ДАР КАИССЫ

Научно-фантастическая повесть

  

Оглавление

От автора
ПРОЛОГ
Часть первая. ТЯГА
Глава первая. ПЕРЕПОЛОХ НА НЕБЕ
Глава вторая. ТРУДНОЕ ЗАДАНИЕ.
Глава третья. ДОСКА-РАЗЛУЧНИЦА.
Глава четвертая. ЧЕРНЫЙ УГОЛОК
Часть вторая. ВЕТЕР
Глава первая. MAT «ЧЕРНОМУ ЭКСПЕРТУ».
Глава вторая. РЕВАНШ.
Глава третья. ДРУЗЬЯ-ПРОТИВНИКИ.
Глава четвертая. ТРУБА ДО НЕБА
Глава пятая. ЗЛОЙ ВЕТЕР.
Часть третья. УРАГАН
Глава первая. ПРАВО НА РИСК.
Глава вторая. ПОРАЖЕНИЕ ВИКТОРИИ.
Глава третья. ПЕРПЕТУУМ МОБИЛЕ.
Глава четвертая. НА «СЕДЬМОМ НЕБЕ».
ЭПИЛОГ

От автора
Давно я, фантаст и этюдист, мечтал совместить фантастику и шахматы в одной книге. Читатель, следя за судьбой героев, мог бы открыть красоту шахматной борьбы и заметить схожесть приемов мышления за доской и в жизни. «Твори, выдумывай, пробуй!» — изобретательская заповедь Маяковского применима и на шестидесяти четырех клетках, которыми якобы воспользовалась богиня шахмат Каисса для своего подарка людям. И вот книга, включившая в себя мои избранные этюды, написана. Мне хотелось, чтобы ее мог читать и не шахматист. Читателю судить, как удалось это. Но если он, не искушенный в шахматах, заинтересуется мудрой игрой, я буду счастлив.

ПРОЛОГ
  
Жаден разум человеческий. 
Он не может ни остановиться, 
ни пребывать в покое, а прорывается 
все дальше.
Ф. Бекон
  
Ветер пронесся над городом. Он столбами закручивал пыль на немощеных улицах, белыми чайками, никогда сюда не залетавшими, гнал над речкой бумажки. В печных трубах домов, не переведенных еще на нейтральное отопление, нечистой силой выл, как в старых русских сказках.
Ветер пронесся над городом. Он столбами закручивал пыль на немощеных улицах, белыми чайками, никогда сюда не залетавшими, гнал над речкой бумажки. В печных трубах домов, не переведенных еще на нейтральное отопление, нечистой силой выл, как в старых русских сказках.
Деревья в городском саду гнулись, трепеща ветками. За далеким лесом на том берегу громыхало. Но дождь не начинался.
Железную урну в городском саду повалило и покатило по чисто выметенной дорожке. За ней гнались два листка бумаги. Один из них застрял на скамейке с изрезанной перочинными ножами спинкой.

Капитан милиции Гусаков тяжелым шагом вошел в кабинет.
— Так вот, капитан, — майор Степин поднял глаза от новой папки с тремя одинаковыми бумажками. — Дело нешуточное. Как-то в погранотряде взяли мы нарушителя. Смотрел ясными глазами и клялся международной солидарностью. И обнаружил при нем всего лишь шахматную задачку. Был у нас один мастак по шахматам, вроде вас, Гусаков. Знаю, вы у заезжего сеансера партию выиграли. Пограничник решил задачку, и кодом она секретным оказалась. Вот так. Понятно?
— Ясно, товарищ майор. Посмотреть бы ее.
— Другую задачку покажу. Для того и вызвал. Чепе!
Офицер Гусаков был по партийной линии направлен из армии на следовательскую работу и слыл уже в новом деле докой.
— Вот, — сказал Степин, вынимая из дела бумажку. — Изучите. Потом куда следует передадим.

В городском саду было по-утреннему тихо, безлюдно. Ничто не напоминало вчерашнего ветра. Дворники подметали дорожки и косились на капитана милиции, грузно шагавшего к обрыву.
В воздухе несло с реки рыбой и чуть попахивало дымком. Это от заводской трубы на том берегу. В глубине сада ее не увидишь из-за разросшихся деревьев, которые сажал здесь в пионерские годы сам же Ваня Гусаков.
Внизу плескались в воде ребятишки, вырвавшиеся на лето из школы. Вот и скамеечка с вырезанными на спинке именами: «Ваня + Катя», «Маша с Юрой». Вечерами здесь сидят влюбленные парочки. Гусаков устроился на скамейке и погрузился в изучение «листовки».
Листок ученической тетради по арифметике. На клеточках старательно заштрихована доска и нарисованы шахматные фигуры (диагр.1). Детским почерком сообщалось, что «белые начинают и делают ничью», а также по какому адресу следует прислать правильное решение и отзыв на произведение.
Иван Тимофеевич еще некоторое время посидел, внимательно изучая «листовку», потом направился по указанному в ней адресу.
Дверь открыл мальчик лет тринадцати, с подвижным лицом и поразительно живыми карими глазами.
— Каникулы, значит, — сказал Гусаков, здороваясь.
Мальчик тряхнул запущенными волнистыми волосами.
— Та-ак, — тянул Иван Тимофеевич, оглядываясь вокруг. — Человек я у вас новый, временный. Кто у вас тут проживает, кто прописан и все такое?
— Здесь Куликовы живут. А я — Костя, в седьмой класс перешел.
— Это хорошо, — кивнул Иван Тимофеевич, осматриваясь в передней. — Адрес тут ваш дан… и будто бы ничью можно сделать.
Мальчик вспыхнул:
— Неужели вы из-за этого? Вы первый! Честное пионерское. Еще никто не решил. Я не думал, что так трудно.
— А там ничьей вовсе и нет, — заявил Гусаков.
— Как так нет? — запротестовал мальчик. — Давайте я сейчас вам покажу. Вы проходите в комнату, я шахматы мигом расставлю…
Иван Тимофеевич сел на стул, рассматривая обстановку чисто прибранной комнаты, Темная полированная мебель. А кровать совсем светлая. Над ней фотография летчика.
Мальчик расставил на шахматной доске знакомую Гусакову позицию:
— Вот смотрите. Черного короля надо запереть, чтобы он не выпустил свою ладью, — 1. КеЗ!
— Это мы понимаем, — кивнул Иван Тимофеевич. — А мы твоего коня пешечкой турнем — 1…d4! He угодно ли убраться?
— Так в этом все и дело. Теперь белые играют 2. Kf5.
Мальчик залез обеими ногами на стул. Встал на коленки.
— Ишь, какой хитрый. Хочет меня на вилку подцепить. Не выйдет, молодой человек. У нас еще есть порох… на базе снабжения. Пожалуйста: 2…h4!
Костя даже подскочил от возбуждения и с размаху поставил коня на g3.
— В этом соль! После 3. Kg3 вам нечего делать (диагр.2).
— Как нечего? Взять коня можно, а можно и мимо пешкой проследовать.
— И прекрасно! Если пройдете пешкой, я возьму ладью конем, вы заберете коня, а я встану королем на f2, и вам пат. Заметьте, черным пат! А если возьмете коня пешкой — 3…hg, то 4.Кре2!, и теперь любой ход черных ведет к пату или белым или черным. Еще два пата, всего три! Смотрите: 4…g2 5.Kpe1, и черным еще раз пат. А если 4…Kpg2, то сразу пат, но белым!
Гусаков некоторое время смотрел на доску.
— Так… взаимопат, говоришь? А теперь, чтобы мы с тобой взаимно пат получили и с ничьей разошлись, скажи-ка мне, друг Костя, зачем ты эти листовки придумал?
— Как зачем? — удивился Костя. — Чтобы люди знали. А если бы я картину нарисовал в нескольких экземплярах и по воздуху пустил? Это тоже плохо?
— Вот это мы сейчас и разберем. Выходит дело, устроил ты собственную воздушную газету с бесплатным распространением. Что ж, тебе подписных изданий мало?
— Я боялся в журнал послать. Забракуют еще…
— Ишь, ты! С гонором мы! Неудач боимся!
Иван Тимофеевич подметил, как быстро меняется у мальчика выражение лица. Смущенный, тот поспешно складывал шахматы.
— А я думал, вы решили.
— Я и решил. Еще на скамейке в саду решил. Но не все.
— Решили? Так чего же я вам показывал? Вы уже знали?
— Знал, да не все. А чтобы узнать, и сказал, будто ничьей тут нет. Подзадорил тебя малость.
В передней хлопнула входная дверь. В комнату с кошелкой в руке быстро вошла худощавая, начинающая седеть женщина с усталым лицом, но такими же живыми глазами, как у Кости.
— Здравствуйте, гражданка Кулакова. Я ваш новый участковый уполномоченный. Зашел познакомиться.
— Пожалуйста, садитесь, я сейчас…— и она засуетилась.
— Ты что же, задачку эту сам сочинил? — обратился к Косте Иван Тимофеевич.
— Сам, — признался Костя и встряхнул шевелюрой.
— Постричься бы следовало. — заметил Гусаков.
— Я уж твержу ему, твержу! Прямо не знаю, что делать. Мода какая-то дикая….
— Стариннейшая, — отозвался Гусаков. — В средние века так щеголяли. И в прошлом веке так носили… и в каменном тоже. А вот в армии не положено. Потому… гигиена…
— Я голову часто мою! — вступил Костя. — А стричься сам буду. В парикмахерскую ни за что не пойду: там окромсают — уши потом торчать будут.
— Вот ведь почему парикмахеры нынче простаивают, — вздохнул Иван Тимофеевич.
— Ну вот я и освободилась, товарищ уполномоченный. Чем могу быть вам полезной? Я — Куликова Серафима Ивановна, учительница. Живем вдвоем с сыном.
— А он в дымоход кирпичного завода лазает. Маме потом штаны, рубашку стирать… А вот ботинки самому бы надо очистить от глины. В передней два дня, поди, ждут.
Костя стоял оторопелый, опустив голову. Серафима Ивановна прижала руки к подбородку и с укором смотрела на сына.
— Я знала, что так кончится, что эти его выдумки…
— Выдумка здесь есть, это верно. — согласился Гусаков.
— Как вы узнали? — прошептал Костя.
— Видишь ли. Костя, сидел я на скамеечке в парке и сразу две задачки решал: одну шахматную, а другую — откуда твои листки вылетели и как их ветром понесло? И тут дымком потянуло, понимаешь?
— Из кирпичной трубы! — воскликнул Костя.
— Вот именно, — подтвердил Иван Тимофеевич. — Иногда ветер дым к земле жмет, в том же самом месте, где листовку в парк занес. Листовки в воздух вчера вылетели. Завод эти дни не работал. Ветер в воскресенье был с той стороны. Листовки свободно могли через речку перелететь.
— Ничего не понимаю, — призналась Серафима Ивановна.
— Вы костюмчик ему чистили вчера?
— Чистила. Как трубочист перемазался.
— Еще бы. В дымоход ведь надо было забраться.
— Зачем?! Зачем?! — в ужасе воскликнула Серафима Ивановна.
— Трубы почему длинными делают? Чтобы тяга в них была. И даже когда завод стоит, в трубе тяга все равно есть. Особенно в ветреный день. За счет разности температур воздуха на вершине трубы и у ее основания. Это потому, что теплый столб воздуха, наполняющий трубу, легче такого же столба снаружи. И если теплый воздух наполнит трубу, то наружный его и вытолкнет вверх. Попросту — тяга.
— Откуда вы все это знаете? — удивилась учительница, рассматривая пожилого милиционера.
Иван Тимофеевич улыбнулся:
— От отца знаю. В партизанах он был. Из этой же самой кирпичной трубы завода он листовки в город через речку по ветру пускал. Никак гитлеровцы не могли догадаться, откуда они летят. Эсэсовцы из себя выходили. Об этом потом писали. Вы могли прочитать.
— Я не читал! — воскликнул Костя.
— Значит, на выдумку ты мастак, друг Костя. Взаимопат ты отменный выдумал. И с использованием тяги знатно у тебя получилось. А если до тебя люди так делали, ты гордиться этим должен. Выходит, правильно выдумал! И не вздумай тужить, если этюд твой с предшественником окажется или с побочным решением. И еще я тебе скажу: от проигрышей в шахматы человек сильнее может стать. Закалять характер шахматами надо, вот что! «Характер состоит в энергичном стремлении к достижению целой, которые каждый себе указывает». Это Гете сказал, великий поэт и знаток людей.
— Сначала я думал, вы — шахматист, потом — что Шерлок Холмс, а вы, оказывается…
— Ну что я! О тебе речь идет. Выдумка — великая вещь. Когда отец мой в Великую Отечественную из кирпичной трубы прокламации против фашистов запускал, его выдумка была отличной, потому что нужна была. А твоя выдумка вроде бы та же самая, а зачем, спрашивается? Чтобы слабость твою прикрыть? В шахматный журнал этюд свой послать не решаешься, ветру судьбу вверяешь — пусть, мол, люди листовки поймают и шахматные задачки решают. Нет, брат. Если хочешь тягу использовать, то как-нибудь по-другому, чтобы людям польза была побольше.
— Там в трубе тяга такая сильная, что вентилятор закрутится.
— Вот это славно, сынок. Вентилятор — это уже машина! А машины людям служат. Так извините меня, граждане хорошие. Разрешите откланяться.
Прощаясь в передней, Иван Тимофеевич спросил Костю:
— Так сколько ты «листовок» через трубу запустил?
— Сто семь штук.
— А ответов кроме моего, значит, нет?
— А мне больше и не надо! Спасибо вам. Большое спасибо!
— Это за что же? Что не штрафую?
— Нет, за тягу.
— Ах, за тягу! Ну, давай, давай! Растите сыночка, Серафима Ивановна. Будьте здоровы.
И капитан милиции Гусаков тяжелым шагом вышел из квартиры Куликовых, не подозревая, какой переворот совершил в юной душе.
Серафима Ивановна, сама не зная почему, заплакала, по-матерински отгадав значение случившегося для судьбы сына.

Часть первая. ТЯГА

Игра — это говорящая грамматика человеческого сердца.
Карел Кpупский,
польский пропагандист шахмат

Глава первая. ПЕРЕПОЛОХ НА НЕБЕ

Вращавшийся зал ресторана рывком остановился. Вика даже качнулась вперед. Она видела, как перепуганные люди вскакивали с мест, даже опрокидывали стулья. Вика посмотрела в окно, и ей стало жутко. Далеко внизу сквозь туманную сетку дождя неясно проступал как бы архитектурный макет города с многоэтажными коробочками домов.
Настольные лампы вдруг зажглись, потом тревожно замирали и все разом погасли.
Люди бросились к выходу. Началась давка. Очевидно, лифты ни работали. Вике стало совсем не по себе. Она вдруг ощутила, что находится на огромной высоте, что до земли сотни метров! Ей тоже хотелось вскочить, но было совестно соседей по столицу.
Конечно, Останкинскую телебашню ветер, так дувший внизу, теперь отчаянно раскачивает, валит, сейчас сломает!.. Хорошо, хоть Кати нет: она совсем бы перетрусила!
Вика посмотрела через окно вниз. Ей показалось, что она летит на снижающемся самолете и сейчас врежется в едва различимые в тумане дома.
Какая-то женщина истерически закричала.
Все началось неудачно еще внизу. Вике Нелидовой надоело ждать и всматриваться в прохожих, чтобы еще издали увидеть Катю. Подружки не было. Вика металась по панели, перепрыгивая через рябые от порывов ветра лужи.
Ветер становился таким сильным, что Вика непроизвольно запрокинула коротко стриженую голову, чтобы убедиться, не раскачивается ли Останкинская телевизионная башню. Капюшон, накинутый от дождя, сполз на затылок. Низкие облака неслись пенным потоком, скрывая шпиль башни.
Все положенные сроки прошли, а Катя но появлялась. У Вики характер был решительный, и ее поступки, особенно в плохую погоду, не прогнозировались. Она разорвала в клочья Катин билет в ресторан «Седьмое небо». Обрывки билета, который можно было бы кому-нибудь отдать, подхватило и понесло над лужами, а Вика «наперекор стихии», запахнув свой плащик, направилась в башню.
Ветер сразу исчез. Но Вика была слишком раздражена. Ну что это за подъем на огромную высоту в «герметически закрытом» лифте? Как будто к себе домой на четырнадцатый этаж! Внизу вошла, вверху вышла — не поверишь, что до земли сотни метров.
Вот в Париже, говорят, на Эйфелевой башне, хоть она и пониже Останкинской, ощущений будто бы больше. Пересаживаешься из одного открытого лифта в другой. Через решетчатые фермы все видно, голова кружится, и пятишься на соседей. А здесь что?
Вышла из лифта и шагнула… в зал ресторана. Ветра никакого.
Скатерти на столиках, официанты с подносами, снедью пахнет.
Одно утешение, что зал этот круглый и вращается. А через окна (только через окна!) можно смотреть вниз. Вообще-то это здорово, если бы вместе с Катей! Сидишь за столиком и медленно едешь, как в вагоне. Смотришь па Москву, как с облаков (вот уж верно — с «седьмого неба»!). И будто на макет города. Тут Вика вовсе расстроилась. Макет города с коробочками домов она не видела. Во-первых, из-за туманной мглы и сетки дождя, а во-вторых — место ее было у самого прохода. Хорошо, какой-то юнец с запущенными волосами (платьице бы на него напялить!) уступил ей место у окна. Правда, скоро выяснилось, что сделал он это не ради Вики и ее смородиновых глаз и даже не из воспитанности, а из-за того, что ему нужно было сесть рядом с седым дядькой, чтобы — тут уж Вика едва не задохнулась от возмущения — играть в ресторане Останкинской телебашни в шахматы!
Четвертым за их столиком оказался какой-то турист. Его привел важный метрдотель с угодливыми движениями. Был турист опрятным, выутюженным, в модном пестром галстуке и с диковинным значком на пиджаке без лацканов. У него было надменно серьезное лицо. Он с почтительной улыбкой поздоровался и сказал, отчетливо произнося слова:
— Покорнейше благодарю. Сочту за честь разделить трапезу.
Он заинтересовался карманными магнитными шахматами в изящной книжечке, развернутой на скатерти длинноволосым.
Но Вике познаний в шахматах не хватало, чтобы оценить красоту, скрытую в расставленной на доске позиции. Вика почувствовала себя на положении глухой на симфоническом концерте, которая только и видит, что движение смычков, раздвижных труб и взлетающих медных тарелок.
— Ну, друг Костя, порадовал этой встречей. Хорошо ты меня разглядел, а я тебя ни за что бы не узнал. Ишь, как вымахал!
— Акселерация, Иван Тимофеевич. Папа мой невысокий был, но летал высоко. А маму вы видели.
— Акселерация, говоришь? И то верно. Только разобраться в этой штуковине ни в науке, ни у нас в милиции не могут.
«Милиция!» — мысленно фыркнула Вика, прислушавшись к разговору «одержимых». Сосед-турист посмотрел на нее, стремясь встретиться взглядом.
— А вы теперь на пенсии, Иван Тимофеевич?
— На пенсии. Кадрами заправляю на хлебозаводе в Заречье.
— Знаю! Там тоже труба. Только у кирпичного выше.
— Трубу твою помню. А ты, случаем, не листочки с шахматными задачками запускать отсюда хочешь?
— Нет, нет! Теперь меня в шахматных журналах печатают.
И за рубежом тоже. Я ведь мастер по шахматной композиции.
Вот у меня значок. Не заметили?
— Заметить-то заметил. Думал, за альпинизм или за пещеры какие. К дымоходам ты смолоду склонность имел.
Молодой рассмеялся:
— Взаимопат вспомнили? И про тягу, о которой сказали?
— А как же? Там цугцванг получался.
— Цугцванг— великая вещь! Я и в жизни чувствую, что обязан найти ход, что-то большое сделать. Хотите, расскажу и покажу?
— Давай, давай! Только как это кони ходят? Давненько я…
— Знаем мы вас!..
Молодой человек достал карманные шахматы и предложил сидевшей с ним рядом Вике пересесть на его место к окну, а сидевшему напротив туристу — рядом с ней, чтобы самому вместе с седым дядькой рассматривать шахматную доску.
Вика сразу обрадовалась окну, но в нем мало что было видно из-за тумана и сетки дождя. Она перевела взгляд на шахматы.
— Какая неудачливая погода, — сказал турист и скучающе уставился на шахматную доску.
— Ничья, значит? — спросил пожилой дядька.
— Ничья, — подтвердил тот, кого называли Костей, — Никак мне не давался этот этюд. Дважды за него отличия присуждали — золотую медаль конкурса ФИДЕ, потом приз Руставелиады.
— И оба раза мимо проехало?
— Нет, за Шота Руставели я приз получил, но зря: этюд с дыркой оказался неверным. Я бы его бросил, если бы он не был кое с чем связан у меня в жизни. Помните, идею мне подсказали?
— Неужто ты про тягу?
Турист равнодушно отвернулся, но чуть наклонил голову, словно услышал далекий звук. Вика это отметила ц стала изо всех сил смотреть на шахматы, стараясь разгадать отраженную там судьбу ее молодого соседа.
— Это последняя переработка (диагр. 3), — объяснял он. — Понимаете, здесь надо сразу играть 1. Сс2. А тяга…
— Стоп! — остановил Костю пожилой дядька.
И тут Вика качнулась вперед. Вращающийся зал, словно по команде седого дядьки, остановился.
Вика уперлась в стол обеими руками, глядя в лицо пожилому соседу.
— Спокойно, — сказал он. — Должно быть, ток отключили.
— Как это можно? — возмутилась Вика. — Вы посмотрите, что творится! — и она кивнула в сторону образовавшейся около лифтов толпы.
— А вы не туда смотрите, а сюда. В шахматах понимаете?
— Слишком мало.
— Завидное самообладание, — заметил турист. Его лицо потеряло выражение надменности, оставшись серьезным. Казалось, он с интересом изучал происходящее.
— Высота-то какая! — неуверенно произнесла Вика.
— Для того и поднимались, — заметил старший.
— А я из-за вас сюда, на верхотурье, Иван Тимофеевич… — возбужденно сказал молодой. Глаза его стали еще ярче.
— Из-за меня? Да ты ж меня десять лет не видел. Значит, ежели я слоном на с2 пойду, ты 1…d3 сыграешь, и придется мне 2. Cb1 отступить? — вслух размышлял седой дядька. — Я случайно здесь оказался. В отпуске. К родственникам заглянул на бывшую Мещанскую. Они мне и билет сюда достали.
— А здесь гала-представление! — кивнул молодой на лифты.
— Прошу спокойствия, — убеждал там метрдотель. — Возьмите пример с семнадцатого столика. Шахматы!..
— Слоном отступить на b1? — спросил Костя. — Тогда черный король ринется через образовавшуюся на d4 брешь, чтобы попасть на b2 и забрать вашего слона (диагр. 4).
Турист прислушался к галдежу в зале и сказал:
— Разъяснение: не авария, а преднамеренное отключение.
— Энергии? — переспросил Костя. — Энергия — великая вещь! Показатель развития цивилизации.
— Ты мне цивилизацией зубы не заговаривай, — сказал седой. — 2…Крс6, говоришь? Тогда мы тоже королем побежим:
3. Kpg2, ты – Kpd5, мы - 4. Kpf2, ты — в дырку Kpd4, а мы конем шахнем — 5. Ке2+! (диагр. 5)
— Не выйдет, Иван Тимофеевич. Смотрите: 5…de 6. Кр : е2 КрсЗ 7.Kpd1 Kpb2 8.Се4 с3! (диагр. 6) Нельзя брать пешку а2 из-за Крс2 с ничьей! Поэтому 9. Cf5 с2+ 10.С:с2 Кр:а2! (диагр. 7) Теперь можно, потому что поле с2 заблокировано белым слоном.

