачу и сумел объяснить, как его зовут – из десятка обращенных к нему кличек встрепенулся только от одной. Третий пес Персей, той же породы, что и Джек, но моложе, любимец Марины, приехал с нею из Москвы, непоседа, внешне походя на собрата, по характеру – его антипод. Между собой они дрались редко. Друг с другом все трое ладили, хоть и были одного пола. Старший и более мудрый Джек уступал и неугомонному Персею, и огромному “щенку” Сколни, даже место у миски. Кошку и людей любили.
С дружным лаем бросались они все, если кто-то проходил мимо их крайней от леса дачи, особенно когда с собакой.
На колени Званцеву вспрыгнула кошка Таисья — золотистое творение редкого изящества и красоты. В кошачьем обличье “Таис Афинская”, прославленная Ефремовым гетера, сердца что покоряла, попирая царские венцы и поджигая величественные храмы...
Званцев, поглаживая кошку, вспомнил, что еще вчера вечером после приезда видел ее, уютно устроившейся на кудрявой шкуре спящего Сколни. Кошка с собаками, вопреки обычным представлениям, очень дружили. Глядя на традиционно враждебных животных, думал Званцев о прожитом веке бурь, где редки такие отношения между людьми...
Конечно, первой на дачу к деду приехала внучка Катя, в сопровождении двух сыновей, его взрослых правнуков.
Были они непохожи и своеобразны.
Младший правнук Саша, в раннем детстве, казался обиженным Судьбой, был косолап и неуклюж, а вырос – любимец девушек, художник, доказавший, что умеет добиваться цели. Его иллюстрации к роману прадеда публиковались в “Книжном обозрении”. Упорный и самобытный, он со второй попытки, но поступил в художественное училище имени 1905 года. К тому же страстный лошадник, активист знаменитого Раменского ипподрома, он в конкуре выигрывал призы на любимой, ухоженной им лошади. Ради нее он в 6 часов утра ехал из Жуковского в Раменское на конюшни и оттуда уж в Москву, в училище. И не существовало для него ни времени, ни расстояний...
Совсем другим был его старший брат Сережа, “без пяти минут бакалавр”, заканчивающий Московский энергетический институт. Уже подменял мать-инженера, работая по компьютерному обслуживанию разных фирм.
В компании, двух правнуков и внучки Кати, Званцев прогулялся по улице Довженко.
Одному ему бывало здесь грустно, Не осталось за пропущенные им шесть лет былых друзей-соседей. Нет ни Васи Захарченко, ни сына его Геннадия, ни Александра Крона, ни поэта Михаила Львова. И даже дача их сгорела до тла... На ее месте, окруженное не прозрачным, как прежде, а высоким непроницаемым забором, виднелся второй этаж уже не писательской дачи, а построенной на коммерческих началах. И так по всей улице!.. За глухими заборами в незнакомых дачах живут незнакомые люди вместо Сергея Смирнова, Анатолия Рыбакова, Маргариты Алигер, Левы Ошанина, академика Куницина, Марка Ефетова, летчика, Героя Советского Союза Гофмана, всех-всех, с кем он дружил, с кем гулял, с кем в шахматы играл.
Молодое окружение защитило Званцева от грустных мыслей
Собаки Джек и Сколни увязались за гуляющими и даже вместе с кошкой, считающей себя не “чьей-нибудь”, а “собачьей”.
Она с независимым видом шла по обочине, задрав флагштоком прямой хвост с шевелящимся кончиком.
— Вот, ребятки, а говорят “живут, как собаки с кошкой”. Люди бы так жили! На них глядя, я афоризм написал:
“В битве  врагов побеждает сильнейший,
В споре друзей уступает мудрейший”
— Это не только про четырехлапых, это и про нас с братом тоже, — отозвался Саша. —Мы маленькими дрались. Он, старший, верх брал. Я даже вольной борьбой занялся, чтобы выстоять...
— А потом выросли, — продолжил Сережа. — Спорить стали. Упремся лбами и ни туда, и ни сюда...
— Мудрости не хватило?— с улыбкой спросил дед.
— Мудреца рисовать непременно старым надо, — глубокомысленно заключил Саша.
— Если в юности живешь без мудрости, то молодым ума-то можно набраться, чтобы уступить? — вмешалась Катя.
— Да-а! – протянул Сережа,— а если он не прав?..
— Не будем спорить, ребятки, — вмешался Званцев. — Для того все вы и получаете образование, чтобы ума набраться. Но есть тут одна закавыка, без которой образование ничего не будет стоить.
— Что это за закавыка такая? — заинтересовался Сережа.
— Это – колесо.
— Колесо? — изумились все, каждый произнеся это слово по-своему.
— Вот, слушайте:
Воспитание – это ось,
Образование – колес сила.
Но без оси его  ты брось –
И колесо заколесило.
— Колесо заколесило, это здорово! — восхитились братья-соперники.
— Дело здесь не в игре слов, а в том, что без фундамента воспитания не выстоять зданию самого престижного образования. И мудрость берет начало в воспитании.
За разговором, незаметно они вернулись к даче, где собаки уже ждали их.
Общение с молодежью вселяло в Званцева силы, словно он сам молодел.
Когда по возвращении с прогулки Званцев сел за компьютер, Золотистая Гетера вспрыгнув к нему на колени, бесцеремонно перебиралась на стол и царственно пройдясь по клавиатуре, вызвав тем “электронный переполох”, грациозно улеглась на нее нежиться под настольной лампой, и была очень недовольна, когда Званцев сдвинул ее с клавиатуры.
В другой раз его сопровождал на прогулку приехавшие девочки. Внучка Ксюша, ее десятилетняя сестренка Алина и две ее подруги, сверстницы, дочь Марины, провозглашенная седьмой внучкой деда и неразлучная с нею Ира, тоненькая, как тростинка, девушка, старающаяся во всем идти в ногу с Леной, отличницей, кончающей институт инженеров связи.
— Дедушка, ты меня прости. Но нам всем будет интересно. Я тайком заглянула в твою “книгу мудрости”...
— Какая книга мудрости?— удивился Званцев.– У меня такой нет.
— Это я так назвала твою записную книжку, куда ты записываешь все пришедшие в голову мысли и стихотворные строчки.
— Зачем же мои черновики? Есть солидный том афоризмов всех времен и чудесная  книга “В мире мудрых мыслей”, откуда я заимствовал немало эпиграфов.
— Нет, нет! Это все чужое, другим известное. А здесь твое... и про нас...
— Вот не думал...
— А ты переписала? — спросила Лена.
— Нет. Я запомнила.
— Тогда ты будешь нашей записной книжкой! — Решила Лена. — Открывай страничку.
И Ксюша послушно процитировала:
“Лучше быть “мало обещающим”,
Чем “малобещающим”
— Ой! Это, если не о нас, то для всех нас! — воскликнула тоненькая Ира.
— И для меня? — спросила смышленая Алиночка.
— Конечно, и для тебя,— заверила идущая с ней рядом Лена.
— Это, чтобы не задаваться,— по своему расшифровала Алина и побежала по дорожке за ушедшим вперед Сколни.
Джек, считавший себя здесь за старшего, помчался следом за нею.
Кошка Таисья гулять не вышла.
— А что на следующей странице? — спросила Лена
— А я больше не запомнила. Мы спросим у дедушки. Он-то помнит!
— Недавно здесь Катиным мальчикам прочитал.
— А мы все тоже в брюках,— пошутила Лена.
— Тогда без шуток,— сказал Званцев и прочел про образование и воспитание.
— Я почувствовала, — первой отозвалась Ксюша.
— Что же ты почувствовала, Ксюшенька? Заколесило?
— Нет. Сомнение...
— Сомнение? — удивился дед.
— Да, дедушка, подумала о выборе образования. Я, воспитанная в среде служителей искусства, уже пройдя творческий конкурс в Литературный институт, как бы, предала поэзию и перешла в институт рекламы.
— Реклама – тоже искусство, и не чуждое поэзии. Достаточно вспомнить две строчки Маяковского, которые горели в московском небе и остались образцом выразительной краткости до сих пор:
Нигде кроме,
Как в Моссельпроме.
И еще дедушка Крылов со своими баснями твой активный помощник. 
— Как так? —поразилась Ксюша.
— Например, броская надпись над рисунком сапога: “СУДИ, МОЙ ДРУГ, НЕ ВЫШЕ САПОГА”! И рядом: “Потому что ничто не может быть выше качества наших сапог, выпускаемых фирмой такой-то”.
Ксюша подбежала и расцеловала дедушку:
— Не знаю, как дедушка Крылов, а мой дедушка  уже помогает!
Собаки снова ждали у ворот.
Еще один поход с собаче-кошачьим эскортом состоялся с приехавшей снова Катей и правнучкой Леночкой? с отличием закончившей музыкальную Академию и оставленную в аспирантуре.
Дед сердечно поздравил ее.
— Ну, как?— шутливо спросил он во время прогулки,— помог тебе на выпускном концерте мой талисман?
— Еще бы! Я его знаю наизусть, — и она на ходу прочитала посвященные ей строчки:
Легка, изящна, как пантера, 
Поёт, как истый соловей. 
Растёт и крепнет моя вера 
В успехи правнучки моей. 
  