11. Kpc1 Cb2+ 12. Kpd1 Ce5 13. Kpc1 Cf4+, и черные выигрывают.
Официант с героическим видом исполняющего долг человека пробивался сквозь гудящую толпу, неся поднос над головой.
— Подождите, сюда ставьте, — предложил ему Иван Тимофеевич, отодвигая тарелки. — Мне в особом блюде разобраться надо.
— Все в порядке, — объявил молодой бородач «типа геолог», усаживаясь за соседний столик. — Вертолетами спускать будут.
— Я лучше на парашюте спрыгну, — бодрясь, сказала Вика.
— Позиция обещающая, — оглядев зал, отозвался Костя.
— Недохватка энергии, возможно? — предположил турист. — Энергетический кризис — это модно…
— Не с ветром ли связано? — спросила Вика.
— С ветром? С ветром была связана энергетика наших предков, — заговорил Костя. — Паруса, ветряные мельницы. Голландия в петровские времена стала самой энерговооруженной страной в Европе благодаря ветрякам.
— О-о! Нидерланды! Конечно, — почтительно подтвердил турист.
— А что делают сейчас в мире? Сжигают топливо: деревья живые или ископаемые (в виде каменного угля, торфа), опять же нефть или подземный газ. Преступление!
— Да ты никак Прометея, похитившего у богов огонь с неба, под суд отдашь?
— Нас судить будут. Потомки.
— Это почему же?
Вика поняла, что молодой человек затеял этот разговор ради нее, чтобы отвлечь. Он с чуть напускным жаром заговорил об энергии Солнца. Об установившемся равновесии, когда планета использует на биопроцоссы и излучает в окружающее пространство ровно столько энергии, сколько получает ее от Солнца. Сжигание топлив, то есть освобождение законсервированной солнечной энергии былых времен, нарушает установившийся режим, ведет к перегреву планеты.
В зал торжественно вошла вереница официантов в белых куртках. Каждый нес подсвечник с зажженными свечами.
— Как романтично! — воскликнула Вика и посмотрела на Костю.
— Изобретя огонь, люди не думали, как он опасен.
— Это весьма правильное суждение, — заметил турист, который поначалу слушал рассеянно, а теперь заинтересовался.
— Вот именно! Это всякий знает, — обрадовался Костя.
— Всякий, всякий! — закивал турист. — На то и живем, чтобы за грехи каяться.
— Каяться мало! Надо прекратить сжигание всякого топлива.
Иван Тимофеевич откинулся на спинку стула, достал сигареты.
— А закурить можно? Земля не перегреется?
Но Костя не шутил. Он стал доказывать, что достаточно поднять температуру планеты на два-три градуса за счет дополнительной энергии, получаемой не от Солнца, и человечество окажется перед катастрофой.
— А ты случаем не перегрелся, а? — осведомился Иван Тимофеевич. — Может, суп горячий?
— Нет, суп не такой уж горячий.
— Суп не горячий? Вам тотчас заменят, — сказал метрдотель, обходивший все столики и сам устанавливавший подсвечники.
— Нет, нет, речь не о том, — успокоил его Костя.
— Энергия отключена в связи с переходом на новый кабель.
К концу «смены» посетителей лифты заработают, — заверил метрдотель, услужливо улыбаясь.
— Дело в парниковом эффекте, — сказал Костя, созерцая широкую спину отошедшего метрдотеля. — Из-за углекислоты.
— Это как же так? — поинтересовался Гусаков.
— А как в оранжерее, — внезапно вмешалась Вика. — Стекло пропускает солнечные лучи, а тепловые с грядок задерживает.
Углекислота, накапливающаяся в атмосфере, вроде стекла. Чем се больше будет, тем стекло как бы толще.
Все три соседа удивленно взглянули на Вику.
— Это у меня роль была такая, — встряхнув волосами, бодро сказала она.
— В спектакле.
Вика не шутила. В Московском энергетическом институте, где она училась, действительно репетировали инсценировку какого-то фантастического рассказа.
— Очень приятно оказаться рядом с артисткой на такой московской высоте,
— сказал турист, поправляя галстук.
— Заслуженной, поди, — лукаво буркнул в усы Гусаков.
— А как же! — рассмеялась Вика. — Непременно «заслуженная артистка без публики».
— Заслуженная артистка республики, — почтительно улыбнулся турист. — Какой театр, осмелюсь узнать
— Театр имени Сатира, — выпалила Вика, готовая прыснуть от смеха
— Театр Сатиры? Мечтаю туда попасть.
Костя с Иваном Тимофеевичем переглянулись. Они-то все расслышали. Чтобы не заострять на этом внимания, Костя стал увлеченно говорить о том, что люди дымят миллиардами труб, разъезжают в миллионах автомобилей, отравляя воздух. безжалостно уродуя родную планету.
Возрастет ее температура на два-три градуса — и начнут таять арктические и антарктические льды! Уровень океана так поднимется, что моря затопят современные порты и даже целые промышленные страны, а на месте ныне плодородных земель образуются пустыни.
— Весьма неприятное пророчество, — заметил турист. — Оно не может не тревожить специалистов, экспертов.
— Что же теперь, цивилизацию на замок? Вернуться в каменный век? Голый человек на голой земле? — нахмурился Гусаков и кивнул на горящие свечки.
— Нет. Иван Тимофеевич. Люди сберегли бы свою планету, если бы использовали только излучаемую Солнцем энергию.
— В гидростанциях, например, — подсказала Вика. И на немой взгляд Кости шутливо ответила: — Я играла русалку, застрявшую в гидротурбине.
В огне свечей стриженая головка Вики казалась бронзовой.
— Очевидно, волосы тогда у вас были длинные и в водорослях? — пошутил Костя.
— Да, даже длиннее ваших. Парик надевала. И теперь могу!
— Не стоит! У вас изменится стиль. А насчет гидростанций вы правы. Солнечная энергия испаряет воду, поднимает ее, создает напор в реках. Но гидростанции стоят дорого. Возникают моря на месте плодородных земель. Пропадает рыба. Исчезает икра.
Меняются местные климатические условия.
— И не всегда в лучшую сторону, — подхватила Вика.
— Есть другой способ использования солнечной энергии.
— Полупроводники? — спросил турист. — Читал: еще академик Иоффе из Ленинграда подсчитывал, что среднеазиатских пустынь вполне достаточно для энергоснабжения всего мира.
Полагаю, будет слишком дорого. Бизнес не для всех стран.
— Можно без полупроводников, — сощурился Костя. — Наши предки куда расчетливее использовали солнечную энергию. Для них сегодняшняя погода — просто выгода!
— Ах, ветер, — кивнул турист.
Вика невольно поежилась, вспоминая, как ждала Катю.
— Очень капризно, неустойчиво, — закончил турист.
— Это не мешало морякам под парусами бороздить океаны, а о Голландии я уже говорил.
— Хотите опять ветряки? — почтительно осведомился турист.
— Нет! Вопрос можно решить куда более кардинально.
— Стоп! — сурово оборвал Гусаков.
Вика даже невольно снова качнулась на стуле, словно зал вздрогнул. Но на самом деле все оставалось на местах. — Я решил-таки твой этюд с новым взаимопатом. Взгляни, верно ли? — и он придвинул к себе подсвечник.
Костя наклонился над доской. Иван Тимофеевич стал передвигать фигурки. И в этот момент гул прошел по залу. Зажглись настольные лампы, и Вика с неохотой задула свечи.
— Поехали! - сказал Иван Тимофеевич. — Значит, выходит, не конем на пятом ходу идти на е2. а самим батькой на е1. чтобы диверсанта, что сквозь дыру d4 пролез, придержать — 5. Kpe1 (диагр. 8).
— Диверсанта? — деланно рассмеялся турист, тоже теперь заинтересовавшийся позицией на доске. — За траву не удержишься. Черный король, диверсант, как вы сказали, обязательно проскочит на b2.
— Пуская, пускай! Мы его для виду пропустим, заманим.
Вот так: 5…Kpс3 6. Kpd1 Kpb2 7. Ке4 (диагр. 9).  Мы кавалерию подтянем пограничную! Благо она и при танках осталась. 7…Кр : b1 8. Кc3+!
— Отдаете коня? — удивился турист.
— Попробуйте скушайте. 8…С : c3 — и белым пат.
— Хвала! — восхитился турист. — А если не брать коня?
— Тогда 8…Kpb2 9. Kpd2 — и черным пат!
— Вы — волшебник шахмат, маэстро! Это ваш этюд? Я восхищен и буду демонстрировать его всюду! Но как вам удалось разрешить его так быстро? — обратился турист к Гусакову.
— Знал что искать. Взаимопат.
— И это все совсем верно? Я слышал, переделка прежнего?
— Говорят, шахматный этюд — это позиция, в которой авторский замысел еще не опровергнут. — солидно начал Гусаков…
и рассмеялся.
Вика смотрела в окно. Дождь кончился. Насколько хватал глаз, в дымку уходил раскинувшийся внизу исполинский город.
Вика снова парила над ним. И вдруг внизу огненными гирляндами вспыхнули уличные фонари. Вика даже захлопала в ладоши.
Люди поднимались из-за столиков и направлялись к лифтам.
Вике жаль было уходить. Но се соседи по столу, обсуждая шахматную позицию, встали. Турист восхищался.
— В этом этюде то отменно, что все фигуры к патовой позиции со всей доски стянулись, — говорил Иван Тимофеевич.
— Не все, — возразил Костя. — Слон на а1 стоит. Никак я не мог заставить его туда прийти. От этого и побочные были.
— Это хороню, что ты сам так оцениваешь. Но успокаивайся, пока не достигнешь. И не только в шахматах.
— Достигну! Вот увидите, достигну! Тяга… — многозначительно сказал Костя.
На улице уже стемнело. Ветер совсем стих. И тучи не цеплялись больше за шпиль башни. Огни на ней казались звездами, но не мерцали.
Костя и Иван Тимофеевич смотрели вверх и говорили о чем-то непонятном.
— Трубу бы такую, — заметил Гусаков. — Вот где была б тяга!
— Что вы! Выше надо. Раза в два!
— О чем вы? — спросила Вика. Ей было досадно, что она и в шахматах, и, видимо, еще в чем-то ничего не понимает.
— О парашюте, — живо отозвался Иван Тимофеевич, заметив рядом с Викой туриста. — Вместо лифта трубу бы сделать до самого «Седьмого неба». И чтоб в ней тяга. Подхватит парашют — и доставит вас наверх. Там стропы отстегнете — и к столику.
Вика рассмеялась:
— А вы тоже выдумщик.
— А как же? Мы тоже «заслуженные без публики».
— Из театра имени Сатира?
— С театра военных действий против слепых сил природы иi неразумного человечества! — пришел на помощь старшему другу Костя.
— Был очень счастлив узнать столь много интересного и красивого, — сказал турист, опять почтительно улыбаясь.
— Вика!  — раздался рядом тоненький голосок. — Я тебя так долго жду. Даже стемнело. Промокла вся. Теперь кашлять буду.
— Катя! А я твой билет изорвала. Не опаздывай. Ну, ничего.
Мы я другой раз сюда на парашюте поднимемся.
— На парашюте? — удивилась девушка.
— Я сейчас тебе псе расскажу. До свидания, рыцари заоблачных замков!
— Подождите! Куда? — закричал Костя, кидаясь вслед удаляющимся девушкам. — Я с вами!
Гусаков и турист в плаще с декоративными матерчатыми погончиками некоторое время стояли молча.
— Я хотел бы вам рассказать. — предложил турист, — если вы ничего не имеете против, об одном случае в американском провинциальном кинематографе.
Гусаков молча кивнул.
— Во время фильмования в кинозале вдруг зажегся свет.
Перед экраном появился администратор и вежливо сообщил публике, что у них в театре происходит сегодня учебная тревога, позволяющая проверить, как быстро зрители могут быть эвакуированы в убежище. (В ту пору в Америке часто пугали советской угрозой.) Только следует прихватить с собою стулья для продолжения сеанса в бомбоубежище. Все посетители кинематографа не слеша, без всякой толкотни стали выходить со стульями на улицу, и только там замечали, что здание снаружи объято огнем. Так были спасены все люди… и стулья.
— Почему вы мне это рассказали? — осведомился Гусаков.
— Так. Для аналогии. Версия о смене кабеля могла предотвратить панику. Не так ли?
Гусаков не ответил, только чуть неприязненно взглянул на туриста.
Турист распрощался. Лицо его снова стало серьезно надменным.
Глава вторая. ТРУДНОЕ ЗАДАНИЕ. 
Инженер ван дер Ланге впервые приехал как турист в Советскую Россию, идя навстречу желаниям матери и расчетам отца. Его мать, Марину Макарову, во время второй мировой войны гитлеровцы вывезли из Смоленска в Германию, силой заставив работать на рейх вместе с другими иностранными рабочими.
Там она и встретилась с веселым, предприимчивым великаном Максом ван дер Ланге, электромонтером. Был он младшим сыном фермера из Арнема и в детстве помогал отцу выращивать тюльпаны. Макс и Марина поженились еще в лагере для подневольных рабочих. После же освобождения английскими войсками Лахена, близ которого находились концлагеря, супруги перебрались в Голландию. Там тюльпанами вместо отца теперь занимался скупой и расчетливый Ян ван дер Ланге. Помощи брата, умудрившегося жениться даже в плену, ему не требовалось. Голландия издревле поставляла здоровых и трудолюбивых мужчин во все страны света. Недаром даже город Нью-Йорк был назван его основателями Нью-Амстердам. И Макс ван дер Ланге с женой и двумя дочерьми отправились за океан, в Канаду.
Маленький Саша, как звала его мать, родился в Монреале.
Мать, как и дочерей, выучила его русскому языку, на котором говорили в семье все, даже Макс, которого Марине все же не удалось уговорить отправиться по примеру других голландских семей, где жены были русские, в Советский Союз. Макс ссылался на то, что кто-то вернулся оттуда обратно, и для неги этого достаточно, чтобы не рисковать. К тому же в Канаде ему повезло, и он даже сумел открыть собственную контору по продаже электрических бытовых приборов. И дело расцветет, когда вырастет сын. Пять дочерей не в счет.
Саша ван дер Ланге рос в Канаде, имея о России очень смутное представление. Он совершенствовал свой русский язык в колледже и в русских семьях. Отец считал, что знание языка — это капитал, который со временем надо пустить в дело. И когда Александр ван дер Ланге по окончании политехнического института получил диплом инженера, отец собрал денег для его туристской поездки в Россию. Эту мысль Макс ван дер Ланге вынашивал еще с Монреальской международной выставки, показывая там сынишке удивительные достижения заокеанской страны, где сумели и переломить хребет немецкому фашизму, и первыми взлететь в космос, и покорить атомную энергию. «От них всего можно ожидать», — вразумлял сына Макс.
У молодого инженера ван дер Ланге был к Советской России еще и особый интерес — как к шахматному Эльдорадо, родине шахматных корифеев, перед которыми преклонялся любитель шахмат Саша ван дер Ланге.
Однако когда иностранный турист из Канады Александр ван дер Ланге предпринял энергичную попытку отыскать «шахматного маэстро», случайного соседа по ресторанному столику, то справедливости ради надо сказать, что им руководила не только любовь к шахматам.
Где же искать шахматиста, как не в Центральном шахматном клубе? И Александр ван дер Ланге направился в привлекательный особняк на Гоголевском бульваре.
Во всяком бизнесе должно быть везение, иначе нет бизнеса!
В большом, со вкусом отделанном зале клуба проходил решающий тур какого-то турнира. И одну из центральных партий, которая демонстрировалась на доске с магнитными фигурами, играл знакомый «маэстро».
Инженер ван дер Ланге осторожно сел на свободный стул в одном из последних рядов. Велико же было его изумление и даже, пожалуй, радость, когда он увидел рядом с собой «заслуженную артистку республики из театра Сатиры», с которой обедал на московской высоте. Он расплылся в почтительной улыбке.
— Вот и хорошо, что вы здесь, — сказала Вика. — Будете мне объяснять, что там происходит, — и она кивнула на доску. — А то все ахают и охают, а я… — и она выразительно боднула крутым своим лбом воздух.
— О, непременно! С большой охотой. Зовите меня Александром Максимовичем, пожалуйста.
Ему очень хотелось спросить у своей случайной знакомой, что привело ее сюда, если она далека от шахмат, но он, с присущим ему тактом, сдержался, решив, что полезнее самому делать выводы из всего, что удается наблюдать.
Александр Максимович изучающе посмотрел на демонстрационную доску. В зале слышался шорох. Зрители вполголоса обсуждали положение в партии. Иностранцу захотелось посмотреть на неравнодушных зрителей, и он сразу увидел впереди себя того самого седого человека, которому маэстро показывал свой этюд со взапмопатом. Александр Максимович наклонился к «артистке»:
— Вам не хочется подсесть вон к тому господину? Он был тогда с нами «на высоте».
Иван Тимофеевич Гусаков решил перед отъездом отыскать здесь, в клубе, Костю Куликова и проститься с ним. Он сразу узнал и Вику, и иностранного туриста и недовольно хмыкнул в седые усы. При этом подвинулся, чтобы те могли сесть рядом.
— Что вы скажете? Как у него? — кивнула на демонстрационную доску Вика.
Там стояла вот такая позиция (диагр. 10). Черными играл Куликов.
— Мне кажется положение черных безнадежным, — заметил Александр Максимович. — К тому же оба в цейтноте. Не осталось времени на обдумывание ходов. А вы как полагаете? — обратился он к Гусакову.
Иван Тимофеевич молчал, только сопел.
— Ну! — требовательно произнесла Вика и даже толкнула своего пожилого соседа локтем. — Ну же!
— Не понимаю, что тут думать, — размышлял вслух иностранец, — Ведь надо успеть сделать пять ходов. Однако белая пешка неудержимо проходит в королевы.
— В ферзи, — недовольно поправил Гусаков.
— Это даже я вижу, — призналась Вика. — И королю ее не догнать?
Костя Куликов сидел откинувшись на стуле и смотрел куда-то поверх головы противника, который при острой нехватке времени загадочно задумался над очевидным, казалось бы, ходом. Это был очень полный человек с красивыми чертами холеного лица и огненными цыганскими глазами. Из таблички, приколотой к столику, зрители знали, что это мастер Сергей Верейский, партии которого были знакомы Александру Максимовичу по шахматным журналам еще в Канаде.
Вика с трудом сидела на месте.
— Почему он не ходит пешкой? — все спрашивала она.
И противник Кости Куликова наконец сделал ход, щелкнув кнопкой шахматных часов: 35. h4. Вздох облегчения, а может быть, тревоги пронесся по залу. Куликов сразу ответил 35…КрbЗ и тоже щелкнул кнопкой часов.
— Извините, тут еще покумекать надо, — глубокомысленно заметил Гусаков.
Мастер Верейский небрежно подвинул короля к своей пешке — 36. Kpc1 — и так же небрежно потянулся к часам.
— Ага! — торжествующе процедил сквозь зубы Гусаков. — Страшно стало? Мы своего ферзя с шахом бы поставили. Но…
как это наш Костя доигрался до этакого?
— Ну нет! Позиция еще не труп. Уверен, наш этюдист найдет что-нибудь изобрести.
— Изобрести? — повторил Гусаков и покосился на соседа.
— Посмотрите, извольте посмотреть! — зашептал тот.
Куликов сыграл 36… Кра2 (диагр. 11).
— Не оставляет его в покое, — заключил Гусаков. — Пешке что противопоставить надо? Известно что — опять же пешку!
— Это справедливо, но мне пока расчет неясен, — усомнился Александр Максимович. — Кажется, белые раньше поставят королеву.
— Ферзя, — раздраженно поправил Гусаков.
— Простите, детская привычка есть вторая натура.
— Первая, — почти огрызнулся Гусаков.
Он нервничал, и Вика ощущала это всем телом. И, может быть, потому сама она не могла совладать с собой, хотя и плоховато разбиралась в происходящем на доске. Да и чего это она так распсиховалась? Кто ей этот длинноволосый юноша? Брат? Сват?
Катя узнает — засмеет!
И все-таки Вика смотрела на демонстрационную доску не отрываясь.
Мастер Верейский невозмутимо двинул пешку к последней горизонтали — 37. h5; b5 — быстро ответил Куликов и встал, смотря на позицию сверху, потом перевел взгляд на большую висячую доску, где демонстратор передвигал длинной палкой его пешку «b». Костя словно сверял положение на двух досках.
— От исхода этой партии зависит, наберет ли он норму мастера, — заметил Гусаков. — Ничья ему нужна, как яхте ветер, чтобы в большое плавание выйти.
— Прошу простить, — удивился Александр Максимович. — Я полагал, Куликов уже маэстро.
— По шахматной композиции. А тут он дубль хочет устроить: и по практической игре тоже мастером стать.
— Похвально, весьма похвально. Мне очень импонирует этот молодой человек.
— Вы знаете, и мне тоже! — вдруг выпалила Вика и сердито закусила губу. И вечно ее заносит на поворотах!
Иван Тимофеевич посмотрел на нее с ласковым пониманием.
Мастер Верейский тем временем небрежно передвинул свою неотвратимо рвущуюся в ферзи пешку — 38. h6; b4 — сразу ответил Куликов. 39. h7 а3 40. b3 (диагр. 12) — пожертвовал пешку Верейский; 40…Kpa1, — не думая, отказался от нее Куликов. Ходы эти были сделаны так быстро, что демонстратор уже позже стал показывать их зрителям.
— Уфф! — сказал Гусаков и полез в карман за платком, чтобы вытереть лоб. — Все, — сказал он. — Теперь белые запишут свой ход. Партия откладывается.
— Вот как? — разочарованно протянула Вика. — Они не закончат?
— Сейчас мы Костю порасспросим, что он думает, — пообещал Иван Тимофеевич.
Костя Куликов стоял засунув руки в карманы и смотрел, как трудится демонстратор. Потом отошел от столика и оказался среди зрителей. Увидел Вику, обрадовался, засиял. И тут перед ним появился Гусаков.
— О! Иван Тимофеевич! — воскликнул Костя. — Я так обрадовался!
— Вижу, — усмехнулся Гусаков. — Только чему тут радоваться? ферзя сейчас поставит.
Костя многозначительно поднес палец к губам и указал глазами на недовольного шумом длинноносого судью. Он осуждающе посматривал в зал от столика, за которым сидел задумавшись мастер Верейский.
— И чего он думает! — прошептала Вика.
Костя сделал вид, что только теперь увидел ее. Снова расцнел в улнбке:
— Вот не думал!..
— Я тоже не думала. Не думала, что вы так с треском проиграете.
— Уверяю вас, вы недооцениваете изобретателя, — сказал с почтительной улыбкой Александр Максимович.
— А, и вы здесь! — узнал туриста Куликов. — Полный стол!
Что заказывать будем? — улыбаясь, спросил он.
— Идея очень хороша. Кажется, совсем недалеко отсюда расположен великолепный ресторан «Прага»? Не рассмотреть ли нам там вашу позицию?
— Отчего же? — согласился Гусаков. — Заодно меня проводите.
Так случилось, что все четверо, встретившиеся на Останкинской телебашне, вновь оказались за ресторанным столиком и снова с развернутыми магнитными шахматами на белоснежной скатерти.
— Так вот почему нельзя ставить королеву, пардон, ферзя? Как это вы показали? (диагр.12) — и Александр Максимович стал переставлять магнитные фигурки. — Если 41. b8Ф, то а2 42. Kpd2 Kpb2 43. Фа8 (диагр. 13), и что же теперь?
— А теперь 43…а1Ф.
— Так ведь 44. Ф : d4+ и разгром! Не правда ли?
— Вовсе нет, — рассмеялся Костя.
— Как так, позвольте узнать?
— А чего ж тут узнавать-то? И так видно, — сказал Иван Тимофеевич и передвинул короля — 44…Кр : b3. — Пожалуйте бриться. Можете скушать ферзя на а1, или, как вы говорите, королеву (диагр.14).
— И будет пат черным! — обрадовался Александр Максимович. — Я же говорил, что этюдист непременно что-нибудь изобретет.
Ведь вы же прирожденный изобретатель? Не правда ли?
— Да, я рассчитывал на этот пат, — сказал Костя.
Вика восхищенно смотрела на него.
— А теперь рассказывайте.
— О чем?
— Про то, как на парашюте подниматься будем в поднебесные башни-трубы. Я ведь правильно поняла ваши секретничанья? — задорно говорила она.
— На парашюте? Вверх?  — удивился Александр Максимович.
Гусаков нахмурился.
— Я имел в виду совсем не парашют, — смущаясь, начал Костя. — Я имел в виду тягу в трубе за счет разницы температур у ее вершины и у основания. Из-за этого в трубе возникает поток воздуха — тяга, и даже очень ощутимая.
— Для поднятия парашютов? — поинтересовалась Вика.
— Нет. Для вращения ветротурбин. При высоте трубы, скажем, в километр, при диаметре ее десять метров мощность турбины будет двадцать тысяч киловатт.
— Ну, брат, и болтун же ты! — рассердился Иван Тимофеевич, отворачиваясь от молчаливо слушавшего Александра Масимовича.
— И вовсе не болтун, — рассмеялся Костя. — Все подсчитано пересчитано. Перевернем энергетику Земного шара! Вот он рычаг, о котором мечтал Архимед! Не тепловые, не атомные и не гидростанции будем строить, а километровые трубы, всюду… Они ничему не помешают! Будут стоять, как исполинские деревья, и в любом месте дадут энергию, ту самую энергию, которую Солнце шлет на Землю, вечную неиссякаемую энергию. И никакого перегрева планеты! Вы сами меня, Иван Тимофеевич, натолкнули на эту идею, еще в детстве. Помните, тяга в трубе, вентилятор?
А где вентилятор, там и турбину поставить можно. Вопрос количественный. Все просто.
— А как же сооружать столь высокую трубу? — облизнув пересохшие губы, спросил инженер ван дер Ланге. Сердце у него так колотилось, что он прикрыл грудь салфеткой, чтобы не слышно было. Ведь на Западе энергетический кризис! «Поистине, бизнес — это прежде всего везение!»
— Ничего особенного, — отозвался Костя. — Останкинскую башню построили. В Польше еще выше строят. А японцы обратились к строителю Останкинской телебашни, инженеру Никитину, с просьбой помочь выстроить дом в километр высотой. Только Никитин доказал им невыгодность такого сооружения.
— Вот видишь, — назидательно сказал Гусаков.
— Это для дома невыгодно, — не сдавался Костя, — а для вездесущей электростанции, бестопливной, бесплотинной… во имя спасения планеты от перегрева и отравления атмосферы…
в особенности за рубежом, где с этим считаться не хотят…
Вика снова, как на телебашне, залюбовалась живыми, горящими глазами Кости и волнистыми его волосами (как у принца!).
— У меня диплом на другую тему был, а сейчас… я к своей мечте вернусь.
— Мечта о трубе поднебесной? — почему-то шепотом спросила Вика.
Костя кивнул и увлеченно продолжал:
— На километровой высоте всегда зимняя температура, а у подножия трубы даже зимой теплее, не говоря уже о лете! Поэтому столб воздуха в трубе легче, чем в атмосфере, снаружи.
И давление, создаваемое разницей этих весов, выталкивает внутренний столб воздуха — в трубе появляется вертикальный ветер, который и будет вращать турбину.
Иван Тимофеевич даже плюнул от возмущения.
— Ну и язык же у тебя… без костей, — сказал он. Потом, косясь на иностранца, стал уверять Костю во вздорности его идеи. — Ведь подумать только — километровая махина! Это какая же жесткость нужна? Говорю, язык без костей.
Александр Максимович согласно кивал, и это немного успокоило Гусакова. Но тут совсем некстати вмешалась Вика.
— Кстати, про жесткость и… про язык, как вы тут сказали.
A вы знаете «тещин язык»? — обратилась она к Косте.
Тот смутился.
— Да я не женат.
— Это видно. А игрушку такую — «тещин язык» знаете?
— Ах, бумажная трубка, свернутая? Подуешь в нее — и развернется.
— И даже стоймя поднимается, — подсказала Вика.
— Да, и вертикально, — согласился Костя.
— Так чего же вам еще надо?
— Как чего?
— А еще изобретатель! Километровые трубы, как деревья, всюду сажать хочет, — издевалась Вика.
— Так то же твердые трубы!
— А зачем вам непременно твердые? Делайте «тещины языки»
из мягкого материала. Вертикальный ветер у вас в трубе появится, он и надует ее, поставит стоймя.
— Слушайте! Заслуженная артистка без публики! Да вы кто такая? Я вам инженерное звание присваиваю! Вы понимаете, что сказали!
— Только женщина и придумает такое! — покачал головой Иван Тимофеевич.
— Юбку выдумала в километр высотой. Вот уж архимакси! Вы их не слушайте, — обратился он к иностранцу.
— Нет, почему же? — отозвался тот и залпом выпил стакан нарзана. — При энергетическом кризисе такие идеи ценны.
— Вы же соавтором моим становитесь… по проекту! Эх, если бы вы не были артисткой! — сокрушался Костя.
— Буду инженером, только для вас, — лукаво заверила Вика.
— Когда доигрывание-то? — хмуро осведомился Гусаков.
— Завтра утром. Ведь воскресенье.
— Стало быть, утром и увидимся. У меня поезд вечером. В понедельник — на работу.
Глава третья. ДОСКА-РАЗЛУЧНИЦА. 
Костя Куликов непоправимо опаздывал на доигрывание партии с мастером Верейским, чего с ним прежде никогда не случалось. Он весь был под впечатлением вчерашнего.
Он провожал поздно вечером Вику до ее дома, высокой башни, которая, несмотря на то что была четырехугольной, напоминала ему «их трубу». Да, он теперь так называл задуманное им сооружение. Они с Викой смотрели на четырнадцатый этаж, где она жила, и воображали, как вертолет поднимет их мягкую трубу и как появится в ней тяга. Тогда надуется, выпрямится небывалый столб, взовьется исполинским «тещиным языком» под самые облака!
Когда Вика показала Косте окно своей комнаты, там в стекле сверкнуло солнце. Пора было расставаться, а они еще так мало узнали друг друга… Если бы потребовалось написать о жизни каждого, то все уложилось бы в несколько строчек: родился, учился, кончил школу, потом институт (а Вика еще не кончила!).
Говорить же об этом можно было без конца! И всякие мелочи представлялись очень важными и интересными.
Вика с Костей бродили по пустынным вымытым улицам.
Пешеходов не встречалось, дворники еще не появлялись. Редкие машины проносились с шуршанием шин, стыдливо торопясь исчезнуть с глаз парочки.
Завернули за угол и увидели странную картину. Во дворе огромного строящегося дома приютился жалкий деревенский домишко с садом. Сквозь выломанные рамы проглядывала стена с рыжими обоями. Под окном стояла скамеечка, а перед нею цвела сирень. Ее, должно быть, хотели сохранить для сквера.
Вика пожелала посидеть здесь. Когда они сели, на подоконнике показалась кошка.
— Кисонька, бедная! — сказала Вика. — Жильцы уехали, тебя бросили!
— Кошки привязываются не к людям — к месту. Может, она вернулась? — предположил Костя.
— Что ты! Она же тощая! Я возьму ее с собой, — решила Вика и поманила кошку.
Та мяукнула и перебралась с подоконника на плечо к Вике.
Костя восхитился, хотя сам он драных котов не любил. Кошка терлась о Викину щеку, а Костя, завидуя ей, думал: какого же друга он себе приобрел! Нет, он не просто влюбился, что с ним бывало не раз, — он нашел свою вторую половинку, словно каждый из них предъявил другому часть древней разломанной геммы.
И половинки целого сошлись. Сошлись, чтобы быть теперь вместе! И заявку на изобретение написать надо вместе: «Мягкая труба, надуваемая вертикальным ветром, возникающим из-за разницы температур у вершины трубы и ее основания, который в состоянии вращать ветротурбину, что служит использованию солнечной энергии». Какое изящное инженерное решение! Куликов и Нелидова!
Каково? Так будет стоять на экспертном заключении с красный уголком, а потом и на авторском свидетельстве!
К себе в комнату, которую Костя снимал в одном из арбатских переулков в ожидании, что ему, аспиранту, когда-нибудь дадут жилплощадь, он пришел скорее «рано», чем «поздно». Город уже проснулся. Вики не было, но она по-прежнему была с ним.
Ложиться спать Костя не стал. Вместо этого сел за стол, достал бумагу и принялся сочинять «описание изобретения».
Отложенную партию с мастером Верейским он так и не посмотрел. Описание не ладилось. Хотелось найти такую формулу изобретения, которую бы никто не смог обойти. Вот как Зингер нашел: «игла с отверстием у острия». И оказалось, что ни одна конструкция швейной машины не могла обойтись без этого запатентованного Зингером элемента.
Костя спохватился, когда о завтраке уже нечего было и думать — лишь бы добраться вовремя до Гоголевского бульвара.
А еще надо позвонить Вике, сообщить ей, что он уже начал писать заявку и что всю ночь думал о ней. Впрочем, ночью они вместе гуляли: сирень, скамеечка, кошка…
Вики дома не оказалось. Ее мама все спрашивала, что ей передать. Заботилась о дочке! Костя сказал, что передавать ничего не надо, то есть надо…
— Скажите ей, что заявка на изобретение написана.
— На изобретение? — поразилась Нелидова, — Это что же, ночные скитания изобретательской деятельностью называются?
— Нет, что вы! — воскликнул смутившийся Костя. Но объяснять суть изобретения по телефону было трудно, да и времени не оставалось — цейтнот! К тому же тон у Нелидовой мало располагал к технической беседе.
В шахматный клуб Костя прибежал запыхавшись. Ни на кого не смотря, он прошел через зрительный зал к столикам, мельком взглянув на демонстрационную доску. На ней была отложенная позиция (диагр. 15).
Все ясно! Коварного пата после взятия ферзя на а1 мастер практик не учел. Этюд!
И вдруг Костя похолодел. Он посмотрел на позицию глазами этюдиста и почувствовал, что ему не по себе.
Вика, Александр Максимович и Иван Тимофеевич, сидевшие на своих вчерашних местах, заметили перемену в лице Кости, но не поняли, чем она вызвана.
Длинноносый судья подошел к столику, за который уже сел Костя Куликов. Мастер Верейский опаздывал. Судья, не дожидаясь его, вскрыл конверт, назвал демонстратору записанный ход и бесстрастно пустил Костины часы.
Демонстратор долго возился, отыскивая нужную фигуру (диагр. 15).
Потом длинной палкой передвинул пешку на h8, наконец снял ее совсем и потащил наверх палкой другую фигуру. Когда она водрузилась на верхней правой клетке, зал ахнул. Это был не ферзь, а конь!
41. h8K!
И тут появился мастер Верейский. Он шел по проходу, раскланиваясь со знакомыми, щегольски одетый, в выутюженном костюме и ослепительно-белой рубашке, с небрежно расстегнутым воротником, спокойный, красивый, уверенный, только слишком полный.
Костя никак не мог взять себя в руки. Его шахматные часы отсчитывали последние минуты партии.
Мастер Верейский вежливо поздоровался с Костей и, как тому показалось, улыбнулся чуть насмешливо.
Костя понял, что ничего тут не поделаешь, надо играть. И он сделал очередной ход — 41…Кра2. Верейский, как и следовало ожидать, сыграл 42. Крс2; Kpa1 (диагр. 16) — сразу ответил Куликов, грозя запатоваться следующим ходом. Но неумолимый мастер Верейский, ненужно щурясь, сделал ход 43. Kg6 и откинулся на спинку стула. Теперь попытка запатовать себя путем 43…а2 ни к чему не вела. Белые пойдут 44. Kpc1, к черные вынуждены будут взять вновь появившегося на доске коня. Белая же пешка, ощутив свободу, ринется в ферзи. Пата черным уже нет!
Машинально прикинув все это в уме. Костя Куликов сделал выжидательный ход — 43…Кра2. Самодовольный Верейский передвинул коня: 44. Kf4; Kpa1 — быстро ответил Костя, и снова несносный белый конь встал под удар пешки, но теперь на другое поле — 45. Ке6; Кра2 (диагр. 17)— беспомощно метался Костя. У него не было выбора ходов! Ему уже все было ясно, но он хотел доиграть до завершения найденной партнером комбинации, как и полагается в этюде. Верейский демонстративно задумался, словно не видел, что надо брать конем пешку d4, что-то еще проверял, хотя и проверять было нечего. 46. К : d4 — наконец решился он.
46…Kpa1 — все с той же фатальностью пошел несчастным своим королем Костя. 47. Ке6! — Верейский в третий раз поставил своего коня под удар пешки, и теперь белая, ничем не сдерживаемая пешка беспрепятственно отправится в ферзи, неся Косте Куликову обидное поражение.
Костя встал, пожал счастливому Верейскому руку и сказал:
— Поздравляю. Вы составили за доской настоящий этюд.
— А как же иначе с вами, этюдистами, играть? — ответил мастер Верейский. — Экзаменовать вас надо, — и он покровительственно похлопал Куликова по плечу.
Да, строгий экзаменатор «наказал» Костю за намерение «выиграть дубль», стать дважды мастером. Но не только звания мастера шахматной игры не добился Костя в этом турнире. По крайней мере в собственных глазах, он терял и звание мастера по шахматной композиции! Как же он не увидел сам этого этюда превращением пешки в слабую фигуру? Ну хорошо, мастер Верейский! Я отвечу вам по-особенному! Составлю этюд на тему превращения в слабую фигуру, но такой, чтобы он стоил сегодняшнего поражения!
Костя яростно смотрел на опустевшую демонстрационную доску без фигур и прикидывал на ней мысленно схему будущего этюда.
Ему так страстно хотелось «отплатить» Верейскому, что он не представлял себе ничего другого, кроме мата, который даст противнику превращенный конь.
И тут кто-то тронул Костю за локоть. Он резко обернулся и увидел Вику. Но она стояла поодаль, а за локоть его взял Иван Тимофеевич.
— Вот так, друг Костя, — сказал он многозначительно.
Подошел и канадец.
— Я восхищен этой партией. Как остроумно заставили вы его отказаться от королевы и взять себе коня! Меня вчера очень заинтересовал пат, который случился бы при ферзе белых.
— Да, да, конечно! — кивал Костя, думая о чем-то своем. — Впрочем, в этюде так и полагается. Играть должны обе стороны.
И изобретательно играть.
— Натурально, — согласился ван дер Ланге. — В Москве я убедился, что шахматы помогают изобретателям.
И тогда подошла Вика, иронично глядя на Костю.
— Я же вам сказала вчера, что вы с треском проиграли.
— Проигрывают всегда с треском, — примирительно заметил Гусаков.
Подошел мастер Верейский, окинул Вику оценивающим взглядом знатока.
— Вы бы хоть познакомили меня, Куликов, со своими болельщиками. Не всем так на них везет! — притворно вздохнул он. — По-моему, я вас где-то видел,
— обратился он к Вике.
«Сейчас она скажет про „заслуженную артистку без публики“, — зло подумал Костя. Но Вика ничего этого не сказала, а просто по-женски (и еще как по-женски!) засмеялась. Верейский тоже засмеялся, и они отошли с ним в сторону, болтая, как давние знакомые.
— Ну, друг Костя, бывай здоров. Пойду собираться на поезд. У вас в Москве такая спешка… Ну и я, как все, тоже ничего не успеваю сделать. Магазины напоследок откладывал, а они, глянь, сегодня закрыты — воскресенье. Вот так, брат.
— Есть проигрыши, которые должны доставлять внутреннее удовлетворение, — сказал Александр Максимович.
— Я ему поставлю мат, будьте уверены… конем! — сказал Костя Куликов.
— Кому? — поинтересовался ван дер Ланге.
— Кому, кому… — раздраженно повторил Костя. — Всем! Этюд такой составлю для всех. Сейчас пойду делать.
— Поспешай медленно, — пожимая ему руку, сказал Гусаков.
Инженер ван дер Ланге радушно распрощался с Кулаковым.
— Я верю, что ваши идеи создания энергетических ветровых труб скажут свое слово в энергетике, я ощущаю в них бизнес!
К Пике Костя не подошел. Она продолжала болтать с красавцем толстяком. Костя через две ступеньки сбежал вниз по мраморной лестнице. На стенах висели таблицы турнира, в котором он мог бы, но не заработал звания мастера шахматной игры.
Дома он поставил шахматную доску на черновики заявки в Комитет по изобретениям и открытиям на имя К. А. Куликова и В. В. Нелидовой (ее звали Виктория Викентьевна).
Все последующие дни Костя был сам не свой. Ни одно поражение за шахматной доской (а их, конечно, было не мало!) не заставляло его так остро переживать чувство досады. Но не то было причиной, что он недотянул пол-очка до мастерской нормы. Ощущение позора было вызвано, конечно же, тоном Вики, а потом ее непринужденной болтовней с победителем.
И Костя яростно работал над задуманным этюдом, в котором запланировал «мат конем своему обидчику». Он был убежден, что Верейский встречается с Викой, может быть, ходит с ней вместе по пустынным предрассветным улицам, сидит на скамеечке, гладит бездомную кошку. Нет, обрывал сам себя Костя, такой бродить, подобно ему, по улицам не станет…
Первый раз Костя Куликов составлял шахматный этюд, воображая перед собой реального противника.
И ни разу он не позвонил Вике. И Вика тоже ни разу не позвонила ему, хотя он дал ей в то утро номер своего телефона. Напрасно бросался он в коридор на каждый звонок. Соседи это даже заметили. В институте начинались летние каникулы, загрузки особой не было. Костя ходил в библиотеку и просматривал все, что мог найти о ветряках, ветротурбинах и дымовых трубах, досконально изучил все методы их расчета, включая даже ветряные мельницы. В читальном зале он удивлял многих, замечавших на столе рядом с книгой, которую он изучал, раскрытую шахматную доску с магнитными фигурками.
Но никто не мешал Косте Куликову. Никто не мешал, и никто не помогал… и даже не интересовался им.
Единственный человек, который все же вспомнил о нем, был Александр Максимович ван дер Ланге. Он добыл через шахматный клуб телефон мастера Куликова и позвонил ему, чтобы проститься. Его туристская поездка в СССР заканчивалась. Он побывал в Ленинграде, Киеве, Самарканде и теперь возвращается в Канаду.
— В Средней Азии было очень жарко, — говорил он. — И я размышлял там о ваших энергетических трубах. Жаль, у нас в Канаде нет таких жарких мест. Однако для деловых целей это не имеет значения. Мир велик, жарких мест в нем много.
И в заключение он спросил о задуманном Костей этюде. Только он вспомнил об этом! Он, а не Вика!..
Костя Куликов, желая быть вежливым, согласился на прощальную встречу в шахматном клубе, пообещав канадцу показать свое новое произведение.
Александр Максимович ван дер Ланге был одет в какой-то немыслимый по расцветке спортивный костюм, какие, очевидно, носят у них там, за океаном. Галстук был бабочкой, что особо подчеркивало его обычное надменно-серьезное выражение лица.
Канадец встретил Костю почтительной улыбкой и сразу же сделал удивленные глаза, разглядывая Куликова.
— Да, да, я постригся, — смущенно признался Костя. — Надоела мне эта грива.
— Вы стали какой-то другой.
— Нет, все тот же, только с виду другой.
Костя остригся «под польку» на другой же день после поражения, тщетно прождав Викиного звонка. Он снял свою пышную шевелюру, потому что ему показалось, что она нравилась Вике.
Недаром на прощание она запустила в нее свои пальцы в «первое их утро»…
— Без длинных волос вы стали старше, строже. Ну да бог с ней, с модой, — говорил Александр Максимович, усаживаясь рядом с «шахматным маэстро» за выбранный ими столик. — Я привык, что вы показываете позиции на магнитных шахматах. — заметил он.
— Сегодня играю за столиком, — мрачно пообещал Костя. — Чтобы дать ему мат.
— Кому?
— Вот ему, — указал Костя на пустующий стул.
— А-а! — понимающе протянул ван дер Ланге.
На доске перед ним стояла вот такая позиция (диагр. 18).
— Белые начинают и выигрывают! — объявил Костя.
— Вы позволите мне подумать? — попросил Александр Максимович.
Костя встал и прошелся по залу, где за столиками любители шахмат играли легкие партии или анализировали сыгранные мастерами и гроссмейстерами. У некоторых досок он останавливался и задумывался.
Через некоторое время он вернулся к своему столику.
— Ну как? — спросил он.
— К сожалению, это, очевидно, слишком трудно для меня. Черные успевают провести ферзя и добиваются вечного шаха. Сдаюсь.
— Сдаваться не вам надо, — решительно сказал Костя, с размаху садясь на стул, — 1. d7.
— Это просто, — сказал канадец, — но у него, — и он посмотрел на пустой стул, — есть кое-какие возможности: 1…с5+ 2. Кр : f5 Cc7, и белая пешка задержана. Я правильно говорю?
— Правильно. Но… продолжение следует. 3. К : с7.
— О-о! Он не будет брать вашего коня, а возьмет пешку 3…ab (диагр. 19) и поставит ферзя с шахом.
— 4. Kd5+! — Объявляя шах, Костя даже стукнул конем по доске.
— Это не так страшно. 4…Крс6.
— 5. Кре6!
— Как? Вы пропускаете его в ферзи?
— Конечно! 5…b1Ф (диагр. 20) 6. b5+.
— Я все еще не понял. Неужели нельзя взять пешку? Если не королем из-за вилки конем на с3, то королевой? У нее будет достаточно простора шаховать белого короля.
— Берете пешку ферзем? Пожалуйста! 6…Ф : b5 7. d8K мат! (диагр. 21)
— Ах, вот как! Конем, вновь рожденным конем мат? Ха-ха-ха! Восхитительно! Вы отомстили конем за коня. Но признает ли он? Ведь стул пуст.
— Это неважно! Важно, что вы признали, что все истинные любители шахмат признают эту красоту.
— Это в самом деле красиво? — послышался такой знакомый Косте голос. — Хочу понять шахматную красоту! Половину египетского царства за это!
Он оглянулся. Вика!
Александр Максимович вскочил со стула, уступая место даме.
— Бьютефал, как говорят у меня на родине. Надеюсь, вы извините меня, маэстро, за то, что я предупредил нашу поднебесную спутницу по поводу демонстрирования вами вашего нового произведения. Согласитесь, что у посетителей «Седьмого неба» на это есть особые привилегии.
— Жаль, Ивана Тимофеевича нет, — улыбаясь, сказала Вика. — А это хорошо, что ты постригся. Ты, оказывается, старше, чем казался. Ну, как заявка?
— Я все… все тебе расскажу, — пролепетал Костя, оглядывая зал.
Но того, кого он боялся здесь увидеть: в шахматном клубе не было.
Глава четвертая. ЧЕРНЫЙ УГОЛОК

Косте все время хотелось петь, хотя певцом он никогда не был.
Улицы города казались ему нарядными, автомашины яркими.
Прохожие веселыми, хотя вместо ответной улыбки он порой встречал недоуменный взгляд. Так ведь не могли же все они знать, что творилось у него на душе!
А там ликовала Вика! Они с ней вдоль и поперек исходили павильоны Выставки достижений народного хозяйства, многие московские парки, побывали даже на выставке собак (до чего же умны и хороши псы!), потом на художественной выставке (нет, стремление взрослых подражать детскому рисунку не трогает сердце!), в театрах посмотрели гастролирующие труппы с периферии (и некоторые не хуже столичных!). И всюду было чудо как хорошо!
Особенно когда провожаешь Вику домой. Но удивительно много в Москве прохожих, даже в предрассветное время!
Из Комитета по изобретениям и открытиям пришло уведомление о получении заявки на изобретение «энергетической трубы» от Куликова и Нелидовой. Теперь требовалось выполнить эскизный проект сооружения и… составить в честь этого шахматный этюд!
С Викой было много споров. Чтобы вертикальный ветер ставил мягкое (по замыслу Вики) сооружение стоймя, требовалось или сделать трубу конической, когда сужающийся диаметр создаст подпор воздуха, достаточный для натяжения материала оболочки (это предлагал Костя), или поместить внутри трубы парашютики, которые через стропы и прикрепленные к ним обручи поднимали бы ее (так предлагала Вика). Парашютики были ей дороги, потому чко о них говорили у подножия Останкинской башни в первый день знакомства Вики с Костей. Костя же, придумывая какие-то там завихрения из-за парашютиков внутри трубы, просто недостаточно ценил их первую встречу! В виде компромисса было решено заменить парашютики обтекаемыми яйцеобразными «поплавками», которые поднимались бы ветром без завихрений. Из-за этого технического спора соавторы едва не поссорились. Помирил их лишь поцелуй, прерванный шагами несносного прохожего.
И еще увлекла Костю идея нового этюда. В шахматных задачах есть тема «прокладки пути», ее называют «бристольской». Суть ее — в парадоксальности первого хода: белая дальнобойная фигура уходит на край доски, выбывая из игры, но освобождая путь другой фигуре, завершающей замысел. Идея эта в сознании Кости своеобразно преломилась. Поток воздуха устремляется в небо, и за ним следом поднимается вся труба. Пусть белый слон уподобится потоку воздуха, устремляющемуся в небо, а вслед за ним последует белый король, олицетворяющий собой все сооружение.
Так техническая и шахматная идеи переплетались в уме изобретателя, и однажды, придя на свидание с Викой, он принес ей свое новое произведение.
На скамеечке за забором стройки, в их «черном уголке», как из-за цвета бревен недоломанного домика называла их местечко Вика, было уютно, но темновато. Свет уличного фонаря едва проникал сквозь листву сирени. Все же при некотором напряжении можно было разобрать позицию на карманных шахматах (диагр. 22).
— Понимаешь, Вика, надо выиграть! — говорил Костя. — Но как? Две лишние сдвоенные пешки при разноцветных слонах мало значат.
— Ты закончил эскизный проект? — вздохнув, спросила Пика.
— Нет, остались кое-какие чертежи.
— Так зачем же шахматы? Ведь заключения эксперта нужно ждать со дня на день.
— Но ты посмотри. Ты поймешь! — убеждал Костя.
— Хорошо, — еще раз вздохнула Вика.
И он стал показывать, переставляя фигурки:
— 1. Ch8! — очень странный ход. Но смысл его в том, чтобы дать дорогу белому королю к полю g7. 1…Kpb7 2. Kpb2, нападая на черного слона и выигрывая темп! 2…С : d3 3. Крc3 (диагр. 23), снова нападая на черного слона и снова выигрывая темп, теперь уже надежно обогнав черного короля! 3…Cf5 4. Kpd4 Крс6 5. Kpe5 Kpd7 6. Kpf6 Kpe8 7. Kpg7 (диагр. 24). Гонка королей закончилась!
Цель достигнута, белый король отрезал черного от проходных пешек. Теперь: которая из пешек добежит первой? 7…c5 8.h6 е4 (диагр. 25). Черные пытаются использовать то, что белый слон загнан в угол и заперт собственным королем, но белые успевают парировать последнюю угрозу противника: 9. h7 е3 10. Kph6 e2 11. Cc3 — и выигрывают. До тебя дошло?
— Что может до меня дойти? Что ты страдаешь шахматным запоем?
— Как ты сказала? Шахматным запоем? Ты с ума сошла!
— Конечно! Если девушка на свидании с возлюбленным позволяет ему передвигать шахматные фигуры, конечно же, она сошла с ума. Никакая женщина в здравом уме не позволит этого!
— Но ты ведь мой друг! Самый близкий друг! Как ты можешь?
— Что я могу? Я ничего не могу! Я не могу даже заставить уважать себя.
Костя смущенно спрятал карманные шахматы.
— Я думал, ты поймешь, что это красиво, парадоксально.
— В этом весь и парадокс, — горько сказала Вика. — Казалось, шахматы свели нас вместе, но они же и разъединяют.
— Но я не хочу этого! — воскликнул Костя.
— А я, кажется, уже хочу.
— Ну, знаешь ли… Я все пытаюсь представить себе, что ты за человек!..
— Это так просто, — усмехнулась Вика. — «Женщина — лучший друг человека». И даже шахматиста. Ведь ты это имел в виду, говоря о том, что я самый близкий друг? Слон идет в угол…
— Не смейся. Мне напрасно казалось, что ты хочешь постигнуть шахматы, чтобы нам стать еще ближе.
Вика не слушала, думая о своем, наконец сказала:
— Говорят, в Древнем Египте была удивительная женщина-фараон. Хатазу или Хатшепсут. Не разберу, в каком родстве или вражде она была сразу с тремя Тутмосами, первым, вторым и третьим. Но о ней говорили, что она красивее Нефертити, мудрее жрецов, зорче звездочетов, смелее воинов, расчетливее зодчих, точнее скульпторов и… ярче самого Солнца!
Костя залюбовался Викой. Он готов был именно к ней отнести все необыкновенные качества древней царицы.
— Я и говорю: ты — сфинкс.
— А ты — свинтус! До сих пор не закончил проекта! Лучше бы я взялась за него!
— Я сделаю. Непременно сделаю.
— Завтра ты придешь к нам. Должна же я представить тебя своим! Принесешь проект, и мы покажем его папе. Он большой инженер.
Когда Костя заканчивал общий вид своего сооружения, им овладел такой прилив радости, что он стал кружиться но комнате, изредка подбегая к столу и оглядывая чертеж, чтобы мысленно представить себе столб, дерзко упирающийся в облака.
Он даже нарисовал их на ватмане (в некотором роде вольность!).
Сегодня вечером предстоял визит к Нелидовым. Костя аккуратно свернул листы ватмана и спрятал их в картонный футляр дли чертежей. Потом принялся приводить себя в порядок, словно от его внешности, которой он никогда не придавал значения, сейчас что-то зависело. Он пристально рассматривал себя в зеркала. Хорошо хоть постригся из-за этого проигрыша, а то его приняли бы черт знает за кого с отпущенной гривой! Выбрит тщательно. Ямка на подбородке заметна. Не отпустить ли бородку. Впрочем, опять скажут — мода! Пожалуй, уши немного торчат, но тут уж ничего не поделаешь, и лицо кругловато.
Ну и что? Русские люди круглолицы…
Потом он трудился с утюгом, отлично отгладив свой единственный выходной костюм. «Как жених пойду — усмехнулся он. — Даже галстук бабочкой надену, как у Александра Максимовича при прощании. Кстати, где его письмо? Пишет, что пытается заинтересовать деловые круги Канады идеей Куликова об энергетической трубе. А кто его просил об этом? И вот еще одно письмо, от Гусакова. Иван Тимофеевич, словно прочитал письмо канадца, спрашивает, получено ли авторское свидетельство на трубу. Советует ставить вопрос о патентовании за рубежом. „Уведут, как пить дать уведут у тебя из-под носа твою идею, — мрачно заключал он. — Потому болтлив ты не в меру при иностранном гражданине. Кто его знает, как он использует услышанное“. Милый Иван Тимофеевич! Он остался в душе милиционером, наблюдательным и подозрительным. С авторским свидетельством и патентом за рубежом все будет в порядке! „Побочных решений“ не предвидится! И тут Костя вспомнил шутливые слова Ивана Тимофеевича, что шахматный этюд — это «позиция, в которой авторский замысел пока не опровергнут».
Но он отогнал от себя эти мысли и облачился в выутюженный костюм, нацепив галстук бабочкой. Получился жених хоть куда!
Костя улыбнулся сам себе. Забрал футляр с чертежами и отправился к знакомой четырнадцатиэтажной башне на недавнем краю города, а теперь в одном из его новых центров.
В лифте Костя поднимался с бьющимся сердцем. Дверь ему открыла Вика. Радостная, возбужденная, она казалась школьницей десятого класса, а не заканчивающей курс студенткой.
— Мама, мама! Костя пришел! Посмотри же на него! Только надень на всякий случай темные очки…
Агния Андреевна Нелидова, статная дама со строгим, увядающим лицом, носила высоко взбитую прическу, напоминавшую начало двадцатого века. Только платье на ней было без шлейфа.
— Здравствуйте, Константин… Афанасьевич, кажется?
— Какой он Афанасьевич? Просто Костя.
— Как же можно так сразу — «Костя»? Нaдо прежде познакомиться, поговорить, кое-что выяснить, пока Викентий Петрович вернется из министерства. В окно мы сразу увидим его черную «Волгу». Вика, ты займись по хозяйству, чтобы мужчинам не ждать. Этого никогда не следует допускать, а мы побеседуем с Константином Афанасьевичем.
Агния Андреевна говорила властным тоном, не терпящим возражений.
— Беседуйте, если это вам так необходимо, — заявила Вика и, вскинув подбородок, вышла из комнаты.
— Присаживайтесь. Вот в это кресло. А на этом всегда Викентий Петрович сидит. Привычки надобно уважать. Так будем знакомы. Вы, значит, и есть тот самый «изобретатель», который до рассвета со своей соавторшей обсуждает технические проблемы на улице в любую погоду?
— Тот самый, — смущенно признался Костя.
— Я. конечно, не могу судить о вашей затее. Вы, кажется, принесли чертежи? Их посмотрит Викентий Петрович, а я, если вы, конечно, позволите, порасспрошу вас. Значит, вы не москвич?
Ваши родители с периферии?
— Да, — сказал Костя и назвал свой родной город. — Мама там заслуженной учительницей стала. Три года до пенсии теперь…
— А сыночек уже выучился, но к маме не возвращается. Нe так ли?
— Там видно будет, — неопределенно ответил Костя.
— Мама ваша — героиня! Поднять одной сына — я ведь знаю о трагической смерти вашего папы — поднять одной сына непросто, ох непросто! Мы с Викой и то мучаемся.
— Папа был летчиком-испытателем. Осталась пенсия.
— Видите! Он героически служил своей Родине там, у вас в городе, в захолустье. А нынешняя молодежь, вы меня извините, непременно стремится зацепиться за Москву. Девушки, подружки нашей Вики, поверите ли, специально замуж выходят, чтобы получить московскую прописку и остаться после распределения в Москве, даже ребеночка спешат завести…
Костя почувствовал, что уши его краснеют. Он смотрел в пол, готовый провалиться через все этажи.
— Я, конечно, не о вас, вы не подумайте. Мы живем в тесноте, только две комнаты. Мы уступили Вике одну комнату, пока она учится, разумеется. А у вас какие планы?
— Я в аспирантуре.
— Комнату снимаете? Прописаны временно?
— Временно.
— Я так и думала. Ох уж эта молодежь!
Хлопнула входная дверь.
— Ну вот и Винентий Петрович! Просмотрели мы с вами его черную «Волгу». Викентий Петрович! У нас гость. Викин изобретатель.
— И шахматист, если не ошибаюсь? — приятным баритоном произнес, входя в комнату, Нелидов. Приподняв плечи, он держал какой-то сверток в одной руке и зажженную сигарету в другой. Выражение лица у него было такое, словно он отмахивался от угодливых приветствий. Он не был толстяком, но его холеное, красивое лицо почему-то напоминало Косте его недавнего противника — мастера Верейского.
— Не вставайте, не вставайте! Вот тут кое-что для нашей встречи. Хозяюшки, уж вы потревожьтесь по древнерусскому обычаю. О-о! Что вижу? Футляр с чертежами? Люблю международный инженерный язык! Константин Афанасьевич, если не ошибаюсь?
— Костя, просто Костя, — пробормотал смущенный гость.
— Костя так Костя! Давайте раскрывайтесь полностью. Вот здесь на столе.
— Что ты, Вика? Мы здесь на стол накрывать будем…
— У нас двое Вик, как изволите видеть, — рассмеялся Викентий Петрович.
— Вика — он, то есть я, и Вика — она, дочь, выходит. Люблю путаницу! Обожаю! На зов матери всегда вдвоем откликаемся. В этом есть некая прелесть! Итак, превосходящие силы противника оттеснили нас на журнальный столик. Вы уж извините, живем в тесноте, но министерство скоро даст мне трехкомнатную квартиру.
— Пожалуйста, не витай в небесах! — вмешалась Агния Андреевна. — Говорить надо только о том, что имеешь.
Викентий Петрович склонился в почтительном поклоне, потом махнул на отвернувшуюся жену рукой и стал освобождать журнальный столик. Поставил на пол вазу, настольную лампу.
— Меня всегда возмущают принятые нормы: столько-то метров на человека. Не метры на человека, а по комнате на каждого члена семьи! У вас сколько комнат квартира?
— Ноль, — ответил Костя.
Викентий Петрович схватился за бока и шумно захохотал.
— Прекрасно! Начинаем с нуля! Я тоже начинал с нуля, а вот поднялся… на четырнадцатый этаж. Новую квартиру брать буду не выше третьего: скоро годы начнут сказываться. Подождите, — остановил он Костю, начавшего было развертывать чертежи. — Покажите-ка сперва мне ваше шахматное произведение.
Я, конечно, шахматист не такого ранга, как инженер, но о ваших этюдах наслышан, прежде всего от дочери, да и в печати встречал.
Костя совсем смутился. Его подавлял самоуверенный тон хозяев, которые, разговаривая, слышали лишь самих себя, а не собеседника.
Костя достал карманные шахматы и показал Викентию Петровичу свои последний этюд, который «не дошел» до Вики.
— Любопытственно, весьма любопытственно! — говорил Викентий Петрович. — Как вы сказали? Тема «прокладки пути?»
Слон уходит в угол…
— Опять слон уходит в угол? — послышался голос Вики. — Кажется, я стану слоном и уйду в угол.
Костя раздраженно захлопнул книжечку.
— Я вам покажу потом, отдельно, — предложил он хозяину.
— Как вам будет угодно, — отозвался Викентий Петрович, закуривая. — Не курите? Много теряете. Лишаете себя ощущений, а ощущения — основа бытия. Живое отличается от неживого тем, что ощущает. Вот так-то. Ну, показывайте. Труба до неба?
Мне Вика рассказывала.
И он начал придирчиво расспрашивать Костю о всех деталях его замысла. Воздушные поплавки со стропами, которые должны поддерживать сооружение силой вертикального ветра, ему не понравились.
— Сыро, очень сыро, — резюмировал он. — Я бы лучше сделал уменьшающийся диаметр трубы. Это более инженерное решение.
— Я тоже так думал, но Вика…
— Не будьте у женщин под башмаком. Делайте только вид…
Уступайте им во всех мелочах, но в серьезном… — и он многозначительно выпустил клуб дыма.
В передней раздался мелодичный звонок.
Вика побежала открывать и вернулась с письмом в руках.
— Вот Костя не получил ответа из Комитета по изобретениям а я получила. Заказное.
— Вероятно, мне тоже пришло.
— Посмотрим. Прошу внимания! Оглашается признание! — шутливо возвестила Вика.
Она разорвала конверт и вынула письмо.
— Черный уголок, — сразу увидел Костя.
— Что? При чем тут наш «черный уголок»? — удивилась Вика.
— Отказ всегда пишут на таком бланке, — пояснил Костя.
Викентий Петрович взял из рук дочери письмо с заключением эксперта и прочитал решающий абзац:
«В связи с тем что предложенная система представляет собой модификацию вечного двигателя — использование рассеянной в среде энергии, — заявка рассмотрению не подлежит».
— Кто подписал? — хмуро спросил Костя.
— Эксперт. Какой-то инженер С. А. Верейский.
— Все тот же мастер Верейский! Надо же! — и Костя, взяв письмо из рук хозяина, стал читать его, морща лоб.
— Я прошу мужчин к столу! — пригласила Агния Андреевна. — Терпеть но могу, когда делами начинают заниматься, не замечая, что стол накрыт.
Костя повернулся к Вике. Она смотрела на него так же неприязненно, как и после его проигрыша тому же Верейскому. Косте стало не по себе.

Часть вторая. ВЕТЕР

Жизнь сама
Сном, движеньем, шумом
Даже тенью в людских глазах
Вызывает во мне Думы.
О шахматных делах.
А. Безыменский. «Шахматы»

Глава первая. MAT «ЧЕРНОМУ ЭКСПЕРТУ». 
Уже несколько месяцев вилась дуэль между Костей Кулаковым и экспертом Верейским. Если вспомнить о шахматах, то партия по переписке тоже тянется не один месяц. Между противниками не стоит шахматный столик с неумолимыми шахматными часами — виновниками стольких просчетов и зевков. Cвой ход можно обдумать в тиши кабинета или в шахматном клубе с друзьями-советчиками, на лоне природы или в библиотеке, где легко по любому литературному источнику установись, как в похожем положении сыграли корифеи и что из этого вышло. Однако партии по переписке бывают от этого не менее острыми и драматичными, чем сыгранные с часами в зале перед публикой.
Мастер по шахматам Верейский и мастер по шахматной композиции Куликов вели переписку так, словно играли решающую для каждого из них партию. И каждый был настроен по-боевому, непримирим, настойчив, начитан и изобретателен. И ни тот, ни другой не желал уступить. Но в их письмах не было шахматных ходов — речь шла об энергетической трубе.
Первым удар нанес Верейский. Он стремился получить решающее преимущество «в дебюте», утверждая, что попытка добыть энергию из рассеянного в воздухе тепла обречена, ибо противоречит второму принципу термодинамики. Идея «подобного вечного двигателя» рассмотрению не подлежит.
Письмо эксперта на бланке с черным уголком вызвало взрыв ярости у Вики. Она заявила:
— Понятно! Черный эксперт вещает, что «этого не может быть, потому что не может быть никогда!» Кстати, это из «Письма к ученому соседу». Антон Павлович Чехов!
Но «игру» с требуемым хладнокровием продолжал Костя.
Он послал эксперту официальное возражение авторов: «Определять изобретение как антинаучное неверно. Речь идет не просто об использовании рассеянного в атмосфере солнечного тепла, а об использовании энергии Солнца. Воздух у поверхности земли обладает более высокой температурой, чем на высоте, скажем, километр. В природе практически существует температурный перепад, его надо суметь использовать. Этот перепад подобен искусственно создаваемому за счет сжигания горючего в тепловой машине, работающей по циклу Карно. Разница лишь в том, что в предлагаемой схеме роль нагревателя играет не топка парового котла или камера сгорания, а Солнце, нагревающее поверхность Земли и прилегающие к ней слон воздуха. «Холодильник» же (верхние слои атмосферы) охлаждается не с помощью градирни или радиатора автомашины, а влиянием космического пространства. Таким образом, ничего антинаучного в предложенном изобретении нет».
Вика подписывала вместе с Костей ответ эксперту и говорила:
— Где ты научился такому самообладанию? Я бы просто обругала этого несносного толстяка. А еще глазки мне строил!
— В шахматах не приняты кулачные варианты. Ругань — аргументация неубедительная. Противника надо обезоружить, получить позиционный перевес и разгромить.
— Ты — прелесть! Начинаю уважать твои шахматы!
Bика показала переписку с экспертом отцу. И в один из вечеров, когда Костя, зачастивший к Нелидовым, был у них, Викентий Петрович как бы невзначай спросил:
— Ну как партия с экспертом?
— Что ж, — усмехнулся Костя, — партия как партия. Из дебюта вышла. Преимущества противник не получил и, пожалуй, переходит от нападения к защите.
Викентий Петрович долго смеялся. Потом, красиво сощурясь, сказал:
— Пре-вос-ходно! Вы, друг мой, склонны разделить борьбу с экспертом на шахматные стадии: дебют, миттельшпиль, эндшпиль?
— Шахматы отражают некоторые жизненные ситуации, — отозвался Костя.
— Возможно, возможно. Однако я посоветую вам иметь в виду три ступеньки пьедестала признания нового. На первой высечено: «Это антинаучно». И все тут! Поворачивай назад. Ежели устояли, поставили на первую ступеньку ногу, то на второй прочтете: «Это необоснованно». Тут уж придется попотеть с техническими деталями. Все предусмотреть, опровергнуть всякие обидные возражения и сомнения, терпеливо преодолевать непонимание, порой тупое, даже злонамеренное, оскорбительное. Ну, а ежели и это пройдет, то…
— Что же тогда? — заинтересовалась Вика. — Кажется, уже больше нечего ждать.
— Не стоило бы вам говорить, охлаждать ваш пыл, но уж все-таки скажу, в образовательных целях. Давайте я налью всем по рюмочке венгерского токайского. Имейте в виду — любимое вино царя Петра Великого! Он заказывал своей Катеринушке везти с собой бутылки в любой поход. Так вот. Ваше здоровье! За «мат эксперту»! До дна, до дна! Не то не сбудется.
Вика поставила пустую рюмку, пристально глядя на отца.
— Мат эксперту будет, — мрачно пообещал Костя, выпивая свою.
— Но прежде он вас огорошит.
— Чем?
— Тем, что это давно известно. И нет тут никакой новизны. Вот вам и третья ступенька.
— Нет уж, позвольте! — запротестовали Костя с Викой.
Викентий Петрович откинулся на спинку кресла и словно оценивал, насколько соавторы подходят друг к другу. Потом сказал:
— От души желаю, чтобы Комитет по изобретениям и открытиям преподнес вам свадебный подарок.
— Боюсь, что в глубокой старости нас во Дворец бракосочетания не пустят! — запротестовала Вика.
Однако само собой получилось так, что дальнейшая судьба молодых людей зависела теперь от исхода затянувшейся дуэли.
Партия с инженером Верейским продолжалась. Конечно, на его стороне была «грубая сила», положение судьи на ринге.
Миттельшпиль складывался по предсказанному Викентием Петровичем плану: «Предложение необоснованно и выгод не сулит».
Верейский написал, что «энерготруба не способна к регулярной работе, ибо тепловой перепад всегда различен: в ясный день или непогоду, летом и зимой, днем и ночью. А потому рассчитывать на сколько-нибудь серьезное применение предлагаемой установки нельзя».
Вика старалась вывести Костю из спокойного состояния. Все же ответ был сдержанный: «Энерготрубу нельзя рассматривать как единичное сооружение. Множество таких установок на всем Земном шаре будет объединено Всеобщим Энергетическим Кольцом, средняя мощность которого окажется постоянной.
Энерготрубы можно сочетать с другими установками использования солнечной энергии, излучаемой на Землю в одинаковом количестве в любое время года».
Эксперт не без сарказма указал на «изобретательскую наивность» соавторов, ибо расчет на огромное число энерготруб делает рассматриваемое предложение столь фантастичным, что его трудно использовать даже в научно-фантастическом романе.
Вика вспылила. Составление ответного письма «турецкому султану», как она теперь называла толстого эксперта, Вика взяла на себя. Она заставила Костю и хохотать и гневаться, как заправского «лыцаря с чубом» с картины Репина, когда соавторы сочиняли очередное письмо, полное скрытого яда. «Эксперт, отрицая предлагаемый переворот в энергетике, может быть, хотел бы уподобиться Резерфорду, отрицавшему применение атомной энергии, которую сам же открыл? Однако стоит вспомнить, что категорические суждения о якобы непреодолимых рубежах техники всегда терпят крах».
Как известно, турецкий султан не вступал в эпистолярную полемику с запорожскими казаками, а попросту хватался за ятаган. Разгневанный эксперт тоже ухватился… за крючок и прицепился к тому, что изобретатели используют запрещенный прием, привлекая как аналогию атомную энергию.
«Запорожцы» хохотали и старались превзойти самих себя в выдумке очередного хода. И Костя действительно превзошел, на то он и был этюдистом. В письме эксперту говорилось, что «великий ученый Резерфорд совсем не зря исключал возможность использовать ядерную энергию в технике. Но это не ошибка ученого, а дальновидность гуманиста! Понимая, к чему может привести использование расщепления ядра, и желая предохранять человечество от гибели, Резерфорд пытался увести ученых с опасного пути. Однако есть ли такие основания у эксперта?»
Тут «турецкий султан» совсем не выдержал. За такие слова «на кол сажать надо!» В резкой форме он указал изобретателям, что «никому не дано права на домыслы и вольные толкования мыслей великих ученых, сделавших эпохальные открытия».
Вика торжествующе показала отцу переписку с экспертом.
Викентий Петрович развел руками.
— Ну и ну! У нас в министерстве за такую, с позволения сказать, переписку знаешь, что было бы? Впрочем, честное слово, мне вге больше нравится твой Костя. Право же, недурная гипотеза о мотивах Резерфорда! Дерзкая, но уважительная к имени ученого. Правда, как это можно допустить, будто тонкий ум, проложивший дорогу к овладению ядерной энергией, так вульгарно заблуждался, не видя ясных перспектив? Пожалуй, на его месте я поступил бы так же. Прикинулся бы слепцом. Как ты думаешь, Агния Андреевна?
— Ничего я не думаю. Боюсь только, как бы дочь наша не была несчастлива, выйдя замуж за изобретателя.
— Изобретатель — это звучит гордо! — дразнящим тоном произнес Викентий Петрович.
— Ну уж и «гордо»! Пока что просто «бодро». А как дальше будет звучать, без жилплощади и солидного положения, право, не знаю. Во всяком случае, наша с тобой жизнь вошла в колею, когда ты наконец бросил изобретать.
— Вовремя остановиться — это великая вещь! — назидательно заметил Викентии Петрович и пододвинул к себе тарелку с приготовленной по особому способу уткой. Агния Андреевна готовила ее в оберточной бумаге, начинив сметаной и помещая в духовку. Обильный сок оставался внутри необыкновенно вкусного мяса.
Вика резко отодвинула от себя тарелку. Глаза ее метали молнии. Может быть, Костя нашел бы сейчас, что она в самом деле походит на древнюю египетскую царицу Хатшепсут?..
 