“Иди, иди своей дорогой 
С твоим талантом и умом. 
В  пути препятствий будет много, 
Но ждёт тебя оваций гром”. 
— Вот я кончила музыкальную Академию. А дальше что? Я – солистка. А кто захочет слушать колоратурные каденции Вивальди или Белини? Труппы музыкальных театров переполнены певицами, борющимися за роли. Как пробиться? Какой философии придерживаться?
— Что ты имеешь в виду, Леночка?
— Один наш мальчик убеждал меня, что в мире существует только одна философия, которая присуща абсолютно всем, кем бы они ни были.
— Что это за примиряющая всех философия?
— Напротив. Не примирения, а вражды всех против всех во имя самого себя – эгоизм.
— А если кто-нибудь делает добро или приносит себя в жертву? Это эгоизм?— заметил дед.
— Он утверждает, что именно так. Чтобы его хвалили, даже после смерти.
— Такая философия, похуже солипсизма, — решил Званцев
— Солипсизм – это когда человек утверждает, что в мире существует только он один: и он сам, и все, что его окружает, и весь мир – его воображение? — спросила Катя.
— Я бы сказал, там – безвредный идиотизм, Поза! А здесь – воинствующая философия Вражды. Я прочитаю два афоризма. Может быть, ты, Леночка, найдешь к них ответ на свои вопросы. И о жизненном пути, и о жизненной философии. Учти, что в жизни легких дорожек нет. Готовься брать крутизну. Считай, что:
Как прекрасна мысли суть простотой.
Так прекрасен жизни путь – крутизной. 
Об эгоизме: 
Ты – эгоист? Твой принцип: “ДЛЯ МЕНЯ“?
Начнешь тонуть, считай: ДНО ДЛЯ ТЕБЯ.
И в заключение мой катрен по Нострадамусу: Как бы специально для твоего псевдофилософа.
Вразброд, с поникшей головой,
Забитой чушью всяких измов,
Ведомый только эгоизмом,
Шагает в пропасть род людской.
И помни, родная:
В пути препятствий будет много,
Но ждет тебя оваций гром
  