Все же Костя не удержался и перевел «партию» с Верейским на шахматную доску.
Он задумал этюд на «посрамление грубой силы». Пусть у черных будет огромное материальное преимущество, которое окажется бессильным против изобретательности белых. Постепенно, ход за ходом (он составлял этюды с конца, от завершающей позиции, стремясь содержательной борьбой прийти к ней) положение оттачивалось на его доске. Черные, несмотря на своего лишнего слона и ферзя за ладью белых, вынуждены были подчиниться воле противника и, защищаясь от грозящего мата, занять своими мощными фигурами поля вокруг короля, дав возможность слабой пешечке нанести решающий удар.
Этюд обещал получиться красивейшим произведением. Костя даже вспомнил о канадце ван дер Ланге. Ему бы показать этот набросок, он сумел бы оценить! Кстати, давно нет от него никаких известий. Сумел ли он заинтересовать деловые круги за океаном энергетической трубой?
В каком положении оказался бы Костя Куликов, который ведет нескончаемый спор с экспертом по поводу заявки на изобретение, если бы канадский инженер появился вдруг перед ним?
Пришлось бы показывать ему вот эту позицию: «Белые начинают и выигрывают». И Костя расставил на доске свой новый этюд  (диагр. 26).
Или показать канадцу, что пишет Верейский? В последнем письме он возражал против «парусности» трубы, приводил математический расчет, доказывающий, что сил внутреннего ветра окажется недостаточно, чтобы удержать сооружение в вертикальном положении при сильном боковом ветре.
Костя ответил ему, что при детальном конструировании могут быть предусмотрены несущие плоскости, подобные самолетным крыльям. Благодаря выбранному углу атаки при ветре появится несущая сила. Она поддержит сооружение и не даст ему упасть.
Труба сама установится в равновесии под нужным углом.
Что ж, партия с экспертом перешла в заключительную стадию.
Костя перевел глаза на шахматную доску.
Чем не получившаяся в жизни позиция? Черными играет эксперт. У него ферзь за ладью и лишний слон, как бы знаменующие право безапелляционного суждения. За нами право первого хода!
1. Лb7+ Кра6 2. Kpb8, грозя матом на а8. Приходится черному ферзю вметаться. 2…Фb8+ 3. Крс7. Теперь, казалось бы, черный эксперт получил передышку. Непосредственной опасности вроде нет. И, не теряя времени, черные могут пожертвовать слона в виде решающего «возражения» и развязаться.
3…С : d5  (диагр. 27). Но не тут-то было! У белых припасено «контрвозражение»! Не угодно ли? 4. а8Ф+. Да, да, уважаемый черный эксперт! Вам жертвуют ферзя. Брать необходимо. У вас ведь такое подавляющее преимущество «безапелляционности»! Грубая сила! Хочу приму, хочу отвергну. И на всякий ход изобретателя есть свой «противоход». А как теперь? Взяли ферзя? 4…Ф : а8.
Прекрасно! Продолжим комбинацию. 5. Лb6+ Кра7 6. b5. Что?
Неприятно? Отдавать ферзя не хочется? Жалеете, что слон останется под ударом? Ничем не могу помочь. Конечно, угроза мата ладьей на а6 — очевидна. Пожалуйста, защищайтесь, подтягивайте слона. 6…Cb7  (диагр. 28). Единственное! Теперь апофеоз! 7. Ла6+ С : а6 8. b6Х. Мат! Мат эксперту, мат черному эксперту! Ах, если бы Вика могла понять эту красоту!
Одновременно зазвонили телефон и звонок в передней.
Телефон висел в коридоре у входной двери. Костя одной рукой снял трубку, другой открыл замок. Почтальон передал ему письмо из Комитета по изобретениям и открытиям. Звонил же Нелидов.
Звонил из министерства, а не из дома. Этого еще не бывало!
— Константин Афанасьевич? Очень рад, что застал. Как самочувствие? Прекрасно! Так вот. Вам необходимо срочно приехать ко мне в министерство. Секретарша встретит вас, проводит.
Повторяю: очень важно. Действуйте, как в цейтноте. Привет.
Жду.
Что такое? Разве так договариваются о свадьбе? А от Вики звонка нет. Или она не в курсе замыслов отца? Он, конечно, на ее стороне. Тянет Агния Андреевна…
Костя стал спешно одеваться, как полагается жениху (который уж раз!). И невольно косился на шахматную доску с матом, который он объявил эксперту. И тут он вспомнил о полученном письме. В нем сообщалось, что «предлагаемое сооружение не представляет новизны и не может быть признано изобретением, поскольку было предложено еще Гюнтером для энергетических целей».
Костя даже присвистнул. До чего же прав оказался Нелидов!
Должно быть, не зря он сидит на высоком месте в министерстве!
Третья ступенька к признанию нового, как он и предсказал. Все по правилам. Теперь — «это давно известно». Так чего же вы, уважаемый черный эксперт, морочили нам головы с антинаучностью, потом с невыгодностью и невыполнимостью сооружения? А оно, видите ли, давно известно!
Да, Нелидову это будет интересно показать. Он любит, когда оказывается прав.
И Костя помчался в министерство, захватив с собой последнее письмо эксперта и, конечно, шахматы в изящной книжечке.
Велико же было его изумление, когда в приемной высокого начальника, куда проводила его хорошенькая секретарша, он увидел… Александра Максимовича ван дер Ланге.
Тот поднялся ему навстречу со знакомой Косте почтительной улыбкой на надменно-серьезном лице.
— Товарищ Нелидов сейчас прервет заседание и примет вас, — многозначительно объявила секретарша.
Канадец почтительно кивнул. Костя оторопело стоял посередине приемной.
Из кабинета через двойную обитую дверь выходили озабоченные солидные люди с колодками орденов и медалями государственных премий.
Нелидов с радушным видом сам вышел в приемную. На лице его под гостеприимной улыбкой угадывалась смесь довольства и занятости.
Глава вторая. РЕВАНШ. 
— «Электрик пайп компани», что я имею честь представлять, — начал инженер ван дер Ланге, когда Нелидов не сел за свой письменный стол, а опустился в мягкое кресло напротив гостя. Костя Куликов устроился рядом на стуле, — эта компания уполномочила меня приобрести лицензию на право использования сделанного господином Куликовым и его соавтором изобретения «Энергетическая труба». Я полагаю, что дальнейшая совместная советско-американская разработка плодотворной технической идеи родившейся в вашей стране, поможет грядущей революции в мировой энергетике.
Костя внимательно следил за выражением лица Викентия Петровича. Оно излучало гостеприимство и деловой интерес. Ни один мускул не дрогнул на нем при упоминании о лицензии. А ведь он прекрасно понимал, что ни о какой лицензии пока и речи не могло идти при отсутствии не то что заграничных патентов, но даже авторского свидетельства в СССР. И только глаза его чуть-чуть скосились на Костю.
Костя решил, что Викентий Петрович мог бы быть неплохим шахматистом, так умея владеть собой.
Когда канадец изложил свое предложение, Нелидов расплылся в улыбке.
— Будущее человечества — в совместной деятельности передовых стран как в космосе, так и на Земле. Как известно, первые шаги в этом отношении принесли людям немало пользы. Мы ценим интерес вашей фирмы к новым идеям в области мировой энергетики. Перспектива энергетических труб — в их массовом применении в различных климатических зонах.
— О да! — отозвался канадец. — Потому наша компания и называется «Электрик пайп компани». Повсеместное сооружение энергетических труб потребует их соединения Всемирным Электрическим Кольцом высокого напряжения. Ясные дни в одном месте будут компенсировать непогоду в другом; лето в Северном полушарии — зиму в Южном. Надо стремиться к тому, чтобы суммарная мощность Электрического Кольца была бы более или менее постоянной, как неизменно солнечное излучение.
— Совместное решение таких грандиозных технических задач возможно лишь при дружбе и сотрудничестве различных стран, — с подчеркнутой значительностью заметил Нелидов.
— О да, — согласился ван дер Ланге. — Я уже научился немного мыслить так, как принято у вас в Советской России.
Великое Электрическое Кольцо, опоясывающее Земной шар, которое намерено соорудить наша компания, могло бы называться «Кольцом Дружбы всех народов». Не так ли?
— Очень правильная мысль, — подтвердил Викентий Петрович. — Ваша инициатива столь примечательна, что вы, надеюсь, не будете возражать, если я тотчас же сообщу о ней более высоким инстанциям. Не могли бы вы, господин ван дер Ланге, посидеть некоторое время с вашим давним знакомым — инженером Куликовым, побеседовать с ним, скажем, о шахматах, к которым у пас с ним общий интерес, пока я воспользуюсь преимуществами современной связи. Л видеосвязь у нас, к сожалению, в специальном кабинете. Вы уж извините меня.
— Конечно, конечно, господин Нелидов! Я буду рад общению с маэстро Куликовым. Надеюсь, у него есть кое-что новое в области шахматных этюдов.
— Я не прощаюсь и еще раз прошу извинить, — сказал Нелидов, степенно направляясь к двери.
Костя Куликов не знал, что намерен предпринять Викентий Петрович, но догадывался, какие силы могут быть пущены сейчас в ход. Предвидя это, он проводил Нелидова до двери и сунул ему конверт с последним письмом эксперта.
Костя вернулся в кабинет и подсел к гостю, который, почтительно встав, когда Нелидов поднялся, чтобы выйти, теперь с удовольствием опустился рядом с Костей уже не в кресло, а на стул:
— Вы не представляете себе, Константин Афанасьевич, как велико было впечатление, произведенное на меня вашей страной после моей первой поездки на родину моих предков. Мой отец очень интересовался всем, что я увидел в России. Он стал одним из директоров вновь созданной компании. Конечно, мы не могли обойтись без капиталов Соединенных Штатов Америки. Наши акции приобретены крупнейшими американскими компаниями, и в этом залог нашего преуспеяния. Однако мы сохраняем независимость. Я бы сказал, что это будет «умеренная независимость», — и он засмеялся.
— Вижу, вы немало поработали, Александр Максимович.
— Я суеверен, господин Куликов. И, поскольку наш бизнес начался, если позволено сказать, с вашего замечательного этюда, я и сейчас хотел бы освятить начало нового этапа нашей деловой деятельности знакомством с еще одним, я не сомневаюсь в том, превосходным произведением.
Костя понял, что ему надо выиграть некоторое, необходимое Викентию Петровичу, время. Он мысленно представил себе его за аппаратом прямой связи, к которому он пригласил если не эксперта Верейского, то, возможно, кого-нибудь из его руководителей. Нелидов достаточно разбирается в сути дела, чтобы опровергнуть нелепое возражение эксперта об «отсутствии новизны» с ссылкой на якобы имеющегося предшественника изобретения — предложение Гюнтера. Идея Гюнтера была схожа с Куликовской (об этом прекрасно знал и Костя). Гюнтер тоже высказал идею создания искусственного вертикального ветра в высокой трубе, используя его энергию в ветротурбинах. Но он не шел дальше того, чтобы приспосабливать подобные сооружения к рельефам местности, в частности предлагая, воспользоваться километровым уступом Сахары, граничащей с плоскогорьем, для сооружения огромной «ветровой энергоцентрали». Конструктивное решение у Кости и Вики, рассчитанное на повсеместное применение, было совершенно иным, чем у Гюнтера. А идея, как известно, не патентуется. Патентуются лишь конструкции — реальные выражения идей. Все это Викентий Петрович может объяснить руководителям Комитета по изобретениям и открытиям, от имени которого вел переписку эксперт Верейский. Ведь нельзя же допустить, чтобы вновь созданная заокеанская компания безвозмездно воспользовалась советской конструкцией, которая потом - что, увы, бывало уже не раз! — вернулась бы к нам из-за рубежа, как, например, изобретенная в СССР профессором Ощепковым радиолокация, конструктивное воплощение которой пришло к нам после Великой Отечественной войны из-за границы.
Думая обо всем этом, Костя показал Александру Максимовичу свой последний этюд, который должен сегодня появиться в шахматном отделе одной из центральных газет с посвящением С. Верейскому. Еще вчера по просьбе редактора этого отдела, всемирно известного гроссмейстера, он продиктовал позицию по телефону. Гроссмейстеру этюд очень понравился. Он решил тотчас же опубликовать его. Пусть это будет сюрпризом «черному эксперту» в дополнение к телефонному артиллерийскому обстрелу, который ведет сейчас из соседнего кабинета Нелидов.
Этюд с матом белой пешечкой на b6 понравился Александру Максимовичу не меньше, чем международному гроссмейстеру.
Канадец со вкусом несколько раз просмотрел на карманных шахматах Кости главный вариант, смакуя «посрамление грубой силы», когда черные ферзь и слон «послушно» занимали места по обе стороны своего короля, позволив тем слабой белой пешке заматовать его.
По сияющему, удовлетворенному лицу вернувшегося Нелидова, по его барственным жестам и самодовольному тону Костя понял, что десять минут его отсутствия сделали больше, чем месяцы упорного спора самого Кости с Верейским.
— Что ж, господин ван дер Ланге, — говорил Нелидов, усаживая вскочившего при его появлении гостя и занимая на этот раз место за своим письменным столом в знак новой фазы в их отношениях. — Ваше предложение, сделанное от имени новой Всемирной электротехнической компании, нами будет рассмотрено благожелательно. Со своей стороны мы не возражаем, чтобы экспериментальные строительства энергетических труб у нас в стране и у вас за океаном, если не будет против этого ваших возражений, велись бы параллельно с откровенным обменом информацией. Каждая из сторон, как мы понимаем, заинтересована в успешном преодолении всех могущих встретиться трудностей. Кстати, в соответствии с Женевским соглашением по патентному делу за нами остается право в течение года оформить патенты в ваших странах.
— Я очень рад, господин Нелидов, что вы сами предлагаете план, который я хотел представить вашему вниманию, — оживился канадец. — Надеюсь, финансовая сторона вопроса не расстроит наших с вами совместных усилий.
— Поверьте, это уже не моя компетенция, я буду занят лишь технической стороной. Финансовые вопросы вам предстоит решать с нашими специальными организациями, занятыми продажей лицензий.
— Я не сомневаюсь в успехе начинающегося дела, — заверил канадец. — Чтобы умножить капитал, надо сперва его вложить.
Получив адреса организаций, с которыми ему предстояло теперь иметь дело, канадец распрощался с радушными хозяевами, пообещав Косте позвонить ему вечером домой из шахматного клуба.
— Шахматисты — это масонское братство! — с виноватой улыбкой объяснил он Нелидову.
Нелидов задержал Костю у себя в кабинете.
— Можете передать своему соавтору, — официальным тоном сказал он, — что решение о выдаче вам двоим авторского свидетельства принято. Эксперту Верейскому указано на недопустимость проволочки и необоснованность его возражений. Словом, можете считать, что обещанный ему мат вы дали — и Викентий Петрович благодушно улыбнулся. — Тем Солее, — продолжал он, беря со стола сегодняшнюю газету, — что вы, Константин Афанасьевич, довели это до сведения широких шахматных кругов, — и он показал на последней газетной странице напечатанный этюд Кости с многозначительным посвящением С. Верейскому. Каждый понимающий шахматист разгадает скрытый смысл мата пешкой!
Сергей Александрович Верейский был вне себя от ярости.
Он не привык, чтобы его отчитывали, как провинившегося школьника. Он дорожил своей славой непогрешимого эксперта Комитета по изобретениям и открытиям. История с «энерготрубой Куликова и Кº» нанесла его самолюбию чувствительный удар.
А самолюбие было фундаментом его характера.
Инженер Верейский считался на редкость одаренным человеком. Он слыл не только даровитым инженером и грозой самодеятельных изобретателей, был не только прославленным шахматным мастером, подводным камнем для гроссмейстерских линкоров, но и всесторонне развитым, культурным человеком. Он неплохо писал рассказы о шахматистах, готовил в печать целый сборник, любил театр и даже поставил две свои пьесы о промышленном шпионаже за рубежом. Он свободно говорил по-английски и по-французски, изучал классиков мировой литературы в подлинниках и мог бы вести курс о них даже в вузе. Его способности читать с молниеносной быстротой мог бы позавидовать каждый. Верейскому было достаточно взглянуть на печатную страницу, чтобы она как бы отпечаталась в его мозгу. Он не воспроизводил написанное ни по слогам, ни по словам, даже ни по строчкам. Он читал страницами! Многие сомневались, что от такого чтения есть толк. И он любил держать пари с маловерами, заранее зная результат. Ему давали прочитать незнакомый текст, на который он бросал лишь беглый взгляд, а потом с поразительной точностью повторял его слово в слово, будто долго заучивал наизусть. Так он «наказывал» пораженных маловеров, подобно тому, как наказал когда-то Костю Куликова за шахматной доской. Выиграв пари, он строго требовал выплаты проигрыша.
Ему мало было посрамления противника, тот должен был раскошелиться.
Для Верейского это было одной из форм игры, которая всегда захватывала его, будь то шахматы, бега или преферанс.
Подшучивая над этой своей «слабостью», Верейский любил намекать на свое чуть ли не княжеское происхождение, виня во всем гены предков. С чувством внутреннего превосходства он не разуверял наивных людей, спрашивавших его, имеет ли город Верея отношение к родовым имениям его предков.
В любом кругу Сергей Александрович умел быть душой общества, особенно дамского. Его внешность, аристократические манеры, феноменальная начитанность производили очень выгодное впечатление. Но для того, чтобы понять его глубже, нужно было за всем внешним его блеском угадать стремление к самоутверждению. С детства он был предоставлен самому себе, мать с отцом разошлись, забросив сына. Он добивался в жизни всего сам. И потому, может быть, в нем выработалась некоторая враждебная отчужденность к людям, потенциальным своим противникам. И он жил, чтобы побеждать и в борьбе и в игре.
Внимание к себе как возможному эксперту по изобретениям инженер Верейский привлек своей нашумевшей статьей «Да и нет». Он писал, что слишком часто в самых различных областях людям, принимающим решения, выгоднее сказать «нет», чем «да».
Скажешь «да» — и взвалишь на себя ответственность принятия или признания чего-то нового. Не оправдается «признание», не окупится новшество в технике, не подтвердится научное открытие, не будут приняты публикой пьеса или литературное произведение — того, кто сказал «да», можно призвать к ответу. Другое дело сказать «нет». «На нет и суда нет!»
Если человек, отвергнувший новинку, окажется неправ, его пожурят, но к ответственности не притянут и, как правило, вообще не вспомнят. Так Сергей Александрович обрушился на безответственное «нет» всех перестраховщиков и ретроградов.
Он призывал к тому, чтобы отрицание было не менее обоснованным, чем принятие, не менее доказательным и убедительным, а главное, не менее ответственным. Ошибка человека, сказавшего «нет» и тем затормозившего прогресс, должна быть для «отрицателя» столь же неприятной, как и ошибка неправомерного признания заведомой нелепости. Полемика, вызванная статьей Верейского, привлекла внимание к ее автору. И скромный научный сотрудник одного из НИИ, более известный как шахматист, получил приглашение Комитета по изобретениям и открытиям занять место штатного эксперта.
На новом месте Верейский показал себя с неожиданной стороны. Он давал по преимуществу отрицательные заключения на любые заявки. Для него стало делом чести, престижа, наконец, болезненного его самолюбия так отвергать заявки, чтобы обезоружить заявителей. Он гордился тем, что у него больше обоснованных отказов, чем у кого-либо другого из экспертов.
Борьба с заявителями стала для него новой спортивной игрой, которую он обязан был выигрывать. И, как правило, это ему удавалось.
Поэтому сейчас, выйдя из кабинета с двойной обитой дверью.
Сергей Александрович чувствовал, как горят его уши и что у него есть сердце. Боль отдавала в левую руку.
И тут секретарша Лиза, тайно влюбленная, как и многие другие сотрудницы Комитета, в красавца Верейского, желая сделать приятное, протянула ему свежий выпуск газеты.
— Здесь о вас. То есть вам, — смущенно поправилась она. — Вам посвящается. — И вздохнула. — Как приятно быть таким известным!
Была Лизочка простоватой толстушечкой и внимания к себе Верейского никогда не привлекала. Он рассеянно взял из ее рук газету и увидел этюд К. Куликова — «Посвящается С. Верейскому»). «Белые начинают и выигрывают».
«Опять этот Куликов! Только что получил из-за него оскорбительное внушение.
Ему мало изобретать абракадабру, он еще и этюд посвящает наверняка с эффектным матом, чтобы оскорбить! Ладно, инженер Куликов! Ладно, мастер по композиции!
Если в споре об энергетической трубе с помощью давления сверху ваша взяла, то на шахматной доске торжествует лишь абсолютная истина!» И мастер Верейский решил во что бы то ни стало докопаться до этой абсолютной истины и опровергнуть посвященный ему этюд. И вместо оформления принятой заявки Куликова и Нелидовой он погрузился в глубины шахматной позиции.
С досадой снял он трубку трезвонившего телефона и довольно резко ответил обожавшей его жене, просившей прийти сегодня пораньше домой, что будет очень занят.
Мастер Верейский был превосходным шахматистом. Возможно, он мог бы стать гроссмейстером, будь у него покрепче нервы. Но сейчас, когда его не ограничивали часы и нервная обстановка турнира, все свои шахматные силы, удесятеренные злостью задетого самолюбия, он обрушил на этюд Куликова.
И результат не замедлил сказаться.
Оказывается, в позиции, получавшейся после первых ходов авторского решения: 1. Лb7+ Кра6 2. Kpb8 Фh8+ 3. Крс7, нашлись скрытые возможности защиты у черных (диагр. 29). Автор рассчитывал, что черные возьмут слоном на d5, после чего серия блестящих жертв белых приводит к мату одной пешкой. Но черным вовсе не обязательно бить на d5, они могут сыграть хитрее, просто жертвуя слона на е6 — 3…Се6!, и теперь авторский замысел не проходит, потому что после 4. а8Ф+ Ф : а8 5. Лb6+ Кра7 6. b5 у черных есть спасительный шах ферзем на с8. Никакого мата черным нет! (диагр. 30).
Сергей Александрович тотчас же нашел по телефону международного гроссмейстера, редактора шахматного отдела газеты, и с притворным огорчением сообщил ему:
— Мне очень жаль опровергать этюд, посвященный мне, но «Платон мне друг, но истина дороже!» Потому прошу вас известить читателей, что… — и он продиктовал свое опровержение.
Так он взял реванш за утреннее поражение.
— Учить вас надо, — сказал он невидимому противнику.
После этого ему пришлось заняться оформлением выдачи авторского свидетельства К. А. Куликову и В. В. Нелидовой («Не дочь ли это самого Нелидова, вмешавшегося в это дело?» — подумал он).
Кончив работу, он вспомнил о жене, ждавшей его сегодня пораньше с работы, и потянулся к телефону. Но позвонил он одной из своих поклонниц-шахматисток. Имел же он право показать свою сегодняшнюю находку той, которая поймет ее!
Об опровержении своего лучшего матового этюда Костя Куликов узнал в тот же день в шахматном клубе, где встретился с Александром Максимовичем.
К их столику подошла броско одетая яркая брюнетка. Она ожгла взглядом иностранца и попросила Костю отойти с нею на минутку к другому столику.
Там она показала ему опровержение его этюда, найденное мастером Верейским, чьей ученицей и была Зоя Крейцер, довольно сильная московская шахматистка.
Костя поблагодарил «злую черную вестницу», как он шутливо сказал, и мысленно обругал себя за спешку.
— Что-нибудь неприятное? — осведомился ван дер Ланге, когда Костя вернулся. — Эффектная дама огорчила вас?
— Ничего особенного. Впрочем, я не о ней, а о себе. Мы обменялись с тем же мастером Верейским ударами, как на ринге.
Последний удар остался за ним.
Ван дер Ланге бросил украдкой взгляд в сторону столика, куда отходил Костя, и сказал:
— Но ведь следующий ход ваш!
Глава третья. ДРУЗЬЯ-ПРОТИВНИКИ. 
«Милая моя Катя!
Как летит время! Досадно, что мы с тобой не держим слово и не пишем друг другу так часто, как решили после распределения. Но я постараюсь исправиться и во всяком случае рассказать тебе сейчас если не все, то самое главное. Ты поступай так же.
Что же у меня самое главное? Не знаю, с чего начать. Ты была на нашей свадьбе. Конечно, это и есть главное, но теперь я начинаю понимать, что главное у меня еще и мой Никитка.
Ты не представляешь, какой он крохотный, беспомощный, какие у него игрушечные ручки и ножки, какие милые складочки!
Он смотрит на меня своими круглыми, удивленными глазенками а я воображаю, что он что-то понимает. Когда-то он еще начнет понимать и кем станет?
Как только он родился, мама настояла, чтобы мы переехали с Костей и Никиткой в их новую квартиру. Папе дали четырехкомнатную, так что мы не очень уж стесним родителей. Кроме того, без нас троих большую квартиру трудно было оформить.
Но теперь все устроено. Папа доволен. Он ведь души во мне не чает! Мама же обожает малыша, не дает мне ничего делать. Теперь я даже не представляю, как бы могла обойтись без нее. Она следит, чтоб кормила строго по часам, не позволяет ребенка брать на руки, а с пеленками у нее целая конвейерная система — массовое производство: стирка, сушка, глажка. И священнодействие завертывания. Ну, а о купании я уже не говорю! Тут даже мужчины допускаются для подсобной работы: и отец, и дед. И от всех этих забот, как это ни странно, я получаю истинное наслаждение. Но ты скоро и сама это изведаешь. Я рада за тебя!
У мамы на все железные установки. Ты ведь ее знаешь. Она считает, что сделала из папы человека, а теперь мечтает и из меня «вылепить» крупного инженера. А потопу решила, что забота о ребенке не должна вытеснить у меня того, что она считает главным, ради чего я училась, окончила институт, даже стала изобретателем. Словом, как ни говори, а бабушки — это здорово! Ты выписывай к себе маму из Воронежа без разговоров.
Непременно!
Так я и воспитываю наших с Костей сына и дочь. Под дочерью я разумею наше с ним изобретение «труба до неба», о которой я тебе в Москве все уши прожужжала.
После заключения договора о совместной разработке и использовании нашего с Костей изобретения фирмой «Электрик пайп компании у нас в Москве была создана группа при одном из Московских научно-исследовательских институтов, куда меня п распределили. Кроме нас с Костей туда вошли и опытные дядьки-специалисты. Так что у нас не „детский сад“!
Предстояло разработать проект экспериментальной установки энерготрубы. Наш канадский знакомый Александр Максимович несколько раз приезжал в Москву.
Все-таки он хитер, себе на уме, бестия! Одно слово — «бизнесмен»! Избегает риска, и все мысли его — о выгоде, барыше и акционерах. Сначала договаривались делать две установки по одному проекту — в СССР и Америке. Но он неожиданно «переиграл». Желая угодить своим акционерам и сразу с гарантией выдать энергию из «ветровой трубы», он уклонился от принятого раньше совместного плана, сослался на новые указания своего отца (директора компании), стал настаивать на самостоятельной заокеанской установке в Скалистых горах. И строить там не поднимающуюся в небо мягкую трубу, как у нас задумано, а спускающуюся сверху по горному склону жесткую, использующую рельеф местности в каком-то там каньоне.
Я с пеной у рта возражала, готова была кусаться, доказывала, что это не даст того эффекта, как наша мягкая труба, поставленная в любом месте и уходящая в верхние холодные слои воздуха. В Скалистых горах не может быть такой разницы температур, потому что даже на высоте одного километра над трубой будет сказываться тепло нагретых солнцем горных склонов.
Чтобы подняться до зимней температуры, придется строить трубу более высокую, чем мы с Костей задумывали. Даже линии снегов может оказаться мало!
Я так отчаянно спорила, что наговорила Александру Максимовичу кучу резкостей. Костя потом сказал, что я теперь в полной мере раскрыла канадцу свой характер и он, пожалуй, будет Костю, бедненького, жалеть. Но, честное слово, не такой уж у меня плохой характер! Ты-то меня знаешь! Да и Косте жаловаться не на что. Одна только мама могла бы насчет меня чуть-чуть согласиться.
Пусть в этом вопросе строительства установки в Скалистых горах мы и повздорили, все же против канадца я ничего не могу сказать. Во всем остальном он мне даже нравится: воспитан, сдержан, умеет ухаживать за женщинами, и даже, представь, я жалела, что мы с тобой не на прежнем положении. Он бывал у нас дома, очаровал мою маму. У него деловые разговоры с Костей часто заканчивались за шахматной доской.
Кстати, ты мне не поверишь, но я решила постигнуть глубины этой мудрой игры. Теперь она мне по-настоящему полюбилась.
Я хотела сделать сюрприз Косте. Это стало моей единственной от него тайной. За время своего декретного отпуска я перечитала столько шахматных книг, перерешала столько шахматных задач и этюдов, что за одно это меня следовало бы причислить к лику шахматных святых. Но до сих пор я была в числе шахматных слепых. А теперь прозрела! И это замечательно, Катя! Я могла бы выиграть у папы, если бы не боялась раньше времени выдать себя. Однако мне всего этого было мало. Знаешь, что я сделала?
Пошла в ученицы к знаменитому шахматному мастеру и педагогу.
Верейскому! Да, да, к Верейскому, тому самому, который «душил» наше с Костей изобретение. Ты ведь слышала об этом дородном красавце, по которому сходят с ума дамы «разной масти и возраста», как он сам о них говорит. Он ведь любитель лошадей и тотализатора. Я его люто ненавидела, прозвала его «черным экспертом» и сочиняла ему письма, как запорожцы турецкому султану. Он «погорел» с нашей заявкой из-за затеянной им канители с упрямыми возражениями. Он и в шахматах был таким же, опровергнув со зла один из лучших Костиных этюдов.
Скажешь, меня никогда нельзя понять? Ну и пусть! Я пошла к нему, стала его ученицей, и все тут! И, подумай только, он совсем превратно понял мой поступок. Оказывается, пока я была девушкой, а потом готовилась стать матерью, я для него не существовала. А вот теперь, когда я по-особому якобы расцвела, он увидел меня другими глазами, и…ах! «у него закружилась голова». Словом, он сразу же выделил меня из числа своих учениц, вызвав неудовольствие некоторых из них, в частности одной довольно яркой особы, Зои Крейцер. Она вдруг увидела во мне соперницу! Я бы смеялась, если бы это не выглядело так глупо. Впрочем, глядя на поведение Верейского, можно было понять и Зою Крейцер. Он ел меня глазами, навязывал индивидуальные занятия и распускал при мне свой «павлиний хвост» остроумия и эрудиции. Клянусь тебе, что мне все это было совершенно безразлично, как бы это ни выглядело со стороны…
Однако мой сюрприз, приготовленный для Кости, не удался.
Костя узнал, что я занимаюсь у Верейского, и ходил мрачнее тучи, хотя и похвалил меня за мой поступок. Глупый, он, конечно, и не подозревал, что все это я делан я него, только ради него!
Я должна была постигнуть шахматы, которые занимают такое место в жизни любимого человека. Ну, а Верейский… даже такого я всегда сумею осадить, если понадобится.
И вот, представь, однажды без всякого предупреждения он, Верейский, запросто заявился к нам с Костей домой «поиграть в шахматы»! Как тебе это нравится? Костя и виду не подал, что он удивлен или что ему неприятно. А наш гость был мил, обходителен, остроумен и даже покорил своим внешним лоском маму.
Она таких любит! А потом он с Костей сел за доску. Если мой Костя воспринимается всеми как человек приятный, Верейский же не лишен, как сказала мама, шарма, то за доской их словно подменили. Они подкалывали друг друга, поддразнивали, переходя на какой-то тарабарский язык, который бытует у игроков «блиц» (быстрые партии). Я села неподалеку и записала в тетрадку то, что они говорили. Уши вянут! Посмотри сама: «Вам шах, как объявлял Рабинович!» «Так бы сыграл Алехин, но по другому поводу». «Эй, маэстро, ходу, ходу! Если тронул пешку, — бей!» «Ходу — это вы скажете пароходу с капитанского мостика, а бей — это тот, у кого на носу шишка!» Или «Спешка нужна лишь при ловле блох в цейтноте, а пешка — всегда!». «Что это за вонючий ход? Явное нарушение Женевской конвенции по запрету химического оружия, к тому же загрязнение окружающей среды». «Нет, лучше изобретайте шахматный противогаз или пишите завещание в потемках». И прочая белиберда! Зачем только обмениваться ею культурным людям? Со стороны кажется, что они заняты чем-то страшно несерьезным. Но стоит подойти к доске и начать вникать в то. что на ней происходит, как вся словесная шелуха спадает и остается обнаженная красота богини шахмат Каиссы.
Кстати, этот Верейский вздумал называть меня Каиссой, якобы для того, чтобы иметь право поклоняться мне. Я, конечно, поставила его на место. Но Костя все-таки все понял. Я видела, что между ним и Верейским началось соперничество. Костя не опускался до ревности, нет! Он принял вызов Верейского. И они схватывались не раз. Одну шахматную партию в важном турнире Костя ему проиграл. Зато в важнейшем споре в Комитете по изобретениям дело об энергетической трубе выиграл. Верейский взял реванш и бросил Костю в нокдаун, опровергнув его матовый этюд, посвященный ему «со значением». Теперь Костя решил нокаутировать противника на «этюдной доске». Я же, следя да этим сражением, уподобилась некой Каиссе, шахматной даме, из-за которой рыцари бьются на турнире, сшибая друг друга с коней копьями и мечами.
В шахматах мечей и копий нет, но удары мысли, которыми обмениваются противники, есть. И для решающего удара новым этюдом Косте пришлось искать, искать, искать, быть упорным, изобретательным, неотступным. Какие важные черты характера!
Как он дорог мне из-за них! Но посмотри, к чему привело это «любовное соперничество» в шахматах (диагр. 31).
Белые по замыслу Кости, должны начать и выиграть. А если посмотреть на позицию, пожалуй, покажется, что они и ничьей были бы рады! А надо выиграть. Как?
Попроси Ваню, чтобы он вместе с тобой проанализировал решение.
1. Лb7!  — перекрывая диагональ а8-h1, а заодно угрожая матом в четыре хода: 2. Cd1— Kpa5 3. b4+ Кра6 и 4. Се2 мат!
Черные могут предотвратить последний матующий удар слона, взяв поле е2 под защиту ферзем. И они ходят 1…Фе5. Теперь черные грозят взять пешку d5 слоном и выиграть, но у белых задуман дерзкий план. 2. Cd1+! Вы думаете зачем? А вот зачем:
2…Кра5 3. b4+ Кра6 4. Се2+ (диагр. 32). Все-таки слон дает этот шах, хотя ферзь и возьмет его, но при этом снимет удар с поля b8, освобождая тем белого короля. И он не замедлит этим воспользоваться. 4…Ф : е2 5. Kpb8. Теперь черным грозит мат а8 новым ферзем. Приходится действовать. 5…Фе5+ 6. Крс8 Фе8+ 7. Крс7. А вот сейчас на первый взгляд кажется, что белые ничем не грозят и черные могут наконец взять несносную пешку на d5+ 7…С : d5 (диагр. 33). Нелегко увидеть заготовленный белыми капкан.
8. а8Ф+! Ф : а8 9. Лb6+! Кра7 10. b5 (диагр. 34). Посмотри, Катенька, до чего это здорово! Черные могучие фигуры, словно неведомой силой — строгой шахматной логикой, — привлекаются на предназначенные им места по обе стороны короля, которому уже грозит мат ладьей на а6. Надо спасаться. Но не жертвой же ферзя с быстрым проигрышем: 10…Фd8+ 11. Кр : d8 Kp : b6 12.h7! Приходится защищаться «до последнего», призвать на помощь слона 10…Cb7 11. Ла64+ С : а6 12. b6 мат! (диагр. 35) Разве не красиво? Вот теперь я стала понимать своего Костю глубже, рассмотрела его еще с одной стороны. Но я и тревожилась за него, за его «шахматное детище»! Я относилась к этюду, как к чудесной картине, созданной художником. Картину можно украсть, повредить ножом. А этюд? Этюд можно самым «легальным образом» уничтожить. И он не будет существовать. Ведь он должен быть безусловно правильным. Никакая ошибка не извиняется. Ошибочные этюды просто не существуют. И я тайком от Кости побежала к его знакомому гроссмейстеру, который один раз уже обжегся, опубликовав в редактируемом им отделе газеты неправильный Костин этюд. Верейский и сейчас спать не будет!..
Гроссмейстер оказался удивительно милым и отзывчивым человеком. Собственно, он и растолковал мне, что такое шахматная красота. И на примере Костиного этюда! Потом показал, как можно попытаться опровергнуть Костин этюд. У меня сердце захолонуло.
Оказывается, на седьмом ходу можно было попробовать не брать слоном белую пешку, а сыграть 7…Фе5+ (диагр. 36) 8. d6 Ф : d6— 9. Кр : d6 Крb7 (диагр. 37) 10. а8Ф+ Кр : а8 11. Крс7. Черным больше делать нечего, один слон не может удержать две проходные пешки.
Гроссмейстер сказал, что хотя этот вариант и менее ошеломляюще эффектен, чем главный, но в нем своя прелость «типичности», слон, как он сказал, уподобляется корове на льду, у него разъезжаются ноги на b7 и на h7. У шахматистов такое положение по смешному называется «штаны». Гроссмейстер еще проанализировал, что белые иным, чем автор предусмотрел, способом выиграть не могут. Так, выпад пешкой «h» на втором ходу ничего не даст: 2. h7? С : d5 (диагр. 38) 3. Cd1— Kpa5 4. b4+ Kpa6 5. Ce2+ Ф : е2 6. h8Ф — белые заполучают ферзя, но (диагр. 39) 6…С : b7+ 7. Kph8 Фb5 — и белым ничего не остается, как форсировать вечный шах — 8. Фа1+ Крb6 9. Фd4+ Kpa6.
— Ничья, битая ничья, — авторитетно заключил гроссмейстер, провожая меня, в передней. — Так что побочных решений не видно.
Я с интересом снизу вверх посмотрела на прославленного шахматиста, объехавшего весь мир и написавшего интересные путевые заметки. Шахматные же книги принесли ему славу знатока эндшпилей, «шахматного академика», на которого ссылаются все высшие авторитеты. А в обращении он был удивительно прост и совсем чуть-чуть заикался.
— Если бы я судил конкурс, я дал бы этому этюду высшую премию, — закончил гроссмейстер.
Я подумала, что он мог бы судить конкурс пианистов или скульпторов. Такой может!
И я полюбила шахматы и… шахматистов. Наш канадский друг Александр Максимович говорил о масонском братстве шахматистов. И в какой-то мере был прав. Собственно, об этом я и хочу тебе рассказать, тем более что это продолжение «романа о Верейском».
Сергей Александрович, поняв, что новый этюд Кости — направленный в его сторону удар, сделал вид, что ничего не произошло. Он заходил к нам все чаше, всячески намекая мне, что делает это ради меня, чтобы быть ко мне ближе. А я уже все узнала о нем! Оказывается, дела его были отнюдь не так хороши, как он делал вид. После неприятности с нашей заявкой на изобретение энерготрубы, которую Сергей Александрович отвергал, он, как человек гордый и самолюбивый до заносчивости, ни стерпел сделанного ему замечания и, хлопнув дверью, ушел из Комитета но изобретениям и открытиям, ушел… на тренерскую работу по шахматам. Вел две группы — одну на крупном заводе, где его ценили шахматисты-изобретатели, и другую… ну, конечно же, женщин-шахматисток! Разве мог он без них? Туда-то я и напросилась к нему в ученицы.
Но вместе с тем инженер он был хороший, и мне было его немножко жаль. Ничего не поделаешь, мы с тобой женщины, и сердце у нас мягкое как воск, в особенности когда его согревают обожанием. Я, конечно, ценила его к себе отношение (кто бы не ценил?), но я не забыла его попытки загубить наше изобретение. И тут я пошла на чисто «женскую месть». Я решила заставить его работать на наше изобретение! И он непременно попадет на мой крючок, если во мне заинтересован. Я только самую малость намекнула ему на это, восхищаясь тем, что он у нас дома всегда болтает с мамой по-французски, а с папой по-английски, а ведь это языки Канады и США, куда нам надо ехать.
Он недоумевающе поднял одну бровь и проницательно взглянул на меня. Но больше я ничего не сказала.
Я принялась осторожно, исподволь осуществлять свой план.
И я вздохнула, говоря с Костей, что мне не удастся поехать с ним за океан, как на том настаивал ван дер Ланге, и еще, что как жаль, что Костя не владеет английским языком. Мне бы пришлось там быть переводчицей во всех деловых встречах. И тут я выпалила, что вместо меня мог бы поехать Верейский — он так великолепно знает языки!
Костя мой остолбенел, глаза у пего совсем округлились, как сейчас у нашего Никитенка. Он напомнил, что Верейский был врагом нашего изобретения, «черным экспертом». Я засмеялась и сказала, что одни из партнеров в шахматы непременно играет черными. Костя меня не понимал. Тогда я мягко объяснила ему, что значительно лучше иметь врага при себе, чем атакующего извне. Пусть Верейский высказывает любые возражения в ходе проектирования. Все они будут только полезны. Тем удачнее соорудим ми нашу экспериментальную установку.
Костя упрямился, говорил, что масонское братство тут ни при чем, что он готов играть с Верейским в шахматы, даже показывать ему этюды, но работать с ним над замыслом, который он так бессовестно чернил, не намерен.
Пришлось обратиться к папе как к третейскому судье. Я знала.
что он дальновидный, и не ошиблась. Выслушав меня, он долго смеялся, потом сказал, что я действительно могла бы быть древнеегипетской царицей вроде Хатшепсут и. должно быть, не в то время и не в той «династии» родилась. И еще сказал, что логика у меня, конечно, женская, по… тем она и ценна, что отличается от прямолинейной вульгарности мужской логики. II еще добавил, что я «добрая душа», и поцеловал меня. Наконец сказал, чтобы я прислала к нему Костю.
У мамы удивительное чутье. Она поняла, что надо принести «совещающимся мужчинам».
Что уж там папа с Костей под коньяк говорили — не знаю.
Вернулся Костя от папы окрыленный. Расцеловал меня и признался, что ему здорово повезло на «Седьмом небе».
— А что! Это верно! В жизни надо, как в шахматах. С противниками дружить.
И на следующий день, когда Сергей Александрович пришел к нам взять свои три очка из четырех (обычный счет их домашних встреч), Костя сделал ему предложение работать вместе.
Сергей Александрович изобразил на своем холеном лице искреннее изумление. Но Костя уже усвоил мои аргументы.
— Нам в проектной группе нужен свой «тренер», свой опровергатель вариантов. Лучше вас, Сергей Александрович, не придумаешь. Надо скоро ехать в Канаду и Америку, в Скалистые горы, где начинают сооружать экспериментальную установку. Вот и поедем вместе.
Сергей Александрович пообещал подумать. Но я подозреваю, что он давно «просчитал эти варианты», еще раньше, чем прийти к нам. Ведь он стремился быть ко мне поближе… Так иди, иди же в приоткрытую мной дверцу!
На следующий день инженер Верейский согласился работать в нашей группе проектирования энерготруб.
Папа позвонил из министерства в НИИ, при котором мы находились, и порекомендовал взять на работу инженера Верейского.
Ну, я, наверное, надоела тебе со всеми этими подробностями!
Ты уж меня прости, я никогда не умела отделять главное от второстепенного. Поэтому спешу перейти, может быть, к самому главному.
Имей в виду, что распашоночки, чепчики, ползунки, пинетки и всякую необходимую мелочь, ценность которой ты скоро поймешь, я тебе немедленно перешлю. Мой Никитенок вырастает из всего не по дням, а по минутам. Думаю, твоя мама сможет проездом из Воронежа заглянуть к нам в Москву и все это забрать для твоего ребеночка.
Но ведь это еще не так скоро. Я наверняка успею тебе еще что-нибудь написать и, конечно, получу письма от тебя.
Как-то у тебя там, на Урале? Кстати, энергетические трубы будем строить и у вас. Холодной зимой вы от нас не отгородитесь!
Все равно на километровой высоте холоднее, чем даже среди ваших сугробов. Ты там так и скажи своим.
Крепко обнимаю тебя, моя родная, твоя Вика».
Глава четвертая. ТРУБА ДО НЕБА 
«Милая моя Катюня! Ничего у нас с тобой не получается из регулярной переписки. Но я на тебя не сержусь, поскольку виновата в атом не меньше тебя. Все у нас с тобой не как у людей.
Вместо того чтобы писать часто коротенькие письма, мы катаем по многу страниц, словно собираемся публиковать никому не интересные, кроме нас с тобой, романы-эпистолярии.
О тебе я уже все знаю. Слухом земля полнится. Счастлива за вас с Ваней. Он у тебя такой «далекоидущий»! Надеюсь, ты но в обиде на него? Ведь вы не в равном положении — тебе так долго пришлось не работать! Мать есть мать. И даже бабушка не во всем ее заменит! Рада я и такой мелочи, что твоя Леночка и мой Никитенок вырастали из одних и тех же распашоночек.
Кто знает, может быть, детишки наши когда-нибудь вспомнят об этом и устроят вместе свою судьбу? Ты, конечно, хохочешь, моя хохотушка. Да и я не очень всерьез… А что если? Чем чертик не шутит? Ну, ладно, пусть этим бесенком буду я. Просто пошутила и вес.
Столько времени не писала тебе и, как всегда, не знаю, с чего начать. Знаешь, что передо мной?
Море тюльпанов!
Ты представить себе не можешь, какая это красота! Говорят, в Голландии дядя нашего Александра Максимовича в числе других фермеров выращивает тюльпаны для всей Европы. Их там целые поля. Я видела, правда, только на открытках. Но все равно это не идет ни в какое сравнение с нашим морем тюльпанов. Они выросли на месте бывших мертвых песков благодаря нам, благодаря нашей первой энергетической трубе, давшей первые двадцать тысяч киловатт электроэнергии. Заработали насосы, подняли воду в арыки, куда она никак не могла попасть самотеком.
И вот — глаза радуются! Благодарная Природа воспользовалась нашим экспериментом. Скоро здесь посеют хлопок, а пока дикие тюльпаны выросли сами, как вырастают в других среднеазиатских пустынях в весенние влажные месяцы.
Тюльпаны, тюльпанчики! Красные, желтые, пестрые в крапинку. Растут полосами. И кажется, будто это яркие волны застыли в своем беге морском, покрыв цветастым ковром скучные гребни барханов. Еще недавно эти серые гребни клубились песчаным дымком, который засыпал и цепочки следов ящерицы, и полоски от проползшей юркой змеи. Я их ужасно боялась, и змеи и ящериц. Не знаю, как они теперь чувствуют себя в буйных травах.
Мы намеренно выбрали для эксперимента Высокие Пески, для орошения которых требовалась принудительная подача воды.
И мы решили, что сможем дать насосам энергию здешнего жаркого Солнца.
Мы с Костей и Верейским — «Штаб Мечты», как мы в шутку именовались, — приезжали сюда из Москвы изучить местность.
Сергей Александрович страдал от жары и жаловался, что плавится под этим проклятым Солнцем. Я ему, конечно, тотчас же пропела арию Снегурочки «Люблю и таю…»
Он меня слушал, влюбленно вздыхая, но на него грустно было смотреть. Мокрое лицо и влажные складки на шее. Одышка.
Цыганских его глаз и не видно за темными очками.
А Костя — тот и не замечал ничего, весь был в заботах.
Наш «Штаб Мечты» изучил местность и наметил, где строить «избушку на курьих ножках» — будущий машинный зал ветровой электростанции, поднятый на колоннах, чтобы воздух пустыни мог стекаться к приемной воронке в полу станции.
Потом мы вернулись в Москву заканчивать проектирование.
Косте с Сергеем Александровичем пришлось съездить в Америку без меня. Теперь бы, пожалуй, я смогла, но тогда Никитенок был еще крохотным.
В Большом Каньоне началось экспериментальное строительство «Электрик пайп компани».
Костя рассказывал, что каньон — это, по существу говоря, грандиозный овраг, результат разрушительной работы вод за миллионы лет. Наш обыкновенный овраг в представлении муравья покажется таким же каньоном.
Тянется каньон на сотни километров, ширина — десятки километров, высота обрывов — полтора километра. Последним обстоятельством и воспользовался наш расчетливый Александр Максимович. Для верности он решил соорудить опытную ветровую установку, спустив ее трубу по обрыву каньона и, пользуясь прилегающим горным склоном, поднять ее еще на полтора километра. Общая высота трубы получится около трех километров.
Нужная тяга обеспечивается, но сооружение влетит в копеечку, оно съест все капиталы компании. Но Александра Максимовича это ничуть не смутило. Он говорил, что по законам большого бизнеса компании нужно сразу же получить результат — выдать бесплатную энергию, взятую у Солнца, и выпустить новые «солнечные акции», как назвал их отец Александра Максимовича, один из директоров «Электрик пайп компани», Макс ван дер Ланге.
Однако до выпуска этих акций было еще далеко, когда Костя с Верейским встречались с заокеанскими коллегами. Их познакомили с нашим проектом «мягкой трубы» высотой всего лишь в километр, которую можно поднять всюду, независимо от характера местности, не обязательно в горах Скалистых или Кавказских, в Кордильерах или на Памире. Американские инженеры рассматривали наш проект и качали головой. Он казался им слишком дерзким.
Но мы твердо решили осуществить его в Высоких Песках.
Какие только предприятия не работали на нас! И химические комбинаты, и турбостроительные заводы, и авиационные, и электротехнические, и текстильные фабрики. Мне казалось, что мы кооперируемся со всеми министерствами страны. И представь, все заботы по связи с ними обрушились на мою бедную головушку! Хорошо, папа научил меня межминистерской мудрости, ну, а то, что я женщина, я использовала уже сама…
Я именовалась «главным инженером стройки», начальником назначили Костю. Он ездил в свой родной город и нашел там Ивана Тимофеевича Русакова, того самого седого дядьку, с которым мы с тобой встретились у Останкинской телебашни.
Костя уговорил Гусакова согласиться пойти на наше строительство: Иван Тимофеевич, когда был в армии, служил в строительном батальоне, это могло очень пригодиться нашей молодежной стройке. Ведь сооружение экспериментальной энерготрубы в Средней Азии стало комсомольской стройкой. И не только мы с Костей, ее руководители, были комсомольцами, но и все добровольцы из студенческих строительных отрядов оказались нам под стать. И появился у нас свой дядька Черномор, в прошлом капитан Советской Армии, а потом милиции и теперь наш парторг, Гусаков. Только был он не тем Черномором, который летал с помощью бороды, а был он тем дядькой Черномором, который выводил на берег тридцать витязей прекрасных… и всех в брюках (в том числе одиннадцать девушек).
Да, на нашей стройке, как бы пышно она ни называлась, работали всего лишь тридцать человек, комсомольцев.
Забавно, что этим воспользовался… ты знаешь кто? Верейский! Сергей Александрович! Он вдруг заявил, что по возрасту уже не подходит к нашей группе, и наотрез отказался ехать в Среднюю Азию. Я сочла это предательством и высказала ему все, что о нем думаю. А он безропотно соглашался со мной. Да, конечно, он не может и не собирается расстаться с Москвой. Он коренной москвич, урбанист, и романтика комсомольских строек не для него. Да, он не может обойтись без ипподрома с тотализатором, даже если я заменю в песках скаковых лошадей верблюдами. Да, он не собирается бросать своих учеников (и уж, конечно, учениц!) и не оставит своей тренерской работы по шахматам.
Словом, он не намерен отказываться от привычного уклада жизни!
Он весь в этом, Сергей Александрович Верейский, умница, игрок и дамский угодник. И даже в этом он согласился со мной, не снисходя до спора с дамой.
Сам папа не смог его убедить. В ответ на отцовские аргументы он спросил папу, почему тот не оставит, хотя бы временно, свои пост в министерстве и не возглавит стройку вместо неопытного инженера Куликова? Каков? Папа ответил, что готов был это сделать, да министр но отпустит. Мама очень рассердилась, обвинила Сергея Александровича в том, что он подпевает всяким интриганам, которые обвиняют папу в якобы барских замашках.
И папе вовсе не следует по совету Верейского испытывать судьбу — вдруг возьмут и пошлют в пустыню! А как быть с московской квартирой? Да и Костя обидится…
Итак, тридцать витязей прекрасных обоего пола и с ними дядька Черномор отправились в Высокие Пески ставить стоймя сказочный «тещин язык», о котором я когда-то из озорства вспомнила при Косте, не представляя, куда это меня занесет.
Как выглядели Высокие Пески, я тебе уже написала. Никогда не забуду их с разостланной по барханам ярко-синей оболочкой нашей трубы. Ее укладывали, как укладывают парашюты.
Это целое искусство! Руководил этим сам Иван Тимофеевич, который, к нашему счастью, еще до армии был мастером парашютного спорта.
Девчата все охали и ахали по поводу того, как хороша и прочна гладкая синтетическая материя оболочки и сколько из нее можно было бы сшить брючных костюмов. Но сейчас эта материя была сшита в виде одной километровой брючины («по Маяковскому», как острили ребята, вспоминая его «Облако в штанах»).
«Брючину» через равные отрезки длины перехватывали легкие обручи, чтобы препятствовать смятию трубы наружным воздухом из-за падения давления внутри трубы, вызванного, по законам газодинамики, скоростным потоком. Эти же обручи служили и для строп, через которые плавающие в воздушном потоке поплавки поддерживали трубу.
Оболочку трубы тщательно уложили, чтобы обручи и поплавки не перепутались, не зацепились бы друг за друга.
Сейчас мы должны были получить результат без предварительного опыта. Собственно, вся наша стройка была опытная.
Никто не поднимал в небо километровых труб. Никто не мор сказать, как все произойдет. Надо было пробовать.
Для подъема трубы прилетел вертолет с веселым летчиком, коротеньким крепышом, который ходил, расправив плечи и расставив руки, как борец на параде, сыпал прибаутками и всех веселил.
Однако именно с ним связан самый черный день нашей эпопеи.
Я поначалу жалела, что мама с Никитенком не успели приехать ко дню подъема трубы, но потом была даже рада.
По мере подъема вертолет все уменьшался, а от него вниз тянулась синяя лента. Это я настояла, чтобы материал трубы был цвета южного неба. Или, ты думаешь, надо было другого, контрастного, цвета, например оранжевого?
Синяя змея у нас на глазах продолжала вздыматься с песков и тянулась в небо. Там она исчезла. Но труба не оторвалась, а просто растворилась в синеве.
Своим нижним концом труба соединялась с моей «избушкой на курьих ножках» — это я так назвала подведомственную мне электростанцию, состоящую всего лишь из одной ветротурбины и сидящего на одном с ней валу электрогенератора. Под полом «избушки» была всасывающая воронка, принимавшая нагретый в пустыне воздух.
Настала самая торжественная минута. Надо было запустить ветротурбину, зажечь первую электрическую лампочку «от Солнца». Я махнула косынкой, давая условный знак. Но лампочка над входом в электростанцию не зажглась.
Мы побежали к «избушке на курьих ножках», чтобы выяснить, в чем дело.
Турбина не вращалась, потому что никакой тяги в трубе не было. Все мы стояли как в воду опущенные, боясь смотреть друг на друга.
Но Костя вдруг ударил себя по лбу:
— Идиот! Какой же я идиот! Иначе и быть не могло!
Я не сразу его поняла, но потом сообразила, что столб воздуха в трубе был совершенно такой же, как и снаружи, нисколько не более нагретый. Теплый воздух еще не заполнил трубы.
Вертолетчик запрашивал сверху по радио, может ли он отпустить трубу. Она мешком повалилась бы на землю!
Комсомольцы, поняв, в чем дело, наперебой предлагали кто что. Одни — разжечь под приемной воронкой огромный костер и таким образом заполнить трубу теплым воздухом, создать в ней первоначальную тягу, как создают ее в печке. Потом горячий воздух пустыни сам обеспечит устойчивую тягу. Другие для той же цели предлагали временно превратить турбину в «вентилятор», закрутив ее от дизеля.
Но Костя решил по-иному. Он приказал вертолетчику опустить трубу на землю. Эксперимент продолжался.
Когда синяя змея снова улеглась на барханы, все мы бросились к вертолету, вернее, к верхней части трубы. Нужно было установить там заглушку, но не раньше, чем труба заполнится горячим приземным воздухом, прогреется под лучами солнца.
Пришлось отложить подъем на сутки, чтобы поднять трубу в небо уже заполненную горячим воздухом, И хорошо, что отложили на сутки: успела приехать мама с Никитенком! Наступил один из самых радостных дней нашей с Костей жизни. Замечательно, когда с любимым человеком тебя связывает не только чувство, ребенок, семья, но и работа, искания, огорчения, победа!
Вертолет снова приготовился к взлету. Он походил на огромную стрекозу, и Никитенок был в восторге, бегал по песку и махал ручонками.
Время летит. Скоро он пойдет в детский сад, а давно ли только таращил своп удивленные глазенки! У него мягкие локоны, и я готова была плакать, когда подрезала их.
И вертолет снова осторожненько поднял трубу в небо.
Какая же радость обуяла всех нас — и «витязей» и Черномора, когда труба уже не бессильно повисла над «избушкой», как в первый раз, а готова была задышать, зажить собственной жизнью!
Летчик по радио сообщил, что снял с верхней части трубы «заглушку» и воздух снизу устремился в трубу. Желанная тяга появилась! Горячий воздух пустыни вертикальным ветром подхватил наши поплавки, натянул стропы, прикрепленные к обручам, и синяя труба уперлась в южное небо, сливаясь с ним, натянутая, как струнка!
И тут мы увидели, что «стрекоза» спускается. Труба же стояла сама по себе, исполинский стебель невиданного растения, выдуманного моим Костей!
Это была победа!
Мы переглянулись с Костей, я дала условный знак первому дежурному машинного зала — им была дочка Ивана Тимофеевича Люда, — и над входом в «избушку» вспыхнула сигнальная лампочка. Ее свет был едва различим в яркий, солнечный день.
Но это была первая электрическая лампочка, зажженная здесь энергией Солнца пустыни.
Что тут было, Катя!
Началась вакханалия. Ребята превратились в исступленных дикарей на празднике огня. Они выплясывали, прыгали, кувыркались через голову, хохотали, падали, снова вскакивали, кружились. Ты, конечно, догадываешься, что я не отставала от них.
И, пожалуй, была среди них главной жрицей, вакханкой, «бестией», как сказала наблюдавшая этот «шабаш» мама.
Я схватила Костю за руки, и мы кружились как дети.
Один только дядька Черномор стоял в стороне, улыбаясь в усы.
Так и запомнился мне этот день, «день кружения». Кружилось колесо ветротурбины (на этот раз завергелось-таки!), кружились и все мы, строители ветростанции «ВП» (Высоких Песков).
Я знала, что у Кости уже сложилась традиция отмечать заметные дни своей жизни составлением этюдов. И я попросила его составить такой этюд, который отразил бы наше «кружение»
в день запуска ветростанции. Костя пообещал и сдержал свое слово.
Мне нравится его новый этюд, — может быть, потому, что будит воспоминания этого счастливого дня…
Меня радует, что я могу тебе написать все про этот этюд. Как хорошо, что Ваня помог тебе научиться понимать шахматы!
И ничего, что ты по-настоящему «заболела» шахматами. Это единственная болезнь, от которой не стоит лечиться. Ты написала, что прекрасно разобралась в Костином этюде с матом пешкой на b6. Последний его этюд совсем другой. Он отталкивается не от парадоксальной конечной позиции с матом (или патом), а посвящен систематическому движению фигур — серии ходов, когда король белых храбро вступает в единоборство с черным ферзем и побеждает его, заставляя встать на «заминированную клетку», откуда его достанет «на вилку» помогающий королю конь. В начальном положении у белых всего два коня за ферзя, и трудно поверить в выигрыш белых, но Костя любит укрощать черных ферзей! (диагр. 40) И все-таки в этом положении «белые начинают и выигрывают»!
Если у тебя хватит силы воли, то закрой письмо и попробуй найти решение сама, а потом дочитаешь письмо. Ладно?
Ну, здравствуй, Катя! Как? Удержалась от того, чтобы дочитать мое письмо? Решила этюд? Хватило у тебя на это воли?
Тогда давай проверим. Вот оно, решение: 1. Kf5+ Kp : h7 2. g6+ Kpg8 3. Ке6! Что делать черным? Если 3…Фf6 или 3…Фg5 4. Kce7+ Kpf8 5. g7+, то белые выиграют! Остается одно — связать опасного коня. 3…Фс7 (диагр. 41) 4. Kpb5 с той же угрозой Ксе7+.
И опять черным приходится связать освободившегося белого коня. 4…Фd7 (диагр. 42) 5. Kp : b6. Король снова развязывает своего боевого коня. Но ферзь опять может стреножить эту беспокойную фигуру — 5…Феб (диагр. 43). Спираль раскручивается! 6. Крс7 — король наступает на ферзя, а тот вынужден, как это ни парадоксально, отступать 6…Фс4 (диагр. 44). Король и ферзь в круговороте борьбы поменялись местами. 7. Kpd6. Может быть, черным прекратить эту карусель и отдать ферзя, получив грозные проходные (7…Фb4+ 8. К : b4 ab 9. Креб b3 10. Kpf6 ba)? Сейчас черные поставят нового ферзя, но… 11. Ке7+ (диагр. 45), и неизбежный мат черным на 15-м ходу! Поэтому хочешь не хочешь, а продолжай вальсировать с вражеским королем. Но, невозможный король наступает своей черной даме на шлейф: 7…Фаб 8. Крс5! Фс8 (диагр. 46).
Увы! Последнее поле, с которого, завершая спираль, можно связать ненавистного коня, «минировано». Из засады бросается другой конь, и черный ферзь гибнет. Белые выигрывают!
Вот так и мы с Костей крутились, торжествуя победу! Крутились под вставшей над нами стоймя нашей синей трубой.
Ну вот, родная моя, и все, что я хотела тебе написать.
У меня «солнцем полна голова». На душе светло, в глазах — море тюльпанов, рожденных нашей энерготрубой. Очень, очень хочется увидеть тебя, поделиться своей радостью!
Никитенок с мамой будут жить с нами, пока папа не приедет за ними вместе с приемной комиссией, которую нам придется теперь ждать.
Так вот что, Катюня! А что, если вы с Ваней (и Леночкой, конечно!) приедете к нам на Высокие Пески? Здесь сейчас как на лучшем курорте. Приезжай! Ладно?
Целую тебя, моя хорошая. Твоя Вика».
Глава пятая. ЗЛОЙ ВЕТЕР. 
Комсомольцы взапуски бежали от «избушки на курьих ножках» по тюльпанному полю. В их числе были и начальник стройки и главный инженер — Костя с Викой.
Конечно, встречать приемную комиссию следовало бы более солидно, идя неторопливым шагом. Но ведь стройка-то была молодежная!
— Сергей Александрович! — запыхавшись, произнесла Вика. — Вы не можете себе представить, как мы все рады вам…
— Здравствуйте! Привет! Салют! — милостиво раскланивался направо и налево Верейский, приложившись к Викиной ручке. — Как видите, прибыл, не побоялся адовой жары и чертовой сковородки. За вами верблюжьи бега, не то не приму сооружения.
— Я сама побегу… уже побежала, завидев вертолет. Мне останется только доказать, что я — верблюд, — возбужденно тараторила Вика, пока Костя с Верейским обменивались хлопками по спине.
Из вертолета один за другим выходили члены приемной комиссии с портфелями. Им суждено было дать путевку в жизнь новому направлению энергетики.
Назначение Верейского председателем приемной комиссии энерготрубы было приятным сюрпризом для Вики с Костей. Вика подозревала, что здесь не обошлось без влияния Викентия Петровича, который, конечно, припомнил, насколько осведомлен.
критичен и «объективен» Верейский, автор нашумевшей статье «Да и нет».
Сергей Александрович, расстегнув ворот белоснежной рубашки, вошел в машинный зал электростанции. Он с трудом преодолел крутую лесенку-трап и теперь облегченно вздохнул.
— Работает! — подмигнул он Вике.
Вика кивнула.
— Я имею в виду кондиционер, — добавил Сергей Александрович, вытирая платком шею.
— Мой мелкий подхалимаж, — засмеялась Вика. — Специально для вас оборудовали машинный зал электрокондиционером. Не петь же вам здесь, в самом деле, «Люблю и таю»!
Сергей Александрович галантно улыбнулся.
— Эти слова теперь готов произнести в ваш адрес.
Вика смутилась, но подошел Костя.
— Мы про кондиционер говорили, — заметил Верейский.
— Это Викина забота о председателе, а моя — не задержать его.
— Это как же? — осведомился Верейский.
— Акт приемки можно хоть сейчас подписать. Все подготовлено.
Верейский усмехнулся.
— Цейтнота у нас нет. Подождем.
— Чего подождем? — удивился Костя.
— Ветра, — отрезал Верейский.
— Какого ветра?
— Злого ветра.
— Так где ж его взять, если погода стоит такая?
— Вот и посидим у «моря тюльпанов», подождем погоды.
— Вернее, непогоды, — раздраженно поправила Вика.
Верейский приятно улыбнулся.
— Вы всегда правы.
Потянулись унылые знойные дни. Участники стройки и члены комиссии изнывали от жары и безделья. У приезжих неожиданно появились на головах тюбетейки (Вика позаботилась!).
Машинный зал с его прохладой считался раем. Каждый имел право провести там два часа, пользуясь благом кондиционера: все вместе там не помещались.
Прогноз погоды каждый раз слушали с волнением и надеждой. Синоптики дважды сулили перемены и дважды ошиблись.
А о сильном ветре и разговоров не было!
Нелидов интересовался по радио из Москвы ходом приемки.
— И на старуху бывает проруха, — раздраженно сказал он. — Приеду сам. Я породил Верейского, я и… уговорю.
Однако масштабы деятельности не позволяли Нелидову отлучиться из министерства. Но он связался с Институтом прогнозов погоды и узнал, что циклон в Средней Азии все же ожидают…
через неделю!
Эта предстоящая неделя обещала стать на Высоких Песках непереносимой мукой. Но Иван Тимофеевич Гусаков придумал, как помочь беде.
— Нет ничего хуже, чем ждать, — заметил он с тайным смыслом Косте с Верейским.
— Ждать — это еще не в гору саночки катать, — отозвался Верейский.
— Катать не катать, а увлечь надо, — продолжал Гусаков.
— Чем увлечь? — спросил Костя.
— Шахматами.
— Шахматами? — удивился Верейский. — Хотите, чтобы я сеанс дал? Боюсь, что ни досок, ни костей не соберете. И всего лишь на один вечер развлечение.
— Her. Доски хватит одной, чтобы ребятам как следует заболеть, если за нее сядете вы с Куликовым и сыграете матч из нескольких партий.
Верейский задумался, потом сверкнул глазами.
— А что? Мысль недурна. Еще бы и болельщиков пустить «стенка на стенку». Боюсь, что строителей больше, чем членов комиссии. Свалка будет не равная.
— Зато на доске силы будут равные, — заверил Гусаков.
— Вы думаете? — склонил набок голову Верейский.
— Я имею в виду начальное положение партии, — примирительно сказал Иван Тимофеевич.
Матч решили играть из шести партий, чтобы закончить его перед обещанным циклопом.
Играли в машинном зале. Перед «избушкой на курьих ножках»
соорудили демонстрационную доску из запасной панели пульта.
Фигурки вырезали из фанеры. Самодеятельные художники раскрасили их.
Болели за противников все, разделившись на две неравные группы. Как и предвидел Верейский, члены комиссии держали его сторону, а все комсомольцы
— Костину. Иван Тимофеевич был судьей.
Первая партия закончилась вничью и живо обсуждалась зрителями. Вторую партию ждали с нетерпением. Уныние как рукой сняло!
И эту, вторую, партию выиграл Костя Куликов, а ему не часто удавалось побеждать Верейского в легких партиях…
Что тут творилось, — это надо было видеть! Снова, как в день, когда труба поднялась стоймя, ребята кружились и кувыркались от радости.
Верейский смотрел на них из окна машинной станции и был чернее тучи, которую так тщетно ждали строители.
Несмотря на злость, следующую партию ему выиграть так п не удалось. Костя устроил остроумную ловушку и выскочил из безнадежного положения, поймав противника на пат.
Затем последовали две осторожные ничьи. Никто из противников не хотел рисковать. А потом выиграл-таки Верейский.
Сказались его опыт турнирного бойца и знание дебютной теории, в чем Куликов ему явно уступал.
К началу шестой партии на стройку приехал заокеанский гость, инженер ван дер Ланге. Приехал для обмена обусловленной договором информацией.
Был Александр Максимович по-прежнему опрятным, спокойным, внимательным, с таким же галстуком «бабочкой», несмотря на жару. Только вот уголки губ у него слегка опустились, придавая лицу усталое выражение.
Строительство в Большом Каньоне затянулось. Американцам никак не удавалось дать электрический ток, рожденный энергией Солнца. Из-за этого задерживался выпуск дополнительных «солнечных акций». «Электрик пайп компани» была накануне банкротства. Вся надежда ван дер Ланге была на шум, который он поднимет в прессе после русского успеха в Средней Азии.
Это принесет в кассу компании желанные доллары.
Потому он с особым чувством восхищения и надежды любовался уходящей в небо энерготрубой, говоря, что она подобна сказочному дереву, доставшему облака. Впрочем, облаков не было. Ветра тоже. Канадец усердно снимал кинокамерой изменившийся лик бывшей пустыни, «избушку на курьих ножках», прелестную строительницу Вику во всех видах (американцы любят такие лица на обложках журналов) и, конечно же, в разных ракурсах энерготрубу, растворявшуюся в небе, где на ее месте оставался лишь серебристый пунктир от «самолетных крылышек».
— Почему вы так рассчитываете на эти снимки? — позируя перед объективом, спросила Вика. — Разве фотографии сооружения в Большом Каньоне недостаточно для рекламы?
— В том-то и дело. Наш машинный зал авантажнее вашей «избушки из русской сказки», но… у нас над входной дверью не зажегся вот такой рекламный огонек, — и он указал на электрическую лампочку.
Узнав, что строители ждут решающей, шестой, партии матча между начальником стройки и председателем приемной комиссии, ван дер Ланге пришел в восторг.
— Как же я не додумался провести в Большом Каньоне матч боксеров тяжелого веса или матч Фишера с кем-нибудь из русских? Мы оказались бы в центре внимания всего мира и могли бы выпускать акции…
Шестая партия матча Куликов — Верейский не сулила стройке каких-либо выгод, но вызвала всеобщую заинтересованность.
У демонстрационной доски собрались все, кроме игроков, судьи и дежурного по машинному залу. Пилот вертолета, доставившего комиссию, взял на себя роль демонстратора.
Партия складывалась явно не в пользу Куликова. Верейский, играя белыми, удачно разыграл дебют, применив неизвестную Косте новинку, и получил обещающую атаку.
Страшно нервничавшая Вика и ван дер Ланге, почетный гость, прошли в машинный зал.
Противники сидели друг против друга. Куликов — напряженный, собранный, немного сутулясь. Верейский же, барственно развалясь, небрежно поглядывал на доску.
Иван Тимофеевич был непроницаемо спокоен. Выполняя обязанности судьи, он же и передавал через окно очередной ход демонстратору.
Вика волновалась. И было отчего!
Верейский, отдав пешку за инициативу, готовился к атаке.
— Что делать? Что делать? — шепотом спрашивала Вика канадца.
Тот приложил палец к губам. Они вышли из машинного зала, чтобы обсудить положение в партии (диагр. 47). Еще стоя на крутой лесенке, Александр Максимович сказал:
— Пока ничего страшного. Уверен, что наш изобретатель найдет план защиты.
Меж тем Верейский ринулся на штурм позиции черных: 21. Фе7.
Увидев сделанный ход, канадец схватился за голову.
— Бог мой! Что он делает! Как атакует! Это же коррида!
Право же, коррида! Брать ферзя нельзя, придется защищать королеву королем.
Куликов так и сделал: 21…Kpg8.
— Ну как? Это очень опасно? — волновалась Вика.
— Не думаю… Не видно, как продолжать, — отозвался ван дер Ланге. — Не всякий бык сминает торреро…
Верейский напряженно думал.
Порыв ветра волной прокатился по тюльпанному полю, пригибая к земле и цветы и траву. Но строители, так ждавшие ветра, сейчас его не заметили. На шахматную доску смотрели все, даже и не разбиравшиеся в шахматах.
На доске произошло нечто невероятное.
— Он пожертвовал ферзя на ровном месте! — закричали понимающие.
— Что такое? Почему? — требовали разъяснений остальные.
Действительно, Верейский сыграл 22. Ф : d8 (диагр. 48), отдавая ферзя за коня. Куликов спокойно принял предложенную жертву — 22…Ф : d8. Болельщики ахнули. Ахнула и Вика. А Верейский невозмутимо шахнул конем — 23. Ке7+ Kpf8. У Кости не было выбора. Верейский гнал его короля конем: 24. Kh7+ Kpe8.
Последовало 25. Kd5 (диагр. 49). Верейский неприкрыто смаковал получившуюся позицию, любовался ею. Насмотревшись на нее, он встал, подошел к окну, чтобы взглянуть на приунывших болельщиков. Возможно, что в отличие от них он заметил ветер.
— Метафизика какая-то! — воскликнул канадец. — Впрочем, метафизика — родня поэзии! Вот так положение! У нашего Кости ферзь за коня, но, увы, парализованный. Ни одного приличного хода! И грозит вульгарный выигрывающий шах конем на с7!
Куликов, конечно, все это видел, а поэтому сыграл 25…Фb8, уступая как можно больше места своему королю. Последовало 26.Кс7+ Kpd8 27. Kg5! Верейский не торопился и действовал осмотрительно. Нельзя было допустить Се7, в этом случае черные жертвой слона выпускали своего ферзя на волю. Костя в ответ лукаво сыграл 27…Kpe8, замыслив теперь попасть слоном на d8 и, наконец, развязаться. Однако Верейский все рассчитал и предусмотрительно сыграл 28. Кf7 (диагр. 50), имея в виду, что после размена на d8 черные будут заперты и белый король расчистит путь своей пешке «f». Тогда Костя, решив напасть на ключевую пешку d6 с тыла, направил своего слона на ферзевый фланг. 28…Ce1, но… слон ушел с поля h4 и не грозил уже попасть на поле d8. Верейский тотчас использовал это и сыграл 29. Кb5!
Вике казалось, что ей, как и Косте, нечем дышать.
— Неужели ничего нельзя сделать? — шептала она. — Он давит всем своим многотонным весом.
— Простите, это у Гоголя Тарас Бульба обрушил всю свою двадцатипудовую тушу на спину коня. Художественное преувеличение, не так ли?
— Какое тут преувеличение! — отмахнулась Вика. — Видите, грозит Ка7+?
Костя видел это и сделал единственный ход: 29…Фа8 30. Ка7+ Kpb8 (диагр. 51).
— Он мстит! — кипятилась Вика. — Это бесчеловечно! Ведь Костя в день завершения стройки составил этюд — два коня побеждали ферзя. Теперь он делает это против Кости!
— Подождите! Я, кажется, рассчитал. Будет все в порядке.
Это весьма красивый замысел у Верейского, но неправильный.
Обмен на а7. Пусть ферзя нет, но слон успеет напасть на пешку d6.
— Я вас расцелую, — пообещала Вика.
Демонстратор переставил фигуры: 31. Ке5 Ф : а7 32. К : d7+ Кра8 33. ba Cb4.
И тут сильный порыв ветра качнул демонстрационную доску.
Сорвавшиеся с гвоздиков фигуры посыпались наземь.
Противники делали последние ходы партии: 34. Kb6+ Kp : а7 35. d7 Се7 (диагр. 52), заключительная вилка: 36. Кс8+!
Костя встал и пожал руку Верейскому.
— Это этюдопартия!
— Что? — переспросил Верейский. — Чудо-партия? А как же? Учить вас надо, этюдистов.
Вертолеты в такой ветер не летали, и Викентий Петрович поехал через пустыню на вездеходе, рассчитывая еще засветло добраться до Высоких Песков.
Сидя рядом с водителем, он кутался в свой плащ. Несносный песок проникал через наглухо закрытые окна и ощущался на шее, в рукавах и даже на зубах. Еще недавно было жарко, а сейчас Нелидов зябко ежился.
Песок бил в ветровое стекло, как из пескоструйного аппарата. «Дворники» ошалело метались из стороны в сторону.
Вокруг ничего не было видно. Брезентовый верх вездехода трепетал. Казалось, на него обрушиваются струи воды из брандспойта. Но воды не было. Был только песок. Из-за него вокруг мчалась серая мгла. Водитель вел машину по компасу. Где-то сверху, скрытое песчаными тучами, светило солнце. Об этом можно было лишь догадываться.
Нелидов подумал, что, выполняя долг, рискует жизнью, совершает героический подвиг. А кто об этом напишет?
Когда машина вырвалась на траву, видимость сразу улучшилась. Песчаные занавесы раздернуло. Вдалеке над стоящим, словно на курьих ножках, строением гнулась дугой какая-то синяя струя, которую ветер стремился придавить к земле.
Шофер гнал вездеход без дороги, по травянистому лугу, прямо к ветромашинной станции. Нелидов, вцепившись руками в сиденье, подскакивал на ухабах и едва не откусил себе язык.
Он неотрывно смотрел перед собой и видел все: как злой ветер расправлялся с дерзким сооружением, рвал его ткань, выворачивал поддерживающие крылья.
И Нелидов видел, до крови закусив губу, как километровая синяя труба бессильно рухнула на землю. Некоторое время она еще трепетала, как живое существо в агонии. Потом ее тело замерло, опав кожей исполинской змеи. Обручи выпирали резкими ребрами.
Вездеход остановился.
Выйдя из машины, Нелидов рассматривал разорванную ткань, вывороченные самолетные крылышки. Все это было теперь жалкими останками гордого сооружения.
Когда толпа строителей подбежала к Нелидову, он вскинул голову и, увидев Куликова, веско изрек:
— Отрицательный результат эксперимента тоже ценный результат. Правда, доставшийся дорогой ценой. От имени министерства я закрываю экспериментальную стройку. Остаток денежных средств будет направлен на строительство здесь тепловой электростанции, самой обыкновенной, банальной, но надежной, которая обеспечит подачу воды для принудительного орошения.
— Простите, господин Нелидов, — выступил вперед канадский инженер. — А как же с лицензией, приобретенной «Электрик пайп компани»?
— Будем считать, господин ван дер Ланге, что мы уберегли вас от серьезных убытков. Вероятно, избранный вами путь в Скалистых горах более перспективен. Мы используем ваш опыт.
Потом Нелидов подошел к Косте, обнял его за плечи и высокопарно произнес:
— Ты мне друг, но истина дороже! — и боязливо огляделся, боясь встретиться взглядом с дочерью.
Вика в упор смотрела на него. Невозможно было даже отвести взгляд от ее глаз.