Конец десятой части

ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Век Двадцать первый и Третье тысячелетие надвигались.
Родные все, сыновья и дочери, внуки взрослые и правнуки-студенты, кто не заброшен был Судьбою на Урал или в Париж, собрались в предновогодье у патриарха. Всего семнадцать было человек, от трех различных мам, не считая их мужей и жен.
Едва уселись за столом. Сыновья по очереди произносили речи, и дочери, и внуки от них не отставали. Правнуки ж студенческие пели песни, а запевала правнучка-певица. Патриарх невольно подпевал. Потом он встал с бокалом полным сока:
— “Я сам не пью, но шибко трезвых не люблю”. Почти цитирую из Годунова. Мы скоро повстречаем Двухтысячный грядущий год. И я прочту вам: 
 
ТОСТ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ
 
Привет, наш Двадцать Первый век! –
Путь к яркой солнечной Надежде,
И пусть не выпадает злой снег,
На всходы первые, как прежде.
 
Во тьме пусть сгинет беспредел
И канет в вечность диктатура,
Земель исконных передел,
Магнатов власть и синекура.
 
Пусть возродится наша честь
И слава Родины родимой.
Всего мне здесь не перечесть,
Что нам вернуть необходимо.
 
Всмотритесь в глубь тысячелетий.
Что вам покажут дали эти?
“Мир станет общим. Каждый – побратим.
Мне – ничего, а всё, что есть – другим!”
 
Писал так страстный вольнодумец,
Неукротимый Сирано.
И я хотел бы так же думать,
Скажу потомкам все равно:
 
Я пережил родных и близких,
Друзей, товарищей, врагов.
Не кланялся я в жизни низко,
Достигнуть цель всегда готов.
 
Я мог сказать “живи, как я,
Мои ошибки не творя,
Но... без ошибок этих, дети,
Вас просто не было б на свете”.
 
Но вы, друзья – иное племя,
Не те, живут одним что днём,
Кто ищет в жизни наслажденье,
Своим не пользуясь умом.
 
Двадцатый век – всего ступенька.
На ней лишь черно-белый цвет.
Хотел б кто жить “так, помаленьку”,
Попутчиков средь них вам нет.
 
Художник, инженер, артист!
Вам уступаю я дорогу,
И путь в грядущее вам чист!
Слова поэта пусть помогут:
 
“Товарищ, верь, взойдёт она,
Звезда пленительного счастья.
Россия вспрянет ото сна
И на обломках самовластья
Напишут наши имена”. 
  
Заря пусть будет вашей, лучшей.
Мой  “век машин” был не простым,
Сменив “серебряный”, минувший,
А ваш  пусть будет “золотым”!
  
Конец