Часть третья. УРАГАН

Да, это верно все, но все же,
Но все же хочется сказать,
Что жизнь на шахматы похожа,
Но жить — не в шахматы играть.
Л. Безыменский. «Шахматы»

Глава первая. ПРАВО НА РИСК. 
Вика вернулась домой первой, хотя забегала с работы в магазины и притащила две полные сумки. Кости все но было.
Она слышала, как открылась наружная дверь, узнала знакомые шаги — она была на кухне. Агния Андреевна демонстративно не выходила «со своей половины», и все домашние заботы легли теперь на Вику. Никитенка устроили на пятидневку в знакомый детский сад неподалеку от старого дома, где прежде жили Нелидовы.
Костя прошел в комнату, выделенную молодым в обширной квартире тестя, и, не переодеваясь, бухнулся на диван.
Вика заглянула в дверь, но ничего не сказала, даже не напомнила, что не следует мять пиджак и брюки. Остекленевшим взглядом Костя смотрел в потолок и даже не повернул к Вике головы.
Вика вернулась на кухню, открыла нижнюю дверцу мойки, чтобы выбросить картофельные очистки, и замерла. В помойном ведре торчал знакомый книжный переплет. Не веря себе, она извлекла любимую Костину тетрадь, куда он заносил свои шахматные произведения начиная с детского «взаимопата». Он лелеял мечту когда-нибудь издать книжку своих этюдов.
У Вики сжалось сердце. Так вот как далеко зашло!
Вика любовно разгладила смятые страницы и спрятала шахматное сокровище на верхнюю полку, замаскировав его кухонной утварью. Потом, вымыв руки, осторожно вошла к Косте в комнату.
Атмосфера в квартире за последнее время стала непереносимой. Так уж случилось после гибели синей трубы, похорон Костиной мамы, на которые Костя ездил вместе с Иваном Тимофеевичем в родной город, после инсульта, хватившего Викентия Петровича, и, наконец, после обидных семейных ссор.
Агния Андреевна, обожавшая мужа, во всем винила зятя, который «пытался использовать родственные отношения и довел тестя до края гибели». Она так переменилась к Косте, да и к Вике тоже, державшей Костину сторону, что сделала им в общей квартире жизнь не в жизнь. И даже от внука она отстранилась, якобы ради того, чтобы целиком посвятить себя уходу за мужем, приобретшим в результате заболевания эпилепсию. Было страшно смотреть, как выгибалось дугой его большое, крепкое тело, как перекашивалось в гримасе его холеное лицо. Врачи обещали, что со временем это пройдет, и предписали в качестве противосудорожного средства люминал. Агния Андреевна развила бешеную деятельность, в результате которой сделала такие запасы этого снотворного, что привела бы в ужас фармацевтов, заботливо отбиравших на него рецепты.
Викентий Петрович, как говорили, легко отделался, но стал мнительным, брюзжащим и нетерпимым.
Глядя па Костю, Вика вздохнула. Пожалуй, его «болезнь» едва ли не серьезнее, чем у отца!..
Вика накрыла в кухне стол — они с Костей уже не пользовались общей столовой с финской мебелью, деревянными панелями и красочными натюрмортами. Вика позвала Костю к столу, но он не пошевелился. Только когда она решительно потянула его за руку с дивана, он покорно встал и понуро побрел за ней.
Вика готова была плакать.
Он опять почти ни к чему не притронулся. Да и на работе (Вика-то следила там за ним!) он тоже не обедал, тупо сидя перед чертежом злополучного сооружения — упрямо вносил в него какие-то изменения.
Викентий Петрович, узнав об этом, раздраженно сказал:
— «Упрямство — вывеска дураков». Так говаривал Княжнин.
Да было бы это вам известно.
И он добился назначения инженера Верейского вместо Кости руководителем проектной группы.
Так Сергей Александрович вернулся в группу. Он взял на себя ответственность за то, что Костя еще будет что-то мудрить с энерготрубой. Вике же, как и остальным Костиным соратникам, предстояло заняться решением новых задач. В высоких Песках уже строили тепловую станцию. Трудности были в доставке к ней топлива через пустыню. Рассматривались варианты строительства железной дороги, шоссе и даже газопровода от ближнего месторождения. Все это требовало огромных капиталовложений.
А как просто все получалось с даровой энергией Солнца. Но Викентий Петрович и слышать не хотел о каком-нибудь продолжении работ по реализации изобретения «Энергетическая труба».
Костя тщетно разбивал себе лоб о неприступную министерскую стену. В оправдание себе Нелидов говорил, что не допустит обвинений в семейственности. Ведь в числе горе-изобретателей была его дочь.
…Сидя за столом перед отодвинутой тарелкой. Костя не произнес ни слова. Вика видела, что ему «все равно»: и работа, и семья, и шахматы. Он «сломался»…
И пока Костя сидел на кухне, не притрагиваясь к еде, Вика ушла в их комнату и произвела там заправский обыск с тщательностью «Знатоков» из Уголовного розыска, и не напрасно!
Держа в руках аптечный сверток, она с ужасом пересчитывала упаковки. Выпросил ли Костя у мамы это снадобье и почему она ему его дала или пакетик со смертельной дозой снотворного он раздобыл сам? И Вика брезгливо отбросила от себя пакетик, потом спохватилась и запрятала его уже так, как только женщина это умеет делать.
А потом с милой улыбкой вернулась на кухню.
Вика не просто поняла, что произошло с Костей, она поняла Костю. И в этом была и великая сила любящей женщины, и неожиданная простота ее плана.
Убирая со стола, она объявила Косте, что им обоим непременно нужно пойти сегодня в детский сад к Никитенку — их вызывают. Руководительница детского сада действительно просила Вику прийти на собрание родителей. Правда, она не требовала, чтобы явились оба родителя. Но это уже детали. Будут оба — еще лучше.
Костя поехал, но поехал безвольно, будто у него не было сил сопротивляться. На собрании он не проронил ни слова, занятый своими мыслями.
Собрание затянулось, и к его концу детей уложили уже спать. Да это и к лучшему: не стоит тревожить ребенка внеочередными посещениями!
Вика повела Костю за руку, как лунатика, по пустынным улицам. И привела неожиданно к тому самому дому, во дворе которого, когда он строился, находился их «черный уголок».
Углубленный в себя Костя сообразил все это, лишь когда они с Викой опустились на знакомую, оставленную здесь скамеечку под разросшейся сиренью. Недоломанного домика, из окна которого вылезла тощая кошка, не было. На его мосте в старом садике оборудовали детскую площадку.
— Помнишь, я говорила, что никакая уважающая себя женщина не позволит любимому прийти к ней на свидание с шахматами?
— А где шахматы? — вдруг спросил Костя.
— Вот твои магнитные шахматы. Смотри. На них расставлена позиция. Необыкновенная позиция! Неужели ты думаешь, что тебе удалось бы когда-нибудь воплотить эту фантастическую идею?
— Какую фантастическую идею?
— Вполне безумную: спасти безнадежную партию, сохранив в целости собственного ферзя, слона, копя, не произведя ни одного обмена и добившись пата!
— Откуда ты это знаешь?
— Так. Из одной тетради, — и Вика лукаво посмотрела на мужа.
Костя усмехнулся.
— Ты не могла ее видеть.
— А вот доказательство. Я расставила позицию твоего незаконченного этюда. Ты хотел сделать пат при ферзе, слоне, коне!
— Мало ли о чем неосуществимом я мечтал!
— Конечно, это неосуществимо. Замуровать ферзя, слона, да еще и связать коня!
Костя пожал плечами и стал смотреть на доску. Вика показывала ему ходы, опровергающие замысел автора. Костя отвечал, сначала неохотно, потом чуть оживившись. В одном месте он глубоко задумался.
— Пожалуй, стоит попробовать совсем по-другому.
— И не пытайся!
— А все-таки…
И Костя стал переставлять фигурки па маленькой доске.
И тут на скамейку прыгнула кошка. Костя буркнул:
— Опять драный кот? Постой, так ведь это та самая!
— Наша Мурка? Вот чудеса! — изумилась Вика, пряча улыбку. Ведь она сама заблаговременно принесла сюда эту кошку и даже привязала к скамеечке лентой. Мурка, отъевшаяся за время жизни у Нелидовых, с мурлыканьем терлась о Викину руку, целясь вскочить к ней на колени.
— Подожди, Мурка. Видишь, здесь шахматы…
Над этими шахматами, захваченный идеей не проиграть, а замуровать ферзя и слона при связанном коне, и просидел Костя вместе с Викой и Муркой… до рассвета. Свет фонаря проникал сквозь листву сирени, освещая все время меняющуюся позицию.
К первым лучам солнца она стала такой: (диагр. 53)
— Так покажи, покажи, как тут получается ничья? — просила Вика, гладя пушистую Муркину спину.
И Костя показал.
— Видишь. В начальном положении белым грозит мат в один ход — 1…Фf3. Попытка разменять фигуры с помощью 1. Ке3+ ведет лишь к проигрышу -1…С : е3 2. Ф : d1 С : d1 3. С : е3 (диагр. 54) 4. а7 Cf3+ 5. Kpg1 Kpc4.
— Значит, надо ходить королем.
— Правильно, Вика! Молодец! Или тебе Мурка подсказала?
— Да уж кое-кто подсказал!
— 1.Kpg2 Фd2+. Понимаешь? Черным надо шаховать, но если 1…Фе2+, то 2. Cf2 Крс6 3. а7 Kpb7 4. а64+ Кра8 5. Фа1 (диагр. 55) Cb2 6. Фа5, и белые даже выиграют. Если же черные шахнут 2…Фе44+, то 3. Kpg1 Крс6 4. Ф : с1. Убедительно? Так вот, после шаха ферзем с d2 мы сыграем 2. Cf2. Теперь черным можно позаботиться и о своей безопасности, затормозить белые пешки, прежде чем рваться своими в ферзи: 2…Кpc6.
— Да, да, понимаю, — кивала Вика, хитровато щурясь.
— Но мы с тобой по-суворовски «заманим» вражеского короля! 3. а7 Kpb7 4. а6+ Кра8. А теперь, чтобы расчистить своему ферзю путь по первой горизонтали, промежуточная угроза мата на h8 — 5. Фа1. Видишь? (диагр. 56)
— Вижу. Надо закрыться слоном, а не ферзем, чтобы не выпустить тебя на поле а5.
— Молоток! 5…Cb2. Вот теперь вся первая горизонталь освободилась. А вначале на ней стояли четыре фигуры. Помнишь?
Теперь стал возможным ход 6. Фb1! Грозит мат черным навскрышку! При уходе белого короля с диагонали. Как черным защищаться? Только 6…Фd1 (диагр. 57), отнимая у белого короля поля и грозя разменом. Но белые упрямы. Впрочем, «упрямство — вывеска дураков»?
— Это упрямство — вывеска, а упорство — меч сильных!
— Тогда рубанем мечом— 7. Cg1, снова грозя матом навскрышку. Но черные могут теперь шаховать не с d2, а уже и с е2, чтобы из-за шаха ферзем на е4 нельзя было бы закрываться слоном на f2 с повторением ходов. 7…Фе2+ 8. Kf2? (диагр. 58) Теперь ты только посмотри, Вика! Создалось удивительное положение.
Противники не разменяли ни одной фигуры. Все произошло без традиционных для патовых этюдов жертв. Но… белые сжались, подобно пружине. Освободи черный ферзь защелку, и белый король спустит пружину со смертельным для черных ударом. А если не дать ему спустить курок, то… белым пат! Пат чуть ли не при всех фигурах. Получилось, Викуля! Ты сама не понимаешь, что получилось! Спасибо тебе, родная, что сумела раскачать меня.
— Спасибо? Мне? Это тебе спасибо! Или пат, или мат! — воскликнула Вика и, схватив Костину, как прежде лохматую, голову, стала целовать его загоревшиеся белым блеском глаза, смеющиеся губы.
— Бесстыдники! — проворчала старая дворничиха, вышедшая поутру подметать двор. — Места им мало в комнатах… Бездомные, вроде кошки, что тут шастает. Кш-ш ты! — и она взмахнула метлой.
Смущенные, но обрадованные, Костя с Викой, забрав свою Мурку и держась за руки, отравились домой пешком.
Дворничиха удивленно смотрела им вслед.

* * *

Так уж случилось, что Костя Куликов был в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца в первый раз. Как зачарованный ступал он по ослепительному затейливому паркету под хрустальным великолепием исполинских люстр, читал на мраморе стен перечень гвардейских воинских частей, награжденных за доблесть крестом Георгия Победоносца, и думал о Бородинском бое, о Кутузове и Наполеоне, бежавшем через русские снега.
В соседней Грановитой палате под узорчатыми ее сводами Костя живо представил себе царей в тяжелом золотом одеянии, заморских послов в камзолах, чулках и париках, бояр в толстых шубах… А под потолком в оконце — любопытные женские лица.
Возвращаясь в зал, где ему предстояло выступить, Костя мельком взглянул на огромную картину во всю стену над знаменитой мраморной лестницей. Куликовская битва, разъяренные, свирепые лица всадников, крупы лошадей, взметнувшиеся мечи и копья… Костя подумал, что неплохо бы ему донести такой боевой дух до трибуны.
Зал Большого Кремлевского дворца, где проходил съезд изобретателей, оказался непомерно длинным. Из последних рядов трудно было рассмотреть сидящих в президиуме. Но все возмещалось прекрасной вмонтированной в стены радиоаппаратурой.
На пюпитрах находились наушники, через них каждый мог слушать и прямую речь, и в переводе на требуемый язык.
Идя к трибуне, Костя чувствовал, как колотится у него сердце. Став лицом к залу, он увидел море лиц. Что скажет он им?
К чему призовет? Письменный текст был приготовлен, но насколько бледнее речь зачитанная, а не произнесенная! И Костя вдруг решил говорить не по бумаге.
— Изобретатель — это звучит гордо! — начал он. — Так хотелось бы каждому из нас. Но, увы, «изобретатель» порой звучит как бранное слово, как кличка назойливого, настырного и беспокойного человека, от которого нет житья. (Одобрительный гул в зале.) К изобретателям, пожалуй, порой относятся как к опасному элементу, вроде как к взрывоопасной гремучей ртути (Смех.) А ведь это же верно! (Недоуменный ропот в зале). Конечно же так! Изобретатель подобен детонатору взрыва научно-технической революции! (Вздох облегчения и зале). Без детонатора не вызвать взрыва. Это каждому саперу известно. Без изобретений не двинуть вперед прогресс. Это должно быть известно каждому, кто стоит у технического руля. Но что такое изобретение? Озарение это или кропотливая разработка до семи потов? А что такое любой творческий талант? Это способности плюс усердие! Изобретение — это озарение и трудолюбие. Не просто находка, а искание! И не может все получаться с первого раза. Я знаю выдающихся ученых, считающих, что плохо, когда опыт удался сразу — сказался элемент случайности, не определишь, что способствовало удаче. Если же успех приходит в результате ряда неудач, Путем устранения их причин, тогда он устойчив и неслучаен! Потому отрицательный результат опыта не менее полезен, чем положительный. Путь к победе лежит через промахи и испытания. И этим определяется право на риск, право на ошибки, даже па провал.
(«Верно!» — слышится возглас в зало.) У нас же иногда некоторые перестраховщики спешат «закрыть» изобретение, прекратить его разработку при первой же неудаче. Так случилось и со мной, — и делегат Куликов рассказал съезду обо всем, что случилось в Высоких Песках с энергетической трубой, разбившейся во время урагана о «непробиваемую министерскую стену».
Викентий Петрович Нелидов, сидевший в президиуме, делал вид, что слушает с величайшим вниманием, но был вне себя от ярости. И когда он был назван по имени, не удержался, пожал плечами. Это заметили в зале. Кто-то выкрикнул: «Позор!» Председательствующий встал, строгой своей позой упрекая слишком ретивого делегата.
— И не в одном только нашем изобретении дело, — заканчивал Куликов. — Как известно, лишь небольшая часть полезных изобретений, как и теперь еще говорят, внедряется. Слово-то какое — «внедряется»! То есть насильственно преодолевают сопротивление! Почему это так? Да потому, что в реализации изобретений (более точное слово!) материально заинтересованы кроме государства лишь авторы, а не руководители предприятий и их трудовые коллективы. И государство теряет на этом миллиарды рублей. А почему бы не передать заметную долю экономии от реализованного изобретения в премиальный фонд предприятия?
Почему бы не увеличить этим доход государства от применения новинок техники в несколько раз?
Когда Костя возвращался между рядами к своему далекому месту, он видел улыбающиеся лица, одобрительные взгляды и даже поднятые большие пальцы рук. Он не оборачивался к президиуму и не мог видеть кислого лица Викентия Петровича, которое словно говорило: «Вот наградила судьба родственничком! Спасибо дочке!»

Глава вторая. ПОРАЖЕНИЕ ВИКТОРИИ. 
— Хэлло, Костья! — Жизнерадостный канадец в светлом спортивном костюме так ударил по затылку Костю Куликова, что тот даже покачнулся. — Правда, я совсем как американец? — И улыбающийся Александр Максимович выхватил у Кости чемодан, потом бросил его на бетон площадки и приложился губами к ручке Вики, сошедшей следом за Костей с самолетного трапа.
В дорожных плащах прилетевшие выглядели чуждо среди нарядной курортной толпы встречающих.
Поодаль, радушно улыбаясь, стояла чем-то знакомая Косте яркая брюнетка и цветастом булочном костюме, похожем на ночную пижаму. Она подняла ладонью вперед руку ц приветливо помахивала ею.
— Знакомьтесь, моя жена Зоя, — представил ван дер Ланге, когда они пробились к ней в сутолоке встречи.
— Надесь, вы привезли мне шахматный привет от Сергея Александровича Верейского? — лукаво щурясь, спросила она.
— Зоя Крейцер? — удивился Костя.
— Ван дер Ланге, — поправила она.
«Когда они успели?» — подумал Костя.
— Как видите, я не зря побывал у вас в России, — говорил Александр Максимович. — Я привязан теперь к ней даже супружескими узами.
— А сам переходишь в американское гражданство.
Перебрасываясь словами, обе четы прошли через летное поле, направляясь в аэровокзал.
— Любуйтесь небом Флориды, — сказал ван дер Ланге. — Оно такое же синее, как у вас в Средней Азии.
— И труба у вас тоже синяя? — спросила Пика.
— Нет, — за мужа ответила Зоя. — Серебристая нить в небе.
Это очень красиво! И даже привлекает туристов…
— Увидите, — пообещал ван дер Ланге.
Все четверо вышли из аэровокзала и направились к столике автомобилей. Она походила на огромный крааль, куда загнали разномастных лошадей. Автомашины всех видов и марок стояли так плотно, что трудно было представить, как выбраться из этого нагромождения колес и радиаторов.
— Как вы отыскиваете свою? — поинтересовалась Вика.
— О, это просто! — рассмеялась Зоя. — У нас принято при паркинге нацеплять на антенну что-нибудь бросающееся в глаза. Видите, у кого-то кукла, а вон там — консервная банка, но она броского цвета, как огонек. У меня… Отгадайте! Удлиненный воздушный шарик. Серебристый. Это в честь вашей трубы. У Саши на каре такой же. Эмблема!
— Вы даже на двух машинах приехали? — удивилась Вика.
— Так удобнее. Мужчины поедут отдельно. С багажом. И с мудрыми разговорами. А вам я расскажу, что сейчас носят. И вы убедитесь, что у меня действительно дикий мустанг. Я давлю на нем сто семьдесят километров в час, как считают в России. У нас здесь измеряют на мили.
Женщины остановились около удлиненной обтекаемой машины пожарного цвета, будто для прыжка прижавшейся к асфальту и готовой ринуться вперед. Зоя отвязала рвущуюся в небо серебряную колбаску и распахнула незапертую широкую дверцу.
— Мы залетим в отель на мгновение. Наденете свое бикини — и на пляж. Быть во Флориде и не искупаться — это все равно что гостить в Риме и не видеть римского папу. Так сказал Саша.
Куликовы подчинились предложенному регламенту. Вике интересно было увидеть Америку с разных сторон.
Потом все смешалось у бедной Вики. Впечатления обрушились на нее Ниагарой, о которой успела ей рассказать в пути Зоя.
Причудливые каменные тысячеглазые столбы над морем зелени и крыш Майами сразу поразили Вику.
— Люди лишь подражают природе, — заметила Зоя. — Когда мы с Сашей разъезжали в стране в поисках места для ветросиловой станции «Электрик пайп компани», мы побывали в «Долине памятников» в горах Юты — Монумент-Валли! Представьте себе, там такие же вот каменные столбы, как эти бильдинги, и целые каменные кварталы с обрывистыми отвесными стенами. И все это создано выветриванием. И даже ступенчатые пирамидальные пьедесталы для замысловатых каменных фигур изваяла там Природа.
«Мустанг» остановился перед отелем. Чернокожий великан, сверкая золотом позументов, торжественно вышел на панель и открыл дверцу машины.
В вестибюле дохнуло прохладой. Вика вспомнила кондиционер, установленный ею в машинном зале первой их ветроустановки.
Рыжий портье с усиками подобострастно вручил Вике ключ.
В роскошном номере все, начиная с широченных кроватей, портьер, обивки мебели и кончая стенами и даже абстрактивистскими картинами на них, было голубым. Через широкие, во всю стену, окна открывался вид на море с поразительно синим небом над ним.
Зоя хлопотливо руководила туалетом своей новой подруги.
— Ты знаешь, — тараторила она, — я распорядилась приобрести нам с тобой на пляже две вышки.
Вышки оказались высокими деревянными подставками для легких кресел, вознесенных над муравейником пляжа с его пестрыми зонтиками и калейдоскопом разноцветных купальников, от которых рябило в глазах. Сверху было видно, что влажная полоса, доступная «океанскому девятому валу», как бы нейтральной зоной отделяла мир бронзовых тел всех оттенков, кишащих вокруг, тысяч и тысяч сумок, сумочек, гитар, магнитофонов, транзисторов, полотенец, ковриков и мохнатых простынь от набегавших с океана удивительно редких, но высоких водяных холмов с пенными хребтами, накрывающих с головой неосторожных купальщиков.
После второго завтрака, ленча, во время которого подавали бобовый суп со специями, жесткий ростбиф с зеленью и горячий кофе с мороженым, решили сразу ехать. Вика обратила внимание, как много пили горячительных напитков за соседними столиками рыхлые толстяки в дорогих мятых костюмах и тоненькие дамы в модных париках, с пышными бюстами и мальчишескими фигурками.
Диета! — кивнув в сторону дам, многозначительно заметила Зоя.
Дороги, дороги, американские дороги! Как Лаура Петраркой, воспеты они певцами технического прогресса. Вдохновенные поэмы посвящены застывшим бетонным рекам, нежные сонеты — головоломным, но рациональным «разводкам», позволяющим без пересечения переехать с одной дороги на другую, героические баллады — эстакадам, по которым можно мчаться над жилыми кварталами городов.
«Мустанг» остался у отеля, перегнанный разомлевшим от жары негром на платную стоянку с включающимся счетчиком.
Ехали в «кадиллаке» Александра Максимовича.
Вика не удержалась и похвалила машины Зон и ее мужа.
— Кредит! — вздохнул Александр Максимович. — Если бы мне перестали платить жалованье, «мустанг» укатил бы от нас с безжалостным агентом фирмы. А «кадиллак» принадлежит «Электрик пайп компани». Он перешел мне от отца, который по воле бога после апоплексического удара удалился от дел. Теперь мне приходится быть одним из директоров компании вместо него.
— Как ваши «солнечные акции»?
— О, друг Костя! Под то, что я сегодня покажу вам, можно выпустить не только солнечные, но и галактические акции.
Костя хмуро замолчал. Здесь, в жаркой Флориде, американцы выполнили его замысел, внеся в конструкцию энергетической трубы все те изменения, которые он выстрадал после крушения первой ветроустановки в Высоких Песках. С американцами был договор, и Костя через министерство передал им всю информацию. Теперь можно убедиться, что он был прав, настаивая на продолжении экспериментальных работ у себя дома.
Он стал смотреть по сторонам. Промчались мимо садов, снабжавших цитрусовыми плодами весь континент. Потом по обе стороны шоссе замелькали пальмы, похожие на толстые столбы, украшенные вверху фонтанами листьев.
За частоколом пальм расстилалась болотистая низина национального парка Эверглейдс, как пояснила Зоя. Равнина выглядела морем, покрытым зелеными льдинами самой разной формы.
В мириаде озер и луж между островками и кочками отражалось синее небо. Болота тянулись до самого горизонта, где сливались в дымке с небом или морским простором.
Дымка заметно сгустилась в одном месте и скоро превратилась в зловещую тучу. Туча эта, как разлившаяся краска, стала быстро расползаться по небу. Ван дер Ланге гнал машину, словно хотел уйти от нее. В открытое окно рванул ветер. Ван дер Ланге нажал кнопку, и стекла поднялись. Сначала стало душно, но канадец включил кондиционер, и задышалось легче.
Все быстрее мелькали пальмы по обочинам. Они походили на спицы вращающегося колеса и словно падали «за кормой».
И вдруг Косте почудилось, что пальма валится прежде, чем они проехали мимо нее. Одновременно автомобиль занесло вбок, и ван дер Ланге едва выправил его.
— Без сервомоторов на рулевом управлении я, пожалуй, не справился бы, — признался они добавил: — Кажется, не успели.
— Что не успели? — живо спросила Вика.
— Удрать от Викки, — загадочно ответил канадец.
— От меня? — поразилась русская гостья.
— Зародившийся в Карибском море торнадо, очевидно, в честь вашего приезда назвали Викки, Викторией. Тайфунам дают женские имена.
— Ах вот как!
— Да, совсем как тогда у вас, в пустыне, когда урагана ждал маэстро Верейский.
— Он всегда учил нас идти на трудные позиции, — сказала Зоя.
И тут одна из пальм на глазах у путешественников взлетела в воздух, волоча за собой вывороченные корни. Она упала поперек шоссе, и Александр Максимович едва вывернул машину, смяв колесами пышные пальмовые листья.
— Уфф! — сказал он. — Пожалуй, безопаснее ехать в танке…
Вихри мчались над болотом, засасывая воду озерков и луж.
Водяные столбы поднимались к низким тучам и сливались с ними.
Один из таких смерчей налетел на придорожный домик и мгновенно разрушил его. Легкая оранжевая крыша взлетела на воздух и рухнула па шоссе, продолжая ползти по нему. Снова «кадиллак» с огромным трудом объехал неожиданное препятствие.
— Положение как раз такое, какое маэстро Верейский выбирает для своих противников, — сказал ван дер Ланге.
— Лучше остановиться, — посоветовала Зоя. Но ван дер Ланге упрямо гнал «кадиллак».
— Торнадо — ураганный бич Америки, — говорил он. — Мосты сносит в реки, а реки выходят из берегов, затопляя города.
Мы получили сообщение с метеорологического искусственного спутника Земли о зарождении нового торнадо. Викки ожидали здесь завтра, но синоптики всегда ошибаются.
Ветер стал встречным. «Кадиллак» замедлил ход, словно вошел в более густую среду. На дороге попался опрокинутый на бок грузовик с высоким крытым кузовом. Около него беспомощно стояли люди. От ветра они так сгибались в поясе, что казалось, будто они что-то ищут под ногами.
— Большая парусность — это опасно, — заметил канадец.
— Парусность? — переспросила Вика. — А как же труба?
— О-о! Не беспокойтесь, — бодро заверил ван дер Ланге.
Ветер все время менял направление. Внезапно он ударил в бок. Разом хлынул дождь, и впереди повалилось дерево. Автомобиль заскользил по бетону, как по льду. Напрасно ван дер Лапге отчаянно крутил рулевое колесо. Даже сервомоторы не помогли.
Первые струи дождя словно смазали шоссе маслом. «Кадиллак»
развернуло поперек дороги, и он продолжал свое вращение, пока не соскользнул в кювет, как кусок мыла с мокрой раковины.
Пассажиров отчаянно тряхнуло. Вика полетела вперед на Зою, Костя — на ван дер Ланге.
— Все в порядке, — с наигранной бодростью сказал канадец. — Рулевая колонка рассчитана на удар — она пружинит, иначе меня пришлось бы отпевать в православной церкви. Ведь мать моя крестила меня в Монреале у эмигрантского попа.
Немного дальше по дороге, поперек нее, лежал огромный пальмовый ствол.
— Все-таки, пожалуй, лучше, что я невольно затормозил и мы в вихре вальса попали в кювет, — тем же тоном продолжал канадец.
— Я могла бы изувечиться, — возмущенно оборвала его Зоя.
— Клянусь, я не бросил бы тебя.
— Но я-то не стала бы всю жизнь катать твое кресло паралитика, — огрызнулась Зоя.
Только сейчас Вика заметила, что вместо недавнего болота к насыпи подступало море. Казалось, что его уровень поднимается на глазах. Вике представилось затопленное шоссе, и она поежилась.
— Полезем на пальмы, — угадав со мысль, сказал пан дер Ланге.
Но этого не потребовалось. Однако сила урагана не убывала.
Лишь крепко застряв в кювете, автомобиль удерживался на месте.
— Без буксира не выберемся. Будем считать, что мы в убежище. Большей неприятности торнадо нам уже не преподнесет.
— Вы так думаете? — спросила Вика. — А энергетическая труба на вашей станции выдержит? — и она кивнула на поваленный ствол.
— Как известно, сила солому ломит, а не соломинку, — загадочно ответил Александр Максимович. — Итак, условия у нас новые…
Условия эти были не из приятных. Наводнение грозило…
В «деловой машине» ван дер Ланго оказался радиотелефон, и директор «Электрик пайп компани» соединился с инженером энергетической станции, до которой не удалось доехать.
— Дело плохо, — сказал он, повесив трубку, — Вода затопила мост, автомашина не проедет. Пришлют катер с едой.
Часы ожидания были бесконечными и мучительными. Люди изнывали от безделья. Выходить из машины было опасно. Переговорили обо всем и теперь молчали. Стемнело. Зоя перебралась на заднее сиденье к Вике. Женщины жались друг к другу.
— Вот что, леди и джентльмены! — вдруг предложил ван дер Ланге. — Я часто восхищался русскими. Вспомним челюскинцев, которые куда в худшем, чем у пас, положении устроили турнир на льдине. Шахматы — прекрасное средство отвлечения!
У Кости, как всегда, были с собой магнитные шахматы. А у ван дер Ланге — приготовленный для Кости сувенир, тоже карманные шахматы. Словом, нашлось две доски.
Женщины играли между собой с переменным успехом. Александр Максимович безнадежно проигрывал Косте.
— Нет, я, должно быть, устал, — объявил он спустя несколько часов, в течение которых бушующий ураган словно отодвинулся куда-то. — Так призовем теперь объятия Морфея. Уверяю вас, отходить ко сну на голодный желудок куда полезнее, чем поевши.
— Теперь мы поймем, на какие страдания идут женщины во имя сохранения мальчишеских фигурок, — вздохнула Зоя.
Вика пристроилась у Кости на плече.
Скоро в «кадиллаке» все спали. А снаружи свирепствовал ураган «Виктория».
Утром первым проснулся Александр Максимович и тотчас связался по телефону с энергетической станцией. Торнадо ослаб.
— Катер к нам вышел. Если он нас и не вытащит из кювета, то по крайней мере накормит.
— Было б неплохо, — зевнул, потягиваясь, Костя.
Стали выбираться из машины, чтобы умыться в воде у насыпи.
— Все-таки я очень беспокоюсь об энергетической трубе на вашей станции, — сказала Вика, когда все снова собрались в машине. — Почему вы, Саша, не беспокоитесь?
— О-о! Ответ на шахматной доске, — смеясь, ответил канадец.
— Нет, я серьезно. В шахматы играть я уже не могу.
— И не надо! Я расставлю одну знакомую Косте позицию, и он покажет нам, в чем там дело. До завтрака успеем.
И он расставил на доске фигуры (диагр. 59).
— Хорошо, — улыбнулся Костя. — Я вижу, что шахматы верно служат нам в пашем приключении. В этом давнем моем этюде надо выиграть. Тема борьбы идей белых и черных. У белых три пешки за фигуру, но черные кони крепко держат их. Как же выиграть?
— Надо включить в борьбу белого слона, — предложила Зоя. — Верейский учил нас с Викой совместному действию в атаке всех сил. 1. Сd3 Кb8. Больше ведь нечего делать!
— Браво, Зоя! — отозвался ван дер Ланге. — Я благословляю шахматный клуб, где с тобою встретился.
— Правильно, — подтвердил Костя. — Теперь черным, казалось бы, нечего противопоставить маршу белой пешки. 2. а5 Кеб 3. а6 Кс5 4. а7 (диагр. 60). Кстати, отойти белым слоном было нельзя из-за К : а6 с ничьей. 4…К : d3+ 5. Kpd1 e2+ 6. Крс2! (диагр. 61).
— Почему такой странный ход? Я бы сыграла 6. Kpd2, — заметила Зоя.
— И сделали бы ошибку. Смотрите: 6…е1Ф+ 7. Кр : d3 Фg3 8. а8Ф (диагр. 62) f2+ 9. Крe2 Фf4 10. Фа1 f1Ф+ 11. Ф : f1 Ф : е4+ с ничьей.
— В самом деле, — согласилась Зоя. — Значит, вы играете 6. Крс2, и что же тогда? Чем белым легче?
— Белым, оказывается, совсем не легко. Черные используют положение короля на с2 : 6…Kb4+ 7. Kpd2 К4а6! Вот в чем замысел черных, их хитрая защита! Если белые поставят сейчас ферзя на а8 (диагр. 63), то ему не выбраться из сбитой черными конями клетки, а король белых привязан к пешкам «e» и «f». Силы белых разобщены и, несмотря на их материальный перевес, — позиционная ничья.
— Как здорово! — воскликнула Вика.
— Я восхищаюсь вами, — сказал ван дер Ланге. — И вспоминаю столик на «Седьмом небе» во время «смены электрического кабеля». Мы непременно съездим в Атланту. Там над отелем «Ридженси Хайаттхаус» поднят вращающийся фешенебельный ресторан. Оттуда открывается прекрасный вид, и мы вспомним там былое.
— Прекрасный вид? — отозвалась Вика. — Я не сказала бы этого здесь, — и она кивнула на окно, за которым неистовствовал косой ливень. Ветер гнал по взбухшему на месте болота морю валы, они разбивались о насыпь.
Хорошо, что автомобиль застрял в кювете, ограничивающем на насыпи дорогу с обеих сторон, а не скатился с насыпи в болото. Никто не смотрел бы тогда на шахматы, как сейчас Костя.
— Если ферзь не может выскочить из клетки…
— То конь выскочит, — перебила Костю Зоя. — Ставлю коня!
— Опять непоправимая ошибка: 8. а8К? Кс5!, и грозит неотвратимое Kd3, теперь даже с выигрышем черных. Надо ждать.
— Ах вот как! Ждать не в моей натуре.
— Один мой старый друг учил меня «поспешать медленно».
Надо подготовить «рождение коня»: 8. е5 Kph7 9. е6. И Даже сейчас было бы еще рано выпустить жеребенка: 9. а8К? Кс5, и опять неизбежно 10…Kd3 с выигрышем.
— Какая же нужна выдержка! — воскликнула Зоя.
— Как раз выдержке и учат шахматы. Итак, 9…Kpg6 10. е7 Kpf7 (диагр. 64). И все еще рано ставить долгожданного коня. Если 11. а8К? то Кс5 12. Кс7 Ке4+ 13. Kpe1 К : f6 с ничьей. Потому — 11. Kpe1, выманивая черного короля на опасное поле. 11…Кре8. Вот теперь вновь рожденный конь будет грозить черному королю: 12. а8К!
— Наконец-то! — вырвалось у Вики.
— 12…Kpf7, — король убегает, но конь нагоняет: 13. Кс7, и белые выиграли! Так чем же, Саша, вам помог этот мой этюд?
— Этот ваш этюд, дорогой мой Костя, подсказал, как справиться с торнадо, как выдержать чудовищный ураганный напор.
— Не понимаю, — призналась Вика.
— Я знаю, но буду молчать, — сказала Зоя.
— О, я вижу, Костя уже решил.
— Надо думать, — уклончиво ответил Куликов.
При подъезде к ветросиловой станции «Электрик пайп компани» из окна «кадиллака» открывался вид на небывалые разрушения: вырванные с корнем деревья, дома без крыш, поваленные ураганом заборы, опрокинутые автобусы.
На мосту, еще недавно залитом вышедшей из берегов рекой, остановились.
— Отсюда туристы любовались серебристой нитью в небе, — сказала Зоя.
Небо было синим и без всяких серебристых струнок.
Но за мостом, где снова обнажились зеленые островки и кочки болота, от серого бетонного здания у шоссе тянулась к горизонту серебристая змея с выпирающими ребрами. Она не упала в болото, а была аккуратно уложена вертолетами, которые сейчас уже хлопотливо летали над нею, готовясь снова поднять ее в небо.
— Вот он, мой ход конем, ход превращенным конем! — говорил радостный ван дер Ланге. — В боксе ценятся не только удары по противнику, но и уходы от его ударов. Так не лучше ли избежать удара и вместо того, чтобы противостоять урагану в воздухе, заблаговременно спустить трубу на вертолете, едва получено сообщение о приближении торнадо? Я слушал у вас мудрую смешную песенку: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет…»

Глава третья. ПЕРПЕТУУМ МОБИЛЕ. 
После возвращения из Америки Куликовы переехали на новую квартиру, получив ее как изобретатели (в их семье стало теперь, вместе с годовалой дочкой Марианной, четверо).
Викентий Петрович Нелидов, не встречаясь больше с зятем дома, однажды пригласил его к себе в министерство.
Косте пришлось подождать в приемной, где сидели еще несколько человек с периферии. Новая секретарша, строгая, крашеная, с пышными формами, оглядывала всех равнодушным взглядом, не узнавая никого из интересующих начальство.
Костя не любил терять времени даром, он вынул книжечку с карманными шахматами и углубился в найденную им позицию, чем окончательно уронил себя в глазах секретарши. И в кабинет к Нелидову, когда приемная опустела, она пригласила его так, словно у нее зубы болели.
Викентий Петрович не поднялся Косте навстречу, а сделал вид, что крайне занят лежащей перед ним бумагой.
Костя стоя ждал.
— Ну? — сказал Викентий Петрович, поднимая глаза. — Может быть, сядем? В ногах правды нет.
— Зато правду искать ногами приходится, — ответил Костя, садясь на кончик стула.
— Правду в жизни можно найти. Правда, жизнь-то может уйти! — процитировал Нелидов. — Безнадежное, скажу я вам, занятие — правдоискательство. В особенности когда дело идет о перпетуум мобиле. Чего вы хотите добиться, молодой человек?
Сбросить меня с этого кресла? Не выйдет! — и он угрожающе поднялся.
Костя остался сидеть, следя глазами за расхаживающем руководителем. Манеры у Нелидова были прежние, барские, но сам он заметно постарел, обрюзг, полысел.
— Я стою на такой высоте, откуда легко сорваться. Но я не допускаю повода для обвинений в семейственности. Разве что дал вам с Викой возможность съездить в Америку. Недурной вояж!
И какова же благодарность?
— За что благодарить? За вашу поспешную реакцию на мое выступление в Кремлевском дворце? Заграничной командировкой бросаетесь, как костью?
— Оставьте ваши метафоры, Константин Афанасьевич! Не знаю, как метафорически выразить ваши действия после возвращения от американских друзей! Проще всего кричать на всех перекрестках, что злодей Нелидов в министерстве затирает ваше изобретение, которое якобы с таким успехом применено за рубежом!
— Но все действительно так.
— Это надо еще проверить! Надобно проверить, чьи интересы вы представляете.
— Я вас не понимаю.
— И понимать нечего. За достижение техники выдается способ эксплуатации сооружения, которое, подобно ежу, должно трусливо складываться при каждом дуновений ветерка! Курам на смех! И у него еще хватает совести всерьез требовать строительства сотен подобных сооружений у нас в стране! Противопоставлять их атомной энергии! Это очень смахивало бы на экономическую диверсию, если бы я не знал вас лично. Впрочем… «скажи мне, кто твои друзья, и я скажу, кто ты». О вашей дружбе с капиталистом, с самим директором американской компании, наслышаны. Вот так-с!..
— Вы прекрасно знаете Александра Максимовича ван дер Ланге, наполовину русского, женатого на советской гражданке, всячески симпатизирующего нашей стране.
— Я ничего не знаю о симпатиях этого бизнесмена. Я лишь знаю, что, опираясь на чисто рекламные «достижения» его фирмы, вы пытаетесь навязать советской промышленности план пагубного вложения средств, ведущий к подрыву энергетики.
— Не к подрыву, а к развитию. И тормозить использование солнечной энергии, в частности путем строительства энерготруб, вам, вероятно, уже не удастся.
Викентий Петрович обернулся, застыв в позе гневного возмущения.
— Я понимаю. Вам хотелось бы вызвать у меня еще один инсульт и тем смести меня со своего пути!.. Бедная моя дочь! За какое беспринципное, безнравственное чудовище вышла она замуж, связав себя не только уродливой семьей, но и псевдопрогрессивной деятельностью, прикрывающей эгоизм личной выгоды!
Секретарша даже через двойную обитую дверь слышала, как «распекал» Нелидов своего посетителя. Не разбирая грозных слов, она безошибочно угадывала «разносный» тон начальника.
Когда неприятный посетитель, отнюдь не понурый, как полагалось после такого приема, прошел через приемную и кивнул на прощание, она даже не ответила ему — торопилась предложить Викентию Петровичу, как наставляла Агния Андреевна, успокоительное лекарство.
Но Нелидов отмахнулся от назойливой заботы и погрузился в составление некой докладной записки, на которую решился как на самую крайнюю меру. Он не передал ее секретарше и даже не послал перепечатать, затребовал только конверт, адрес на котором написал сам.
Телефон в новой квартире Куликовых установили недавно, и мало кто знал его номер. Потому каждый звонок и удивлял хозяев.
Вика, только что принесшая Марианночку из яслей, сияла трубку и позвала мужа:
— Тебя, Костя. Очень приятный мужской голос.
Костя взял трубку, а Вика, уложив девочку в кроватку, принялась хлопотать по хозяйству. Пятилетний Никитенок вызвался помогать ей. Это было его любимой игрой.
— С вами говорит Власов Николай Сергеевич. Я надеюсь, вы не откажетесь увидеться со мной, — услышал Костя чужой голос.
— Здравствуйте, — ответил он и замолчал.
— А если не откажетесь, то загляните ко мне и гостиницу «Россия» в номер 427. Я буду вас ждать в любое удобное для вас время. Шахматы здесь есть.
— Простите, — удивился Костя. — Если шахматы, то почему бы не встретиться в шахматном клубе на Гоголевском бульваре?
— На Гоголевском в клубе будет слишком людно. Вам это не кажется?
— Признаться, нет. Шахматисты занимаются шахматами.
— Вот именно. Это сузило бы нашу беседу.
— Не понимаю.
— Достаточно ли сказать вам, что я снял только для встречи с вами этот номер, используя специальную броню. Вы же шахматный мастер и умный человек.
— Кажется, я начинаю понимать. Когда приехать?
— Время назначаете вы.
— Тогда забронируйте ближайший час. Не люблю откладывать.
Вика по лицу Кости сразу поняла его состояние. Он так ничего и не сказал ей, пообещав объяснить позже, и уехал.
Превозмогая тревогу, Вика занялась детьми.
Дверь 427-го номера открылась, и перед Костей предстал крепкий человек его лет, с умным лицом и проницательными глазами. Хорошо сшитый костюм ладно облегал его фигуру.
— Спасибо, Константин Афанасьевич, что приехали. Верьте, встреча с таким художником шахмат запомнится на всю жизнь.
Проходите. Шахматы я приготовил.
Костя нахмурился. Все-таки речь пойдет о шахматах?
— Я позволил себе расставить позицию вашего этюда, который когда-то мы целой пограничной заставой решить не могли.
Я в погранвойсках служил.
Костя посмотрел на доску.
— Как тут сделать ничью? Не приложу ума, — продолжал Власов.
— Я охотно покажу, если вы за этим меня вызвали.
— Пригласил. Это совсем другое. Пригласил помочь…
— Чем? Заменой номера журнала, где опубликовано решение?
Могу, конечно. Как видите, белые зажаты в матовые тиски.
— Совсем как в вашем случае, Константин Афанасьевич.
— Не понимаю. Белые, чтобы спастись, решают заставить черные фигуры мешать друг другу.
— Вполне жизненная стратегия. Как это говорится у Безыменского? «Жизнь на шахматы похожа…»
— «Но жить — не в шахматы играть», — закончил Костя.
— А как играть (диагр. 65)?
— Вот так: 1. Кс2.
— А мы пробовали сначала 1. Ce1, и не получалось. Как дальше?
— 1..Cg7 — черным надо задержать белую пешку «h». 2. с7. Новая угроза белых. Приходится черным считаться с нею: 2…Лс6. Обратите внимание: белые привлекли и слона и ладью на те линии, на которые им нужно. Теперь 3. а7 Л : с2 (диагр. 66). Черные снова грозят матом. Это активнее, чем пытаться провести пешку «а» в ферзи — 3…а2 4. СсЗ! С : сЗ 5. а8Ф а1Ф+ б. К : а1, и у черных нет матующего хода Лс1, так как ладья перекрыта своим же слоном (диагр. 67). А в случае 4…Л : сЗ 5. а8Ф а1Ф+ 6. Ф : а1 (диагр. 68) ферзь мог взять на а1, потому что черная ладья перекрыла своего слона. Обратите внимание на механизм взаимного перекрытия слона и ладьи. Это встретится в главном варианте решения.
— Вам не кажется, что, создавая такие «механизмы» на шахматной доске, вы словно конструируете машину на чертежной?
— А что! Общего, пожалуй, не мало! Итак, 3…Л : е2 4. Cd2 а2 5. а8Ф а1Ф+ 6. Ф : а1 С : а1. Черные задержали все белые пешки (диагр. 69).
— Да, белым впору сдаться!
— Подождите. Не зря белые расставляли черные фигуры по намеченным местам — 7. с8Ф+!
— Вот уж игра в одни ворота или поддавки!
— Совсем нет. Это только кажется, будто черной ладье легче с восьмой горизонтали задерживать белые пешки, но на самом деле 7…Л : с8 8. Сс3! (диагр.70) Вот ключевой ход плана белых! Беззащитный слон становится под удар двух черных фигур, и тем не менее ни одна из них взять его не может. Если 8…Л : сЗ, то 9. h8Ф+ Kpg4 10. g7 и, как видите, черный слон перекрыт ладьей. А если 8…С : сЗ, то 9. g7 С : g7 10. h8Ф4+ С : h8 — белым пат! Использовано перекрытие ладьи слоном.
— Здорово! А нельзя ли уклониться от этой механики?
— Хотите попробовать? 8…Лb8 9. Cb2! Вторая жертва слона, и опять его нельзя брать.
— Ясно. Значит, и по линии «b» у черных ничего не выходит.
— Можете попробовать и по линии «d» 9…Лd8 10. Сd4! Слон третий раз самоотверженно преграждает путь матующей ладье и по-прежнему неуязвим. А в четвертый раз по линии «e».
— Колдовство какое-то! Вернее, четко работающая машина.
— «Взбесившийся слон» парализует и слона и ладью, хотя ничем и не защищен, вынуждая повторение ходов.
— Вы открыли тему «вечного Новотного». Кажется, так по имени чешского проблемиста назван в задачах механизм пересечения линий действия слона и ладьи на поле, где жертвуется фигура?
— Да, если хотите, «вечный Новотный».
— А я бы назвал это вечным движением. Вы изобрели на шахматной доске перпетуум мобиле!
Костя быстро взглянул на Власова и встретил его испытующий взгляд.
— Разве не верно? Или вы скажете, что перпетуум мобиле нельзя изобрести?
— Перпетуум мобиле первого рода, черпающий энергию из ничего, конечно, создать нельзя. Но перпетуум мобиле второго рода, получающий даровую, но реально существующую энергию, например Солнца, в принципе осуществим.
— Вы могли бы привести примеры?
— Пожалуйста. Для работы теплового двигателя требуется перепад температур между нагревателем и охладителем. Если имеете нагревателя (топки котла или камеры сгорания) использовать теплую воду морей, а в виде холодильника (вместо градирни или радиатора) — воды Ледовитого океана, в принципе говоря, можно построить грандиозный тепловой двигатель без топлива. Конечно, придется решить вопрос доставки теплых южных вод к Ледовитому океану. Впрочем, французские инженеры еще в 1939 году демонстрировали на Нью-йоркской международной выставке «Мир завтра» действующую установку, где нагревателем служили поверхностные слои моря, а холодным полюсом тепловой энергосхемы — глубинные воды океана, которые много холоднее нагретой Солнцем морской поверхности. Так французы обошлись без тысячекилометровых водоводов между океанами и создали перпетуум мобиле второго рода.
— В Нью-Йорке, говорите? Вы, как утверждают, любите все американское?
Костя покосился на своего нового знакомого.
— Речь идет не об Америке, а о французском инженере Клодо. Можно привести примеры и из советской практики. Прежде всего, наши великие гидростанции. Ведь солнечная энергия заставляет течь питающие их реки! И, конечно же, приливо-отливная энергостанция в горле Белого моря, где так ощутимы морские приливы. Это тоже перпетуум мобиле второго рода. Но там используется энергия вращения Земли. Она словно приводным ремнем связана с Луной, виновницей приливов.
— Значит, Земля притормаживается? Чего доброго, вы, инженеры, совсем ее затормозите, и будет на Земле с одной стороны всегда ночь, а с другой — вечный день, как на Меркурии. На Луне хоть через две недели меняются свет и тьма. Хотите закурить?
Не курите? Тогда чашку чаю. Я сейчас закажу. Я оторвал вас от дома.
Власов заказал по телефону чай и стал собирать шахматы в коробку.
— Вы, я вижу, разбираетесь в астрономии, — заметил Костя. — А вот к инженерам относитесь подозрительно.
— Вы меня неправильно поняли. Я сам инженер. Даже диссертацию защитил по бутановым электростанциям.
— Так ведь это тоже перпетуум мобиле второго рода! — обрадовался Костя.
— Нагреватель — недра Земли, охладитель — холод полярных областей!
— Точно. Пары бутана при подземной температуре достигают приемлемого для энергосхемы давления, могут вращать турбины, а при наружной полярной температуре снижаются, чтобы попасть в нагреватель.
— Так вы и сами причастны к перпетуум мобиле!
— Вот я и хотел спросить вас, почему вы считаете своевременным в наш век неистощенных богатств Земли ставить вопрос о строительстве всяких перпетуум мобиле второго рода вместо тепловых и даже атомных энергостанции?
«Ах вот откуда это идет!» — подумал Костя…
— Знаете что, Николай Сергеевич, — он запомнил его имя с телефонного разговора. — Можно жить по принципу французского короля — «после нас хоть потоп!» — Он взял стакан принесенного официанткой чая. — Но можно заглядывать в будущие тысячелетия. Я уже не говорю о загрязнении окружающей среды, об отравлении атмосферы городов миллионами автомобилей с их ядовитыми выхлопными газами. Давайте подумаем: случаен ли энергетический кризис, потрясший капиталистические страны?
Неиссякаемы ли тепловые и другие энергетические ресурсы планеты?
— Ее часто сравнивают с космическим кораблем, летящим со своим многомиллиардным экипажем меж звезд.
— И правильно сравнивают. Нет, коньяку в чай вы мне не добавляйте. Спасибо. Так вот, запасы такого космического корабля ограничены. Рано или поздно они иссякнут, если не при нас, то при наших потомках в грядущих тысячелетиях.
— Ну что ж, об этом говорил еще Владимир Ильич Ленин, советуя Богданову написать роман о Земле, на которой капитализм хищнически уничтожил полезные ископаемые.
— Вы даже это знаете! Так где же, как не в социалистической стране, думать о будущем?
— Это хорошо, что вы печетесь о потомках, имея сына и дочь, — заметил Власов, наливая себе в чай коньяку. Костя быстро взглянул ему в лицо и встретил открытую улыбку. — Но, пожалуй, вы правы в известной степени. — закончил он и закрыл коробку с шахматами.
— Не в известной степени, а полностью, — горячо возразил ему Костя, отталкивая стакан с чаем. — Коммунистический подход к прогрессу, как я понимаю, — это дальновидный, проникающий взглядом и расчетом в третье, четвертое, десятое тысячелетие нашей эры. И ради этой дали уже ныне недопустимо тормозить любые способы использования даровой солнечной энергии.
Она должна превращаться в электричество, и все транспортные средства, начиная с автомобилей и кончая самолетами, должны быть переведены па электрические приводы от аккумуляторов, заряжаемых в конечном счете Солнцем!
— Как в космическом корабле, — подсказал Власов, с интересом рассматривая гостя.
— Да, ваше сравнение верно. Вот теперь и судите, можно или нельзя использовать вечное движение не только на шахматной доске, но и в технике.
Они еще долго говорили о вещах, далеких от шахмат, с которых начали разговор.
Когда Николай Сергеевич провожал Костю к дверям номера и помогал ему надеть пальто (на улице шел дождь), он сказал:
— Если бы я был против вас, вы убедили бы меня сегодня, но…
— Есть какое-то «но»? — улыбаясь, спросил Костя.
— Я вовсе не был против вас, о котором столько слышал.
— Обо мне?
— Меня просил передать вам привет полковник Гусаков.
— Простите, я не знаю такого.
— Ну что вы! Ивана-то Тимофеевича?
— Иван Тимофеевич Гусаков ушел на пенсию капитаном. Он не может быть полковником.
— Это из милиции он ушел, — мягко заметил Власов. — А его опыт, знания и способности по специальности могли понадобиться в другом месте. Я прощаюсь с вами и благодарю за помощь…
— В чем я вам помог — не пойму!
— В прояснении подхода к проблеме «перпетуум мобиле» и вашего плана массового строительства энергетических труб.
Глава четвертая. НА «СЕДЬМОМ НЕБЕ». 
Посетители вращающегося ресторана ни Останкинской телебашне разом повскакали с мест. Гул прошел по залу.
Вике показалось, что она перенеслась на годы назад, и что все это однажды уже было: за столиком сидели те же люди, и на скатерти была развернута та же книжечка с магнитными шахматами…
Первым не выдержал заокеанский гость. В своем элегантном спортивном костюме он перебегал от столика к столику и снимал кинокамерой через круговое ресторанное окно необыкновенное зрелище.
Вика переглянулась с Костей. Оба улыбнулись.
— Поздравляю вас, родные мои! — сказал полковник Гусаков и протянул через стол руку.
Рукопожатие его было крепким и ласковым.
За окном, опоясывающим весь зал, медленно поворачивалась панорама исполинского города. Казалось, его объемный план разостлан там, внизу. Но по ленточкам улиц шныряли крохотные, отнюдь не нарисованные машины, а на перекрестках скоплялись движущиеся точки пешеходов.
Знакомые районы узнавались по приметным высотным зданиям. Силуэты их чем-то напоминали контуры кремлевских башен и ярко очерчивались на ясном небе.
Море домов уходило в дымчатую даль. На размытом горизонте угадывалась зелень подмосковных лесов.
Вика с Костей стояли перед окном, взявшись за руки, и у обоих было такое ощущение, будто они без всякого усилия парят в воздухе, как это бывало в детских снах. Фантасты говорят, якобы где-то в генной памяти человека запечатлено чувство невесомости, испытанное его неведомыми предками, быть может из космоса прилетевшими на Землю… Теперь подобный полет Вика с Костей ощущали не во сне, а наяву. И внутри них все пело, а они словно неслись на крыльях — или, вернее, без крыльев — над столицей.
Час назад они ждали друзей у подножия башни.
Катя с мужем, проездом на юг оказавшиеся в Москве, обещали приехать, но недопустимо опаздывали. Из-за них можно было пропустить все событие! Вика, смеясь, порвала их билеты и пустила обрывки по ветру.
— Я выполнила ритуал, — сказала она. — Придется теперь все остальное тоже повторять, называя меня «заслуженной артисткой без публики».
— Из театра Сатира! — подхватил Александр Maксимович, ван дер Ланге, специально приехавший из Америки, чтобы быть в этот день вместе с ветеранами трубоэнергетики. — Я готов. Мне следует присоединиться к вам наверху. Не правда ли?
— Нет. Старое будет по-новому! — решила Вика и, взяв Александра Максимовича под руку, направилась к лифтам.
Костя пошел следом в сопровождении Ивана Тимофеевича Гусакова. Форма полковника, пожалуй, молодила его.
Вика проявила свой характер. Она отыскала важного, но благорасположенного метрдотеля, уверила его, что он ничуть нс изменился за столько лет, и упросила, чтобы он непременно посадил их за семнадцатый столик.
Оказывается, он помнил, что во время давней паники за этим столиком играли в шахматы. И он выполнил просьбу, предположи и, что шахматы и на этот раз появятся на столе.
Ван дер Ланге церемонно раскланялся, прежде чем сесть:
— Сочту за честь разделить трапезу.
Он помнил свою первую сказанную здесь фразу!
Вика потребовала, чтобы Костя вынул свои карманные шахматы.
— У нас еще есть время. Ты должен показать свой новый этюд, как тогда, — предложила она.
— Опять взаимный пат? — улыбнулся Иван Тимофеевич.
— Нет. Тоже взаимное, но… превращение не в ту фигуру, — рассмеялся Костя.
— Ради ничьей? — поинтересовался Александр Максимович.
— Нет. Во имя победы.
— Вот это правильно! — подхватил Гусаков, — А ну, показывай, как это кони ходят!
— Сейчас вы поймете, как и зачем они ходят, — пообещал Костя и стал расставлять фигуры. — Надо выиграть! (диагр. 71)
— Трудновато тут выиграть, — заметил полковник. — Черные того и гляди поставят ферзя на f1, притом с шахом…
— А мы первым ходом отойдем королем. Вернее, начнем им наступление на черных.
— Батькой? Значит, 1. Kpg6.
— Верно. Теперь черные ферзя не поставят. Белые сыграют 2. Kpg7, сами проведут ферзя с шахом и выиграют.
— Придется черным играть 1…Kd6, — решил Гусаков.
— Пожалуйста. Белые сразу не пойдут пешкой «h», а предварительно отдадут свою пешку на f8: 2. f8Ф+ Kp : f8 (диагр. 72).
— Зачем это? — удивился ван дер Ланге.
— Увидите, — загадочно пообещала Вика.
— 3. h7 Kt7 4. Cd5 Kh8+ 5. Kph6 (диагр. 73).
— Фу ты! — фыркнул Иван Тимофеевич. — Пятый ход! А он никак нам не давал ферзя поставить.
— Не вздумайте сейчас поставить: мигом проиграете!
— Да ну?
— А вот: 5…f1Ф? 6. g6 Фf5 7. g7+ Kpe7 8. g8Ф (диагр. 74), но не 8. gh? из-за 8…Фg5 мат! Теперь же на любой ход черных — или размен ферзями на g5, или 9. Kpg7 с последующим взятием коня на h8 и выигрышем.
— Ясно, — согласился Гусаков.
— Поэтому черные, рассчитав все это, поставят не ферзя, а коня — 5…f1K!
— А что с него толку? — усомнился полковник.
— Иван Тимофеевич! Кони ходят через клеточку на поле другого цвета, — подзадорила Вика.
— Ну и ну! — покачал головой Гусаков. — Надо думать, теперь белым в ферзи спешить пора — 6. g6.
— 6…К : е3, — за черных ответил Костя. — 7. g7+. Вот для чего нужно было отдать пешку на f8, чтобы сейчас шах был! 7…Kpe7 (диагр. 75) и теперь 8. g8K+!
— Парадоксально! — воскликнул ван дер Ланге. — Непременно конь? И никак нельзя поставить ферзя на h8 или g8?
— Нельзя. Смотрите: 8. ghФ? Kf5+ 9. Kpg6 Kh4+ 10. Kpg7 Kf5+ 11. Kpg8 Kh6+ и так далее.
— Вечный шах! Подумайте только, как экстравагантно! И не представляется возможным вырваться! Прелестная «вечность»! — восхищался Александр Максимович.
— Вот он, оказывается, как конь ходит! — глубокомысленно заметил Гусаков. — А ежели 8. g8Ф?, то белым еще хуже будет:
8…Kf5 мат. И вся недолга!
— Поэтому выигрывает превращение белой пешки в коня — 8. g8K+! (диагр. 76)
— В порядке взаимности, — улыбнулся в усы Гусаков.
— Тут предстоит еще, я бы сказал, длительная борьба, — предположил Александр Максимович. — Эндшпиль — по две фигуры и по три пешки. Силы равные!
— И тем не менее черным худо. Сильнейшее продолжение за них — 8…Kpf8, чтобы поближе быть к королевскому флангу и опасным белым пешкам. 9. К : f6 К : d5 10. К : d5 Kpf7 11. Kpg5 (диагр. 77) — белые сами отдают свою грозную пешку, но: 11…Kpg7 12. h6+ Kp : h7 13. Kf6 мат! (диагр. 78)
— Мат одним конем, притом превращенным! — воскликнул ван дер Ланге.
— Толково, — заключил Гусаков, — Вырос ты, брат Костя.
И в шахматах тоже.
— Я запишу этот этюд, чтобы показать в Америке.
— Покажите его Фишеру, — посоветовала Вика.
— Я опасаюсь, что он за это потребует от меня контрольный пакет акций «Электрик пайп компани», — улыбнулся ван дер Ланге.
Вика пристально изучала серьезное лицо ван дер Ланге. Оно уже не казалось ей, как прежде, надменным.
— Как вы справляетесь с близнецами? — спросила она его.
— О-о! Прекрасно, — расплылся в улыбке Александр Максимович. — В помощь жене я выписал из Канады одну из своих шестерых сестер. Пусть поможет нам воспитать Постоянство и Победу.
— Постоянство и Победу? — переспросила Вика.
— Я так назвал наших детей. Сына — Константином, Костей, дочь — Викторией, Викой.
— Спасибо, Саша, — тихо сказала Вика и коснулась пальцами его лежащей на столе руки.
— Спасибо вам! — отозвался ван дер Ланге. — Это с вас, отсюда вот, началась моя настоящая жизнь, хотя я и живу в Америке.
— Ваши дети будут считаться американцами. Ведь они родились в США!
— Я тоже получил американское гражданство. Вы знаете?
— Знаем, — вставил Иван Тимофеевич. — И даже больше.
— Вот как? Что же больше?
— Например, что вы вступили в Коммунистическую партию Соединенных Штатов Америки.
— Это верно? — оживилась Вика, пытливо глядя на гостя.
— Надо верить сведениям товарища полковника, — рассмеялся Александр Максимович. — Как видите, и бизнесмены идут к коммунистам. Впрочем, у них есть пример самого Фридриха Энгельса, владевшего фабрикой, или московского заводчика-революционера Шмита. Однако, полковник, вы сказали так, словно могли что-то добавить.
— Добавить можно, что с коммунистами идут те, кто верит в будущее, — вставил Костя.
— Я думаю, что вы и это, да и многое другое сами знаете, — сказал Гусаков.
— Вы имеете и виду борьбу против нашей ветроэнергетики?
— К вам под видом вернослужащих проникали наемники одной из монополии, выведывали слабые места трубоэнергетики и теперь будут «противостоять» вам.
— Ах вот как? Значит «троянский конь»?
— Да, и вашу «Трою» — «Электрик пайп компани» — обвиняют в неспособности дать в своих установках стабильную мощность. И предлагают «похитить Гольфстрим».
— Что? — поразился ван дер Ланге.
— Был такой старый фантастический роман — забыл его автора. Его герой перегородил Гольфстрим плотиной. Можно было угрожать Европе лютым холодом и диктовать ей свои условия. Ваши конкуренты хотят сделать нечто подобное, но не просто отвести в сторону теплое точение, а пропустить его воду через турбины, получив энергию во много раз большую, чем имеет сейчас человечество.
— Чудовищно! — воскликнул ван дер Ланге. — Задача современности сохранить планету, а не уродовать ее. Если течение отдаст свою кинетическую энергию, оно перестанет течь. Прекратится перенос тепла. Что произойдет с восточным побережьем США, с Канадой?!
— Не говоря уже о Европе, — добавил Гусаков.
— Конечно, и Европа, — согласился ван дер Ланге. — Этого нельзя допустить! Как плохо мы охраняем свои интересы! Экономические шпионы запросто проникают к нам! Но мы предотвратим это готовящееся злодеяние, поставим о нем вопрос в Конгрессе!
— Вам поможет Организация Объединенных Наций, где этот вопрос уже ставится европейскими странами при нашей поддержке.
— Ну, полковник, теперь я убедился, что вы стоите на страже… всего человечества! Ах, эта нестабильность мощности, наша ахиллесова пята!..
— Об этом мне и хотелось поговорить с вами со всеми. Вот, Костя, не знаю я, чем ты моего молодого друга зачаровал, изобретательством занозил. А изобретатель — это надолго.
— Может быть, проблемой космического корабля «Земля»? — осторожно спросил Костя, вспоминая памятную встречу. — Что же он изобретает?
— Да у него та же беда, только наоборот. Когда у вас нет мощности — зимой, скажем, — у него есть. А летом его установка не тянет.
— Это что за установка? — поинтересовался ван дер Ланге.
— Бутановая.
— Бутановые станции! — воскликнул Костя. — Как же я сам не додумался! — и он хлопнул себя по лбу. — Что же вы до сих пор молчали, Иван Тимофеевич, и он, чудак, почему молчал? Ведь наши оппоненты и Сашины конкуренты давно бы на лопатках лежали!
— Так уж и на лопатках?
— Конечно, на лопатках. На лопатках паровой турбины.
Вы сами не догадываетесь. Иван Тимофеевич, какого джинища из бутылки выпустили. Второй раз при вас! Помните, Вика предложила мягкую трубу и стала моим соавтором? Теперь вот Власов выдумывает комбинированную систему из ветротруб и бутановых станций, дополняющих одна другую. Это же полный переворот! Земное тепло — на пульт!
— Подожди, постой, — с улыбкой остановил Костю Гусаков. — Экий ты торопыга! Прежде всего, комбинированную энергосистему не он, а ты предлагаешь. Теперь сразу тебе земное тепло подавай. Давно ли сам боялся перегреть планету! А переохладить не страшно?
— Да что вы! Это же опять энергия, рожденная Солнцем! Как и у нас! Солнце нагревает поверхность Земли.
Беря в бутановых станциях часть этого тепла, мы лишь предотвратим перегрев планеты, который грозит ей в грядущем.
— Правильно, — кивнула Вика. — Об этом мы и завели тогда речь.
— Как же думаешь сочетать столь разные системы? — спросил Гусаков, косясь на ошеломленного услышанным ван дер Ланге.
— По принципу противоположностей. Диалектика! Ветроэнерготруба уходит вверх на километр, а нагреватель бутана — вниз на тот же километр в недра Земли. Такую скважину сделать или старую шахту использовать — раз плюнуть. Эх, нет больше Сергея Александровича… Как он допекал нас нестабильностью нищих мощностей.
— Зато есть более корыстные и злобные «похитители Гольфстрима»! — вмешался ван дер Ланге. — Не откажитесь разъяснить мне смысл нового предложения.
— Это просто, Саша. Жидкий бутан по трубам попадает в подземный нагреватель, змеевик, соприкасающийся с земной породой, всегда теплой внизу. В змеевике бутан за счет земного тепла испаряется и обретает нужное давление.
— Это что же? Паровой котел без топлива? — спросила Вика.
— Пожалуй, так. Топка котла как бы вынесена прямо на Солнце, которое компенсирует нагревом ту часть земного тепла, которую использует станция. В конечном счете именно оно, Солнце, поднимает давление бутана до рабочего. А дальше — пары бутана по другим трубам устремятся вверх и попадут на лопатки турбины. Она вместе со своим электрогенератором может стоять в том же зале, где и ветротурбина. Отработанный пар бутана будет сжиматься при низкой температуре зимнего наружного воздуха. Так и будут работать турбины — одна летом, другая зимой.
— Кажется, я останусь без конкурентов! — воскликнул канадец.
— А я без помощника, — улыбнулся полковник.
— Он кандидат наук, к тому же изобретатель… Отпустите его к нам, — стал Костя убеждать Ивана Тимофеевича.
— В современной армии, друг мой. инженеры ой как нужны!
— А передвижные трубоэнергостанции не помешали бы?
— Армии? Еще как потребуются!
— Ну вот! Прикомандируйте его к нам. И будет вам передвижная трубоэнергостанция на любую потребную мощность.
— Ишь ведь куда загнул! Как бы мне всех вас не привелось в кадры армейские привлечь. Ты на капитана потянешь, а то и выше. Вика со старшего лейтенанта начнет.
— Да мы неисправимо гражданские. Вы-то, небось, в армии очутились неспроста. Сами мне признавались, что заочно на инженера учились. И опыт участника Великой Отечественной войны.
— Опыт у военных приобретается. Все мы с сугубо гражданских дел начинаем. Армия сейчас техникой богата. Это вам не лук со стрелами, не арбалеты или кремневые ружья, даже не автоматы Калашникова. Теперь высшие технические задачи бойцам будут служить, чтобы гражданские дела в стране мирно свершались.
И совсем но в шутку говорил это старый полковник.
Пока на высочайшей точке над Москвой в ожидании предстоящего события ветераны новой энергетики рассуждали об энергии, рожденной Солнцем, на другой московской высоте, на обрывистом берегу Москвы-реки, перед зданием Университета, откуда так удобно любоваться видом города, собралось немало пароду.
Поглядывая на часы, к баллюстраде. отделявшей обзорную площадку от обрыва, спешили пожилые супруги Нелидовы.
Викентий Петрович опирался на палку, слегка приволакивая ногу. Агния Андреевна опасливо поглядывала на него.
— Пожалуйста, не спеши. Успеем насладиться.
— Наслаждение — цель бытия, — тяжело дыша, произнес Нелидов. — Ты захватила бинокль?
— Себе театральный, а тебе — цейсовский, призматический.
— Ну что ж. Такова судьба. Полюбуемся в былые служебные часы на упущенные возможности. — вздохнул Викентий Петрович.
— Пожалуйста, но говори так. Это тебе дорого стоило.
— Это стойло так дорого стоило, что его и строить не стоило, — отшутился Викентий Петрович.
— Не думай, что тебе эта трубоэнергетика помешала. Тебя непременно назначили бы заместителем министра, если бы не новый инсульт. Счастье, что ты ходишь. Я холодею от воспоминания об этом Верейском. Совсем молодой человек — и инфаркт. Всего только один. И его нет. Ужас!
— Что делать! Он любил острые ощущения. Скончался на бегах, поставив крупную сумму на Цезаря, а тот засбоил.
— Да, — вздохнула Агния Андреевна. — Он был убежденный игрок, но очень обаятельный человек. Остановись, отдохнем.
— Стоять лучше, чем ходить. Сидеть лучше, чем стоять. Лежать лучше, чем сидеть. Спать лучше, чем лежать…
— Замолчи, Вика! Не продолжай дальше. Ты разрываешь мне сердце!
— Древнеиндийская мудрость. Специально для пенсионеров вроде меня.
— Ты не обычный, а персональный. Союзного значения.
— Да, проводили на пенсию с помпой. И сразу дело пошло.
— Какое дело?
— Да вот которым любоваться будем.
— Надо кончать войну Алой и Белой розы. Вот что. Давай пошлем поздравление Вике с Костей. Пора нам внуков вернуть.
Нелидов не ответил. Взял у жены тяжелый полевой бинокль и, присоединившись к толпе у балюстрады, поднес его к глазам.
А на «Седьмом небе» инженеры и полковник все обсуждали комбинированную систему энергостанций.
— Как же мы сами до этого не додумались! — воскликнула Вика. — Ведь это давно известно!
— Новое — это весьма забытое старое, — глубокомысленно изрек Александр Максимович.
И тут все посетители ресторана вскочили с мост. У многих оказались бинокли. Полковник тоже их принес, и не только для себя, но и для Вики и Кости.
Он передал их молодым людям после того, как ласково пожал им руки.
Вика обводила биноклем туманный горизонт. На нем теперь отчетливо виднелись тонкие оранжевые иглы.
— А первая труба была синяя, — почему-то сказала Вика.
По всему гигантскому кругу, окаймлявшему Москву, в небо поднимались вслед за серебристыми звездочками вертолетов золотистые энерготрубы.
— Ура! — закричал кто-то с соседнего столика, косясь на Вику и Костю. Их узнали.
— Ура! — подхватили и другие смотрящие в окно телебашни.
Вика опустила бинокль и взглянула па Костю. По ее щекам катились слезы.
Костя обнял ее за плечи.
Иван Тимофеевич методично считал поднявшиеся в небо подмосковные энерготрубы. Он сосчитал их пятьдесят.
— Миллион киловатт! — сказал он с гордостью.
— Так будет всюду, везде, по всей стране, по всему миру! — отозвался Костя.
— Так держать на космическом корабле… «Земля!» — сказал Иван Тимофеевич и, дотянувшись через стол до Кости, пожал ему руку выше локтя.
— Идет, капитан?..
— Я никогда не думала, что это так красиво! — обернулась Вика, счастливая, сияющая.
— Красота — это воплощение того, что приносит счастье, — заключил Гусаков.

ЭПИЛОГ

Чтобы постигнуть бездонные глубины мысли, 
возьми клетчатую доску, расставь на ней 
разные фигуры и оживи их в борьбе.
Читатель! Последуй этому совету и достань шахматы.

«Катенька, старушка ты моя!
Ну как ты можешь писать, что чувствуешь годы? Какие там годы! Это в девятнадцатом веке считалось, что «бабий век — сорок лет». Женщин ценили лишь по способности заинтересовать мужчину. А ты!..
Вот опять и восстановилась наша с тобой переписка. Нет худа без добра. Я сначала очень расстроилась, узнав, в какую даль после Москвы направили твоего Ваню и тебя вместе с ним. Я давно говорила, что он у тебя «далекоидущий», вот и пошел в полном смысле слова далеко! Директор комбината в вашем медвежьем углу, пожалуй, что-то вроде удельного князя. Думаю, ему действительно следует задуматься о строительстве трубоветровой электростанции. Ваши морозы теперь не помеха. Мы уже давно строим комбинированные ветротрубные и бутановые установки.
Пусть твой Ваня даст «добро», и я первая приеду к вам. И, может быть, даже с Никитой, хотя он и занят сейчас на проектировании типовой комбинированной энергостанции на миллион киловатт. Для вас, пожалуй, многовато?
Никита — наша гордость. Он принял от нас с Костей эстафету. Впрочем, это не вполне верно. Передать эстафету-это не нести ее самим. А мы с Костей продолжаем держать «эстафетную палочку», как знамя. Никита просто встал в строй рядом и идет с нами в ногу. Это высшая награда нам с Костей.
Мы гордимся тем, что Никита внес в наше дело большой творческий вклад. Он предложил использовать ветер, который при большой силе вынуждал класть трубу на землю, останавливая ветротурбину. Так вот он, наш Никита, и решил на это время в турбину подавать воздушный поток этого же самого «злого ветра». Таким образом наша энергосистема стала тройной. Не только с трубой, создающей исскусственный ветер, не только с паровой установкой, работающей на бутане, но и с ветросиловой частью, использующей сильный ветер. Теперь наша энергосистема имеет устойчивую мощность при любых условиях.
Маленькие дети — малые заботы. Выросшие дети — большие заботы. Говоря о Никите, можно было усомниться в этой поговорке. Когда он поступал в институт, мы с Костей не знали никаких тревог, обычно терзающих родителей. Он все делал сам — сам готовился к экзаменам (в школе всегда был отличником!), сам выбрал специальность, сам решил идти по дороге отца с матерью.
Ты помнишь, как он разом вымахал? Когда мы с Костей встретились, у него были длинные пышные волосы, а у Никитенка они вдруг сразу завились перед окончанием школы. Так и стал он у нас кудрявым гигантом — я ему едва до плеча достаю.
Но вот со вторым нашим чадом дело совсем другое — народная поговорка безусловно верна. Каких только забот у нас с Костей нет по поводу нашей Марианночки! Чего стоят одни тревожныe ожидания по вечерам ее возвращения с прогулок! Она вечно преподносит нам сюрпризы. И никак мы не ожидали, что она, интересовавшаяся математикой и физикой, вдруг решит стать врачом. Каждый ее экзамен отнял у меня по году жизни. Она очка недобрала до проходного балла. В ее сочинении букву «а» в каком-то слове приняли за «о» (крючочка по обыкновению не дописала!) и влепили ей тройку. Ее почерк всегда меня огорчал. К счастью, она не пала духом. Решила окончить курсы медсестер и работать весь год в больнице. А на будущий — поступать снова в медицинский. Оказывается, у нее есть характер, кое-что передалось ей от нас с Костей…
Бабушка всегда на ее стороне. За годы, которые она после папиной кончины живет с нами, она так привязалась к Марианночке, так балует ее, что та стала у нее единственным светом в окошке. А ведь когда-то даже не пришла на нее посмотреть после нашего с ней возвращения из родильного дома… Вообще-то старенькая стала моя мамаша. Но характер у нее остался прежний.
Дай ей волю — всеми начнет повелевать. Я себя по твоему давнему совету сдерживаю всячески, и мы живем и общем-то неплохо. Пришлось в свое время пойти ей навстречу и переехать в ее четырехкомнатную оставшуюся после папы квартиру, а не взять бабушку к себе в нашу, по ее словам, слишком тесную. Она верна себе, и наш кабинет, где мы с Костей работаем — а теперь в Никита с нами, — продолжает называть кабинетом Викентия Петровича. Она до смерти любит принимать гостей, в особенности генералов. Иван Тимофеевич Гусаков часто бывает у нас и с мамой находит общий язык. Но огорчает ее, если приезжает но в генеральской форме.
Недавно у нас гостили Саша и Зоя ван дер Ланге с детьми.
Жили больше месяца. Тут мама развернулась полностью, пустила пыль в глаза заокеанским гостям. Двойняшки ван дер Ланге, наши с Костей тезки, прекрасно говорят по-русски, учатся в Америке в колледже, где преподавание ведется на русском языке, и считают нашу страну второй своей родиной.
Ты, конечно, знаешь, что их отец, наш Саша, Александр Максимович стал одним из первых сенаторов-коммунистов Соединенных Штатов Америки. Он хотел отказаться от своего поста директора «Электрик пайн компани», но рассудил, что выгоднее сохранить за собой эту должность, чтобы «прокладывать путь трубоэнергетике через американский конгресс». И он даже сумел привлечь на свою сторону самого американского президента. Впрочем, сейчас это не удивляет, как двадцать лет назад. Президенты ведь бывают разные.
С Костей мы прожили двадцать пять! Что я могу сказать к нашей серебряной свадьбе? То, что ее надо считать золотой! Почему?
Да по тому времени, которое мы с Костей пробыли за эти четверть века вместе. Если обычно супруги встречаются лишь после работы и в выходные дни, то мы с Костей все девять тысяч сто тридцать три дня, прожитых к нашему юбилею, не расставались даже на работе. Вот и получаются все пятьдесят обычных супружеских лет! Общность семьи и дела сделали нас не просто близкими или дружными, а, вернее сказать, едиными. Не могу отделить себя от него даже мысленно. Он признавался мне в том же.
Зоя чуткая, она это сразу подметила. Они с Сашей живут более обыкновенно, как она призналась. Сказывается еще и тоска по родине, которая гложет Зою. Она умоляла меня чаще приглашать их семью к нам в СССР. Разумеется, мы с Костей охотно это сделаем, связанные дружбой, проверенной годами.
С Зоей мы вспоминали былые годы, нашего учителя шахмат Сергея Александровича Верейского, безвременно ушедшего от нас, так и не сделав в жизни всего, на что он был способен. И, конечно, мы уж с ней всласть поиграли в шахматы. Тебя-то ведь не было!
Кстати, о шахматах. Ты просишь меня познакомить вас с Ваней с новыми произведениями Кости. Посылаю вам его последний этюд, наиболее ярко воплотивший его взгляды на шахматное искусство. Давайте передадим этот этюд на присуждение вам с Ваней. Хочешь спросить меня, как судить? По красоте!
Пусть Лев Николаевич Толстой отрицал красоту как абсолютное понятие, но сам он, как художник, воспевал красоту, красоту внешнюю и красоту внутреннюю, — скажем в Наташе Ростовой или Катюше Масловой.
Существует не только красота формы, но и красота мысли поступков, чем характерны стремления к добру, мечта о прекрасном героический подвиг. Любуясь творением природы, мы порой восклицаем: «Как нарисованное!» А высшей похвалой художнику звучат слова «как настоящее!» Мы равно восхищаемся и пантерой и скаковой лошадью, хотя они совсем непохожи. Почему? Да потому, что форма их тела более всего соответствует назначению животных. Однако подлинная красота — в гармонии формы и содержания. Я думаю, что вы с Ваней, судя Костин этюд, не уподобитесь тому архитектору, который отозвался о чуде зодчества Парфеноне как о творении упадка, противопоставляя ему элементарную геометрическую простоту египетских пирамид. Но ведь назначение Парфенона и пирамид разное! В Парфеноне, в храме все подчинено внушению молящимся чувства прекрасного, преклонения перед идеальной красотой богини. Пирамида же призвана подавлять грандиозностью и непостижимым трудом, затраченным на ее постройку. В одном случае сооружение возвышает любующегося им человека, в другом — подавляет, принижает.
В музыке красота определяется богатством ассоциаций, которые возникают у слушателей. У разных народов музыка использует или европейский лад, или пентатонику Азии, или африканский барабанный бой с его ритмикой, но всегда ради того чтобы пробудить какие-то чувства. Но если вместо организованного мира звуков «во имя новизны», чтобы не повторить кого-нибудь пение скрипок заменяют скрипом ворот, шуршанием гравия и другими звукоподражаниями, то мне хочется повторить слова Козьмы Пруткова: «Удивляйся, сын мой, но не подражай».
Все это в полной море применимо и к шахматам, отражающим в какой-то мере жизнь. Торжество мысли над догмой всегда красиво. Красота же парадокса в том, что он повторяет извечную борьбу Давида и Голиафа, где ум и ловкость слабых побеждают грубую силу (материального перевеса).
Вот теперь постарайтесь оценить этюд Кости, в котором белые начинают и выигрывают.
Для меня это совершенно особенный этюд.
Это как бы автобиография моего Кости, записанная на шахматной доске. Я вижу здесь его характер, неуемный, изобретательный, находчивый… Обратите внимание на те жизненные ситуации, которые как бы отражены здесь в шахматной борьбе. Какие подводные рифы приходится обходить моему Косте, который стремился к победе во что бы то ни стало и достиг ее!
Но пусть обо всем этом расскажут вам шахматы (диагр. 79).
Легко понять, что надежды белых на выигрыш связаны с пешечным прорывом. Но черный конь крепко держит пешку «f». И лишь белый конь может нарушить равновесие.
1. Ка3+ Kpd3 2. Kb5 Kb4. Очень дальновидный ход, рассчитанный намного вперед. 3. К : с7 К : с7. Итак, белый конь удалился от черного короля, чтобы принести себя в жертву. Но это всего лишь присказка, а сказка впереди — 4. f6 (диагр. 80). 
Казалось бы, белые уже могут торжествовать победу: пешка «f» прорвалась! Но… 4…Kbd5 5. е8К!! Зачем? Неужели нельзя проводить пешку «f» в ферзи? Оказывается, в этом и заключается хитрый контрплан черных: 5. f7? (диагр. 81) Kf6+ 6. Kpf5 Ксе8 7. f8Ф Kd6+ 8. Kpe5 Кс4+ 9. Kpf5 Kd6+, и ничья вечным шахом (диагр. 82). Если в предвидении этого белые, прежде чем поставить ферзя, пойдут 7. Kpe5. то 7…Крс4, и теперь 8. f8Ф Kpe5! (диагр. 83) 9. Ф : g7 Kg4+ 10. Kpf5 КеЗ+ 11. Кре4 К : g7 12. Кр : еЗ Kpd5 (диагр. 84) — ничья, поскольку конь держит пешку «f». Если же 9. Фh8, пытаясь выиграть темп, то 9…Крс6, добиваясь позиционной ничьей. Белые могут попробовать прочность сбитой черными конями клетки и попытаться оттеснить черного короля (диагр. 85). 10. Kpd4 Kpb6 11. Крс4 Kd6+ 12. Kpb4 Kde8 13. Фf8 (диагр. 86), тщетно пытаясь выиграть темп, но 13…Kd5+ 14. Кра4 Kdf6 15. f5 Краб 16. Kpb4 Kpb6 17. Фf7 Kd5+ 18. Крс4 Kdf6, и белым пришлось бы примириться с неприступностью позиции черных.
Не помогло бы белым движение короля не на f5, а на f3 — 5…Kf6+6. Kpf3 — с тем же расчетом оттеснить вражеского короля с помощью резервных темпов, которые выиграет, ходя в клетке, превращенный ферзь. Оказывается, даже идя навстречу желанию белых, черные, заняв королем поле с6, быстро получают только что рассмотренную позицию позиционной ничьей.
Вы, Катя и Ваня, должны оценить глубину защитного замысла черных, его красоту и необычность. И не в меньшей мере, вероятно, оцените парадоксальный путь, которым белые уклоняются от навязываемого черными плана. Потому-то они и не двинулись пешкой «f» в ферзи, а поставили вдруг вместо ферзя коня на е8 (диагр. 87). Что же теперь делать черным?
Легко убедиться, что размен на f6 ведет к быстрому проигрышу черных. Нельзя, конечно, черным и брать вновь появившегося коня на е8-5…К : е8 6. f7 Кd6+ 7. Kpf3 (диагр. 88), и теперь ферзь на f8 будет иметь выход через брешь в стене клетки на е7, сквозь которую он легко выскочит, добиваясь победы. Выясняется, что сильнейший ход черных в позиции 80 после ходов 4. f6 Kpd5 5. е8К — это 5…Крс4! 6. fg — белые сразу же жертвуют своего превращенного коня, и, казалось бы, так неудачно, что мешают себе же поставить на g8 ферзя. Но у них свой расчет — превратить еще и вторую пешку в коня! 6…К : с87. g8K!! (диагр. 89) Это и есть главный авторский вариант решения. Выигрыш белых.
Ну как? Если после рассмотрения этого шахматного произведения перед вами встал во весь рост его автор, если вы через шестьдесят четыре клетки и борющиеся на них фигуры ощутили жизнь, то я рада!
Спросишь, как же отражается жизнь в шахматах — в расположении фигур, возможных комбинациях, атаке, защите, в достижении перевеса или ничейного исхода?
Я отвечу.
— Помнишь, как я тебе показывала Костины этюды? Ты сама говорила, что он отражает в них шахматы, как в искусстве отражается жизнь. Вот и получается, что шахматная композиция (прежде всего этюды!) — это искусство от искусства, характерное не фотографиями протекающей между партнерами партии, а обобщающими картинами не только поучающими, но поражающими красотой парадокса (истины, скрытой от людей, мыслящих шаблонно), притом красотой, открывающейся на строго единственном пути.
Одной из самых замечательных черт этой красоты надо признать торжество мысли над «грубой силой», идеи над рутиной и догмой, искания над отупляющей привычкой.
Шахматная же игра вовсе не имитирует жизнь, а требует от играющих проявления таких черт характера, как собранность, упорство, воля, фантазия, стремление к поставленной цели, способность не опускать руки ни в каком отчаянном положении. При постоянных тренировках у шахматистов эти черты характера развиваются, как мышцы у тяжелоатлетов, обогащая Человека внутренней красотой.
Ну вот и все мои «мудрые мысли», родная моя Катюша, которые только тебе и могу высказать. И вместе с тем и все мои новости. Еще немного, и они перестанут быть новостями, ибо «ничто не проходит так быстро, как новизна». И, может быть, самым большим счастьем человека надо считать его способность сохранять в себе чувство нового, способность искать, мечтать.
Твоя Вика».

Москва-Абрамцево-Переделкино 1973-1975-1981